# Спираль зла

Бернар Миньер

Новый триллер о майоре тулузской полиции Мартене Сервасе наполнен поистине ужасными событиями. И выживут здесь не все главные герои…

Эти глаза смотрят на вас из ночи…

В горах, вдали от мира, живет режиссер культовых фильмов ужасов Морбюс Делакруа. У него репутация мизантропа и немного сумасшедшего. Но его это не волнует. Он – гений. Злой гений… Его последний фильм «Орфей, или Спираль Зла» так и не вышел на экраны. Вокруг этой ленты ходят легенды, многие считают ее «проклятой»…

В это время в палате тулузской психиатрической больницы находят зверски убитым мастера по киноспецэффектам. А чуть позже обнаруживают тело звукооператора. И оба они работали с Делакруа над «Орфеем». Что это – совпадение? Или действительно проклятие? Или же…

На эти вопросы должны ответить майор полиции Мартен Сервас и его команда. Но расследование заводит сыщиков в такой мрак и ужас, что отвечать приходится уже на другой вопрос: смогут ли они уцелеть?

«Большое, большое искусство!» – Le Parisien

«Миньер – это огромный талант рассказчика и умение вселить в душу читателя страх; не хуже, чем у Стивена Кинга в его лучших романах». – Daily Mail

«Новый король триллера». – El País

«Миньер выдает прозу мрачную и острую. И такую густую, что пока читаешь, в ней вязнут пальцы». – Spectator

«Романы Миньера ценятся за блестящую интригу и за ту откровенность, с которой он говорит о современном обществе». – Provence

Bernard Minier

Un oeil dans la nuit


© XO Éditions, 2023. All rights reserved. Published by arrangement with Lester Literary Agency

© Егорова О. И., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

> Посвящается Амбре, Карлосу, Эмилии и Изабель, которые знают почему

> Ужаса не бывает без воображения.

> Артур Конан Дойл


## Пролог

– Я умираю, отец мой.

Пациент смотрел прямо на священника. Он сощурил глаза в полутьме палаты, и они живо блеснули из-под прикрытых век.

Человеку, только что произнесшему эти слова, бывшему художнику-оформителю в кино, было пятьдесят восемь лет, и он действительно умирал.

Погода за окном стояла скверная: дул ветер, где-то далеко над горами то и дело вспыхивали молнии. В палате слышался глухой, равномерный механический шум. Из-за закрытой двери небольшого больничного корпуса, несмотря на поздний час, доносились звуки шагов и хлопанье дверей.

Священник наклонился к больному, и его лицо попало в круг света.

– Рак… Он повсюду, отец мой, – произнес Маттиас Ложье. – Метастазы, они это так называют… А я называю их Неприятелем. Потому что это война. И я ее проиграл. У меня не осталось шансов, как ни крути…

Лицо отца Даниэля Эйенги оставалось сосредоточенным. Маттиас был единственным пациентом, который добивался присутствия священника. Медицинский персонал заранее предупредил отца Даниэля. Рак плевры, рак легких в терминальной фазе, причем повреждены уже брюшина, перикард, яички, гортань… Асбест… несмотря на запреты, его всегда было слишком много на съемочной площадке: декорации, техника…

– Асбест, – сказал Маттиас Ложье, словно угадав мысли кюре. – Его было в то время слишком много: и рисованные декорации, и вентиляционные трубы, и даже искусственный снег… Нигде не могли обойтись без асбеста. Нигде. Потом его, правда, запретили. Проклятая болезнь ждала тридцать лет, чтобы потом проявиться.

Священник покачал головой.

Перед ним на полке лежала маленькая пластиковая баночка с крышкой, где было несколько капель елея, масла для соборования, которое он освятил во время последнего богослужения. Прежде чем притронуться к больному, святой отец натянул перчатки.

В свете лампы исхудавшее лицо на подушке, с торчащими, как ножи, скулами было таким серым, словно его долго натирали пеплом, глаза глубоко запали.

Священник огляделся, ища глазами мусорную корзину. Согласно антиковидному протоколу, он не имел права ничего выносить из палаты. Перчатки, баночка и пипетка, которой он капнет масло на язык больному в качестве причастия, – все пойдет в корзину с педалью, а из нее – в огонь на уничтожение. Немного вина священник отлил на мессе, а пипетку купил в аптеке.

– Я попросил вас прийти не только для того, чтобы получить миропомазание, положенное больным, – сказал пациент, и внимание отца Эйенги сразу же переключилось на него. Последнюю фразу Ложье произнес с какой-то странной интонацией.

– Если я расскажу вам о том, что видел, отец мой, вы утратите сон, поверьте мне… Вы утратите веру в Бога.

Пациент пристально смотрел на священника. И тот вдруг заметил в глубине глазниц больного свет, от которого по телу пробежала дрожь.

– Что вы хотите этим сказать, сын мой?

– Ад, отец мой… Я когда-то был одним из демонов…

Струя ледяного воздуха коснулась затылка священника.

– Опомнитесь, – сдавленным голосом просипел он, – и никогда такого не говорите.

Вслушавшись в хриплое дыхание Маттиаса, он подумал о его легких, пораженных некрозом.

– Вы даже мысли допустить не сможете, отец мой… даже мысли о том, что я видел, и о том, что мы сделали… Я уверен, что если и есть свет в конце туннеля, то нам этим светом послужит адский огонь.

В словах больного было что-то пугающее и вместе с тем смешное.

По его впалой щеке покатилась слеза. И вдруг рука с торчащей в вене иглой капельницы сжала руку священника в перчатке. Эйенга вздрогнул.

Потом рука, выпустив его, пошарила в ящике прикроватного столика. Там лежал запечатанный конверт. Рука с длинными узловатыми пальцами схватила конверт и протянула его священнику.

– Знаете, отец мой, из-за этого дрянного ковида никто не имеет права выйти отсюда, куда бы то ни было, и я не могу передать это сам. Я очень вас прошу, пожалуйста…

Эйенга виновато взглянул на дверь.

– Вы же прекрасно знаете, что я точно так же не имею права, сын мой.

Он, несомненно, так никогда и не научится говорить «сын мой» человеку старше его, да к тому же еще и при смерти.

– Все предметы, к которым я прикасался, отправятся вот в эту корзину.

– Пожалуйста, отец мой… это очень важно.

Рука, держащая конверт, сильно задрожала. Кюре заметил на крафтовом конверте рисунок в виде спирали, а рядом – имя и фамилию адресата.

– Что это? – спросил он.

– Пожалуйста, отец мой, сделайте это ради меня. Я настаиваю, чтобы конверт был передан лично в руки. Это моя последняя воля.

Гримаса боли исказила его лицо. Вид у него был измученный. Священник посмотрел на имя на конверте.

Кеннет Цорн… «Любопытная фамилия». Подумав, он спросил:

– А кто это?

– Вы без труда найдете его в интернете. Я не знаю его теперешнего адреса. Прошу вас, отец мой, пожалуйста… Это очень важно.

Церковник взглянул на часы. Время посещений давно кончилось, но у него было право на некоторое исключение, особенно учитывая серьезность ситуации. Время от времени палата освещалась вспышками молний. Был июнь месяц с его жаркой погодой, и на нахмуренном лбу священника выступили капли пота.

– Сын мой, я…

– Прошу вас, отец мой, заклинаю, – умолял Ложье. – Если вы хотите спасти человеческую душу… У вас пока есть на это время…

Эйенга колебался. Во рту у него пересохло. Он был современным священником, увлекался новыми технологиями, наукой и не верил никаким предрассудкам. Но одна иррациональная мысль все же закралась ему в голову: в этой комнате сейчас орудует какая-то злая сила.

Священник еще раз вздрогнул, словно от холода. У него было только одно желание: поскорее убраться отсюда. Он взял конверт. Кто такой этот Цорн? И что такое интересное и важное лежит в конверте? На ощупь – какой-то маленький предмет. Драгоценность? Электронный ключ? Он осторожно опустил конверт в карман. Потом взял баночку с освященным елеем, помазал лоб и щеки пациента и произнес фразы, которые слишком часто приходилось произносить, когда кончалась человеческая жизнь:

– Господь Бог наш, от которого исходит сила, поддерживающая нас. Через Сына своего Ты пожелал исцелить нас от всех наших слабостей и болезней, так выслушай же нашу молитву…

* * *

Десятью минутами позже он уже миновал длинные больничные коридоры и с облегчением вышел в жаркую ночь. Над крышами Акс-ле-Терма с треском чиркали по небу молнии, словно чьи-то невидимые руки раздирали материю ночи. И по-прежнему без капли дождя.

Эйенга ускорил шаг, чтобы быстрее дойти до площади Брейля, где был припаркован его «Вольво».

Кафе были закрыты, огни отеля-ресторана погашены, парковка тоже опустела. В тишине маленького спящего городка колокольня церкви Сен-Венсан взмывала в небо на фоне тьмы и очертаний гор. А за ней гремела и рокотала темнота, исхлестанная молниями.

Сердце священника тоже билось глухо и беспокойно. То, что он увидел в палате умирающего, напомнило ему детство и церемонию «бвити» в деревне на берегу Гвинейского залива, в которой он участвовал. Память все подняла на поверхность. Тихие воды дельты, шумы африканского леса, калебасы и миски с цветным порошком, колдун, бормочущий ритуальные формулы… Ему было восемь лет, когда он участвовал в церемонии в свете свечей.

Сегодня Эйенга испытал воздействие той же скверной силы, что превосходит саму смерть. Тот же атавистический ужас. Почему? Что такое он почувствовал, чего не мог постичь его разум?

Внезапно черное небо разрезала вспышка, гораздо ярче остальных, и в ее ослепительном свете по асфальту парковки протянулась гигантская тень креста с вершины церковного купола.

Крест был перевернут… и ориентирован прямо на него.

На площади он был один – крошечный силуэт рядом с тенью исполинского креста, которая тянулась к нему.

Какой-то глубинный, древний страх охватил его, и он поспешил открыть машину и сесть за руль.

Ад, отец мой… Когда-то я был одним из демонов…

Священник тронулся с места с бьющимся сердцем, выехал с парковки и быстро, даже слишком быстро покатил по сонным улицам.

Ад, отец мой… Когда-то я был одним из демонов…

Ему стало легче дышать, только когда он отъехал несколько километров от города.

## 1

Во сне он видел обезглавленного коня, висящего на тросах в жуткую пургу… Он видел студентов, стоящих вокруг бассейна, где плавали куклы с неподвижными, широко открытыми голубыми глазами… Ему снилась немецкая овчарка, храбрый пес, который в польском лесу, защищая своего хозяина, дал волкам себя сожрать… И шале, пылающее, словно факел в ночи, и оставшиеся внутри две проклятые, неприкаянные души… И две сестры в лунном свете, в платьях для первого причастия, которые держались за руки… И силуэт человека, распластанного на поверхности застывшего горного озера и покрытого коркой льда… И юный человек-олень, сбитый машиной на пустынной дороге… Много чего еще ему снилось. Отец, неподвижно сидящий в кресле, с пеной на губах… И мертвый ребенок, его ребенок… у него перед глазами раскручивалась бесконечная лента мертвых: мужчин, женщин, детей… Лента убийств, пыток и резни, ненависти и мести, жажды наживы и чужой глупости. И никто ничего уже не может изменить: все это кануло во тьму веков…

Резкий звук, как стилет, впился ему в ухо.

Он проснулся и сразу все понял. Если телефон звонит ни свет ни заря, значит, океан ночи вынес на берег еще один труп.

## 2

На щите объявлений у входа в психиатрическую больницу слева были обозначены лечебные кабинеты, кафетерий и аудитория, а справа – административные службы, парковка, ресторан для персонала и приемный покой.

Но ему не было надобности ориентироваться по щиту объявлений: вращающиеся фонари на крышах полицейских машин освещали пространство впереди, за барьером, высвечивая монументальную галерею аркад, увенчанных стрелой капеллы.

Он подъехал к этому месту, вышел из машины и спросил, где все произошло, у дежурного, бездельничавшего возле галереи. Судя по всему, тот не видел места преступления, иначе не был бы таким безмятежно спокойным. Он прошел под козырьком входной двери и свернул направо, в открытую галерею, проходя одну аркаду за другой. В лицо ему ударил пока еще неяркий луч утреннего солнца.

Вот она, архитектура прошлого века: неф из тяжелого мрачного камня, однако же задуманный для того, чтобы врачевать и укреплять души… Так размышлял он, попадая то в полосу низкого утреннего света, то в тень колонн. Однако души, в отличие от вещей материальных, починить невозможно. Самое большее, что можно сделать, это помочь им не погубить себя и просто выжить.

И все-таки кто-то здесь отнял жизнь у другого.

– Извини, Сервас, что я тебя разбудил, – сказал по телефону новый дивизионный комиссар. – У нас убийство.

– Убийство? – переспросил Мартен, еще не совсем проснувшись.

Его, кстати, выдернули из очень неприятного сна. Ему снились все мертвые, оставшиеся на обочине его дороги, все, чьи жизни прервались раньше времени, все, кто расцветил его карьеру сыщика.

– Будет лучше, если ты сам приедешь и посмотришь.

Сервас покосился на незанятую и холодную половину постели. Стоя под душем, он размышлял, проснулся ли Радомил, его сосед по площадке, музыкант, несколько лет назад переехавший в Тулузу вместе с дочерью, и сможет ли он доверить им Гюстава. Тут раздался телефонный звонок. На этот раз звонил Венсан Эсперандье, его заместитель.

– Ты уже едешь?

– Нет еще.

– У тебя есть с кем оставить Гюстава? – спросил Венсан.

– Я рассчитывал попросить Анастасию, дочку соседа. Она всегда ищет подработку.

– Да брось ты. Я уже попросил Шарлен заехать за ним. Он позавтракает вместе с Флавианом и Меган.

Шарлен Эсперандье – очень красивая женщина, жена Венсана. Сын Серваса будет рад позавтракать с ней и со своими «кузенами», как он называет детей Эсперандье. Ведь Венсан был не только его заместителем, но и лучшим другом. Может быть, единственным другом. Конечно, не считая Самиры Чэн, еще одного члена его следственной группы. Но Самира была слишком другой, слишком независимой и держалась особняком. Мартен еще раз подумал, что если хочет стать ближе к сыну, то сейчас для этого самое время. Чем старше становится Гюстав, тем меньше ему хочется проводить время с отцом. Решение этой проблемы было ему прекрасно известно: уйти из уголовной полиции и в другом полицейском подразделении найти себе спокойное место, с четким расписанием и свободными выходными, а все остальное послать к чертям.

И ему хотелось больше времени посвящать Леа, если она, конечно, вернется из Африки…

Леа… В сердце сразу закололо.

Невдалеке Сервас заметил еще одного полицейского в форме, предъявил ему удостоверение, и тот показал ему дорогу. Потом появился еще один полицейский… Кроме них, больше никого не было видно.

Чуть поодаль, под другой галереей, новый дивизионный комиссар о чем-то оживленно беседовал с прокурором и еще двумя людьми в белых халатах – наверное, с медбратьями или психиатрами.

Стройный и худощавый сорокалетний комиссар Эрвелен выглядел лет на десять моложе в своем прекрасно сшитом костюме с шелковым галстуком. Он был самым молодым руководителем Региональной службы судебной полиции. Эрвелен взлетел в небо тулузской полиции по траектории, достойной ракеты «Спейс-Икс». Причина этого головокружительного взлета была проста: он ничего не понимал в работе «на земле», но зато у него получалось быть экспертом по статистике, нормативным актам, всяческой говорильне и по навыку фантастически быстро – Сервас в этом не сомневался – раскрывать над собой зонтик.

Эрвелен сразу разглядел самого знаменитого следователя в полиции и воспринял его не как козырь, а как опасность для собственной карьеры. Здесь все – да и он сам – знали, что, кроме всего прочего, Сервас был еще и самым неуправляемым следователем.

Почувствовав краем глаза чье-то присутствие у себя за спиной, дивизионный комиссар резко обернулся. Непохоже было, что он рад видеть своего ведущего следователя.

– Майор Сервас, – мрачно представил он, и лицо его при этом ничего не выражало. – Он возглавит следственную группу.

– Да, да, майора знают все, – быстро отреагировал магистрат.

Сервас, удивившись, спросил себя, как это понимать: как комплимент или как сарказм? Он знал, что и в судебной полиции, и в прокуратуре его считали кем-то вроде легенды, аномалии. Вокруг его персоны бродило множество слухов, более или менее правдивых и более или менее преувеличенных. Любой из новичков, пришедших в полицию или в судебное ведомство Тулузы, рано или поздно слышал разговоры о нем. И все сплетни неизбежно сопровождались одними и теми же вопросами. Как ему удается достичь таких результатов? Почему он до сих пор майор? Почему не требует повышения по службе?

– Майор, вот это доктор Роллен, – сказал дивизионный, снимая с пиджака невидимую пылинку. – Он руководит клиникой. А это господин Жубер, санитар.

Сервас внимательно оглядел обоих. Психиатр оказался узколицым мужчиной лет пятидесяти, в очках, с взлохмаченной седой шевелюрой. Руки он засунул глубоко в карманы халата, на пару размеров больше, висевшего на нем как на вешалке. Тридцатилетний санитар выглядел одним из тех бородачей, что стригут свои длинные бороды квадратом и питают слабость к тем, кому в наше время меньше сорока. Таких полно на улицах. Они похожи на пришельцев-инопланетян, переодетых Дедами Морозами. Лицо молодого санитара было напряжено, на лице психиатра застыло изумление. Интересно, насколько же тяжело смотреть на то, что творится на месте преступления…

– Должен предупредить вас, что за долгие годы своей карьеры я нагляделся на всякие ужасы и имел дело с агрессивными пациентами, – взволнованно начал психиатр. – Но то, что произошло там… это… это за пределами всяких слов.

Сервас обернулся к дивизионному комиссару, но тот упорно отводил глаза.

– Кто обнаружил тело? – спросил Мартен.

– Я, – отозвался санитар. – Во время утреннего обхода. Я сразу уведомил господина директора.

Что же здесь произошло? У Серваса сложилось впечатление, что эти двое закаленных и видавших виды медика потрясены до глубины души.

– Это был один из ваших пациентов? – спросил он, обращаясь к психиатру.

Тот кивнул:

– Да, Стан дю Вельц. Сорок пять лет. Он работал в сфере кинематографа. У него наблюдалось возвратно-поступательное движение между внутренним и внешним. Психиатрический диагноз – параноидальная шизофрения. Но он был медикаментозно стабилизирован, что отражено в протоколе лечения.

– А другой пациент, тот, что занимал соседнюю палату, он, э… сбежал… – прибавил Эрвелен. – Он занимал палату, соседнюю с палатой жертвы.

Сервас внимательно оглядел психиатра. Тот был почти такой же белый, как его халат. И было отчего. Уже не впервые в «Камелот» кто-то вторгался: несколько «набегов», как их стыдливо называла администрация, устроила одна дама из региональной национальной прессы. В здании тогда усилили наблюдение, охрану и временно сократили часть процедур в выходные. Тогда устроила скандал другая гранд-дама, из профсоюза работников по уходу за пациентами, поскольку профсоюз был категорически против того, чтобы лечебное учреждение становилось тюрьмой, и считал, что с такими мерами оно быстро превратится черт знает во что.

– Лейтенант Самира Чэн и капитан Венсан Эсперандье уже на месте преступления, – уточнил Эрвелен, указывая подбородком на открытую дверь, но не выказывая желания туда войти.

Сервас оглядел дверь. Металлическая. Белая. Прочная. Большая пусковая кнопка на стене позволяет открывать ее снаружи.

Он вошел. Прихожая. С каждой стороны – по двери, снабженной иллюминатором, чтобы можно было заглянуть внутрь, не потревожив обитателей. Преступление произошло в палате справа, судя по вспышкам фотоаппарата, сопровождавшим каждый комментарий знакомого голоса.

– Мужчина, европейского типа, лежит на спине… – наговаривала в микрофон Самира Чэн. – Во рту кляп из ткани. Щиколотки и кисти рук с усилием пристегнуты кожаными ремнями с металлическими запорами к кровати примерно в метр десять шириной. Множество колотых и резаных ран на всем теле: на лице, на груди, на конечностях, внизу живота, в паху, на половом члене… Кровопотеря большая, но убийца избегал артерий… Тело остыло, уже появились признаки трупного окоченения, кровь запеклась… Смерть наступила несколько часов назад.

Мартен вошел в палату. В нос ударил жуткий запах. Пахло рвотой, потом, экскрементами. Венсан и Самира стояли к двери спиной, с ними техники в белых комбинезонах, голубых перчатках и бахилах. Самира наговаривала информацию на свой телефон.

Техник с блокнотом в руке по старинке вручную размечал кроки. Сервас заметил, что все операции разворачивались в полной тишине. Атмосфера вызывала в памяти бодрствование у гроба усопшего. Даже Самира оглашала первые результаты осмотра места преступления тише, чем обычно. Причину он понял, когда взглянул на кровать за спинами своих помощников. Сервас стоял у порога, не двигаясь, все чувства у него обострились, мысли обрели полную ясность – как и всегда, когда он осматривал место преступления.

Картина была ужасающая: в маленькой палате в три на четыре метра убийца просто с цепи сорвался.

Сквозь зарешеченные окна в палату проникал утренний свет, смешиваясь с мощным галогенным светом прожекторов, направленных на жертву. Лежащий на спине человек был абсолютно голым, если не считать хлопчатых трусов. Лицо его посинело, на нижних частях тела обозначились трупные пятна; кровь, обильно залившая матрас, потемнела и свернулась. Все указывало на то, что Самира была права: смерть наступила несколько часов назад.

Резкий свет прожекторов сообщал сцене неестественную, мрачную яркость. А рассветные лучи добавляли мягкий, даже поэтический оттенок.

Однако внимание Серваса привлекали сейчас раны на теле жертвы. Их было очень много: зияющие дыры, порезы, разрывы перекрещивались и шли параллельно, оставляя на белой коже частую сеть. Убийца кромсал жертву до тех пор, пока из нее не вытекла вся кровь. Целая галактика красных царапин и почерневших пятен покрывала и белое тело, и кровать под ним, похожую на какую-то абстрактную картину. Убийца выбирал самые чувствительные участки тела: соски, щеки, уши, пальцы, бока и пенис, торчавший из спущенных трусиков, а у основания его зияла огромная дыра. Белые трусы тоже были залиты кровью.

В рот жертвы убийца засунул кляп из тонкого газа, который разлохматился и был запачкан рвотой. Следы рвоты виднелись на подбородке и на груди, что говорило о том, что убийца в какой-то момент выдернул кляп.

«Его заставляли говорить? Или хотели, чтобы все-таки были слышны его крики, потому что убийце они нравились? Ему хотелось, чтобы жертва умоляла о пощаде? И что, никто не слышал криков?»

Самира тем временем продолжала запись на телефон:

– Раны сильно кровоточили… вероятно, до самого момента смерти…

Сервас пристально разглядывал кровать, крепкие кожаные ремни и металлические пряжки, которыми пользовались, чтобы удерживать особо буйных пациентов. Интересно, здесь все койки были такими, или Стан дю Вельц имел какие-то права на специальное лечение? А может, и к тем, кто занимал эту палату до него, тоже применяли специальное лечение? Как бы там ни было, а убийца воспользовался оснащением палаты на полную катушку: у дю Вельца были обездвижены лодыжки и кисти рук, сами руки сложены крестом, а ноги – буквой V. Такое оформление сцены было призвано защитить пациента от самого себя, а в конечном итоге обернулось против него.

Никаких следов борьбы не наблюдалось. «Почему?» – спрашивал себя Мартен, ощутивший вдруг полное изнеможение. Он слишком много видел, слишком много слышал. Следователи и судьи тратили время на то, чтобы заполнить брешь, которая продолжала расти. Чем больше преступлений раскрыто, тем больше возникает новых. Тогда зачем все это? Та эпоха, когда он полагал, что его ремесло может чему-то послужить, давно миновала.

Мартен почувствовал, что мозг вот-вот взорвется, и кашлянул. Самира обернулась.

– Ты уже здесь?.. Мало похоже на милую картинку, а? Как, по-твоему, что могло натолкнуть на мысль сотворить такую жуть?

Она произнесла все это таким тоном, словно говорила о погоде. Это вернуло Серваса к действительности. Взгляд со стороны и хладнокровие Самиры Чэн как нельзя лучше настроили его на рабочий лад.

Визуально это была совсем другая история. Самира походила на сыщика, как тыква с Хэллоуина на китайскую вазу. Глаза, жирно подведенные черным карандашом, придавали ей вид одновременно чарующий и пугающий. Темные волосы были подстрижены кое-как, а экстравагантный прикид – виниловые брюки, кожаная куртка с заклепками и черная футболка – придавали ей вид скорее хозяйки маникюрного салона, чем следователя судебной полиции. Она жевала резинку, а пред тем как объявить результаты осмотра, выдула большой пузырь и громко его хлопнула.

– Это пугает…

– А где судмедэксперт?

– Она уже в дороге, – ответил Венсан Эсперандье.

Она… На весь институт судебно-медицинской экспертизы Тулузы была всего одна женщина: доктор Фатия Джеллали. Компетентная и профессиональная до кончиков ногтей. Так что новость была хорошая.

Венсан выглядел побледневшим – видно, это зрелище и его тоже потрясло.

Один из техников склонился над кровавым пятном на матрасе, предварительно смочив его небольшим количеством физраствора, прежде чем взять мазок на анализ. Сервас наклонился к краю кровати: он только что там что-то нашел. На самом краю матраса. Там, где бессильно свешивалась рука убитого.

Деталь необычная. Несообразная общей картине. Непостижимая.

Это была нарисованная кровью спираль…

Можно было подумать, что покойный, хотя его рука была пристегнута ремнем с металлической пряжкой, нарисовал спираль ногтем, обмакнув палец в кровь, не успевшую свернуться.

Что это? Чисто рефлекторный жест или оставленное им послание?

Сервас выпрямился. Он почувствовал, что здесь произошло что-то необычное. Это дело не было похоже на другие. Мартен зна́ком подозвал фотографа и указал ему на символ. Сверкнула вспышка.

Подошел Эсперандье и тоже наклонился над странным символом, ясно различимым на фоне запекшейся темной крови.

Великолепно прорисованная спираль…

– Ого! Это еще что за фильм ужасов? – произнес он.

## 3

– Мерзость какая… – сказала Фатия Джеллали.

И больше ничего. Ему показалось, что он уловил легкое волнение в ее голосе, когда она вошла. Джеллали еле заметно нахмурила брови, достала телефон и принялась наговаривать свои наблюдения, как только что делала Самира.

Она посмотрела на часы:

– Двадцать первое июня две тысячи двадцать второго года, семь часов тринадцать минут; говорит доктор Фатия Джеллали, психиатрическая клиника «Камелот», улица Испании, Тулуза.

В наступившей тишине все наблюдали, как она медленно обходит кровать, записывая все, что видит, не упуская ни одной детали и прибавляя еще много анатомических и физиологических подробностей к тому, что записала Самира.

Фатия Джеллали, высокая, черноглазая обладательница красивого лица, обрамленного роскошной блестящей угольно-черной шевелюрой, обладала жизненной силой, способной – и Сервас не раз это констатировал – расшевелить мертвого, к которому она приближалась. Доктор обернулась к техникам в комбинезонах и, указав на одного из них, спросила резким, царапающим голосом:

– Кто снимал отпечатки пальцев?

Один из техников поднял руку.

– Вы должны были дождаться меня, – недовольно сказала она. Пожалуйста, наденьте защитные бумажные кожушки на кисти рук.

Сервас улыбнулся – Фатия Джеллали была в своем репертуаре. Ему вдруг захотелось закурить. Интересно, почему это желание возникало у него всякий раз, как он видел эту женщину? Может, чтобы удостовериться, что он… живой?

– Судя по количеству крови, он был еще жив, когда убийца принялся его кромсать, – определила она.

– Тело холодное и уже застыло. Должно быть, оно давно здесь лежит.

– Понижение температуры тела могла спровоцировать большая кровопотеря, – уточнила она. – Но я согласна.

– А второй? – спросил Сервас, обернувшись к Эсперандье. – Его сосед…

– Это тот, что сбежал? – сказал Венсан. – Его палата была с другой стороны коридора. Некий Йонас Резимон.

– Мартен, – чуть громче позвала судмедэксперт.

Он обернулся. Фатия Джеллали склонилась над лицом убитого. Она вытащила пинцетом кляп и положила его в прозрачный пакет, протянутый Эсперандье, который, помимо судопроизводства, выполнял еще функцию оперативника судебной полиции. Теперь Фатия осветила ручкой-лампой полость рта убитого. Сервас подошел и заглянул внутрь. Язык раздулся и занимал собой почти все пространство во рту.

– Смотри дальше вглубь, туда, где маленький язычок.

Он заглянул. И маленький язычок, и миндалины тоже были увеличены раза в три.

– Что же произошло, как ты думаешь?

– Его поразил анафилактический шок, – ответила она. – Посмотри внимательнее.

Он пригляделся. Вся слизистая рта покрылась маленькими белыми точками, словно крошечными укусами.

Фатия снова провела марлевым шариком между зубов погибшего. Сервас чуть отодвинулся, чтобы не мешать ей.

Когда она выпрямилась, он заметил, что в пинцете у нее что-то зажато. Это было насекомое с брюшком в черную и желтую полоску.

Пчела.

– Судя по тому, что укусов очень много, думаю, эта пчелка была не одна.

## 4

– Так, значит, он выдал аллергическую реакцию… Значит, ему в рот напустили пчел и снова заткнули рот кляпом, но он был еще жив…

– Вполне возможно.

– А кровь?

– Раны обильно кровоточили. Это свидетельствует о том, что их нанесли до смерти. И крупные артерии не были задеты, в них не целились. Несомненно, его пытали. Но я не думаю, что кровотечение было настолько обильно, чтобы стать опасным для жизни. Ни один из жизненно важных органов не задет. Скорее всего, дело в пчелах. Осмотр горла и системы дыхания должен это подтвердить.

– Вот ведь паскудство какое, – прошептал Эсперандье. – Асфиксия, вызванная пчелами, это надо же… Умереть с пчелиным роем в глотке, как раз когда пчелы собрались разжиться медом… Как же надо любить природу?

– А следы рвоты на груди? – спросил Сервас.

Фатия Джеллали задумалась:

– У человека, которого пытали таким образом, время от времени вытаскивали кляп. Скорее всего, это было до того, как в него выпустили пчелиный рой.

– И никто не слышал, как он кричал?

Сервас подумал, что крики, доносящиеся из сумасшедшего дома, в конце концов становятся для окружающих как автомобильные гудки: на них перестают обращать внимание.

– Убийца выпустил пчелиный рой ему в рот еще до того, как окончательно закупорил его кляпом, – продолжила судмедэксперт. – Самое чувствительное место во рту – вот эта точка на слизистой мягкого неба. – Она направила туда луч своего фонарика-ручки. – Возможно, тот, кто держал пчел, сначала сделал точку приманкой для них, а потом выпустил насекомых в рот жертве. А хранил он пчел, скорее всего, в каком-нибудь закрытом сосуде.

– Но каким образом Резимон, если это его рук дело, раздобыл целый пчелиный рой? – доискивался Сервас, обернувшись к Венсану и Самире. – Выясните-ка, нет ли тут поблизости пасеки…

Он вышел из палаты, пересек коридор и вошел в соседнюю палату, которой занимались техники. Она была очень похожа на первую, с той только разницей, что здесь не было смирительных ремней.

А вот решетки на окнах были.

Сервас задумался. Выход из палаты был только один: тот же, каким они только что вошли.

– Итак, тот тип – Резимон, что занимал эту палату, – проник в соседнюю, напустил пчел в рот соседу и благополучно смылся…

У него вдруг возникло чувство, что здесь что-то не так: концы с концами не сходятся.

– Где же он держал пчел, пока выжидал? – вслух спросил Мартен. – Какое время пчелы могут выдержать в закрытом тесном сосуде, даже при наличии вентиляции? Нам нужен специалист, пчеловод…

Майор вышел в коридор и осмотрел двери палат: никаких замков.

– А что, двери палат на ночь не запираются? – спросил он, выйдя на галерею.

– Нашим пациентам запрещено заходить в палаты других пациентов, – сообщил психиатр. – Но они вовсе не находятся в изоляции. Изоляция – это крайняя мера, ограниченная временем, пропорционально риску.

«Пропорционально риску… Интересно, а жертва, Стан дю Вельц, задумывался о такой формулировке?» – подумал Сервас.

– По запросу Регионального агентства здравоохранения, было назначено срочное административное расследование и проверка январских побегов, – оправдывался психиатр.

Сервас вспомнил, что все беглецы были пойманы в следующие за побегами часы. Однако один из них все-таки умудрился в центре города напасть на пожилую даму.

– И какие выводы сделали после происшествия?

– Э-э… Результатов по этому разбирательству пока нет.

– Это за шесть-то месяцев? – загремел Сервас.

– Но все входы и выходы обеспечены дополнительной безопасностью, усилена охрана, – продолжил Роллен, – учитывая риски побегов в… в контексте принятых экстренных мер.

Сервас ничего не записывал. Пока директор произносил свой оправдательный монолог, он направился проверить камеру слежения на крыше галереи, рядом с колонной. Камера отображала железную дверь.

– А эта дверь запирается на ночь?

– Непременно, – ответил медбрат. – У нас электронные замки разрешены только при условии, что у персонала имеется ключ. Чтобы войти в помещение, надо нажать вот на эту кнопку, а потом приложить ключ. Устройство классическое.

Сервас посмотрел на Эсперандье.

– Решетки на окнах палат проверили?

Венсан кивнул.

– Их никто не трогал, – подала голос Самира, подходя к ним. – Этот тип вошел через дверь. Другого пути нет, я все проверила.

– Значит, он где-то раздобыл ключ… Кража ключа – событие необычное? – поинтересовался Мартен.

Медбрат помотал головой.

– Ну, не то чтобы… Бывает, что ключа нет на месте… или кто-то из охраны застрял в дороге. Это случается во всех таких заведениях…

Сервас заметил, что парень вспотел.

– Жубер, если не ошибаюсь?

– Да, Гислен Жубер. Все, что знал, я уже рассказал вашим коллегам, – пробормотал санитар, видимо, не имея желания все это повторять.

– Вы знаете, куда поступают изображения с этой камеры?

– Да. На компьютер охраны.

– Можете нас туда проводить?

* * *

Сервас выбросил окурок во дворе, но, устыдившись, поднял его и выбросил еще раз, на этот раз в урну, стоявшую в стороне. Потом вошел в помещение.

– Запустите, пожалуйста, вчерашнее изображение, начиная с восемнадцати часов, – сказал он охраннику, сидевшему перед компьютером.

Охранник открыл календарь, нашел запись: 20–6–2022, 18:00.

– Пожалуйста, сначала рапид, – сказал Сервас.

За несколько секунд до 19:00 на экране появился силуэт психиатра, снятый с высокой точки. Сервас увидел, как он нажимает на кнопку справа от двери, повернувшись к камере спиной, и входит внутрь.

– Когда вы вошли проведать его, он бодрствовал?

Психиатр кивнул.

– Судя по его виду, он был в нормальном состоянии?

Роллен замялся:

– С ним возникла небольшая проблема. В этот день он был нервозен и возбужден. Мне пришлось ближе к вечеру срочно вызвать дежурного медбрата. Когда я видел пациента вчера вечером, он был абсолютно спокоен. И я еще дал ему успокоительное.

– Вы записали назначение успокоительного?

– Снотворное.

Вот почему не было никаких следов борьбы. Жертва спала, когда появился убийца.

– И часто так случалось? Я имею в виду, что вы назначали ему успокоительное?

Психиатр кивнул.

– А его соседу?

– Он уже спал. Учитывая, какие лекарства он принимает, это нормально. У меня не было поводов его будить.

– А персонал имеет право наблюдать за личными вещами пациентов? Охранять, к примеру.

– Конечно.

На экране монитора снова появился психиатр, и тут же вышел из поля зрения камеры, сместившись влево.

– Стоп! – скомандовал Сервас.

Дежурный остановил изображение.

– Очень хорошо, – сказал Мартен. – Сейчас вам дадут USB-ключ[1]. Можете запустить изображение точно с этого момента? С девятнадцати ноль девяти? Вы поняли меня?

Дежурный знаком показал: понял.

– Благодарю вас. Давайте еще раз. Ускорить воспроизведение можно?

В чуть мерцающем изображении белой двери было что-то завораживающее. Все буквально прилипли к монитору. А на нем прослеживалось, как сосед Стана дю Вельца, он же главный подозреваемый, вошел в дверь. А потом, около 21:30, появилась медсестра в белом халате. Как и психиатр, она нажала кнопку и исчезла за дверью.

– Вы знаете, кто это? – спросил Эсперандье.

– Это дежурная медсестра, – ответил Роллен. – Она обходит пациентов. Я наведу о ней справки. Тринадцатью тысячами пациентов «Камелота» занимаются тысяча двести человек персонала.

Примерно через минуту медсестра вышла. Сразу после одиннадцати вечера еще одна медсестра нажала на кнопку и пробыла внутри минут десять. После ее ухода лента изображений не прервалась, но это было одно и то же изображение запертой белой двери.

Полночь…

Сервас нервно вздохнул. Напряжение, которое циркулировало в маленькой комнате, можно было рукой потрогать.

Час ночи…

Два…

Три…

Четыре…

Сервас посмотрел на Самиру. На ее лице читалось безграничное удивление. Он ее хорошо понимал: Стана дю Вельца не могли убить так близко к рассвету, это было просто невозможно. Кровь не успела бы свернуться, тем более засохнуть, а уж трупное окоченение никак не могло начаться. Он сосредоточился. Объяснение могло быть только одно: Йонас Резимон оставался рядом с телом несколько часов, прежде чем решил бежать. И его изображение должно было вот-вот появиться на экране.

Пять часов…

Наклоняясь, Сервас почувствовал, как затек затылок.

Пять сорок…

Перед белой дверью появился еще один персонаж и нажал на кнопку. Сервас нахмурился.

– Ну да, это я, – подтвердил за их спинами Гислен Жубер.

Бородатый медбрат выскочил из палаты почти сразу, в полной панике, прижав к уху мобильник.

– Ну да, я звоню господину директору, – уточнил он.

– Не может быть, – пробормотал Венсан.

Сервас повернулся к Роллену.

– Вы уверены, что Стан дю Вельц был еще жив, когда вы заглянули в палату?

Психиатр испепелил его взглядом:

– Ну конечно!

– Ничего не понятно, – бросил окружной комиссар, потерев свежевыбритые щеки. Откуда же появился убийца?

– Я лично проверила все решетки на окнах, – сказала Самира. – Другого выхода, кроме как через эту дверь, не существует.

Сервас встал. Он тоже ничего не понимал. Как этот дьявол Йонас ухитрился все обтяпать? И что это за фланирование взад-вперед перед камерой?

– Я хочу, чтобы вы проверили все декоративные плафоны, все стены, полы – в общем, всё. И мне нужны планы госпиталя, – прибавил он, глядя на Роллена. – Надо просмотреть столько раз, сколько понадобится, все видео с того момента, как снова вышел доктор Роллен. И необходимо заглянуть в картотеку находящихся в розыске на предмет Йонаса Резимона. Найдите мне его родственников, друзей, семью. И как следует обшарьте все дома: где-то же он должен быть, черт его побери!

Картотека находящихся в розыске включала в себя 620 тысяч записей и 39 миллионов консультаций за прошлый год. Иголка в огромном стоге сена. Эсперандье ругался на чем свет стоит, вглядываясь в изображение запертой двери:

– Что за черт! Ну и дельце!

## 5

Солнце сверкало над вершинами. А в долине, с северной стороны, лежала тень. Солнечный склон и склон теневой. Как две стороны бытия, темная и светлая. Сверху – прозрачное сияющее небо, а снизу – густая тьма леса на склонах.

11:58 утра. В июне здесь уже жарко. Из колонок несутся песни исландской группы «Сигур Рос».

Она выехала из Тулузы почти два часа назад и проехала почти сто километров по шоссе А64, прежде чем выехать из города и углубиться в горы, держа направление на юг, к испанской границе.

Сейчас она катила по местности, где темные леса, достойные страшных сказок о феях, которыми было полно ее детство, сменялись яркими лугами, освещенными солнцем, серебристыми ручьями и пасторальными стадами.

Солнце плясало на лобовом стекле ее «Лянчи Ипсилон», намотавшей уже 200 000 километров по одометру. В салоне пахло старой кожей, пылью и пластиком, а снаружи через открытое окно долетали свежие запахи подлеска.

Она въехала в лесную чащу, в ее зеленую плоть, пронизанную солнцем и переливчатыми тенями, и в салон сразу проник влажный воздух.

Атмосфера вполне соответствовала тому, что она хотела найти здесь. Точнее, не что, а кого. При этой мысли Жюдит почувствовала, как внутри ее все сжалось. До сих пор студентка киноинститута связывалась с ним только по электронной почте. Ей было очень трудно сдерживаться, чтобы не забрасывать его письмами. Вопросов был целый миллион.

То, что он согласился тебе ответить, уже само по себе чудо, верно, Жюд? А все-таки, почему он тебе ответил?

Его называли высокомерным мизантропом, сварливым, циничным, неуживчивым, чокнутым…

О нем ходили слухи, что однажды он сломал челюсть папарацци, который посмел позвонить ему в дверь, что он дал пощечину знаменитому актеру за то, что тот отказался играть сцену так, как замыслил он, а его замыслы всегда были детально разработаны. Ибо Морбюс Делакруа был не из тех, кто давал своим актерам полную свободу действий.

Делакруа…

От этого имени обмирали все студенты киноинститута. Он был культовым режиссером поколения, который снял «Церемонию», «Извращения», «Чудовище», «Эржбету», «Кровавые игры» – пять лучших фильмов ужасов, вышедших в первое десятилетие XXI века. А потом внезапно оборвал свою карьеру в возрасте 35 лет и уехал вглубь Пиренеев.

Все мечтали взять у него интервью. Однако после того как его последний фильм напугал хроникеров и вызвал настоящий скандал, он покинул сферу публичности и официально зажил отшельником в горах. С тех пор не давал интервью, скрывался от фотографов и отказывался от шикарных предложений снимать сериалы ужасов в телевизионном формате.

И только с тобой, Жюдит Талландье, молодой студенткой факультета кинематографии, он согласился поговорить… Почему?

Что привлекло его в том потоке сообщений, которые она без конца ему посылала? Что убедило его в том, что она достойна быть интервьюером?

Конечно, Жюдит могла похвастать тем, что знает свое дело лучше, чем кто-либо. Не было таких эпизодов, планов, приемов монтажа, которые она не изучила бы. И не было ни одной критической статьи о Делакруа, которую она не прочла бы.

Фильмы Морбюса Делакруа всегда вызывали и у прессы, и у публики экстремальные реакции, как позитивные, так и негативные. Для некоторых это был «кинематограф болезненный, изумительно выразительный и богатый, наполненный страшными и тревожными историями». Для других его фильмография включала в себя «фильмы, которые шли вразрез со всей историей кинематографа». Негативные критики квалифицировали «Кровавые игры», последнюю его работу, как «порно с пытками, выходящий за все морально допустимые границы», то есть как «самый скандальный и омерзительный фильм всех времен». А самые разъяренные критики считали, что место Морбюса Делакруа в сумасшедшем доме.

Про́клятый кинорежиссер? Или культовый кинорежиссер? Гений или виртуозный аферист? И что представляют собой его фильмы? «Кинематографическую технику в чистом виде», как считают некоторые, или «глубочайшие, как ни крути, произведения авторского кино», как называют их другие, полагая, что презрение к этим фильмам вызвано исключительно их жанром?

У нее по всем вопросам были свои мысли. Впервые просмотрев фильмы Делакруа, Жюдит испытала странное чувство, будто она очутилась в знакомом мире, где некоторые сцены, как эхо, перекликались с ее жизнью, словно они с режиссером были как-то связаны. Словно кто-то уже давно обозначил границы самого ужасного, что хранится в ее мозгу, теми галлюцинациями, что появляются в слепящем свете операционной.

В этот день 21 июня, день летнего солнцестояния, она все еще не осознала, что он согласился с ней встретиться.

А может, он согласился потому, что ты заверила его, что ваша встреча нужна тебе не более чем для написания диссертации?

С чего бы вдруг Делакруа проникся к ней доверием? Может, он попросит ее подписать соглашение о конфиденциальности? Но она до сих пор не получила никаких писем ни от его адвоката, ни от секретаря, ни от агента…

Между тем, пройдя серию виражей в хвойном лесу и выехав на прямую дорогу, разделявшую луг с высокой травой, Жюдит вдруг вспомнила, как впервые увидела «Церемонию», первый полнометражный фильм мастера, леденящее душу прочтение «Красавицы и чудовища». Фильм вышел еще в 2003 году, но когда Жюдит посмотрела его, спустя годы, в маленьком тулузском кинотеатре, он стал для нее настоящим открытием.

В тысяче лье от ужаса, пропитанного кровью, не обозначая времени действия и будучи гораздо менее жестоким, чем все его последующие фильмы, «Церемония» рассказывает историю молодой и очень красивой девушки из деревни в Центральной Европе, которая выросла рядом с замком, где обитает мерзкое чудовище. Оно запугало и подчинило себе всю округу и устраивает кровавые преступные празднества.

Чтобы защитить девушку от ненасытной похоти чудовища, которое велит приводить к нему всех окрестных девушек и насилует их, родители красавицы разными способами делали из нее дурнушку: мазали сажей лицо, натирали щеки орехом, пачкали волосы грязью, подкладывали подушки под грязное платье каждый раз, когда она выходила из дома. Шпионы Чудовища шныряли повсюду, отыскивая для него молодые свежие тела. Кончилось тем, что слухи о необыкновенной красоте девушки дошли до ушей Чудовища: один из его соглядатаев увидел, как она нагишом купалась в реке. Но Красавица уже была помолвлена. Ее жених и родители втайне от всех готовились к церемонии бракосочетания, что и стало названием фильма: «Церемония».

Как только известие о том, что у девушки есть жених, дошло до ушей владетеля замка, он вызвал несчастного на поединок и сразил его, разрубив напополам от головы до промежности своим обоюдоострым мечом.

Фильм заканчивался необычным общим планом: призрачным путешествием у границ бесконечности, очень похожим на финал фильма Антониони «Профессия – репортер». Камера очень медленно скользит вниз по лесистому склону, приближаясь к берегу реки, текущей на заднем плане, между скалами и деревьями. Звучит «Остров Мертвых» Рахманинова.

Камера словно протискивается между стволами, не теряя из виду силуэты двух человеческих тел, распростертых на гальке на том берегу. Она проходит по широкой прибрежной полосе, в которую бьются волны, и только тогда зритель понимает, что это не убийство и не изнасилование: женщина осознанно и добровольно отдается чудовищу, только что зарезавшему ее жениха. Ее крик – это крик наслаждения, а не ужаса.

Потом камера движется в обратном направлении, удаляясь от пары на берегу, и это самое медленное ретроградное движение в истории кинематографа после «Френци и Таксиста». Вся сцена проходит на фоне полифонии криков оргазма и торжественных, скорбных звуков «Острова Мертвых».

Жюдит знала, что, как и Антониони, Делакруа не прибегал ни к какому монтажному соединению кадров в этом эпизоде. Технически задача очень сложная. Фильм изобиловал такими эпизодами, буквально ошеломляющими своей виртуозностью. Когда она выходила из маленького кинозала, у нее возникло ощущение, что она только что пережила ни на что не похожий опыт и открыла для себя гения.

Критики тоже с энтузиазмом приветствовали первую работу двадцатичетырехлетнего режиссера. «Кайе дю Синема» отметила удачную игру черного и белого цветов, которая порой напоминала «Андрея Рублева» Тарковского. «Премьер» усмотрел восхитительную работу над формой, намного превосходящую все, что было создано признанными мастерами жанра, и назвал фильм «сумасшедшим, дьявольским и извращенным». «Студио синэ лайф» назвала фильм политической притчей и «возвратом к желаниям на фоне все более пуританского кинематографического пейзажа», «Мэд мувиз» – «истинным моментом поэзии, наводящей ужас».

Однако Делакруа не замедлил дезориентировать своих почитателей вторым фильмом, пугающим и тревожащим, где царило неслыханное насилие. Большинство комментаторов квалифицировали его как «тошнотворный, грязный и отвратительный». Эти оценки сразу же прилипли и к молодому режиссеру…

Мысли Жюдит внезапно прервало мигание красного сигнала датчика бензина.

«Да ладно, поблизости даже в такой дыре наверняка есть станция обслуживания или заправка». Но навигатор доложил, что ближайшая станция обслуживания находится в пяти километрах отсюда.

## 6

Выйдя из «Лянчи» на заправке, Жюдит увидела, как же красива долина.

С каждой стороны неширокого прямого шоссе и вокруг стоянки над участками непроходимого леса вздымались высокие обрывистые склоны. Вдали, на фоне безоблачной лазури, различались нагромождения базальтовых скал. Все дышало красотой и идиллическим покоем, но в этой озаренной солнцем пасторали чувствовалось что-то гнетущее. Все было слишком спокойно, слишком пустынно, и ей стало не по себе. В городе она чувствовала себя увереннее.

Жюдит отметила свою банковскую карту в аппарате, который заправлял машины студентов с большими скидками. При сумасшедших ценах на горючее, она потратила всего пятнадцать евро. Жюдит день за днем вела нелегкую студенческую жизнь, преодолевая финансовые трудности и проблемы с арендой жилья, умудряясь на полставки подрабатывать летом то здесь, то там.

Какой тут может быть выбор, если ты потеряла мать в двенадцать лет, а отца никогда и не знала…

Как только бензобак был частично наполнен, она направилась в магазин на насыпной площадке, подставив лицо ласковым солнечным лучам.

На ней был белый дебардёр[2] с красной надписью на груди «REDRUM»[3] и брюки цвета хаки со множеством карманов. Она решила, что нечего соблюдать дресс-код на встрече с режиссером. Ему, должно быть, все равно, как она будет одета, а вот ей важно чувствовать себя естественно.

В магазине из приемника доносилась старая песня «Роллинг Стоунз».

Лавируя между продуктовыми прилавками по дороге в туалет, она подумала об «Извращениях», втором опусе в полицейской фильмографии Морбюса Делакруа, запутанном и упадочническом. Этот фильм разочаровал критиков и довел фанатов до исступления. Сюжет «Извращений» гораздо ближе к классическому: трем заключенным удается бежать из тюрьмы строгого режима, и они прячутся в доме на опушке леса, где проживает семья городских буржуа. За время пребывания беглецов в их доме они подвергают хозяев всевозможному насилию и издевательствам, одно хуже другого. В результате спастись удается только самому младшему из членов семьи, одиннадцатилетнему мальчику, после того как тот помогает бандитам убить свою сестру и родителей. В последних кадрах фильма он в одиночестве бредет по дороге; лицо его, снятое очень крупным планом, залито кровью, пустые глаза утратили всякое выражение, и зритель понимает, что сбежавшим заключенным удалось выпустить в свет еще одного психопата.

В кинематографе этот сюжет был затаскан до предела, но Делакруа удалось его возвеличить, пользуясь только ручной камерой, без спецэффектов, очень сдержанно и сухо, нервно и виртуозно, и почти без звукового сопровождения. В конечном итоге у него получился момент чистейшего ужаса, непреодолимо и тревожно влекущего.

Большинство критиков были настроены негативно, хотя и признавали исключительное мастерство режиссера. Но Жюдит поразила игра актеров, особенно игра одиннадцатилетнего мальчика. Один из исполнителей действительно отсидел семь лет за изнасилование, и присутствие в фильме преступника впервые вызвало целую серию скандалов, которые потом сопровождали режиссера всю его карьеру.

Жюдит вошла в одну из кабинок и закрыла за собой дверь.

Черт, откуда эта вонища! Она оглядела пол, залитый какой-то вязкой гадостью, спустила спортивные брюки, трусики и помочилась, не садясь на унитаз, согнувшись пополам и почти касаясь лбом двери.

Спустив воду, она постаралась выйти из туалета как можно скорее, тщательно обходя зловонные лужи.

Ну и вонь… На стене слева от нее виднелась какая-то надпись, и Жюдит инстинктивно посмотрела в ту сторону. Впечатление было такое, словно в голове произошло короткое замыкание, и выключилась, а потом опять загорелась строка электронной таблицы. Она прочла:


ЖЮДИТ, МЕРЗКАЯ ЛЮБОПЫТНАЯ ПРОНЫРА


Кровь стучала в висках, она оглянулась вокруг. Застыв от ужаса, как парализованная. Жюдит…

Каков шанс, что послание адресовано не ей, а какой-то другой Жюдит, оказавшейся в таком же положении в таком же месте?

Да нет же, такого не может быть… Никто не мог предвидеть, что она заедет именно на эту станцию обслуживания. Да и кто мог знать, что она окажется именно сегодня именно в этой долине? И кто из ее знакомых оказался таким идиотом, что написал на стене послание, не имея ни малейшей уверенности, что она остановится именно здесь?

Нет, не может быть…

Ее реакция была молниеносной. Она выскочила из туалета, пулей пролетела по магазину и выбежала на улицу, погрузившись в солнышко, в пение птиц и жужжание насекомых, а потом тройным галопом промчалась по парковке и запрыгнула в машину.

Уже сидя за рулем, Жюдит достала телефон.

«Мерзкая маленькая проныра»… Эта формулировка была ей знакома.

Сообщения от Делакруа…

Ей понадобилось минут десять, чтобы отыскать их. В одном из сообщений он так и написал: «Вы маленькая проныра, Жюдит».

Да чтоб тебя… Что все это значит? Что за игру он затеял?

Однако все приводит к одному и тому же вопросу, Жюд: как он мог предвидеть, что ты остановишься именно здесь? Ерунда какая-то…

Она наклонилась и что-то достала из бардачка. Это была объемистая тетрадь с потайным замком и приложенной авторучкой, которую она купила в интернет-магазине. Жюдит открыла ее, перевернула две страницы, взяла ручку и написала:

День первый (продолжение). Я остановилась на дороге. В туалете для меня оказалось послание, написанное на стене: «ЖЮДИТ, МЕРЗКАЯ МАЛЕНЬКАЯ ПРОНЫРА». Ничего не понимаю. Кто мог знать, что я окажусь именно в это утро в этом месте? И кто знал о моем приезде, кроме НЕГО? Можно подумать, что я нахожусь в каком-то из его фильмов…

Погрузившись в свои мысли, она машинально бросила взгляд на внутреннее зеркало заднего вида. Там, на улице, шагах в четырех от автомобиля, прислонившись спиной к бетонному столбу навеса над бензоколонкой, кто-то стоял. По форме цвета хаки – то ли лесник, то ли егерь; кепка надвинута на самый лоб. Солнечные очки скрывали его глаза, и поэтому Жюдит не могла бы точно утверждать, что он за ней наблюдает, но и его поза, и поведение говорили о том, что так оно и есть.

По затылку пробежали мурашки, и она заметила, что вспотела.

Ну и что ты на меня уставился, идиот?

Жюдит снова заглянула в зеркало заднего вида. Даже с этого расстояния можно было разглядеть под темными очками глубокие вертикальные морщины, разрезавшие его щеки, словно в лесу на него напали с ножом. В темном, густом и древнем лесу… Судя по движению челюстей незнакомца, он жевал жвачку. Ну прямо какой-то персонаж Стивена Кинга…

Жюдит вдруг очень захотелось поскорее уехать отсюда. Она громко захлопнула свой путевой журнал, бросила его на пассажирское сиденье и повернула ключ зажигания.

Энтузиазм, с которым она отправлялась в путь, куда-то улетучился, уступив место смутной тревоге. Что ждало ее в этих горах? Что за человек Морбюс Делакруа? Кто написал ей послание на стене туалета? Неважно, надо было продолжать путь: будь что будет…

## 7

Сервас смотрел, как капля медленно скатывается вниз с другой стороны стекла, разделяясь на две капли поменьше, которые тоже скатываются вниз, а новые капли тем временем стучат по стеклу и догоняют те, что скатились раньше, воспроизводя ту же схему и ту же структуру. Фракталы, итерации, полное воспроизведение раз за разом…

Мартен ученым не был, и его интересы лежали в другой сфере: литература, музыка, и прежде всего музыка Малера. Но его зачаровывали тонкие хитрости природы, где одни и те же мотивы повторялись до бесконечности в разных масштабах.

Преступления тоже имели тенденцию повторяться из года в год. И барьер, который представляли собой и он, и его коллеги, предназначенный для защиты общества от их последствий, был не прочнее этого стекла.

Мартен повернулся спиной к темным облакам, которые то и дело лопались, проливаясь дождем на город, и обвел взглядом свою следственную группу.

– Что там по жертве?

– Стан дю Вельц, – ответила Самира. – Бельгиец по отцу, француз по матери. Сорок пять лет. Родители умерли, где-то в этом регионе живет сестра. Работал в кинематографии как специалист по спецэффектам и как главный администратор. Кто-нибудь знает, чем занимается главный администратор?

– Он занимается в основном логистикой, – пояснил Венсан. – Отвечает за то, чтобы вся группа – и осветители, и техники, и актеры – работала в наилучших условиях. Он – главное звено механизма группы.

– Понятно. Короче, дю Вельт работал в кино, пока его психическое состояние не сделало его неспособным к такой работе, – продолжила Самира.

– А известно, над какими фильмами он работал? – спросил Эсперандье из чистого любопытства.

Она заглянула в свою записную книжку.

– «Голгофа», «Церемония», «Порча», «Извращения», «Чудовище», «Кровавые игры», «Бандитские шайки»…

Венсан понимающе присвистнул:

– Сплошь фильмы ужасов…

Мартен подумал, что у Самиры такой вид, будто она нынче сама только что сошла с экрана фильма ужасов. Не поскупилась ни на черные тени, ни на тушь для ресниц. К такой раскраске за годы работы надо бы уже привыкнуть – они работают вместе вот уже четырнадцать лет. Но к Самире Чэн привыкнуть невозможно, даже при высокой оценке ее профессионализма и уровня знания французского языка.

– А по главному подозреваемому, по Резимону, что у нас есть?

– Мы проверили стены, пол, потолки, сверились с планом здания, – ответила Самира. – Выход есть только один: через дверь.

Сервас в очередной раз подумал о взаимосвязи событий. Доктор Роллен вошел в павильон около 19:00; он говорил о Стане дю Вельце и констатировал, что его сосед, Йонас Резимон, уже спал. На этот момент все было спокойно. Потом, с интервалом в два часа, появились еще двое медбратьев, никого не потревожив. Тем временем в 5:40 утра вошел санитар Гислен Жубер и обнаружил, что дю Вельц мертв, а Резимон исчез. Однако в какой-то момент его видят в дверях павильона. В чем трюк?

– Йонас Резимон, со дня своего совершеннолетия, получил разрешение гулять по территории больницы и по вечерам бродил между воротами и зданием, – сказал Венсан. Своего жилья у него не было, и он жил то у одного знакомого, то у другого. В его медкарте сказано, что в детстве мать каждый день давала ему отравляющие вещества, чтобы его считали хронически больным и он никуда не делся из дома.

– Синдром Мюнхгаузена «по доверенности», когда сам ничего не делаешь, а за тебя действуют другие, – уточнил Сервас. С одной стороны, мать вроде и заботится о ребенке, а с другой – плохо с ним обращается, провоцируя у него развитие органической патологии.

– Вот-вот. Когда домашний врач открыл этот секрет, он предупредил социальные службы. Мать поместили в психиатрическую клинику, а мальчика – в приемную семью.

Тут вместо комментариев снова раздался тихий свист. Сервас подумал, что любовь принимает порой весьма странные формы.

– У него есть братья или сестры?

– Нет, он единственный сын. А его мать умерла три года назад.

– Кто занимается опросом соседей? – спросил Мартен, хотя и так уже знал ответ, посмотрев, кто отсутствует.

– Руссье и Гадебуа, – ответил Венсан.

Сервас поморщился. В следственной группе этот тандем был известен под другими названиями, далеко не всегда лестными: «Анти-заяц и Черепаха», «Лавр и Смельчак» и «Мертвый и Припарка».

– Самира, ты поедешь в «Камелот» и допросишь всех, кто имел доступ к палате жертвы. Кроме того – весь административный персонал и всех пациентов, так или иначе соприкасавшихся со Станом дю Вельцем, и всех, кто общался с ним, близко или на расстоянии… Прежде всего нас интересуют медсестры. Сиди там столько, сколько понадобится.

Какая последняя мысль промелькнула в сознании бывшего специалиста по киношным спецэффектам, прежде чем он покинул эту землю? Какое изображение увидел он перед тем, как все погасло? Вполне возможно, что это был самый зрелищный спецэффект за всю его жизнь…

– Надо заново верифицировать все видеозаписи и обязательно выяснить, не вырезана ли хотя бы минута и не выходила ли камера из строя просто так, совершенно случайно. И надо выяснить все, что возможно, об этом санитаре, Гислене Жубере. Не было ли у него проблем с законом, карточных долгов или чего-нибудь подобного…

# Примечания

1

Аппаратный ключ (также USB-ключ, электронный ключ) – аппаратное средство, предназначенное для защиты программного обеспечения и данных от копирования, нелегального использования и несанкционированного распространения. – Здесь и далее прим. пер.

2

Дебардёр – майка без рукавов с глубоким вырезом.

3

Это слово фигурирует в фильме-триллере С. Кубрика «Сияние» по роману С. Кинга. Если посмотреть на отражение этого слова, написанного на двери гостиничного номера, в зеркале напротив, получается слово MURDER, то есть «убийство».