Мои любимые триггеры
Рассказы
Михаил Икаев

Главный редактор и вдохновитель

Лидия Икаева

Редактор Лидия Икаева

Иллюстратор Татьяна Балашова

© Михаил Икаев, 2024

© Татьяна Балашова, иллюстрации, 2024

ISBN 978-5-0062-6535-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Почему я издал эти рассказы? Десять лет назад я дал себе слово не врать никогда, разведя его с понятием «всегда говорить правду» по разным углам. Вот и сейчас я не хочу и не могу нарушить этот обет, отвечая на свой вопрос. Вижу две причины, и они банальны и стары как мир: это тщеславие и гордыня. Сложно судить о других авторах-любителях, но если не эти причины заставляют их выдавать в народ свои «нетленки», то почему они не сожгли их в камине?

Мне лично всю жизнь не хватало признания, и причина этого в далеком детстве. Все мои рассказы рождались из воспоминаний, вытащенных из глубоких недр моей памяти. И эти воспоминания мне нравятся, я люблю себя маленького и беззащитного и люблю все свои психологические крючки, или, как стало модным их называть, триггеры.

Конечно, мне очень неприятна критика, я даже боюсь ее, но понимаю, что она будет, и ожидаю ее в надежде проработать это гребаное тщеславие. Это как стать на площади со спущенными штанами.

Еще меркантильность. Я верю в перерождение души, в то, что душа на том свете может получать энергию только от живущих на Земле. Если мои рассказы будут читать мои дети и внуки, то смею предположить, что какие-то эмоции они будут испытывать, вспоминая меня, ну и мне что-то перепадет, наверное.

Ты никому и ничего не должен, ты ни в чем не виноват.

Ты – это я, а я – это ты.

Я всегда буду рядом.

Посмотри, какой я взрослый, большой и сильный.

Я тебя никогда не оставлю, ничего не бойся,

я всегда буду тебя защищать и оберегать.

Потому что ты – это я,

а я – это ты.

Разговор с самим собой маленьким

Классики и Дед Мороз

Дорога в детский сад из дома была всегда невеселой. Во-первых, потому, что по складу своему я был домашним мальчиком и покидал дом с неохотой. Во-вторых, дорога была долгой и утомительной. Мы с моей старшей сестрой Наташей ходили пешком, а сад находился, как мне казалось тогда, ну очень далеко. Сестра тянула меня за руку, она торопилась, чтобы не опоздать в школу к началу уроков, и вслух повторяла стихотворения, которые ей задавали на дом. Так было шесть раз в неделю. К пяти годам я знал все школьные стихотворения по программе до восьмого класса включительно. На одном из новогодних утренников дети рассказывали заранее подготовленные к этому мероприятию стишки, а я, как всегда не получивший ни одного четверостишия и не вошедший в число выступающих детей, сидел на стульчике рядом с такими же изгоями и наблюдал за представлением.

После окончания основного выступления Дед Мороз спросил, знает ли еще кто-нибудь стихотворения? Я подумал, что вот он, мой звездный час, и поднял руку. Дед был добрый и беспристрастный, в отличие от воспитателей, которые меня в упор не замечали, и позвал меня на середину зала. И тут я громко начал: «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ. Быть может, за стеной Кавказа укроюсь от твоих пашей, от их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей!» – и поклонился…

Помню, что никто не аплодировал. Дед Мороз сказал многозначительно: «Спасибо, мальчик, а что ты еще знаешь?» Вдохновленный признанием, я еще громче заорал: «Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой, мой грустный товарищ, махая крылом, кровавую пищу клюет под окном…» Здесь меня остановила воспитательница и сказала, чтобы я шел и садился на место.

В этом детском саду стихотворений для утренников мне так никогда и не дали и в центр зала больше не приглашали. Но я не унывал и продолжал пополнять свой стихотворный багаж в утренних походах с моей единственной и любимой сестрой.

Даже если станешь бабушкой…

Мои первые годы жизни прошли во Владикавказе. Отец был студентом Горского сельскохозяйственного института. Он иногда брал меня с собой на лекции, потому что мама работала, а в детский сад устроить меня никак не получалось. Наверное, благодаря моему академическому детству пацаны в бабушкином селе дразнили меня математиком.

Я сидел рядом с отцом в аудитории и шариковой ручкой рисовал какие-то каракули на тетрадном листе. Наши с отцом места были в первом ряду, а сзади нас амфитеатром поднимались ряды с партами. Чернила в ручке быстро закончились, я толкнул отца в бок и без слов продемонстрировал, что рисовать-то мне нечем. Отец повернулся к кому-то и знаком показал, что нужен карандаш или ручка. Тут же в нашу сторону полетел стержень с чернилами, отец ловко поймал его и протянул мне: «Рисуй!»

Конец пишущего инструмента был пожеван, держать его было неудобно, но писал он отлично, и я, усердно зажимая его между большим и указательным пальцем, продолжил художества на клетчатом листке. Преподаватель внимательно смотрел на происходящее в аудитории и сказал моему отцу, чтобы он остался после лекции.

Когда кончилась лекция, я остался сидеть за партой, а отец подошел к профессору, и они долго о чем-то разговаривали.

Мой отец учился в институте, когда ему было уже тридцать лет. За спиной у него были техникум, три года в армии, работа преподавателем в сельском профессиональном училище. Он готовил механизаторов для села, и в возрасте двадцати восьми лет он принял решение о поступлении в институт, который с двумя академическими отпусками окончил с отличием. В период отпусков отец работал на металлургическом заводе, копил вместе с моей мамой деньги, а потом продолжал учиться на дневном отделении инженерного факультета.

Отец закончил разговор с профессором, и мы вышли на проспект и направились к парку. «Пойдем, встретим маму с работы», – сказал отец.

Мне очень нравилось ходить по пешеходному мосту через Терек рядом с мечетью. В полотне моста были сделаны дренажные сквозные отверстия диаметром не больше среднего яблока. Когда мы проходили по мосту, отец каждый раз терпеливо ждал, пока я, сидя на корточках, брошу маленькие камешки в каждое отверстие и, глядя сверху, буду наблюдать, как они беззвучно падают в бурлящую воду. Потом еще некоторое время глядя в отверстие, как подзорную трубу, я наблюдал, как быстро внизу, мелькая пузырьками и мелкими пенными барашками, проносится вода. Отец стоял неподалеку, курил и наблюдал за мной.

…Мы стояли на заводской площади, и я, увидев маму, выходящую за вертушку проходной, рванулся с места ей навстречу.

– Ла, нам ректор обещал место в детском саду! – сказал отец маме.

Мама обрадовалась, подхватила меня на руки, подошла к отцу и обняла его.

– Ла, пойдем в зоопарк, Мишаньке жирафа покажем! – сказала мама отцу.

«Интересно, – подумал я, – маму мою зовут Галя, отца – Мурат, а он называет ее Ла, и она называет его Ла». Эти непонятные обращения моих родителей друг к другу я слышал не впервые, но в этот день я особенно глубоко задумался над этим вопросом.

– Ла, смотри, какой крокодил! – сказала мама отцу.

«Ну не могут же быть у них одинаковые имена», – думал я. Я предполагал, что у взрослых, наверное, есть и другие, кроме основных, имена и что, когда я вырасту, у меня тоже появится какое-нибудь второе имя. Но почему у них второе имя звучит одинаково, ведь моя мама – женщина, а папа – мужчина, и по логике у них не должно быть одинаковых имен. Ум двухлетнего ребенка не мог найти объяснений.

Через несколько дней, уловив момент, когда мы с мамой остались одни, я спросил:

– Мама, а почему вы с папой называете друг друга Ла?

Мама рассмеялась и ответила:

– Это наше с папой секретное слово. Ла – это первый слог в слове лапочка, и поэтому я так называю твоего отца, потому что он мой Лапочка.

– А почему папа тебя так же называет? – продолжал я.

– Потому что я тоже для него Лапочка, а чтобы окружающие не догадались, мы сокращенно называем друг друга Ла.

«Нравится мне это объяснение», – подумал я и очень довольный прижался к маме.

                      * * *

Мы с женой Лидой и внучкой Марусей в гостях у мамы. Сидим во дворе большого дома за столом, над нами свисают гроздья уже созревшего винограда. Уже десять лет как с нами нет отца. Мама печет осетинские пироги, жена заглядывает ей через плечо, пытается очередной раз понять секрет их приготовления, задавая вопрос:

– Мама, как у тебя такие пироги получаются? Я, как ни стараюсь, и близко не такие.

– У каждого свои секреты, свое настроение, Лидок, а чтобы такие получались, душу нужно вкладывать.

Лида посмотрела на меня и улыбнулась. Историю про то, что «душу нужно вкладывать», мы слышали уже не в первый раз, но это неизменно вызывало у нас улыбку.

Вышла из дома Маруся, в руках она несла магнитолу, а из колонок звучала песня: «Даже если станешь бабушкой, все равно ты будешь Ладушкой…» Мама, стоя у печки, услышав песню, начала пританцовывать ей в такт и подпевать. Песня закончилась, а мама продолжала петь, а потом тихо так сказала:

– Это наша с отцом любимая песня была. Мы ее вместе пели еще до твоего рождения, – посмотрела в нашу сторону и добавила: – И называли мы друг друга Лапушка.

На ее лице промелькнула едва уловимая улыбка, в ней были нежность, любовь, воспоминания и грусть.

Моим родителям выпала непростая и тернистая доля: непризнание мамы родственниками отца, бедная студенческая жизнь, воспитание троих детей в сложные времена тотального безденежья и отсутствия помощи со стороны родственников. Но ничто не могло помешать им прожить яркую и эмоциональную жизнь, полную любви. Жизнь, которая продолжается в правнуках, которая, как Терек, бурлит, падает с горных вершин, расстилается по степям, дает жизнь людям в долине и устремляется в мировой океан, принося в него свою любовь, свои воспоминания, свою душу.

Дом у кладбища

Одно из мест жительства нашей семьи находилось рядом с кладбищем. Мне в то время было пять лет. Моим развлечением было наблюдать сквозь забор похоронные процессии (тогда хоронили с духовым оркестром). Бывало, что в один день их было несколько, ведь дорога на кладбище была одна, и проходила она метрах в десяти от нашего дома. Если взобраться на забор, можно было рассмотреть лицо покойника. Через некоторое время я знал, что в зависимости от цвета обивки гроба можно угадать примерный возраст усопшего. Вопросы смерти стали всплывать в моей голове регулярно именно в этом возрасте и продолжали терзать еще довольно долгое время.

Прожили мы в этом доме у кладбища около года. Потом родители мои получили квартиру в пятиэтажном доме в центре города. Однако наблюдения за последними путешествиями покойников не оставили мне шансов не думать о смерти. Особенно тоскливо становилось с наступлением темноты, когда родители укладывали меня в кровать и выключали свет. Я укрывался одеялом с головой – так было не очень страшно. Мысли о том, что и меня когда-нибудь так же, как и тех мертвых людей, понесут на кладбище и закопают, вызывали тоску, сводившую челюсти, жалость к себе, понимание несправедливости мироустройства. И осознание того, что я умру, а солнце будет по-прежнему светить, что деревья будут шелестеть листьями, что будут идти дождь или снег, что будут создаваться новые мультфильмы, а я их никогда не увижу, что вся природа останется, а меня не будет, запирало горло, и слезы горести текли по моим щекам, и с мыслями, что мир несправедлив, я тихо засыпал.

Но утром все менялось. Свет побеждал темноту, тоска уходила, и жизнь была прекрасна. Я даже пытался специально завести себя в такое состояние, в каком находился ночью, но ничего не получалось. Мир был веселым и жизнерадостным, интересным и увлекательным. Я был счастлив. Но с наступлением ночи все повторялось. «Мир несправедлив, меня когда-то не будет, как с этим жить? Может, есть какой-то выход? Может, когда-нибудь изобретут специальные таблетки от смерти, и я буду жить всегда?» – так думал я, пятилетний мальчик, каждую ночь.

Однажды утром в выходной день, проснувшись, ощутив себя снова счастливым и пользуясь тем, что отец был дома (а это случалось крайне редко, он был инженером-хлеборобом), я пошел в родительскую спальню, где на кровати, закинув одну руку за голову, лежал отец, в другой руке он держал газету. Отец перевел свой взгляд с газеты на меня и так вопросительно кивнул головой.

– Папа, а ты не боишься умереть? – без какой-либо подготовки спросил я.

Помню, что ответил отец не сразу. Он отложил газету, повернулся на бок, так, что его лицо оказалось напротив моего лица, и тихо так, но уверенно сказал:

– Не боюсь. Все люди умирают. И я когда-нибудь умру. Так Бог устроил мир.

Я сказал:

– Понятно.

Развернулся и вышел из спальни. Я долго думал над тем, что сказал отец, а когда наступила ночь и снова пришли мысли о несправедливости бытия, я вспоминал слова отца и его уверенность, но мне не становилось легче от этого. Я не хотел, чтобы умирал мой отец, моя мама, мой брат и сестра, а больше всего я не хотел умирать сам. Но наступало утро, и жизнь просыпалась, темнота уходила, а вместе с ней уходили и мысли о смерти, о несправедливости.

Слово «Бог» я впервые услышал от моего отца, но объяснять мне, кто это, он не стал. Это были времена атеистов и коммунистов. Мой отец не был атеистом, но он был коммунистом. Его немногословность о Боге оберегала нашу семью от возможных проблем.

Сейчас мне пятьдесят пять лет, у меня пятеро детей, две внучки и внук, но я никогда не забуду удивленный взгляд отца и только могу представить его реакцию и эмоции, когда он услышал мой вопрос о смерти. Почти каждую ночь в детстве и отрочестве по моим щекам текли слезы от мыслей о том, что мир несправедлив. Сорок лет я искал ответ на этот вопрос. Сорок лет, почти каждую ночь, я думал об этом.

                      * * *

И вот в судьбу врывается она,

в слезах и розах трепет и порыв…

…Ее послал мне Всевышний. Она так просто и обыденно сказала:

– А разве ты не знаешь, что душа не умирает? А тело – это скафандр, временное пристанище для души. Когда умирает тело, душа рождается в другом теле. Реинкарнация.

– Так все просто? – спросил я.

– Да! – сказала она.

Она, посланница небес, стала моей женой. Я благодарю Бога за нее. За ее простой вопрос при первой встрече и за ее ответы, которые слышу каждый день и хочу слышать во все времена и во всех жизнях.

Рубль и двадцать копеек

Я очень любил, когда к нам приходили гости. В эти часы строгий родительский контроль давал слабину, и можно было стать незаметным для всех и помечтать. Мечтал я самозабвенно, с открытым ртом. Часто в такие минуты раздумий мама говорила: «Рот!» И я возвращался в действительность, смущаясь от того, что меня подловили в неприглядном виде: с открытым ртом. Уже перед армией я узнал, что у меня есть проблемы с аденоидами, и, по заключению врача, я вообще не должен был уметь дышать носом, но оказалось, что как-то умудрился этому научиться и не без помощи маминых замечаний.

Вернемся к гостям. Мне хотелось, чтобы гости были у нас всегда, чтобы они жили у нас! Ощущение свободы и отсутствие контроля делали жизнь замечательной. В один из таких дней мама послала меня за хлебом в магазин. Домочадцы называли меня снабженцем. В шесть лет я самостоятельно ходил в магазин и производил закупки по списку, составленному мамой или сестрой. Мне нравилось стоять в очереди, потому что в это время я изучал товар и цены, рассматривал пирамидки из шоколадок, и еще мне очень нравилось смотреть, как продавщица наливала из молочной фляги большим половником сметану в стеклянные банки. Я думал о том, что же могут делать люди с таким количеством сметаны? В нашем доме столовая ложка сметаны в борще была максимальным объемом в индивидуальном потреблении. Цены на все товары магазина я знал наизусть, и это было моей трагедией, потому что при выдаче денег для похода в магазин мама сначала спрашивала, сколько стоит тот или иной товар, и давала денег ровно «под расчет», так, чтобы сдачи не должно было остаться в принципе, а вместе с тем не оставалось надежды, чтобы купить лично себе какую-нибудь маленькую сладость.

Итак, в моих руках было двадцать копеек. Столько стоила булка хлеба. Я в приподнятом настроении прибежал в магазин. Магазин был небольшой, мы называли его «наш», потому что он был самый ближний к дому. Чуть дальше, метрах в тридцати, был другой магазин, который называли «не наш». Я подошел к кассе, отдал деньги, мне выдали чек, и я стал в очередь на выдачу. (В те давние советские времена технология розничных продаж выглядела именно таким образом.) Очередь была длинной, в несколько метров. Я, как всегда, изучал витрину, медленно продвигаясь к продавщице в белом халате, которая выдавала по чекам оплаченный товар. «Мальчик, тебе чего?» – спросила она. «Хлеба!» – ответил я. «Чек давай!» – сказала продавщица и протянула руку. И я протянул руку, но в моей руке чека не было. «Шутить пришел? А ну, давай отсюда!» – прокричала она. Я стал осматриваться вокруг, оглядывая пол, заглядывал под прилавок и говорил без остановки: «Был чек, был чек…» Очередь сзади возмущалась, и под ее напором я покинул позицию у прилавка. Несколько раз по кругу обшарил я все уголки магазина, все его пятьдесят квадратных метров, но чека не нашел. На это потратил, по моим ощущениям, не меньше часа. Я медленно брел домой, предвкушая мамины вопросы. Шел я долго, уже стемнело. Шестьдесят шесть ступенек до квартиры на четвертом этаже я преодолел еще минут за пятнадцать. Приоткрыл дверь, услышал громкие голоса гостей, и в коридоре появилась мама.

– Ты что так долго? Где хлеб? – спросила она.

– Я чек потерял, – еле слышно ответил я.

– Такое могло случиться только с тобой! – с упреком сказала мама.

Она пошла в комнату, вернулась и протянула мне рубль, железный рубль.

– На этот раз ничего не теряй и принеси, пожалуйста, хлеб быстрее.

Я взял рубль и демонстративно положил его в карман своей болоньевой куртки. Моей радости не было предела, я ликовал: «Меня не ругали, все так быстро закончилось! Ура!» И я вприпрыжку помчался в магазин. В нашем магазине хлеб уже закончился, и мне пришлось бежать в «не наш». На бегу я запустил руку в карман, в котором лежал мой железный рубль и… Я остановился. Мои пальцы провалились в дырку! Рубля в кармане не было. Земля уходила из-под ног, я не мог поверить, что это происходит со мной! Не может быть! Второй раз за день…

Домой я пришел, когда гости уже разошлись. Все это время я потратил на поиски утерянного рубля. Несколько раз прошел от дома до магазина, причем даже той дорогой, по которой в этот день не ходил. Я не помню, как очутился в прихожей нашей квартиры. Я несколько раз представлял себе до этого момента встречу с мамой и ее вопрос. Тяжелее и абсурднее ситуации я в жизни еще не переживал. Я просто не знал, что ответить на предстоящий вопрос, который мама задавала очень часто: «Ну, скажи, ПОЧЕМУ это произошло и почему именно с тобой каждый раз что-то происходит?» Мозг шестилетнего человека протестовал, он в ответ задавал другой вопрос: «Разве вы, взрослые, не понимаете сами, что на ваш вечный вопрос ПОЧЕМУ нет ответа, вы сами на него не ответите, окажись вы в подобной ситуации».

Мамин вопрос «А хлеб где?» звучал зловеще и по интонации, и по сути. Согласитесь, что дважды послать ребенка за хлебом и дважды услышать от него, что он потерял деньги, это по меньшей мере странно. Я даже не представляю, что мама в этот момент могла думать обо мне. Представьте себе мою фантазию: «Мама видит меня очень часто с открытым ртом, задумавшегося и теряющего дважды в день деньги. Ну не идиот разве?»

– Посмотри, он опять деньги потерял, – сказала мама отцу. Я стоял и размазывал слезы по щекам.

– Иди умойся и ложись спать! – сказал отец.

                      * * *

…Оказалось, что я совсем не идиот. Я, как и все, окончил школу, даже с отличием, и институт с красным дипломом, я успешный и счастливый человек. Но и своим детям я также задавал вопрос: «Почему?» Ну не идиот разве?

Дочки-матери

Я помню свое детство с ранних лет. Иногда мне кажется, что я помню ощущения, которые испытывал младенцем, когда был туго перетянут пеленкой с выпрямленными вдоль туловища руками. А мои детские истории происходили со мной и с людьми, которых я знаю с младых ногтей.

Говорить я начал рано. На дворе стояло раннее утро июня 1971 года (жили мы тогда в совхозе «Терек»). Я трехлетний мог вполне четко формулировать свои желания и кое-какие мысли, чем я и занимался, наблюдая за тем, как моя старшая сестра развешивает во дворе дома на веревки белье, подпирая эти белые паруса из простыней длинной палкой.

– На-а-та-а-а-ша-а-а-а! Можно я сам сегодня пойду в детский сад? – орал я на весь двор. Сестра делала вид, что не слышит меня.

Вчера один мальчик из детсадовской группы сказал, что он сам пришел в сад, без родителей, что его самого отпустили. Было ли это правдой, я до сегодняшнего дня не знаю, но говорил он очень уверенно и важно. Это сыграло решающую роль в моем намерении…

Каждое утро сестра водила меня в детский сад, а так как дорогу я знал хорошо, я был уверен, что сам смогу спокойненько дойти. Я представлял, как все дети и воспитатели воскликнут: «Смотрите, какой взрослый и самостоятельный мальчик! Он уже сам ходит в детский сад!» Все хлопают в ладоши, радуются! Триумф, признание, восхищение!

– На-а-та-а-а-ша-а-а-а! На-а-та-а-а-ша-а-а-а! – продолжал я донимать сестру?

– Ты чего орешь? – выглядывая из-за развешенных простыней, спросила она.

– Ну, можно я сам сегодня пойду в сад? – тихо промямлил я, не рассчитывая уже на ответ и догадываясь, что это утопичное желание никогда не исполнится.

– Ага! – ответила сестра, отвернулась и снова принялась развешивать белье.

«Ура, свершилось!» ― подпрыгнул я от счастья.

Я вышагивал по тротуару, высоко задрав подбородок. Руки я держал в карманах шорт. Весь мир, как мне казалось, смотрел на меня. Я перешел большую дорогу, по которой ездили машины, и оказался перед калиткой своего детского сада. Медленно огляделся по сторонам, мне хотелось, чтобы большее количество прохожих увидели, что я сам пришел. Вошел во двор сада, и меня встретила нянечка, которой я с ходу выдал, что сегодня меня отпустили одного в детский сад. Особого удивления на ее лице я не помню. Но мои одногруппники! Они окружили меня, а я рассказывал, как сегодня сам шел в детский сад. Я ловил на себе восхищенные взгляды и кожей чувствовал эту атмосферу. Я был героем дня, точнее, героем утра.

Я взобрался на вершину деревянной горки и попробовал съехать с нее на ногах, как делали дети из старших групп, но не устоял и упал на колено. Меня за руку взяла какая-то девочка из группы, посмотрела на мою разбитую коленку и сказала:

– Пойдем, я буду тебя лечить.

Такое происходило со мной впервые. Мы подошли к группе других девочек, и она объявила:

– Здесь мы играем в дочки-матери, это мои дочки, ― указала она на других девочек. ― А ты будешь моим мужем! – закончила она фразу.

Я никогда раньше не играл в подобные игры, и таких предложений до этого мне еще никто не делал, хотя это было не предложение, как я понял, а утверждение. Но то уважение, с которым смотрели на меня мои «дочки» и совсем юная «жена», так глубоко пронзили мой детский рассудок, что я не мог сопротивляться и молча согласился. Они усадили меня на импровизированный стул рядом с бревнами, от которых шел запах сосны, и стали прикладывать к разбитому колену подорожник. Откуда-то в их руках появился бинт, они стали перевязывать мою раненную по пути к тщеславию коленку. Необычными были все ощущения: забота, внимание, уважение, преклонение и любовь, в конце концов. Мне это нравилось очень. Я летал в облаках признания, я думал о том, как это здорово, когда тебя любят! Какой замечательный день, какие прекрасные последствия самостоятельного похода в детский сад!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.