# Последняя гроза

Елена Ронина

Гуляя по московским улочкам и проходя мимо старинных усадеб, вы когда-нибудь задумывались о том, что происходит за их заборами? Как устроен быт в этих домах? Какие люди там живут?

Новая книга Елены Рониной – это история непростой семьи. Роман о людях, которые раз за разом сталкиваются с болью и разочарованием, но, несмотря на это, ищут и обретают любовь.

© Ронина Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

> Важно выделять фигуру на фоне. Но иногда фон важнее.


## Пролог. Правило бумеранга

Усадьба «Вязы» хороша в любую погоду и в любое время суток. И в солнечное утро, и в тихий лунный вечер. Снег ли, ветер, ничего не меняет мирное течение времени.

Построенная еще до революции, она пережила многих хозяев, видела и красивое, и ужасное. Была фоном для праздников и для трагедий.

Отрадно, что стены устояли, две большие галереи с колоннами сохранились белыми, как и было задумано, даже бельведер каждый новый хозяин любовно подправлял. Да, с хозяевами «Вязам» везло. Территории большие – вполне можно было взять разрешение на новые постройки, всегда находятся лазейки в законе. Но что бы досталось потомкам? Усадьба способна сохранить свой монументальный образ, только когда стоит в гордом одиночестве на фоне огромного зеленого пространства. Со всех сторон дом окружен вековыми деревьями, а деревянная лестница спускается к извилистой речке.

Единственное дополнение – последние хозяева пристроили пандус. С недавнего времени не все обитатели усадьбы могли себе позволить лестницу. Все остальное осталось как прежде.

Двухэтажный дом с царским величием благосклонно встречал гостей полукругом строения. Браво архитекторам из прошлого! Создавалось впечатление, будто бы усадьба слегка обнимает вновь прибывших и одновременно дает свободу покинуть территорию в любой удобный момент.

Большая открытая галерея на первом этаже, жилые помещения на втором: высокие двустворчатые двери, светлые окна – по три в каждом помещении. Весь дом был выполнен в духе позднего ампира, о чем говорили и строгая элегантность, и округлые формы деталей. Витая чугунная ограда тоже сохранилась с давних времен. Слава богу, не выломали, не разворовали, на сплошной забор до неба не поменяли. Да, прежние господа свои богатства не прятали, они гордились достижениями своих дедов и отцов, с гордостью и почитанием продолжали начатое достойными предками дело.

Это сегодня все живут за сплошными заборами. В прошлом веке предпочтения отдавали решеткам. Старались не засаживать легкие заборы ничем вьющимся – каждый владелец усадьбы гордился тем, как он живет. Да и из окна второго этажа нужно было издалека увидеть, чей экипаж приближается, чтобы успеть выйти и самому встретить гостя.


Марта любила представлять себе придуманную ею бывшую владелицу Софью, девицу восемнадцати лет. Вот уже и срок пришел к замужеству, но она все выбирала. Или ее выбирали? Милая, начитанная, всему обученная. Прелестно пела и танцевала, немного рисовала и владела искусством вышивки, как никто. Один недостаток – небогата. На сезонные балы выезжала регулярно, знакомилась, производила хорошее впечатление (сама Софья в этом нисколько не сомневалась). А потом сидела у окна и ждала, когда же вернется тот кавалер, который обещал ее непременно навестить. Но он все не ехал. А годы шли, утекали, как ручей, сквозь пальцы. Софья бледнела и худела. Так прошли юность, молодость, наступила старость. Как-то в окне показался он, тот самый несостоявшийся кавалер. Она его узнала сразу в старом солдате, опирающемся на палку. Седая голова, мешок за плечами. Софья увидела его в окне и приказала не пускать.

Да! Так придумала Марта! Зло должно быть наказано! Правило бумеранга никто не отменял.

Марта прямо-таки чувствовала присутствие этой ею придуманной Софьи. Как жаль, что оба ее племянника, которых она вырастила в этом доме, мальчики. Они совершенно не прониклись сказкой про Софью. Еще младший, Валька, задавал какие-то вопросы, а старший, Витька, и вовсе не слушал.

Несколько лет назад на вернисаже в Измайлове она увидела портрет молоденькой незнакомки в легком пеньюаре. Марта поняла мгновенно: ОНА! Ее Софьюшка! Влюбилась в картину, купила недорого и повесила у себя в кабинете. С тех пор жизнь в усадьбе не казалась ей такой одинокой. С Софьей беседовала, ей жаловалась. Девушка с портрета единственная в этом доме воспринимала Марту всерьез. Она в этом не сомневалась ни минуты.

Виктор долго хохотал, увидев портрет:

– Да, Марта! Не шедевр. С другой стороны, все-таки не Маргарита. Та, которая от Пиросмани, – любовь всей его жизни. Кривоногая бледная уродина с кладбищенским букетом. Хоть за это тебе спасибо.

– Во-первых, ты сюда никогда не заходишь. Какая тебе разница? А про стиль Пиросмани иди поспорь с дедом, он же у нас коллекционер. Но я рада, что ты так внимательно рассматриваешь картины.

– Еще чего не хватало. Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к картинам деда. Мало того что живем в боярской избе, так еще и в пыли повсюду развешанных картин. Моя б воля, все бы повыкидывал.

– Не передергивай. Наша усадьба не изба, и какая пыль от картин? Это же тебе не ковры!

– Только ковров тут и не хватало.

– И потом, эти картины – твой кошелек. Я, конечно, не совсем в курсе, но судя по сигнализации, которая у нас установлена…

Виктор не дал Марте договорить.

– Кошелек не мой. И не твой, кстати! Даже интересно посмотреть, что будет, когда дед помрет? Как эти картины будут по углам растаскиваться?

– Что ты такое говоришь!

Виктор причитания тетушки уже не услышал. Он круто развернулся и уехал на своей коляске. Боль и бесконечные терзания Марты. За что им все это? Все жители усадьбы были в какой-то мере несчастны. Как у Толстого. Или как в каждой семье? Себя Марта несчастной не считала. А после покупки Софьи и одиночество отступило. Что делать? Это ее жизнь. Жизнь при богатой семье.


Тихой гаванью такую жизнь назвать было сложно.

* * *

Дождь хлынул внезапно. Враз темное синее небо стало черным, луна наполовину ушла во мглу, и вода упала на землю, как из ушата, тяжелой массой.

Марта только вышла из ванной, подошла к окну, чтобы задернуть шторы, и тут на тебе.

– Нет! Этого не может быть! Ну почему всегда так?!

Она схватила телефон и начала набирать номер. Пальцы не слушались, она отшвырнула телефон на кровать.

– Очки? Куда я опять их задевала? Боже, боже, за что? Это же не дождь! Это светопреставление. Все рушится! Из-за какого-то дождя. Целый год готовилась к этому дню!

Марта пыталась найти очки, но в ответственный момент их никогда не оказывалось под рукой. Очки обнаружились в ванной. Господи, ну зачем она их взяла с собой в ванную?! Пора уже перестать быть такой мнительной и в сто пятидесятый раз перечитывать этикетки на всех баночках.

Очки меняют жизнь, ты становишься еще медленнее. А Марта с возрастом еще и стала мнительной. Откуда эта идиотская идея, что ее хотят отравить? Кого осчастливит ее смерть? Денег у нее нет, а хоть какую-то пользу усадьбе она все же приносит.

– Алексей! Прости меня, я знаю, что уже поздно, но ты видишь, что творится? Розам не пережить эти удары! Что значит «поднимутся»? А если нет?! Умоляю тебя, приезжай. Приезжай немедленно. Что я должна сделать, чтобы ты приехал? Нет, выйти за тебя я не могу, прости, внуки не позволят.

Марта улыбнулась и слегка успокоилась. Ну надо же… Неужели ее только что позвали замуж? Или это все-таки было про розы? Но как ни странно, дождь уже не казался ей таким смертельным.

* * *

Григорий Андреевич тяжело поднялся из своего вольтеровского кресла, Алена заметила, что сегодня ему опять понадобилось опереться о подлокотник, рука при этом слегка задрожала. Ей потребовалось некоторое усилие слегка притормозить себя и не броситься на помощь. Фролов тем не менее движение заметил и слегка усмехнулся. Воспитал, стало быть. За пять лет. А ведь какое-то время она видела его лежачим. Страшно вспомнить тот стыд и неловкость.

Алена чувствовала его страдания. По глазам и стиснутым зубам. Она все и всегда чувствовала. Не то женщина, не то ребенок. Как было к ней не привязаться?

Именно она поставила Фролова на ноги. Никто не верил, а она тогда одними губами прошептала: «У нас получится. Вы только доверьтесь мне. Нужно довериться», и он доверился. Через боль, через силу.

Она подарила ему еще несколько полноценных лет. Пять лет жизни, активности, а может, и любви.

Подняться с кресла получилось не с первого раза. Фролов немного постоял, голова опять закружилась, но он не имел права плюхнуться обратно. Он видел: Алена напряженно наблюдает, хотя делает вид, что ничего не происходит. Значит, сделаем пару шагов к окну. В конце концов, всегда можно опереться на массивный дубовый подоконник, да и за тяжелые бархатные шторы можно зацепиться, если вдруг падать начнет. В этот момент он вдруг ясно почувствовал, что устал. И на самом деле ему практически все равно, упадет он сейчас или нет и увидит ли это Алена. Сколько можно цепляться за жизнь? Вылавливать взглядом подоконник, шторы, колонны или высокие барные столы, чтобы было за что ухватиться, если что. Жить нужно, шагая легко и непринужденно. А когда вот так…

Григорий Андреевич попытался выгнать навязчивые мысли из головы. Зачем это он? Что за странная непозволительная слабость?

Фролов практически твердым шагом дошел до окна:

– Опять дождь, вроде бы ничего не предвещало, и надо же, как ливануло. Марта расстроится. Прибьет ее розы. На какое число намечен в этом году праздник цветов?

– Дней через десять. Да, завтра всем нам тут мало не покажется. Труд целого года поставлен под удар. Но главное, чтобы дождя не было в день праздника.

– Не люблю дождь. В дождь перестраивается природа, как будто и всем ненавязчиво напоминает: все старое смыли, начинаем с чистого листа.

– И что в этом плохого? С чистого листа всегда хорошо.

– Не скажи. Кто-то перестроится, кого-то может и смыть.

– Мне не нравится ваше настроение сегодня. Как вы себя чувствуете?

– Кое-как. – Почему-то не хотелось врать, не хотелось изображать из себя бодрого и веселого.

– Так. Я вызываю врача. – Алена поднялась со своего стула.

– Да погоди ты! Не суетись. Это все терпит. Лучше ты скажи, как сама?

– У меня все в норме. Моя бабушка всегда отвечала в таких случаях: в соответствии с возрастом.

– Береги себя. Для меня очень важно, чтобы все у тебя в этой жизни сложилось хорошо. Фильм такой был раньше – «И дождь смывает все следы», с женой покойной вместе смотрели. Не видела?

– Нет.

– Ну да, другое поколение, другие фильмы, другие книжки, хотя какие сегодня книжки, кто их читает? Ты читаешь?

– Мало. Вы правы, в основном профессиональную литературу.

– Вот видишь… Книжек нет, вместо фильмов сериалы. Как ни войдешь к Веронике – у нее всегда сериал включен.

– Если бы вы стучались, она бы его выключала.

– В своем доме я ни к кому стучаться не буду. Есть возможность закрыться на замок. Не закрылась – значит, не против. М-да, про фильм. Наивный такой, зло всегда наказывается, правило бумеранга существует. Ты веришь в бумеранг?

– Не знаю. Бумеранг – это справедливость. А есть ли в этой жизни справедливость? Сомневаюсь. Если с вами что случится, меня тут загрызут.

Алена подошла к Фролову, положила руку ему на плечо и слегка прикоснулась головой к его щеке. Она умела быть нежной, не нарушая границ. Фролов перехватил ее руку, на глаза навернулись слезы. Неужели все? Он постарался, чтобы голос звучал уверенно:

– Я не дам тебя в обиду. Не думай о них плохо. Сам все знаю, но они все родные мне люди.

– Простите, иногда не укладывается в голове.

– Если что-то с ними не так, я виноват в этом сам. Всю жизнь работал, на семью времени не было, да и интерес мой был всегда вне дома. Детьми нужно заниматься, вкладывать в них свое время, душу. А я что? Я не воспитывал, а откупался. Вероника ни в чем не знала отказа, и вот результат.

– Не наговаривайте на себя. Вы всегда ее очень любили, а вот кого любит она?

– Надеюсь, что Вероника тоже знает, что я ее любил и люблю. Все, что делал, в первую очередь из любви к ней. Ты всего не знаешь – у нее непростая жизнь. Давай не будем это обсуждать.

В голосе Фролова появились металлические нотки, и он слегка отпустил руку своей помощницы.

Алена пожалела, что не сдержалась. К чему? Григорий Андреевич прав. Это его дочь, его внуки, его семья. Она всего лишь сиделка, тренер по физкультуре, возведенная благодарным хозяином в ранг помощницы.

Она не сразу поняла, что он не отпускал ее руку специально, не хотел, чтобы она почувствовала внезапно возникшую слабость.

– Григорий Андреевич? Вы меня слышите? Миленький мой, не молчите! Подождите, сейчас!

Алена постаралась не поддаваться панике. Довела Фролова до его кресла, тут же набрала номер скорой помощи.

– Держитесь, ну же! Мы с вами и не из таких передряг выползали.

Фролов вымученно улыбнулся в ответ:

– Устал я, понимаешь, ползать. Привиделось мне, что в другом мире опять смогу ходить нормально. И может, даже летать. А? Как думаешь? Чем черт не шутит? Или сейчас уже черта лучше не упоминать?

* * *

– Дождь. Опять льет дождь. Завтра Марта устроит истерику. Это ведь надо! Человек любит цветы больше, чем своих родственников, и не скрывает этого. Удивительно, как это она еще не выскочила во двор и не разбудила Лешу? – Александр отошел от окна.

– Выскочит еще, не волнуйся. А ты правда уверен, что кто-то в этом доме любит своих родственников? Мне бы ее заботы. – Вероника пыталась снять покрывало с кровати. – Черт, кто придумал так заправлять постель? Кому все это надо?

– Я думал, тебе, это же ты у нас живешь по европейским стандартам. И гоняешь горничных, если полотенце не в цвет постельного белья?

– И что? Может быть, тебе это не нравится?

– Мне все равно, и ты прекрасно это знаешь. В моей семье полотенца были только вафельные.

– Я помню! И не нужно мне об этом бесконечно напоминать! Я прекрасно помню, что ты женился не на мне, а на моих деньгах.

– Ну, это было давно, по-моему, мы давно этот вопрос уже уладили, и я с лихвой извинился. – Александр помолчал. – Но денег не дам.

Вероника бросила покрывало и нервно зашагала по комнате. Как всегда, когда она нервничала, она начинала крутить – разминать – запястья. «Какие у нее все же красивые руки», – пронеслось в голове у Александра. И вообще, его жена – тетка без единого недостатка. Внешне, во всяком случае. Когда он научился думать о своей жене отстраненно? Давно уже. Иногда ему казалось, что он смотрит кино. Все, что касалось бизнеса, – это жизнь. А семья – сериал без начала и конца. Ссоры сменялись перемириями, измены тут же вымарывались, и было непонятно, где правда, где ложь. Что было на самом деле, а что специально придуманная история, где сценаристами подрабатывали все. Жена, когда нужно было что-то скрыть, старший сын, когда нужно было что-то попросить. Но самым талантливым в этой очереди был свекор. Он старался не за гонорары, а из любви к искусству. Да уж, семейка.

В последнее время в голову все чаще лезли мысли: а если бы он знал, что его ждет впереди? Согласился бы он на этот брак? Ответа у него не было.

– Ты так ни разу внятно не объяснила, зачем тебе такая крупная сумма. Я не банкир.

– Траст хорошо закончил год, ты себе выплатил приличные дивиденды.

– В кои-то веки ты начала интересоваться семейным бизнесом.

– Прекрати! Я не добровольно самоустранилась, ты прекрасно это знаешь. Отец меня не хотел видеть в бизнесе. А вот сейчас есть возможность… – Вероника пыталась подыскать верные слова, – вложить деньги в строящуюся клинику…

– Вложить деньги в строящуюся клинику – это то же самое, что вложить деньги в строящийся космический корабль, который через десять лет отправится на Марс… И потом… денег нет. Я их уже вложил. Надеюсь, успешно.

– Отлично! Молодец!

– Не кричи!

– Мой дом! Хочу и кричу! Почему ты опять все решаешь сам? А я? Отец в курсе?

– Интересно, что, когда это тебе выгодно, ты сразу вспоминаешь отца.

Вероника подошла вплотную к мужу:

– Я больше никогда тебя ни о чем не попрошу. Клянусь тебе.

– С этим у тебя всегда и все в порядке. Клясться ты умеешь.

– Это в последний раз. В конце концов, это мои деньги.

– Ну, во-первых, это деньги твоего отца. И твой отец – человек умный, спохватился вовремя, когда понял, что ты его денежки можешь пустить на ветер или еще бог знает на что. – Александр выдержал полный ненависти взгляд жены. – Принял единственно верное решение, чтобы за деньги в нашей с тобой семье отвечал я. Как мне кажется, ты ни в чем не нуждаешься. На твой карточке всегда достаточно средств.

– Не приплетай отца. Мой отец – страшный и жестокий человек. Всех вокруг себя держит в страхе. Ты думаешь, что у него нет компромата на тебя?

– А я веду себя честно и открыто.

– Так не бывает. Ты давно уже варишься в этом мире богачей и подонков. Неужели не понял, что если компромата нет, то его легко придумают? А еще есть правило бумеранга. Оставил меня без гроша, еще и издеваешься?

– Ты сама себя оставила без гроша! Скажи спасибо себе. И да, про бумеранг это ты права. Но если ты и дальше намерена себя так вести, бумеранг стукнет тебя своим кривым серпом снова.

– А может быть, нужно посмотреть на себя?

– Я работаю как вол.

– Работаешь ты, а наследницей все равно буду я!

– Твой отец всех нас переживет. И дай бог ему здоровья.

– Естественно, без него ты – никто. Где он тебя нашел? Что ты имел? Сама не понимаю, как он уболтал меня выйти за тебя замуж?

– Прекрати! И не забывай, у нас два сына.

– Оба в тебя!

– Не смей.

– Ну ладно, ладно. Да, все как ты говоришь, я сука, недостойна ни тебя, ни детей, ни этого вашего поганого бизнеса. Только дай мне денег. Я пообещала людям. Как я буду выглядеть в их глазах?

– Понятно, это волнует тебя сегодня больше всего!

Александр опять почувствовал себя героем очередной мыльной оперы, но такой сценарий его в принципе устраивает. Если Вероника говорит правду и деньги ей нужны на какую-то идиотскую клинику, то и пусть. Будем надеяться, что голова ее работает в мирном направлении. Денег он не даст, она поистерит, сходит с подружками в бар, потом перекрасит волосы в другой оттенок, а там уже и осень придет. И они обязательно поедут на Капри. На Капри Вероника оживала, у нее менялась походка, она бросала томные взгляды на итальянцев, они провожали ее восхищенными возгласами: «О белла донна!», цокали языками. Жизнь кое-как восстанавливалась. И ему даже казалось, что все у них хорошо.

Что делать? В их семейной гавани буря часто рвется в окна. Иногда может наступить практически такой же мрак, как тот, что сейчас творится на улице, но это не так уж и страшно. Такой дом. Только с виду респектабельный и доброжелательный. А в недрах своих мрачный и хитрый, с чуланами и шкафами, полными скелетов. Таких он и жильцов к себе притягивал.

– Подожди, что это? Алена? Господи, что-то с папой!

Вероника выскочила из спальни и понеслась в комнату отца.

## Часть I. В ожидании неизбежного

### Глава 1. В новых обстоятельствах

Пятница

23:00


Валентин не любил ночные заведения, но нужно было по новой вливаться в московскую тусовку. Как без баров и клубов? Иначе Москва не принимала. В этих самых ночных барах он совсем не чувствовал себя своим: что-то удивляло, а что-то откровенно раздражало. Он понятия не имел, к чему все эти бренды, нарочитая роскошь, золотая пыль в глаза? Но что делать, друзья назначали встречи именно в ночных клубах.

Пять лет жизни во Франции давали о себе знать. Как ни странно, в будничном Париже эпатаж сводился к минимуму, все просто и естественно, ничего напоказ. Сначала его это так же удивляло, потом привык. Подружки Валентина были невероятно женственны, мгновенно откликались на чувства, ни из чего не делали проблем. Никаких истерик и клятв про любовь навеки. Встретились глазами и пошли навстречу безотчетному. И с Дельфин он познакомился точно так же. Много романтики и просто жизни. Здесь и сейчас. Он, правда, не учел, что период любви должен быть недлинным. Иначе не то чтобы возникали вопросы, но возникают некие ожидания.

Расставание с милой и легкой в общении и совместном проживании Дельфин на удивление было непростым. Тут, видимо, у всех одинаково. Независимо от страны и национальности, все девушки требуют объяснений. А у него их не было. Просто в один день он почувствовал, что все.


Валентин с трудом протолкнулся к барной стойке через потных и пьяных танцующих людей. Неужели это может нравиться? Зачем им все это? А ему? Он знал зачем. Бежал от себя, от ситуации, своих мыслей. Что его ждет впереди? Всю его семью? Невозможно было находиться среди бьющих током родственников. События последних дней окончательно выбили его из седла.

Зачем он вернулся в Москву? Вроде бы жизнь в Париже складывалась успешно, он знал, что многие ему завидовали. Позади – защита диплома, уже маячила работа на кафедре. Живи и радуйся, но вдруг Валентин понял, что безумно устал.

История расставания с Дельфин стала последней каплей. Ее «гадюшник», может быть, был и не таким ядовитым, как в его собственной семье, но такое гнездо его тоже не устраивало. Ну а уж если совсем начистоту: хотелось свободы и денег. Устал быть бедным студентом, жить в двенадцатиметровой комнатке. «О-ля-ля, из окна виден парк Тюильри! Какая разница, сколько метров в твоей комнате?» Да большая разница! В ду́ше не развернуться, туалет не отапливается, соседи занимаются любовью практически у тебя на голове. А ведь ему казалось, что ехал он как раз за свободой. Нет, свобода – это деньги. И только деньги. Дед уверял, что профессия. Да, он прав. Но в профессии нужно состояться, и Валентин обязательно это сделает. Но сколько на это уйдет времени? Возможно, целая жизнь. В итоге он станет великим математиком или аналитиком, возможно, даже нобелевским лауреатом. В восемьдесят лет. Или даже в шестьдесят. Но это же кошмар! Захочется ли ему пить коктейли в этом самом баре в шестьдесят лет?! И вот он вернулся. И что? Надо отдать должное, ему и сейчас не хочется… Какой коктейль, когда дома такой кошмар…

Тем не менее он здесь, ждет Семена, пытается стать своим в этой странной и такой чужой для него тусовке.


Он заказал себе виски со льдом. И где носит Семена? Сколько можно ждать? Валентин в который раз посмотрел на часы. Девушка, стоявшая рядом, буквально упала на его плечо. Валентин мягко отодвинул вдупель пьяную девицу. Безразмерный пиджак, черные обтягивающие брюки и розовые волосы в придачу. И вот тоже во француженках есть не только стиль, но и шарм. Никогда француженка не оденется потому, что модно. Всегда в ее образе должен быть какой-то смысл.

В модной Москве смысл один – «потому, что так у всех». К чему эти розовые волосы? Это что-то обозначает? Или потому, что у Тамарки зеленые? «И я тоже не лыком шита». Валентин оценил стоимость пиджака и обуви. Спасибо, что не кроссовки. Не то чтобы ему это было важно. Хотя да, именно важно. И сразу понятно, как с человеком общаться. Сам бренд не имел никакого значения. Но был важен для человека, который его носил. Эта вещь давала характеристику его владельцу. Вот, к примеру, Дельфин. Ну надо же… Он давно ее не видел и, казалось, уже и не вспоминал. А вот вернулся в Москву и всех московских девушек сравнивает со своей бывшей. Дельфин была поклонницей винтажной одежды. Что-то покупалось на откровенной барахолке за копейки, что-то – чуть ли не сшитое во времена Шанель в ее мастерской на Рю Камбон, 31. Вещь должна дышать и разговаривать. А еще Дельфин умела все это носить с большим достоинством.

А о каком достоинстве говорила, к примеру, сумка «Луи Виттон» у его соседки? Только о том, что это подделка. Хозяйка об этом знает, но ей хочется казаться тем, кем она не является. Но если бы сумка была настоящей, то тоже понятно, что либо дочка богатых родителей, либо папик содержит. Поэтому рюкзачок с рынка сильно подвыпившей девушки раздражал его гораздо меньше. То, что он с рынка, не вызывало никаких сомнений. Во Франции такими на улицах торгуют. Прямо на земле разложены тряпки, а на них сумки (понятное дело – «Шанель»), бейсболки, темные очки. Никаких столиков. Незадачливым продавцам нужно уметь не только продавать, но и быстро убегать.

Валентин еще раз внимательно посмотрел на розовую пантеру. Да не пантера она, даже не кошка, а так – капибара. Маленькая нутрия, еще и крашенная в розовый цвет. Девушка с трудом подняла голову и попыталась улыбнуться. Сережка в брови, тату на шее. И опять все как у всех.

– Закурить есть?

Валентин пил немного, ему это было неинтересно, так, только чтобы поддержать разговор. Сам не зная почему, он начал девице отвечать:

– Девушка, курить вредно.

– Тогда пригласите меня выпить.

– Мне кажется, вы сегодня свою норму уже выпили.

– Вам так кажется? Тем более! Значит, мне пора опохмелиться. Ну, чтобы завтра не заболеть окончательно. Может быть, красного? Да! Я читала! Бокал красного вина благотворно действует на организм.

– Мне кажется, ей больше подойдет стакан водки. – Откуда-то нарисовался Семен.

– О! Старик, сколько можно тебя ждать?

– Прости, приехала Мишель. То-се, сам понимаешь. Да что ты возишься с этим чмом? Пошли отсюда!

– Скажи мне, кто твой друг. – Неожиданно розовая капибара произнесла фразу на приличном французском.

– Ого! Вот это поворот. Стало быть, мадемуазель с тобой? Это та самая прелестная парижанка? Ну это же меняет дело… – Семен пододвинул Валентина и пристроился на барный стул.

– Мадемуазель из Балашихи. – Капибара громко икнула. – Но там тоже сегодня говорят по-французски. В некоторых районах.

– Занятно! А я Семен. Друг вашего благодетеля.

– Он мне не благодетель. Гуляю на свои. Тебя, кстати, звать-то как, благодетель?

– Валентин.

– Как мило. Соответствовать не смогу. Это к тому, что я не Валентина. – Девушка снова икнула, задержала воздух, чтобы представиться с достоинством. – Анна. А давайте будем танцевать!

Валентин никак не мог определиться со своим отношением ко всему происходящему. Когда-то Семен был его закадычным другом. Вместе зажигали по клубам, соревновались, кто больше выпьет, кто больше девчонок подцепит. Сегодня все сильно изменилось. Или изменился он, или поменялась страна? Или виной всему новые обстоятельства?


Суббота

8:00


Анна с трудом оторвала голову от подушки. Открыть смогла только один глаз. Шея затекла, ей показалось, что она спала вниз головой. Она попыталась что-то разглядеть хотя бы одним глазом. Вроде бы подушка имелась, но она точно ее видела впервые в жизни.

К подушкам Аня относилась всегда очень трепетно. Все остальное имело значение, но не такое глобальное. А вот подушка – это да! Она не должна быть жесткой, в меру мягкая, в меру пружинистая, и лучше, чтобы наволочка из натурального шелка.

Она еще раз посмотрела на подушку – не ее. Кошмар. И не то, что подушка чужая, это она сейчас разберется, что да как. Но вот то, что она ничего не помнит…

Аня попыталась расклеить рукой второй глаз. На пальцах остались черные разводы от туши. Стало быть, труд умыться она тоже на себя не взяла вчера.

Что это? Гостиница? Перед ней огромное окно, практически полностью задернутое фисташкового цвета бархатными шторами. Сквозь проем штор виднелась зеленая листва, кроны деревьев вровень с ее взглядом, стало быть, этаж не первый.

Аня с трудом повернула голову, чтобы посмотреть, а что там с другой стороны? Может, дверь? Голова двигалась с трудом, так затекла шея. Пришлось сначала сесть, потом, обхватив голову двумя руками, осторожно повернуть ее налево. О господи! Рядом с ней на животе, лицом вниз лежал молодой парень. Длинные вьющиеся волосы, ноги через всю кровать. А она-то где тут помещалась? Наверное, целиком лежала на своей подушке, именно поэтому так затекли голова и все тело.

Зато она тут же все вспомнила. Валентин! Парня звали Валентин. Тут же в мозгу молотками застучала дебильная музыка из бара, и она отчетливо увидела себя прыгающую на танцполе. Напротив извивался какой-то идиот с коктейлем в руке. Почему идиот? Потому что она себя погано чувствует? Не он же ее поил! Да, идиота звали Семен, и он друг Валентина. Пришел позже, это она точно помнила. А еще как он снисходительно на нее смотрел. То есть он вообще не обратил на нее никакого внимания. Он увидел Валентина, направился к нему, а ее практически не заметил. Мало кто у барной стойки сидел? Всяких-разных. И кстати, Валентина тоже покоробило барство Семена. Это в ее воспаленном мозгу почему-то тоже отложилось.

Почему она тогда плясала с Семеном, а не с Валентином? Она точно помнила, что прыгал перед ней Семен, Валентин все так же сидел за барной стойкой и внимательно на нее смотрел. При этом думал он не про нее. Ему вообще было наплевать и на Аню, и на ее танцы. Хотя она всегда красиво танцевала. А вчера? Страшно даже подумать… Но взгляд Валентина она помнила очень отчетливо – сухой, колючий и абсолютно трезвый.

А потом черный «мерседес», открывается дверь, и она падает туда навзничь. Все. Дальше мрак. Жуть.

Аня еще раз посмотрела на Валентина. А он очень даже ничего… Видно, что парень за собой следит. Сама собой фигура такой не станет. Это и тренировки, и питание. Да, сегодня парни следят за собой еще почище девушек. Хорошо хоть губы не накачивают. Но тренировки и диета по часам, взвешивание каждого блюда – это сегодня повсеместно. Аня не осуждала и не оценивала. У каждого своя жизнь, свои цели. Ей фигура дана от природы, может торт съесть целиком, никак это на весах не отразится. Кубики на животе ее никогда не интересовали, гибкость и плавность движений тоже были в ней с рождения.

Девушка прислушалась к себе, к своим внутренним ощущениям. Нет, между ними точно ничего не было. Она уверена. То есть никто ее не похищал, не насиловал, а может, даже спас…

Аня окинула взглядом комнату, поискала глазами свои вещи. Топ и брюки валялись на кресле, пиджак – на спинке стула. На специальной вешалке для одежды очень аккуратно висела рубашка Валентина. Аня потихонечку вылезла из кровати, накинула рубашку парня, попыталась как можно тише открыть дверь и как была, босиком, выскользнула в коридор.

### Глава 2. Оглядываясь назад

Суббота

8:30


Марта всегда свой день начинала с небольшой прогулки по саду. Она вставала первой. Подозревала, что Гриша просыпался раньше, но он никогда не гулял по утрам, всегда спускался к завтраку к положенному времени. Как-то во время своего утреннего променада она обернулась и увидела его стоящим у окна и смотрящим вдаль. Он тогда тоже ее увидел и тут же отошел вглубь комнаты. Почему? Как будто его застали за чем-то постыдным. Это его усадьба, его дом, его парк. Он на все это тратит кучу денег. Почему же не полюбоваться, не погулять? Не завести собаку, в конце концов? Мечта Марты. Ей всегда хотелось собаку. А лучше даже несколько. Тогда бы она могла себя почувствовать настоящей королевой. Хотя она и так чувствовала. Особенно в эти утренние часы. Все спят. Тишина. Только она, деревья и ее цветы.


Марта, как всегда, прошлась к речке, постояла немного у раскидистого дуба, подумала о том, что жизнь, безусловно, несправедлива, вот и Гриша ушел трагически рано. Он, конечно, болел и не очень-то жаловал ее, Марту. Да, она точно знала, что раздражает его. А уж когда она заикнулась про собак, он и вообще посмотрел на нее как на полоумную. Она помнит, как зашевелились у него желваки на лице, как огонь загорелся в глазах. М-да. Инфаркт этого человека мог хватить не пять лет назад, а значительно раньше. Это же не человек, а сплошной эмоциональный взрыв! Ходячая водородная бомба. Разве можно так жить? И потом, эмоции Григория Андреевича были исключительно отрицательными. Ну как можно жить в абсолютной ненависти ко всем? Особенно доставалось тем, кто живет рядом. Его раздражали все. Дочь – туповата, внуки – оболтусы, Лешка ворует инвентарь. Это он точно знал. Господи! Кому нужны его старые грабли? Тем не менее сам ходил методично их пересчитывать. Марте даже было его жалко. Бедный, никем искренне не любимый, одинокий. Ей невдомек было, что Григорий Андреевич точно так же в ответ жалел Марту. Она была уверена, что тот ее с трудом терпит. Мол, такой у него крест…


Марта вспомнила свой первый приезд в этот дом.

У младшей сестры все тогда было не слава богу. Через пять лет после замужества Галина наконец-то осознала, что за деньги выходить замуж нельзя. Жить с нелюбимым мужем – это не просто неприятно, иногда это бывает опасно. Ее звонок перепугал Марту до полусмерти. Галя, захлебываясь, рыдала в трубку:

– Приезжай!

– Что-то с Вероникой?

– Он нас увозит!

– Господи, говори толком! Что произошло? Куда увозит?

Марта, бросив все дела, рванула в Москву, но по дороге получила совсем другой адрес. Пришлось доехать до вокзала, сесть на электричку, потом еще ехать автобусом.

Она хорошо помнила те свои самые первые впечатления. Уже темнело. И первое, что поразило, – насыщенность воздуха. Воздух был плотным, тугим и пах сиренью. На дворе стоял май, в тот год буйно цвела сирень. Цвести-то она цвела, но вот чтобы такой запах… Хмельной аромат буквально сбивал с ног. Тогда Марта подумала: «Ну что ж, если это и тюрьма, то тут можно написать „Муму“».

А потом она увидела дом. Он тогда не был таким большим: два флигеля по обе стороны достроили уже потом. На возвышении стоял аккуратный двухэтажный особняк светло-салатного цвета с белыми колоннами. Огромные окна по всему периметру, включая крышу, горели изнутри – видимо, во всех комнатах был включен свет. Дом походил на маленький дворец. В голову пришла мысль о летней резиденции короля. Перед домом – пожухлая трава, вдалеке – роща. Да, ее первое впечатление от дома было восторженным. Место, достойное жизни уединенной, но богатой и респектабельной. Простор и свобода. Да-да, именно об этом она подумала. Здесь можно жить. Она бы этого точно себе желала.


Из дома навстречу Марте выбежала Галя с трехлетней Вероникой на руках, вслед за ней быстрой походкой шел Фролов.

– Твоя сестра – дура! Дура и истеричка!

Не поздоровавшись, он сел за руль своего автомобиля, дал по газам, чуть было не наехал на сестер, круто развернулся и уехал, испортив и без того плешивый газон.

– Что тут происходит? Ты сможешь мне объяснить?

Марта уже догадалась, что она опять повелась на рассказы своей сестры. Никто никого не крал, не принуждал. Она не раз пыталась объяснить Галке, что муж ее – человек суровый, но неплохой. И если она его не любит, то это не значит, что он делает что-то для нее специально опасное и неприятное. Как и этот дом. Выяснилось, что это подарок мужа на Галины тридцать лет.

– Ну как он мог?! Вбухал такие деньги! Ремонт тут сделал! Ты видела, в какой цвет он дом покрасил? Видела? И что, я должна была обрадоваться?! А главное, я теперь вот тут должна жить! – И Галя разрыдалась еще сильнее.

Марта хорошо знала свою сестру. Знала, что сейчас она поплачет, а потом разберется и будет опять смотреть на нее свысока. Мол, где ты и где я.

Марта осталась в усадьбе, не возвращаться же домой на ночь глядя, благо спален было достаточно. Спала как убитая, проснулась рано, выглянула из окна второго этажа и задохнулась от невероятной красоты. Кто ж так мог все придумать и организовать? Будто ангелы занимались благоустройством этого места, так органично дом был вплетен в природу. За окном простирался огромный парк с вековыми деревьями, вдалеке под горкой просматривалась речка, к которой вела длинная лестница. Лестница широкими ступенями спускалась вниз и терялась в водной ряби. Тогда она раз и навсегда влюбилась в это место. Прав Фролов – дура ее сестра. Но об ушедших либо хорошо, либо никак.

Что она тогда почувствовала – зависть? Свою полную никчемность? Да нет, скорее это было полное опустошение. Когда понимаешь, что живешь зря. Почему одним все, а другим ничего? Влачит свое существование. Хотя она достойнее. Марта всегда была умнее Галины, талантливее. Но вот повезло Гальке. Зацепила богатого парня. Хотя не то чтобы и очень богатого. Но хваткого. Свой небольшой бизнес смог приумножить, взял кредит, прокрутился несколько раз. Оглянуться не успели, как он уже купил иномарку, потом большую квартиру в Москве, дом построил в ближнем Подмосковье. И вдруг на тебе. Решил заделаться не то графом, не то барином.


Между сестрами никогда не было полного взаимопонимания. Разница два года, а в отношении к жизни и сама жизнь – пропасть. Могли не перезваниваться неделями, общались от праздника к празднику. Марта не представляла себе, с кем общается сестра, чем живет; в те редкие моменты, когда они встречались, ей казалось, что с мужем их связывают какие-то товарно-денежные отношения, не более того.

Марта долго сама себе не сознавалась, что в какой-то момент Галя начала своим поведением выводить ее из себя. Бесило в сестре все: ее жизнь, ее самомнение, то, как она потребительски относится к мужу, как неправильно воспитывает, а вернее сказать, не воспитывает дочь. При этом апломба и самомнения – хоть отбавляй. По мнению Марты, ничем не обоснованного.

Или все же это была зависть? Марта долго не могла себе в этом признаться и с этим смириться. Неужели она завидует? Нет! Нет! При чем тут зависть?! Это же банальная несправедливость! Даже Гальке как-то мораль прочитала на тему: «Родители всю жизнь пахали, а всего этого не имели. Как тебе только не совестно?»

Галька тогда окрысилась:

– И что? Всем прикажешь в саклях жить, в туалет на улицу бегать?

– Господи, еще б ты умная была, я бы поняла. Ты хоть знаешь, кто в саклях живет?

Тогда они сильно поругались. Даже не общались долгое время. Но как-то Галя опять позвонила. Уже без слез и истерик. Но по тому, как она сказала: «Приезжай», Марта поняла: а вот теперь действительно нужно бежать.

Они сидели на скамейке у речки, и сестра рассказывала, что жить ей осталось полгода. То, что муж ее любит, она поняла, когда заболела. Жалела, что поздно. Несправедливо поздно. А с другой стороны, для них это было золотое и самое счастливое время. Почему у этой семьи все так? Все через боль и через страдание?


Марта вздохнула и пошла обратно. Природа все-таки лечит.

* * *

Марта потянула на себя тяжелую дверь, по привычке оглядев хозяйским взглядом ручку и рисунок на дереве.

Дверь – это первое, что видит гость. И дальше прихожую. Хорошо иметь прихожую маленькую, быстро запихнул все в шкаф, обувь – в галошницу, пол подмел, и порядок. А когда только холл шестьдесят метров – так не получится. Она специально поменяла плитку на мелкую черно-белую в шахматном порядке, чтобы не нужно было пол протирать постоянно. На предыдущем белом мраморе грязь видна была сразу. Цветы в напольных вазах она сама расставила только вчера.

Марта придирчиво осмотрела каждый цветок, каждую ветку и травинку. Все в порядке. Композиции получились изысканными и лаконичными. К сегодняшнему мероприятию – то что надо. Строго и дорого. Завтра она, конечно, все поменяет.

Своими букетами Марта разговаривала с людьми. Это был не просто букет, это было ее высказывание. И пусть никто, кроме нее, не понимал, что она имела в виду, Марте на это было наплевать. Главное, она сказала все, что хотела. И если ее не поняли, это их проблемы, не ее.

Ее сегодняшние букеты посвящались Грише. Только ему одному. Темные розы, много лаванды и вейник. Гриша-Гриша… Несломленный, одинокий, непримиримый. От него никому и никогда не было тепла. Как же тяжело ему жилось. Роза в окружении по́росли травы… А может, он просто не мог найти себе равных? Так и есть. Новых искать не хотел, перевоспитывал тех, кто рядом. Жестко и жестоко. Марта вздохнула. Букеты прекрасные…


Немолодая уже женщина легко поднялась на второй этаж. Никто не давал ей семьдесят один год. В одной из книг прочитала про второй и третий возраст. На второй она уже не претендовала, а вот третий, как ей казалось, у нее в самом разгаре (до четвертого еще далеко). Она много работает, сама принимает решения, ну и выглядит неплохо. Марта знала свой конек – рост и фигура, что вместе давали статность. Подчеркивала прямую спину и длинную шею короткой стрижкой, каждое утро начинала с йоги, следила за питанием. Нужно поторопиться. Скоро завтрак.

В конце коридора второго этажа стояла девушка с розовыми волосами. Из одежды на ней была только мужская рубашка. Девица не отрываясь смотрела через огромное овальное окно в торце коридора на открывающийся взору парк. Понятное дело, редко кто оставался равнодушным к божественному виду, открывающемуся из окна. Хотя бывали индивидуумы, кто проходил мимо, совершенно не придав никакого значения картине в окне, которую точными движениями кисти создала сама природа. Марта остановилась, рассматривая девушку. Стало быть, к прекрасному тянется. Но недотягивает, судя по цвету волос. Видимо, новая пассия Валентина. Только этого им сегодня не хватало.