Дмитрий Новак
Гнев и Голод

Глава 1. Двум смертям не бывать, на одну – наплевать.

В город пришло утро. Робкое солнце, какое бывает только ранней весной, нежно положило свои лучики на холодные серые булыжники мостовой. Зима ушла отдыхать в горы, пока на равнине тихо теплел глупый Март. Зелени на деревьях ещё не было, однако ветер уже разносил на себе прекрасный, дивный запах травы, только-только пробивающийся сквозь мокрую землю.

В такие часы, когда утро не вошло в полную силу, а на улице всё ещё холодно, пьяницы возвращаються домой, преступники, воры, грабители, проститутки и студенты семинарий ложатся спать, обычные люди мечтают о смерти, ведь скоро вставать на любимую работу. Школяры и фермерские сынки раздумывают, как бы отлынивать от дел весь день и не получить по шее, а прочие же сладостно дремлют в ожидании звона на часовой башне, предвещающего новый прекрасный погожий день.

Внезапно солнце поймало в свои лучки осколки стекла. На самом деле, это наглые куски разбитого окна ворвались в стройный ход робкого света, они рассекали их на тысячи и тысячи мелких отблесков, быстро-быстро играющих на камнях. Почему-то люди ценят такие вещи, до ужаса внимательно вглядываясь в калейдоскоп или в грани пусть даже самого мелкого бриллианта.

За такие зрелища, обычно, нужно хорошенько заплатить. Притом, иногда настолько хорошо, что вся охота посмотреть на что-либо вообще пропадёт сама собой, глаза закроются, а их обладатель уйдёт на дно креплёной бутылки, там дешевле. Но тот человек, который разбил окно, не хотел ничего отдавать взамен. Правда, ему всё же кое-что пришлось отдать, не вполне осознанно, однако выбор у него оказался довольно скудный.

Стекло и, как оказалось, толстая сосновая рама, вылетели с треском из одного из немногочисленных оконных проёмов. Окна шли в ряд на третьем этаже высокого здания ратуши, раскинувшем свои широкие контрфорсы прямо перед главной, рыночной площадью.

Два чернильных глаза на мгновение полёта захватили солнце в пристальный фокус, наскоро осветились счастьем, а затем зажмурились от обжигающей боли. Глаза принадлежали крупному, мускулистому полуголому мужчине с густой копной волос и бородой по пояс неясного цвета. Целых две секунды он провёл в поистине лебедином пируэте в утренних лучах, прежде, чем с тяжёлым клацаньем камня протаранить плечом мостовую.

Мужчина тут же почувствовал, как вывих снова продирается толстыми лапами через суставы. Кожу злобно грызут осколки, а по булыжникам уже растекаются непрошенные тонкие красные ручейки.

«Отличное приземление, мать его так».

Но, увы, человек понимал, что страдать ему попросту некогда. Из его груди вырвался почти звериный рык: знамение того, что этому телу придётся опять работать в кредит.

Арбалетный болт вонзился в щель между булыжниками рядом с его головой, отделив при этом кованым наконечником целый клок свалявшихся волос. Собственно, мужчина этого только и ждал, для него это было чем-то вроде закона жанра: жизнь без погони – не жизнь. Он справедливо полагал, что без погони бесполезна эволюция, в погоне меняется сознание, обостряются инстинкты и многое другое в таком духе.

На самом деле, и другие участники погони тоже могли бы многое рассказать по этому поводу. Но, к сожалению, их вытаращенные глаза настолько сильно застилала красная пелена ярости и досады, что сформировать конкретную мысль, хотя бы одну, у них не вышло бы ни коим образом.

А, вот в оконном проёме показались и они, двое крепких стражников, молодой и старый….

И тут же мозги одного из них со свистом вылетели из черепа, образовав на белом потолке причудливую мокрую гвоздику. Второй стражник, который по-моложе, успел спрятаться за книжный стеллаж, прежде, чем рядом с ним вспыхнул маленький взрыв из слегка подгоревших щепок. В этот момент парень подумал о жизни, о том, как разносил еду заключённым, как был с ними спокоен, сдержан, и в чём-то даже мил, хотя бы потому что не плевал сидельцам в еду.

А ещё ему представилась его молодая, красивая и не очень уж глупая жена и шестеро детей, в том числе совсем маленький мальчонка, Шулли. Ему страстно захотелось жить, потому он больше не высовывал голову на свежий воздух, справедливо решив, что никакие досада с яростью того не стоят. Человек на мостовой это знал, понимал и уважал, потому пробивать стеллаж пулей насквозь, как это он обычно делал, не торопился.

Может, он думал, что ему за это воздастся, может быть даже, богами, если они есть.

В любом случае, к побегу необходимо готовиться правильно, даже такому безалаберному и откровенно дурацкому, как этот. В частности, то, что максимально эффективно устраняет препятствия, помимо кулаков, непременно должно браться с собой. К счастью, конфискованные вещи стражническая братия не успели пропить: очередь новых заключённых ещё не дошла, да и в городе был не сезон.

А некоторые вещи и вовсе особенно сильно понравились местному бургомистру, отойдя к нему, так сказать, в дар. Именно поэтому в руках у черноглазого сейчас лежал тот потрясающий агрегат, которому не было равных во всей Империи, оно, может, и к лучшему.

Выстрелы прозвучали громогласно, разливая звонкий гвалт между гулкими каменными домами. Заслышав его, почти весь честный люд в своих комнатах начал понимать, что сегодняшний день пойдёт далеко не по намеченному плану. И поэтому мужчине требовалось спешить.

Человек уже втискивался в пролом между церковью и трактиром, сваливая вниз гроздья многолетнего мха, как из быстро распахнувшихся ворот ратуши на улицу высыпала небольшая кучка солдат в десять-пятнадцать человек. Потёртые старые кирасы, в руках – алебарды и дубины, они определённо надеялись перехватить беглеца до того, как он сможет добраться до конюшни, где сможет достать хорошую лошадь.

Арбалетчики уже нашпиговывали каменную дорожку между стен острыми болтами, только один из них достиг своей цели, оцарапал беглецу ухо.

«Дилетанты», – подумал черноглазый, думая о том, что окружить город им, скорее всего, не хватило бы ни времени, ни мозгов.

Вскакивать на лошадь и романтично стремглав нестись из города, перепрыгивая тюки с сеном и телеги, человек не планировал. Не потому что сену в марте неоткуда было взяться, а потому что, во-первых, осколки стекла всё ещё оставались у него в… ну, в нём, одним словом и не обрадовали бы ни его, ни бедного скакуна. Во-вторых, никакая лошадь из местных захудалых кляч не смогла бы его вытянуть сейчас на достаточно большое расстояние от города. Но и не в этом, на самом деле, заключалась загвоздка.

Причиной, по которой план драматичного побега из гнезда несправедливости на взмыленном копытном оставался неосуществим, стала природная особенность, заставляющая всех травоядных на несколько метров в округе, до смерти бояться одного его запаха, как и запаха любого иного хищника. И человек решил этим воспользоваться.

Когда он всей своей массой протаранил насквозь стену конюшни и уже скрывался в переулках, вихляя и петляя, как лис, то до его слуха донёсся целый ворох безжалостных звуков, доносившийся откуда-то позади: неистовое, испуганное ржание лошадей, рвущих застарелые искусанные поводья, скрежетание металла о поеденное термитом дерево, хруст костей, крики боли и омерзительная, беспощадная, площадная брань.

А до холмов-то теперь было рукой подать…

***

Это было давно, ещё тогда, когда на горы начал опускаться первый настоящий снег. По тропке, маленькой змейкой протянувшейся через толщу векового камня, шагал человек. Он вёл под уздцы упирающегося коня, который устал, оголодал и к тому же до ужаса боялся высоты. Человек периодически прикрикивал на животное, но старался его не переутомлять: впереди обоих ждала длинная дорога.

От человека веяло проделанным им долгим путём, многослойной дорожной пылью и безусловным спокойствием, его ноги передвигались привычно, неспешно и в чём-то даже машинально, как механизмы. От ветра человека скрывал длинный плащ, от скуки – бутылка горячительного. Хотя к ней он ещё не разу не притронулся от самого города, всё оставлял на потом.

На очередном повороте мужчина наконец увидел свою цель – небольшой замок, укрывшийся за вершинами крутых скал и почти не поднимающийся над уровнем местности. С него очень хорошо виднелась вся тропа, и, надо полагать, неплохо простреливалась, других же подходов к воротам просто не существовало. Очень удобно для обороны, последний раз, когда путник здесь был, тут стоял лишь небольшой форт, в котором могли укрыться и спокойно переночевать, скажем, разведчики.

«Надо же, как он сильно вырос с тех пор».

Но, несмотря на то, что замок всё это время не скрывался от его взора, добраться до него путник смог только тогда, когда уже начало смеркаться. Его ждали: перед распахнутыми воротами стояли два стражника и слуга, очень серьёзного вида. С огромным косым шрамом через всё лицо и стальными глазами он никак не походил на конюха, и, тем не менее, именно он принял поводья лошади. От чего-то та сразу успокоилась и практически замерла, словно её только что заглотил невидимый удав.

Путника сразу с дороги проводили на кухню и усадили за стол. Перед ним появилась огромная плошка, практически, таз, в котором дымилась и дышала паром гороховая каша с мясом, а рядом приземлилась массивная краюха свежего хлеба. За тем человека оставили наедине с собой.

Пока гонец ел, вокруг него также не появлялось ни единой души, ни одного живого существа. Даже повара и работники не проходили рядом по своим делам. Путнику очень хотелось поговорить, хотя бы услышать какую-никакую простую речь, которая отличалась бы от завываний ветра или лошадиного ржания, однако ничего такого даже близко не было. А желание было огромным, так бывает после очень далёкого и долгого пути…

Наедине с кашей ему было как-то не по себе, как будто замок сразу после его прихода стал необитаемым.

– Значит, они согласились? – раздался голос откуда-то из стены.

Гонец вздрогнул, выронил ложку и чуть не подавился насмерть от неожиданности. Горячая каша обожгла ему нёбо, а глаза сразу же налились обильными слезами.

– Да, – ответил он, прокашлявшись, – да, ваша милость, согласились.

Для гонца источник звука ускользал и никак не желал определяться, хотя сам гонец на слух никогда не жаловался.

Он только услышал где-то рядом, но не известно, где именно, долгий выдох, в котором читалась ядрёная смесь из разочарования в роде людском и груза большой предстоящей работы. Курьер и сам вздыхал таким же образом довольно часто, гораздо чаще, чем хотелось бы, однако здесь слышалось нечто большее. Или, скорее, то же самое, но в куда больших, почти мировых масштабах.

В этот роковой момент было произнесено то, что в последствии сыграет огромную роль в будущем всех и каждого, но гонец об этом пока ещё не знал. Выдохнув, голос сказал:

– Ха… Идиоты…

***

Лёжа на лугу, на вершине холма, Вальдман думал.

Не самой удачной идеей было идти напрямую в город, не самой удачной идеей было немедленно посетить первую же попавшуюся завалящую таверну. Не самой удачной идеей было разбивать лицо пьяному мерзавцу, который грозился нарисовать Вальдману ножом улыбку от уха до уха. Мелкий ублюдок, скорее всего, было провокатором, и потому, опять же, не самой удачной идеей было выбивать дурь из стражников, что подозрительно быстро подоспели на шум.

И, уж тем более, не самой удачной идеей было пытаться разворотить голову в блин капитану, используя в качестве оружия при этом увесистую вяленную свиную ногу. Как оказалось, в итоге, капитан дожидался своих подопечных с подкреплением на улице и вошёл внутрь только тогда, когда под ноги ему из окна вылетели два разбитых в дребезги шлема, слава богам, не вместе с головами.

«Но чего не сделаешь во хмелю…»

Посетители, конечно же, купили Вальдману выпить, ведь капитан оказался всеобщим любимцем, и кто-то уже давно точил на него зуб, однако долго веселье продолжаться не могло. Следующий капитан был уже умнее, следующий взял с собой больше людей и подождал, пока трактирное месиво закончится, прежде чем забрать все избитые пьяные тела в каталажку.

Ну что ж, от ошибок никто не застрахован, тем более, когда еда и выпивка последний раз показывались в совсем уж незапамятные времена и вообще где-то далеко. Голод – вещь дотошная и сильная, а Железный Тракт, с его бесчисленными трактирами, постоялыми дворами, шинками, конюшнями и мелкими городками, не всегда оставался щедрым. Потому иногда приходилось рисковать и забредать туда, куда не следует…

Это был один из тех мелких городков-паразитов с неинтересным названием, которые присасываются к большим торговым путям и живут на спекуляциях того, что провозится из центральных и южных частей Империи на север, и наоборот. Таких городков много, они ничего не производят, не приносят доход, разве что сами себе, то и дело становятся причиной очередного подлёта цен, но терпят их только потому, что купцам и наёмникам иногда нужно где-то ночевать.

Бургомистры таких вот местечек – народ довольно продажный, гнусный и прожорливый, как правило, не думающий о том, что торговля может когда-нибудь кончиться. Они очень любят кичиться своей властью и отъедать брюхо, под которое приходится перешивать мантию.

Их, обычно, выдвигали на пост местные жулики, чтобы как можно сильнее отдалиться от влияния имперских властей. А те, выдвинутые, в свою очередь, по достоинству оценивали своё избрание после поступления на должность. Воровали, предавали, кидали в клетку, в общем, вели государственные дела.

И именно бургомистр из всех в городе всегда лучше всех знал, сколько чья голова стоит. Если бы незадачливым охотникам необходимо было уточнить цену за того или иного подонка, они смело могли прийти к бургомистру. Затем узнать всё в мельчайших подробностях и преспокойно умножить цену на два, именно столько запросил бы с них за консультацию государственный муж. Кабинеты таких пустовали.

Поэтому, когда в одну прекрасную ночь в городе случилась очередная потасовка, а на утро властитель обнаружил свой улов, его остальные ночи надолго покинул сон. Сумма, которую платили за головы этих людей в соответствующих местах, особенно, вон того, здорового, заканчивалась где-то за горизонтом.

И его, бургомистра, это сильно настораживало. За что же столько сразу, и имеет ли смысл стрясти больше, если приложить усилия? Ответы на все эти вопросы можно было узнать у заказчика, но с ним творилось что-то странное, с ним трудно было выйти на контакт, а выпытывать информацию становилось с каждым днём опаснее, ему уже намекали на это неоднократно.

Потому бургомистр решил, что лучше всего будет немного расспросить того человека, который сейчас томится у него в застенках. Ему справедливо казалось, что лишняя информация не может повредить, особенно, перед приятием важного решения.

Тем более, что содержание такого заложника становилось накладным: он упорно размазывал особо рьяных стражников о стены своей камеры вот уже вторую неделю.

Пленника привели на аудиенцию прямо к градоначальнику с утра пораньше, в самое удобное время, когда допрашиваемый как следует не проснулся и ни черта не понимает. Ни он, ни те, к слову, кто могли бы подслушать разговор. К тому же в кабинете было куда спокойнее: тут никогда не пахло чьим-то дерьмом, и никто не орал от беспрестанной боли над самым ухом.

Вальдман это знал, знал и то, что жадный, как свинья, бургомистр, не доверяет своим слугам и вообще никому. Знал и подготовился, но всё пошло не совсем по плану: до больших ушей стражников всё-таки долетел звук глухого удара, ещё стон и тот звук, с которым кусок мяса падает на разделочную доску. Затем звон металла о паркет, быстрое шлёпанье босых ног и даже низкий раскатистый смех. Именно поэтому их реакция была такой молниеносной.

Вообще-то, можно было бы просто придушить мерзавца и уйти по-тихому, но, во-первых, за убийство бургомистра Вальдман мог бы уже познакомиться с официальным имперским сыском, а во-вторых он увидел такое, чего увидеть не ждал.

Револьвер, его револьвер, полу-гоблинская, полу-гномья работа, выполненная одним из самых искусных человеческих умов, лежал на столе бургомистра рядом с чернильницей. Этот надутый индюк хотел обладать такой редкостью, не приложив никаких усилий и ещё и хвастаться этим. А вот уж этого допустить Вальдман никак не мог, какова бы тогда была его репутация.

К тому же, револьвер не разрядили, видимо, не знали, как правильно это делается. Их можно было понять, огнестрельное оружие, фитильные аркебузы и мушкеты, хоть и полноправно заменяли в центральных районах Империи арбалеты и луки, на границах страны оставались ещё в диковину. Поговаривали, что где-то за границей пытаются разрабатывать серные и кремниевые механизмы, но вот до револьверов пока не додумался ещё никто, точнее, почти никто.

Вальдман счёл своим долгом полноценно объяснить своим новым знакомым, как правильно разряжать револьвер, естественно, так, как он сам это понимал.

И вот он здесь, уже лежит на траве около тайника, выдёргивает из себя стёкла, наслаждается пустующим желудком и громко матерится от боли. Вывих прошёл, стоило лишь со всей силы удариться плечом о ближайшую стену. Ну, как прошёл, до искр из глаз и скрежета зубов, но рукой теперь Вальдман владел спокойно, сколько раз он себя так чинил, он уже не помнил.

В конце концов, он решил, что это уже не важно. Важным для него сейчас было то, что здесь он мог оставаться до ночи, как следует отдохнуть и дать ранам слегка затянуться. Затем откопать тайник, достать вещи, укрыться от прохладного ветра и чуть позже уйти ближе к горам. Где идёт война, там всегда есть работа, где работа, там и деньги, а горы в это время года были просто золотыми, так думал стрелок и так было на самом деле.

Первым делом Вальдман упрятал ноги в тяжёлые солдатские сапоги, добротный и достаточно тёплые для защиты от простуды. Затем кое-как натянул запасную кольчужную рубашку, старая осталось в городе и постарался кое-как очистить штаны от крови.

Большой ремень с кобурой, патронажем и ножнами лёг поверх талии, револьвер вернулся на место с радостным скрипом. Рядом с ним патроны мрачно залоснились на солнце, эльфийский топорик повис в петле под правую руку, но ножны слева оказались пусты.

Вальдману пришлось оставить на память стражникам добрый посеребрённый гномий кинжал, с которым у него оставалось связано много странных воспоминаний. Им было удобно вскрывать глотки, бриться и резать мясо, теперь стрелку приходилось раздумывать, где бы достать новый, хотя бы близко подходящий по удобству.

На плечи стрелка мягко, как и все давно ношеные вещи, опустился широкий кожаный плащ прочного покроя. Вальдман когда-то снял его себе на память с одного офицера, толи барона, толи просто маменькиного сынка при деньгах, но уж очень откормленного и широкого в плечах, что стрелку особенно понравилось. За этого парня, кстати, он и был впервые объявлен в розыск, сам же офицер долго не смог потом есть самостоятельно.

На спине стрелка повис небольшой походный рюкзак стандартного имперского образца, как обычно, прочный, сделанный на совесть и снабжённый кучей дополнительных карманов для всяких мелочей. Наконец в руках стрелка появилась короткополая стальная капеллина, какую имели обыкновение носить на себе орденские арбалетчики.

Она была на нём ещё тогда, когда он только-только встал на стезю наёмника и не покидала его по сей день. Такие капеллины давили на шею, часто заваливались вперёд, но зато становились самой удобной вещью на свете, когда нужно закрыться от дождя и ветра и выкурить самокрутку. Даже если дождь этот целиком состоял из стрел.

Вальдман ещё раз пересчитал своё добро и решил, что тот сухой остаток, что был при нём довольно неплох для такой заварушки. Подумав ещё немного, он всё-таки нацепил на себя бронзовый горжет, решив, что обезглавливание – это вещь не только неприятная, но и в скором времени вполне вероятная.

«Ну что ж, в путь».

Ничто не сравниться с закатом у подножия гор на севере. Когда оранжевое прохладное солнце опускается медленно, плавно, не впрыгивает, как на юге, в горизонт, словно перепуганный суслик, а уплывает нехотя, с достоинством покидая свой извечный пьедестал. И все цветы на зелёных и спокойных, как сам Космос, лугах закрываются нежно, и ложатся сладко дремать, чтобы после испытать ещё более прекрасный рассвет.

Вечером прохладный дневной ветерок всегда сменяется холодным, но столь же ровным течением воздуха, который не убивает замешивающийся весь день над равнинами запах мёда, но только лишь чуть-чуть его успокаивает, заставляет его становиться убаюкивающим и игривым.

И ещё много времени пройдёт до мрачной черноты и холода, до бесстрастной молчаливой ночи.

Вот как раз ночью, когда вокруг тихо, а чернильные глаза Вальдмана чувствуют себя комфортно, и ему можно двигаться спокойно и быстро. Бургомистр не знал, почему за голову обычного наёмника обещают столько всего, и никогда не узнает. Как и Вальдман пока не знал, что на самом деле он – настоящее сокровище. Не подарок, само собой, но редкость, точнее, уникальность.

***

Их называют по-разному, в разных уголках Империи свои диалекты, в зависимости от местности, расы или целостности зубов на душу населения. И в каждом из них своё название подобным существам: волколаки, вервольфы, оборотни, перевёртыши, полуволки, вилкацисы и прочее-прочее.

С появлением единого языка в стране, их стали называть вервольфами. В принципе, не совсем верно, не совсем объёмно, и тут ещё следовало спорить и спорить о верности определения, но каким-нибудь кметам в моменты столкновения с подобными чудищами точно было не до фонетики.

Оборотень, и оборотень, он ведь обращается в волка? Ну, или полуволка, в зависимости от фазы луны или собственной порядочности. Ещё жрёт соседских куриц, случайно попадает на вилы и издаёт мерзкий визг каждый раз, когда получает серебряной ложкой по башке. Стоит ли ещё что-то о них знать?

Правда, не все оборотни такие, в смысле, не все оказываются не у дел и получают вилы в бок и факел в глаз. Некоторые умеют находить общий язык с людьми, особенно, с властями. И настолько преуспевают в этом, что даже поднимаются по службе, богатеют, основывают кланы, достойные фамилии, строят замки и поместья, особенно, на границе, в Южном Зибервальде. И потом отлично контактируют с имперскими купцами, вельможами и владельцами больших скотобоен.

Их особенность превращается в стиль, а поведение – в обыденность, что совершенно нормально для адаптации в обществе, почти по-человечески.

Однако есть один момент, о котором сами вервольфы никогда не забывали: о том, что в этом мире не они одни умели по собственному желанию обрастать шерстью. На самом деле, всем существам достаточно трудно воспринимать непохожих на себя, особенно, если эти непохожие сильнее, свирепее, хитрее и бесконтрольнее, к тому же лучше прыгают по стенам и видят в темноте. Да, и ещё способны переломить тело пополам, не отвлекаясь от ковыряния в острых зубах.

А если кто-то, хотя бы теоретически, способен выхватить подобное существо из уверенности собственного могущества, выдрать у него всю шерсть, а заем погрузить в пучину отчаяния и уныния одним лишь движением кулака? Тогда уже встаёт вопрос о том, как с этим «кем-то» бороться, а ещё лучше – упредить.

Вервольфы далеко не мудрецы, они надменные, вспыльчивые, злобные, всё же они не настоящие волки, но даже они отлично понимают, что самая могущественная сила – это деньги. И поэтому представители практически всех кланов, сбиваясь с ног, постоянно сновали между имперскими агентствами, рыцарскими орденами, частными конторами, наёмными бандами и прочими достойными людьми для того, чтобы рассыпать перед ними золото.

Но, как ни странно, мешки с головами неугодных всё как-то не тянулись процессией на запад, в Зибервальд. И причина для этого оказалась весьма многогранна.

Некоторых представителей кланов нашли размазанными по стене. Некоторых – забитыми разным серебряным барахлом. Некоторых обезглавили, и потом они украсили своими мохнатыми головами разные заведения культурного и некультурного типа.

Всё дело оказалось в том, что суммы наград, предлагаемых за работу, оставались слишком изменчивыми и поступали от огромного количества лиц. Плюс многие кланы старались перекупить заказы соперников и заказывали представителей друг друга, из-за чего постоянно возникали постоянные свары и клановые разборки. Так что головорезы уже даже перестали чесаться.

Тогда они начали, по возможности, заниматься своим привычным делом, уже с заказчиками, которые вели себя не всегда вежливо и вообще никому не нравились. С ними было просто: они дохли от серебра, имели острые уши и пахли мокрой псиной в непогожий день, так что справиться с ними было легче, чем с каким-то призраком на просторах Империи.

После чего конторы благополучно обирали трупы, извинялись перед кланами за недоразумения и переносили свои предприятия чуть в сторону, если их, конечно, это не сильно затрудняло.

Такие вот перипетии в контрактно-денежном обращении, споры наёмников и кланов и общий бардак в стране до недавнего времени позволяли спокойно выживать одному единственному почти-человеку. В его долговременном существовании хватало приключений, веселья, преступлений, авантюр, пьянок и просто постоянных драк различной степени тяжести и удовольствия, чтобы и без того не скучать.

Однако ещё никогда эта возня не становилась настолько серьёзной, и ему, Вальдману, это льстило. Никому ещё не удавалось настолько сильно перебить цену и заткнуть всех тех, кто желал ему смерти. Хотя бы ради этого он должен был выяснить причину такого внимания к себе.

Он чувствовал, что это могло быть чем-то важным: вдруг всплыло одно из его старых дел или один из кланов вспомнил о том, почему именно не стоит жалеть на него денег. Наплевать на это стрелок счёл бы для себя невежливым.

Дело в том, что он, Вальдман, в своём роде был один, единственный урсолак во всём мире, по крайней мере, в известных пределах Империи. Ему нравилось, когда его называли просто «верберд»: привычнее для людей и приятнее для уха, хоть и напоминало по звучанию о дальних и нелюбимых им родственниках.

Медведи по своей природе достаточно спокойные и миролюбивые одиночки, которых не особо волнует окружающая фауна. Однако они наблюдательны, чуют свой интерес на огромном расстоянии и, если их разозлить, способны очень на многое. А если эти качества добавить к достаточно азартному человеку, которому мешает жить его скверный характер, то получается весьма взрывоопасное сочетание.

Авантюризм, смешанный с беспросветным стремлением метаться в большом мире сделают жизнь любого либо чертовски удивительной, либо очень короткой.

Вот и сейчас побег Вальдмана из рук бургомистра стоил градоначальнику двадцати талеров и бутылки отличной водки, неплохое дополнение к деньгам в тайнике. Стрелок уже неоднократно думал про себя, что, если оборотней убивает серебро, то вербердов, непременно, губит золото, и то, не убивая, просто заставляя делать глупости.

Но, как бы там ни было, сейчас Вальдман был абсолютно уверен, что до ночи ему можно спокойно поспать, и что через неделю ему точно будет чем занять себя.

А утром затянутся его последние раны….

***

Сплошное белёсое небо молочной пеной растянулось над мрачными холмами и низвергало вниз на землю такой яростный ливень, что его капли могли бы сшибать пролетающих мимо птиц. Видимость вокруг становилась очень смутной, будто свет, собираясь в глазах, не отражал картину мира, но лишь издавал вместо этого печальный «бульк».

Даже самое лёгкое дуновение ветра сейчас наполняло воздух собачьим холодом. Такой дождь каждый раз начисто смывает желание жить.

Вальдману сейчас как никогда хотелось сидеть у тёплого камина в бревенчатой таверне на пропахшем пивом кресле. А не идти по широкому тракту, разбрасывая в стороны комья грязи и издавая смешные хлюпающие звуки, открыто заявляющие, что любому, кто их издаёт, явно не до смеха.

Это хорошо, что верберды мало подвержены болезням и ядам. Иначе воспаление лёгких и гайморит были бы неотъемлемым спутником всей его, Вальдмана, оставшейся жизни, которую он даже прекратить бы по своей воле не смог. Однако холод, косой дождь и ветер прямо в лицо оборотни и не оборотни чувствуют на себе очень хорошо.

Настроение у Вальдмана было поганое: хоть теперь дела с жаждой и были улажены, однако сам стрелок считал, что пиво всё же будет предпочтительнее воды. И голод, конечно же, всё ещё оставался вечным спутником холода. Вальдман думал о том, что можно вечно держаться на собственной живучести, но никто не гарантирует, что при этом не будешь ничего чувствовать.

В такие минуты даже вкус тухлой солонины покажется изысканным и утончённым, а «пушистый» хлеб достойным королевской кухни.

Вчера вечером, пока стрелок держал сюда свой путь, его хотели убить, не просто ограбить, а именно убить. Глупости, конечно, особенно, если исполнители предварительно прячутся в канаве на обочине, а затем бросаются в цель серебряными вилками, но тут ошибки быть не могло. Ведь в конце концов, потом они повыхватывали уже стальные ножи.

Видимо, цена всё ещё росла, вот ребята и решили попытать удачу. Правда, добыть трофей им не удалось, Вальдман обогатился ещё на десяток кровавых талеров, но что-то ему подсказывало, что теперь таких дурачков будет много.

И сейчас ему чертовски хотелось курить.

Ветер немного поутих, и теперь капли дождя ритмично барабанили о поля капеллины, как армия полоумных стальных кузнечиков. Наконец Вальдман наконец смог разглядеть на пути зачумлённый постоялый двор, окружённый для вида крохотным плетнём. Двор ничем не примечательный, кроме того, что именно он оставался последним приютом на Железном Тракте перед Каценбергом, единственным городом, заложенным в горах.

«Приют Дурака» возник сам по себе, уже никто не помнил, как давно, и получал свой небольшой доход от солдат и наёмников, идущих на север и обратно. Трактир, кузница, сарай, всё необходимое, ничего лишнего, дёшево и сердито. Само помещение тоже вполне обыденное: циновки, занозистые кровати, пышущие здоровьем клопы и помирающие на ходу дамы.

Однако здешнее пиво и мясо были относительно неплохи, даже вполне приличны. Как раз настолько, чтобы озверевшие посетители не разнесли здание по доскам и не смастерили из него для владельца здоровую такую виселицу.

Когда Вальдман подходил к трактиру, тот напоминал собой разъярённый улей. Он жужжал, шумел и звенел сталью, только из улья, обычно, вылетают пчёлы. А не топоры, ножи, кастеты и, особенно, истерично визжащие циркулярные пилы, пилы при этом послужили хорошим намёком.

Стрелок ухмыльнулся, он подумал о гоблинах, ему нравились гоблины, прогрессивные мелкие бесята. У них было своеобразное мышление и довольно скверный характер, но они всегда работали аккуратно и, если надо, становились крайне неболтливыми.

А ещё Вальдман подумал о той самой легенде, в которой рассказывалось, откуда взялись гоблины. Её в Империи, скорее всего, знал каждый, а школярам наверняка всё ещё преподают её в младших классах, с молодых ногтей.

Когда-то давно, ещё до становления Империи, гоблины жили в подземных кавернах у подножия Северных и Южных гор. Они мало что из себя представляли, жили отдельными кланами, почти беспомощными, и верили, что сами по себе являются неполноценными видом. Что высшим благом для них остаётся лишь влачить своё жалкое существование в мелких сырых норах, таскаться в обносках и орудовать каменными топорами.

Отчасти их можно было понять, по крайней мере, принцип никуда не высовываться. Орки частенько устраивали на них охоту и лакомились детьми, а гномы, по праву сильного, постоянно ломали хребты взрослым. Такой сборник правил, точнее, что-то наподобие религии, помогал им выживать, терпеть нужду, лишения и хоть как-то появляться на свет.

А потом, когда новообразованная Империя, покончив с внутренними дрязгами, начала своё расширение, и с её границ во все стороны поползли железные армии, ведя бесконечные воины, нелюдям стало резко не до гоблинов. Правда, в них не взыграло резко благородство, о нет, и они не объединись против людей. Многие, особенно гномы, старались использовали имперцев для разрешения своих внутренних конфликтов, заключали с ними альянсы и так далее.

Гномы, эльфы и даже орки, если им хватало мозгов, постоянно натравливали людей то на одни, то на другие кланы, поглощая опустевшие территории. А люди, со свойственной им энергией, совали свой нос всюду, куда только можно было его сунуть. Всё осматривали, подсчитывали, записывали, примеряли обновку, так сказать.

И наконец, в один из таких рейдов отряд исследователей под прикрытием разъярённой солдатни неожиданно для себя обнаружил одну из гоблинских пещер. Увидев пере собой только перепуганных созданий, которые жались к стенкам и плакали от бессилия, они очень сильно удивились.

Особенно удивились солдаты, ведь весь их путь сюда они проделали с боями, встречая жестокое сопротивления везде, куда ни сунься. Один из них показал существам музыкальную шкатулку, может, ради забавы, может, просто хотел посмотреть, как они себя поведут, сейчас это уже не так важно.

Важно то, что именно тогда привыкшие к темноте глаза впервые увидели перед собой свет танца, точные движения, рисующие в воздухе картину чувств. Маленькие, потрёпанные временем и патиной фигурки своими нелепыми плясками, заворожили гоблинов, напомнили им их самих: такие же хрупкие, невзрачные и запертые в маленьком мирке.

Но танцующие и смотрящие друг на друга со страхом и награждённые вечной тусклой улыбкой.

Потом исследователь разобрал шкатулку, показал гоблинам её механизмы, и они увидели причудливый вальс металла. У них на глазах в изящной гармонии крутились в такт тонкие закономерности, и жёлтые глаза маленьких существ налились слезами.

Впервые гоблины приблизились к той призрачной грани, которая отделяет мыслящий кусок мяса от чуда жизни, коснулись её взглядами и не испугались переступить. Наконец они взглянули во что-то и увидели там себя. Несчастные дотронулись до механической души, а нашли отклик в своей собственной.

С тех пор они начали быстро меняться и, недоверчиво сначала, но тянуться к людям. Полюбили движение шестерёнок, оно стало для молодых гоблинов чем-то вроде маяка. У них появилось то, ради чего можно было жить, и тогда они начали творить.

Затем стали учиться у людей, переняли их язык, отринув навсегда свой старый грубый диалект, за исключением имён, и, в конце концов, за ними начисто закрепилась слава лучших мастеров механики во всей Империи. Никто, кроме них, не мог так тонко чувствовать причудливые формы, создаваемые вращением законов мироздания.

Позднее многие из имперских учёных мужей приходили к единому мнению, что гоблины верили твёрдо и чётко: их душа является зеркальным отражением всех мыслимых и немыслимых движимых форм. Другими словами, эти бесята всегда знали, как работает механизм, ибо точно так же на данный момент работала их психика.

Последним ощутимым толчком к их стремительной социальной революции стала химия. Оказалось, что крепкий алкоголь усиливает их умственную деятельность, хоть и распаляет стремление к разрушению. Конечно же, они стали пить, как бешеные, но работали при этом абсолютно на износ, создавая и совершенствуя себя, насколько у них хватало мощности.

От их религии сегодня почти ничего не осталось, разве что лишь презрение к собственной жизни. Именно поэтому они отдавали тому, чем они занимаются, все силы без остатка. Горя на работе, они создавали прекрасные, чудесные механические и химические соединения. Преуспели они и в создании эликсиров, влияющих на чувства, чистых лекарств, наркотиков и много-много другого.

Именно они изобрели и начали производить в империи порох. Фейерверки, ракеты, гранаты стали выходить из-под земли на рынки городов Империи. О том, каков был от этого результат в руках людей, догадаться не трудно.

Если на сегодняшний день попытаться хоть на минуту представить себе обычного гоблина, хотя не сильно понятно, зачем, то этого попросту невозможно будет сделать без висящих на нём и запрятанных везде, где только можно, пузырьков, колб, мешочков, склянок, металлических шариков с фитилями и всего такого прочего.

Сказать, что гоблин не может жить без своих препаратов – это неверно, точнее будет заметить, что гоблин, по сути своей, и есть сочетание самих этих препаратов. Его зелья меняют ему настроение по желанию, играют на чувствах и делают много чего ещё, оставляя, конечно, мерзкий характер.

И ещё тягу к самовыражению через саморазрушение, оно проявляется у гоблинов совершенно по-разному, особенно если его, гоблина, как следует, хорошенько, с выдумкой разозлить.

Мелкие дьяволята научились злиться именно благодаря зельям, что, само собой, помогает им в выживании в качестве биологического вида. Однако не способствует целостности отдельного индивида. Поэтому если какой-нибудь грубый тип, не важно какой расы и профессии, пнёт гоблина под зад и скажет: «Вали с дороги, ты, вонючий мелкий ублюдок», то увидит при этом, как правило, довольно интересное представление, последнее в своей жизни.

«Ублюдок», скорее всего, обернётся, и в руках у него, вероятно, окажется граната с зажжённым фитилём, а на зелёной носатой морде, непременно, – жёлтые горящие яростью глаза и гаденькая улыбка, подразумевающая, что сколько верёвочке не виться, а тело всё равно по кускам собирать.

…или не успеет увидеть вообще ничего, потому не все гоблины такие вот честолюбивые и стремятся к своей смерти. Те из них, что идут в наёмники, наследуют вполне себе общий для данной профессии инстинкт: продлить жизнь как можно дольше, чтобы настричь больше голов. Это было ещё одной из многочисленных форм самосовершенствования.

По этой части механизмы подходили больше, чем взрывчатка. Хотя, признаться по чести, гоблины не брезгуют никакими сочетаниями. Ни кислотой, ни тяжёлыми металлами, ни ядами, ни вонью из подмышек: все средства хороши.

Вот и сейчас стрелок внимательно осматривал блестящий диск с острыми зубьями, торчащий из деревянной балки хлипких ворот. Оно вогналось туда наполовину, а сам Вальдман при этом совсем чуть-чуть не лишился уха. Поэтому он даже не поленился немного отойти от тепла и комфорта, где сейчас шёл локальный военный конфликт, чтобы изучить подозрительного вида снаряд.

Без клейм, штампов и опознавательных знаков. И, однако, ему, стрелку теперь стало понятно, что Грод, его товарищ, тоже двигает в горы. Видимо, совсем проржавел на берегах Живого Моря и тоже хочет развеяться.

«Пора заглянуть на огонёк….»

***

После того, как прочная дубовая дверь, рассчитанная на долговременную осаду, перестала содрогаться от многочисленных ритмичных ударов, Вальдман приложился к ней ухом. На всякий случай, в принципе, для него это было не обязательно, но возможность расслышать хоть что-нибудь интересное в этом звуковом бедламе, для него была просто неоценима. Ну, или учуять…

Стрелок ненавидел превращаться «в половину», ему это казалось очень трудным. Для таких вот фокусов нужно заставлять долгое время оба природных начала сотрудничать друг с другом, и при этом сохранять состояние, когда хоть какие-то мысли гоняют по извилинам. Но Вальдман таким образом очень сильно обострял чувства и инстинкты.

Поддерживать такую ипостась можно только в том случае, когда голова находится в полном порядке. К счастью, дождь и усталость как раз помогают избавиться от лишних мыслей. Сейчас тело стрелка стремилось то в одну сторону, то в другую, для него это было как балансировать на лезвии ножа, стоя на ногте мизинца. И после таких процедур всё тело, обычно, испытывает жестокую слабость.

И, если это кажется трудным, то проявить слух и обоняние зверя без морфичиеских изменений тела было ещё труднее. Обычно, так не делает никто и оборотни просто живут двумя отдельными мирами. Но, во-первых, обстоятельства не были близки к идеальным, а, во-вторых, если поднапрячься, то и просто хороший оборотень сможет это сделать.

Если, конечно, не боится получить адскую мигрень.

Вальдман почувствовал, что здешнее пиво, судя по запаху, успокоит любую головную боль. Крепкое и убойное, а ещё холодное, судя по всему, внизу тут есть ледник. Ну, по крайней мере, пока его всё не разлили, было бы очень жалко, а несло пивом по всему залу и запах почти свежий, кажется, кто-то недавно огрел товарища бочонком по хребту.

Ещё чёрствый хлеб, мясо, зелёный лук, даже сыр, не сильно забитый плесенью, потрясающие запах на голодный желудок. Овощная похлёбка здесь состояла из того, что уродилось в тот год: картофеля, моркови и чеснока, много чеснока. Судя по внезапному крику боли и запаху парного мяса, похлёбка очень горячая, а кому-то только что сожгло лицо.

Кровь, зубная эмаль, горелая плоть, вонючее дыхание, коктейль кожных заболеваний, тонкий аромат сифилиса. Всё это крутилось вперемешку с запахом пороха на кончике носа верберда. И приятный сладковатый запах, вроде, жжёная кость. Как будто кто-то очень быстро распилил какую-нибудь конечность.

И рядом ощутимая, не спутываемая ни с чем химозная гоблинская вонь. Они так и не научились нормально забивать пробки в своих склянках. А Грод не научился тем более, но ему это было всегда без надобности.

Что ещё чуял Вальдман? Мерзотной вони перепрелых цветов нет, значит дамы в отъезде, и да, кто-то сейчас стоит прямо за дверью. Судя по смраду мочи, мокрого дерева и едва уловимой тонкой нотке пеньки, с арбалетом наперевес, пьян в дребезги. Не важно, в какую сторону смотрит стрела, всё одно с таким подходом к делу может случиться какая-нибудь неприятность.

Вальдман счёл, что на этом разведку можно считать оконченной. Пора уже поприветствовать участников спора и пойти наконец покушать.

Мужику, который стоял за дверью, когда Вальдман решил постучаться, не очень везло в его короткой, полной бед жизни. В драках он был никакой, умом тоже не блистал, и, откровенно сказать, был сильно обделён, красотой даже в детстве оставался похожим на старую свёклу.

Он пришёл в трактир в отчаянной решительности пропить все имеющиеся у него деньги, чтобы утешиться, и тут вдруг началась драка. Он не знал, по какой причине, хотя, неосознанно, и стал поводом для её начала. И решительно никто не мог сказать, каким именно образом.

Но ему уже славно набили морду и вышибли четыре зуба, опять. И как раз сейчас к нему приближался гном с недобрым намерением отрубить бедолаге ноги по колено.

Гном был низок, даже для гнома, и это спасло ему жизнь. Но не доспехи, лицо, бороду, ноги, шлем и рассудок до конца своих дней. Внезапно с улицы раздался оглушительный грохот, в зал полетели щепки, и голова арбалетчика разлетелась, как куча листьев под холодным ноябрьским ветром, только менее романтично.

Из образовавшейся в двери дыры какое-то время медленно поднималась под потолок тонкая струйка голубоватого дыма. Затем послышался громкий звук удара с чётким металлическим звоном подкованного сапога о прочное дерево, и замок вылетел вперёд в зал вместе с дождём щепок. Дверь резко прокрутилась на петлях, случайно прибив тех, кто не успел убраться подальше.

Она была старой, эта дверь, её прочные дубовые доски помнили всякое, поэтому чувство момента у неё было чрезвычайно развито, и, чтобы не нарушать театральности, она даже не стала по инерции возвращаться обратно, скрипя и кряхтя петлями. Зрелище было слишком ужасным, чтобы его прерывать.

Народ затих.

В сером проёме раскатистого дождя показалась чёрная фигура. Она спокойно протянула руку вперёд, чиркнула спичкой о гладкий косяк и вернулась обратно во тьму силуэта. Где-то под потолком у самого входа появился маленький красный огонёк, затем разгорелся, неясно осветив чёрные, как смоль, глаза, и вскоре скрылся вместе с глазами в облачке дыма.

После всеобщей немой сцены, напоминающей очень неординарный восковой музей, вежливый, но настойчивый голос из дыма спросил:

– Я вам не помешаю?

По какой-то невероятной причине желающих ответить не нашлось. Фигура прошла вперёд, дверь закрылась как бы сама собой, и драка продолжилась, как ни в чём не бывало. Правда, по странному стечению обстоятельств, шествию Вальдмана уже ничто не мешало.

В сваре у стойки стрелок узнал знакомого, в того вцепился какой-то верзила и, судя по всему, зачем-то пытался сорвать с него стальной нагрудник. Ничто человеческое вербердам не чуждо, поэтому он помог товарищу, опустив кулак на голову здоровяка, отправив того спать. Приятель что-то крикнул, благодарно кивнул Вальдману и исчез со своей благодарностью куда-то под проломившийся пол.

«Ничего не меняется».

Трактирщик не был обеспокоен, Вальдман не удивился, знал об их обычае обирать карманы задир, когда все буйные граждане улягутся по своим местам. Обычно, на полу, на столах, стульях, большой чугунной люстре с оплывшими свечами, перекладинах, в не всегда остывшем камине и под полом.

Сегодня ещё и на стенах, в виде кусочков и приколотых к дверям бездыханных тел. Их звонких талеров как раз хватит на продолжение жизни заведения. Многолетний опыт, что тут скажешь…

– Чего изволишь, герр? – спросил трактирщик.

Он всегда знал, с кем имеет дело, поэтому не обратился к Вальдману на «вы», но и пальцы с рукояти тяжёлой железной дубины тоже пришлось убрать. Тем более, что беспокоиться теперь не о чем: в подобный разговор в ряд ли вмешается кто-то третий, если ему, конечно, не жмёт череп.

– Выпить, – коротко ответствовал Вальдман

– Ещё бы, – заметил трактирщик, – Как погодка?

– Мокро.

– Хм, ванную комнату тебе, как я понял, не готовить – почёсываясь, предположил трактирщик.

Вальдман отрицательно покачал головой.

– Тогда проходи за во-о-он тот столик у окна, – трактирщик указал толстым мясистым пальцем куда-то влево, – Правда там сидит гоблин, но, тебе, я думаю, сейчас нет до него никакого дела.

Вальдман посмотрел в ту сторону, куда указывал палец.

– Почти, – ответил он.

– Ясно, – пожал плечами трактирщик, – Давай деньги и садись. Я принесу на двоих.

Вальдман не двинулся с места, вместо этого он наклонил голову ниже и спросил:

– Слушай, не скажешь ещё, случайно, где тут можно побриться?

Внезапно рядом с собеседниками послышался звонкий удар по дереву с металлическим оттенком. В стойку, рядом с локтем Вальдмана, впился тяжёлый мясницкий топорик и, коротко провибрировав, остался там до утра.

– Случайно? Везде, – ответил трактирщик.

***

Через пятнадцать минут, когда Вальдман закончил орудовать ржавой бритвой и мылом, которое, скорее, оставляло на теле волосы, чем смывало их, побитый осколок зеркала на полке отразил на себе гладко выбритое лицо. Это был мужчина, лет тридцати, с крупными, словно высеченными из скалы, чертами лица, очень короткими волосами, волевым подбородком, прямым носом и целыми, как ни странно, зубами.

Через весь его правый висок тянулся длинный косой шрам, вечное напоминание о временах, когда такие вот раны не затягивалась на коже стрелка к следующему утру.

Облагороженный, Вальдман вошёл в зал и направился к столу у большого решётчатого окна. Это было хорошее место, никто не стал бы вырывать толстые стальные прутья, чтобы напасть со стороны улицы, а зал отсюда просматривался хорошо.

Драка уже начинала сходить на нет, когда новоприбывшие, несколько наёмников с западных земель, воспользовались открытой дверью и вошли, наконец, внутрь. Их так быстро ловко втянули в озорное состязание по скоростному и спонтанному разделыванию туш, что они даже сообразить ничего не успели. Ко всеобщей радости, конечно.

Вполне нормальное явление для данных мест, теперь осталось только дождаться появления имперских драгун, чтобы действо приобрело нужный для традиции размах. Соберётся полный комплект, так сказать, а вероятность этого была вполне велика.

Без них никогда не обходилась ни одна заварушка. По идее, драгуны были сформированы когда-то давно в качестве мобильной пехоты Империи и занимались, в основном, урегулированием конфликтов и мелких пограничных стычек. Однако они выполняли свои обязанности только если им было не особо затруднительно, проще говоря, не лень.

На деле же они больше любили ввязываться в драки, затевать потасовки, устраивать пьянки с побоищами и вообще являлись носителями первозданного хаоса в и без того условном имперском порядке. Кавалеристам никогда не сидится на месте, это факт общеизвестный.

А кавалеристам, которых набирают из головорезов, военных преступников, мародёров и пьяниц со всех других подразделений, по-быстрому обучают верховой езде, стрельбе из арбалета, маханию саблей без отрубания лошадиных ушей, хоть какой-то дисциплине и выгоняют к чертовой матери на окраины на всю жизнь, и подавно.

Воспетые романтиками буйные головы, рвущиеся в бой, по сути своей были просто туповатыми. А на севере бои никогда не прекращались, там всегда идёт война. С гор приходит всякая мерзость, и у этой мерзости, как правило, всегда есть чем поживиться. Потому и стоило ждать драгун со дня на день в гости.

Грод сидел в уголке, развалившись на большой дубовой скамейке с одним из самых наглых выражений на морде, которое когда-либо довелось видеть Вальдману. Собственно, практически все подобные выражения принадлежали гоблинам, общая черта тех, кому нечего терять.

Он сидел с большущим арбалетом на перевес. Отполированная до блеска и отточенная до безумия циркулярная пила смотрела прямо в чернильные глаза оборотня.

– Ну и как тебе на галёрке? – спросил Вальдман.

– Было тихо и спокойно, пока ты не появился, – ответил гоблин.

Его голос был хриплым и немного мерзким, как если бы хорёк вдруг внезапно заговорил по-человечески и сразу же принялся бы предлагать свои услуги по выдаче моментального кредита.

– Я тебе пожрать добыл, а ты мне башку срубить хочешь? – спокойно спросил Вальдман.

– Если у тебя снова не будет денег, как тогда в Гавани, то без всяких сомнений, – ответил гоблин, прищурив глаза, – У меня до сих пор болят бока от тамошних сосновых дубин.

– А что, были бы они не из сосны, было бы лучше? – спросил стрелок, – Ты ж первый начал тогда угрожать ножом.

– Другие не сдирают кожу! – взревел гоблин, – Тебе-то легко говорить, ты на следующий день дал дёру, а я ещё две недели провалялся в долговой тюрьме.

– Кто ж виноват в твоих шалостях, – стоически спросил Вальдман, – И, кстати, ты же знаешь, что я стреляю быстрее.

– Я готов рискнуть, – прошипел гоблин.

– Не удивил, – с улыбкой ответил стрелок, – Честно говоря, я не хочу смотреть на твои потроха, размазанные по стенам этой дыры. По крайней мере, пока ем.

В ответ на это Грод оглушительно расхохотался.

– Тебе тёмное или светлое? – с улыбкой спросил Вальдман

– Не разлитое по полу, – ответил гоблин, – Если честно, сейчас было бы неплохо раздобыть чего-нибудь крепкого, даже если весь стол потом будет изрезан формулами.

Оборотень отмахнулся.

– Лично я смертельно голоден, – заявил он.

– Смертельно говоришь? – усмехнулся Грод.

Вокруг продолжало твориться чёрт знает, что.

– Ага, – ответил Вальдман, – Побудь здесь пока, я скоро вернусь.

– А куда я денусь? – гоблин оглянулся по сторонам и вновь уставился на черноглазого.

– Я заметил, тут многолюдно, не правда ли? – усмехнулся стрелок.

– Да, тесновато, – согласился Грод, – Выпотроши, будь добр, свой кошелёк, чтобы нас это перестало волновать.

Вальдман развернулся обратно к залу и незамедлительно принялся пробиваться через толпу. Кое-как протолкнувшись к стойке, он оставил на ней все свои нехитрые сбережения, а затем отправился обратно.

В тот момент, когда он возвращался за стол, то уже видел, как крепкий человек, судя по всему, с крепким подпитием вместо мозгов, стоит вразвалочку с ржавым мечом напротив стола с гоблином и очень настойчиво трясёт перед ним зажатым в руке аккуратным острым диском.

– Т-сы…мне…чщуть нос-с не от-т-тр-резал, урот мелкий! – нетвёрдо говорил он.

Грод не сводил с него наполовину лежащего на столе арбалета.

– И что? – спокойно спросил он.

От холодного тона гоблина человек на минуту запнулся, но всё же нашёл в себе силы продолжить.

– Пл-л-л-ати, пока я т-тебе голову не с-снёс, проклятый зелёный в-в-выродок! – запинаясь, закричал пьянчуга.

Он постепенно начинал наливаться красным, а его меч плясал в руках всё более грозно и осмысленно. Гоблин же оставался спокоен, как молот, его жёлтые глаза не моргали, смотрели внимательно и точно.

– Всё сказал? – спросил наконец он, – Молодец, что лезвие вернул, а теперь пшёл отседова.

Даже в окружающем вокруг бедламе было слышно, как бродят мозги в голове пьянчуги. Его лицо уже не наливалось красным, оно багровело, буквально доходило до черноты. Вдруг взгляд человека замер, а его меч накрепко застыл в неподвижной руке.

– Да я-я-я, тебя-я-я-я…

И тут затылок гостя ощутил на себе гладкую металлическую тяжесть, а до покрытых густой растительностью ушей донёсся аппетитный многогранный механический щелчок.

– Мне кажется, мир вообще не слишком справедлив, – заметил Вальдман, отведя палец от курка револьвера, – особенно к тебе, особенно сейчас.

– Ты, это, слышь, э… – человек явно пытался выразить негодование, но тяжесть на затылке очень сильно ему мешала.

– Ты не в том положении, чтобы сейчас изъявлять какие-либо желания, дружок, – беззлобно предостерёг визитёра Вальдман, – Соизволь оставить диск на столе и покинуть нас. Живей.

Пьяница ощутил неимоверное облегчение, когда услышал, как револьвер со скрипом убирается в кобуру. И уже пошёл в указанном направлении, как вдруг Вальдман его окликнул.

– Если будут вопросы, – он указал на лежащие у входа останки несчастного арбалетчика, – вон, на него посмотри.

А потом всё стало как-то спокойнее, стол наполнился парящей едой, простой, но очень удачно приготовленной. Трактирщик поставил бочонок неплохого светлого пива, и, после первых глотков, разговор в тепле, свете лампв и мало-по-малу начавшемся шипуем вечере, потёк лениво и приятно.

– Давно не был в горах? – спросил Вальдман.

– С прошлой зимы, потом долго болтался по Империи, искал работу. Какой-то тихий год, даже подраться толком не с кем. Скука смертная одна. – праведно возмущался Грод.

– Смотрю, про последние новости ты вкусе, – ответил Вальдман, – странно, что орки таились всю зиму и высунулись только сейчас. Как думаешь, с чего бы?

– А чёрт его знает, – задумчиво проговорил Грод, – но, если слухи не врут, повыпотрошим мы Казначейство, хехе!

– Если честно, думается мне, как бы не выпотрошили нас, – так же задумчиво сказал Вальдман, – Слышал, хреновые вести из Крепости, там что-то вроде котла, не войти – не выйти. Врут, конечно, народ там отчаянный, таких глупостей не допустит, но есть приказ о том, чтобы гнать туда всех, кого не жалко. Сам читал недавно, знакомый показывал указ, и драгун, кстати, тоже.

– Эти-то лодыри нам зачем? – удивился гоблин, – Что эта начинка для деревянных пирогов будет делать в горах со своими лошадками? Снабжать орков провизией?

– Да всё ж лишние руки. – пожал плечами стрелок, – Мы так и так своё возьмём, сам знаешь. И кстати, не хочешь ли составить мне сегодня ночью компанию? На улице, далеко отсюда.

– А что так? – ехидно улыбнулся Грод, – По открытому небу соскучился? По холоду? Когда ты в последний раз спал по-человечески?

– Можно было бы, конечно, и тут заночевать, – сказал Вальдман, жуя дольку чеснока, – Но мне уж больно не хочется шагать по одной дороге с этими дефективными, как считаешь?

Аргумент оказался весомый. Гоблин почесал подбородок и хлопнул ладонью по столу.

– И то верно, – ответил он, – Как ночь настанет, двинем. А пока что у нас тут есть ещё дела…

Пировали долго, со вкусом, смаковали каждый кусочек мяса, каждую косточку вычищали до блеска. Сметая всё подчистую, оба друга думали про баррикады, рейды, укрепления, они считали, что для них это надолго станет последним вечером, проведённым в уюте, прежде чем они уйдут в бой.

Ночью два привычных к темноте существа двигались по мокрой траве сквозь затянутую тучами сырую, липкую ночь. Быстро, словно тени, спеша прочь от мирной жизни туда, где грохочут пушки, где летят стрелы и камни, где льётся кровь. Глаза, чернильные и огненно-жёлтые, глядели на тракт.

Они смотрели, как с песней идут, разгоняя факелами темноту, крепко сбитые шеренги солдат с мушкетами на плечах. Как огонь отсвечивает от кирас и шлемов отличной ковки, как прямо-таки пестрит их уставной, как ни странно, вид, и залихватские загнутые усы.

– Регулярная пехота, – подытожил Вальдман, – этих зря не посылают. Да что там творится, в этих чёртовых горах?

***

Утро застало Каценберг в густом, как сливочное масло, белёсом тумане, наполнявшем собой молчаливые горы. Белая мгла медленно протекала в ущельях, скапливалась в ложбинах и лениво ползла между укреплениями и стенами. В её причудливых иллюзиях острые скалы казались огромными горными великанами, которые намеревались наконец раздавить ощетинившегося меж ними злобного деревянного ежа, десятки глаз которого яростно светили фонарями во все стороны.

Временами, где-то среди безмолвных белых волн, показывались тени, они выходили на свет, оглядывались и уходили обратно. Тогда на их месте появлялись другие, более крупные, они тоже оглядывались, принюхивались и уходили в туман. Иногда из тумана доносились крики, скрежет, чавканье стали, входящей в плоть, порой слышались и выстрелы. Затем всё стихало, мгла заволакивала свет, и все тени исчезали, до тех пор, пока не показывались новые.

Никто уже и не помнил название того шахтёрского посёлка, который когда-то стоял здесь, прямо у подножья огромного горного хребта, простирающегося от Солёного Залива и вплоть до северного побережья Живого Моря. В том посёлке жили добытчики меди, летом они уходили вглубь гор, а зимой приносили обратно руду, а их жёны и дети выплавляли медь в слитки.

Затем добытая медь отправлялась на юг, а потом работники получали её обратно, только в виде мелких грошей, которых едва хватало на то, чтобы покупать хлеб у редких заезжих торговых обозов.

Временами, крестьяне из соседних деревень подкармливали шахтёров и их семьи в обмен на кое-какую ремесленную работу или за умение махать кайлом, но им это не больно-то помогало. Бедность и смертность от горной пыли, обвалов и голода всё равно процветали в тех краях, пока, в конце концов, не стали для работяг чем-то обыденным, как утренний рассвет, и неотвратимым, как уплата налогов.

А потом, в горах и у холмистых подножий, появились орки. Никто не знал, откуда они пришли, каким ветром их сюда занесло, но все знали, что между скал они обосновались плотно и теперь с завидной регулярностью стали приходить бандами каждую зиму в поисках еды и золота. Что, в прочим, было несколько самонадеянно с их стороны, пытаться найти и то, и другое здесь, но орки никогда не славились своим стратегическим умом.

Жители пытались отгонять их, как могли, потом начали прятаться в погребах, скрывать последнюю еду и деньги, но тщетно: школа грабежа всегда была, есть и будет главным достоинством этой «проклятой» расы. Так продолжалось довольно долго, пока просьбы о помощи кое-как не дошли до Империи. На выручку поселенцам был отправлен небольшой отряд, чтобы избавить округу от напасти.

Отряд подошёл к посёлку, стал лагерем, дождался осени, по обычаю, объедая и без того забитые деревни, а затем ушёл в горы. Не известно, смог ли кто-либо их них уцелеть или нет, однако у орков на следующий поход появилось новое оружие и доспехи. Всякому известно, что орки упрямы и больше всего на свете ценят хорошую драку, так что мысленно с солдатами попрощались уже все, даже самый оптимистичные кметы.

Тогда Имперским Советом было решено не посылать ещё одну карательную экспедицию, чтобы не выставлять на посмешище регулярные войска, а платить солидную сумму за каждую орочью голову. Когда сумма выросла до двух талеров за штуку с довеском за лишние фунты, в горы потянулись толпы обрадованных наёмников, за лёгкой, как казалось, добычей.

Все они, как один, храбро размахивали оружием в попытках порвать друг друга в клочья для триеровки, и надеялись настричь себе голов на обеспеченную старость. Однако всё было не так просто.

Наёмники, объединённые на этот раз кондоттой, останавливались в той самой шахтёрской деревушке. Там они делились на артели, уходили в рейды и возвращались с вонючими мешками, покрытыми чёрной кровью, которые потом грузили на повозки и отправляли в ближайший город.

Но, когда сытые и довольные головорезы разъезжались по домам или отходили на зимние квартиры, орки приходили мстить. Регулярно, как только на холмы начинал налетать первый снег, озлобленные, оголодавшие на голых камнях зелёные банды выбирались на свет поквитаться с людьми.

В конце концов, до наиболее умных охотников дошло, что лучше всего будет оставаться в деревне на «сезон». Чем каждый раз возвращаться в разорённую грабежами и убийствами местность и от неё ходить рейдами в горы, рискуя вдруг обнаружить, что скалы вокруг сделаны из шерсти и мяса.

Ведь гораздо удобнее стать рядом лагерем, отстроить кое-какие баррикады, одеться потеплее и меткими выстрелами зарабатывать себе на хлеб насущный издалека, не рискуя задницей. А ещё лучше, занять для этого мероприятия подходящую позицию, желательно, на высокой, ровной, как стол, и голой, как колено, площадке.

Как раз как та гора, к корням которой и жался этот злосчастный шахтёрский посёлок, с которого всё и началось. С вершины горы открывался замечательный вид на огромное изрезанное трещинами ущелье, каждую зиму заполненное до краёв снегом и орочими биваками. И там, на скальной площадке, как раз хватало места для маленького, добротно укреплённого славного форта.

Со временем, концентрация мирных жителей на холмах стала настолько мала, а вооружённых людей – настолько велика, что последние необрюхаченные бабы, избегая странной, по всем меркам, судьбы быть благодарными за вечное спасение, подались на юг, потянув за собой своих апатичных мужей. Которые, кстати, остатки своих жизней проводили в вечных терзаниях и сомнениях, глядя на беззубые улыбки своих мелких карапузов.

Таким образом здесь постепенно зародилось явление, в ряд ли встречающееся где-нибудь ещё на просторах мира. Город, целиком и полностью населённый циркулирующими туда-сюда озлобленными и жадными наёмниками. Со своим правопорядком, своей милицией, кабаками, борделями, ростовщиками, кузнецами и всем прочим, что свойственно мало-мальски приличному поселению.

С тем лишь различием от других местечек, что всё это в течении нескольких месяцев практически пустовало до наступления новой зимы. И каждый здесь либо являлся наёмником, либо когда-то им был, либо умел лихо размахивать мечом. Даже дамы лёгкого поведения могли за себя постоять, нарубая любого обидчика при случае в мелкий фарш.

В общем, славное местечко, как раз то, что нужно, чтобы защитить границу, любую границу.

Вальдман и Грод почти наощупь пробирались наверх по горной тропе, пытаясь не навернуться в пропасть в этом чёртовом молоке, из-за которого даже указательные светильники было практически невозможно разглядеть. Обоим не помогало даже ночное зрение, глазам просто некуда было девать отражённый ими свет.

– Пойдём ночью, ага, – ворчал себе под нос гоблин, – так быстрее доберёмся, ага. Прекрасное решение, нечего сказать.

Ещё долго им пришлось карабкаться наверх, отшвыривая в сторону выступивший на лбу от влажности пот. Несколько раз друзьям чуть не довелось свалиться в отвесную пропасть, промахнувшись ногой мимо очередного, как им казалось, скального камня, оказавшегося в итоге просто клоком тумана.

А потом утреннюю всепоглощающую тишину нарушил громкий и резкий, словно удар какого-нибудь бога ладонью по лбу, выстрел. От камня прямо над головой гоблина с маленькими искорками отскочила пуля, хриплый голос откуда-то из тумана прокричал:

– Это кто там ползёт?!

Голос был хриплым и отдавал многими летами безупречно-ленивой службы.

Грод уже был готов разразиться блестящей коллекцией отвратительной брани и не пожалеть лезвий на то, чтобы дать понять вопрошающему всю его неправоту, но Вальдман, более дипломатичный и хладнокровный, закрыл ему рот, взяв инициативу на себя:

– Ты чего палишь, дед? – спросил он, – Да ещё так хреново?

– А кто вас знает, поганцев! – ответили откуда-то с верху тропы, – Ходят тут всякие, на орков похожие!

– Ты как нас разглядеть-то умудрился?! – удивлённо спросил Вальдман.

До сего дня он не знал ни одного живого существа с более лучшим зрением, чем у него.

– А чё вас разглядывать-то, – резонно ответили сверху, – Не бабы авось!

Кажется, слухом бравый ветеран тоже особо не блистал.

– Проваливайте, зеленорожие! – проорал он.

– У меня тут полная бутылка огнесмеси! – заявил освободившийся к тому времени от тяжёлой лапищи Вальдмана Грод, – если я её брошу, ты в ряд ли будешь таким же красивым, как, скажем, падающая звезда!

– Это ты к чему это? – не распробовав фразу переспросил седовласый страж.

– Это он к тому тебе говорит, – поспешил разъяснить Вальдман, – что, если ты не прекратишь стрелять, отправишься вниз горящим.

– Вы…это… того! Не балуйте! – в голосе старика явно послышалась неуверенность, стрелок решил этим воспользоваться.

– Я сейчас подойду поближе, – примирительно объявил он, – и ты меня хорошенько рассмотришь, договорились?

– Только медленно! – опомнился старик.

– А по-другому не получится, – проворчал про себя Вальдман, ощупывая камни и наугад двигая ногами.

Вскоре здоровенная труба на толстом деревянном ложе ударилась в грудь парламентёра. А где-то на другом её конце еле-еле проглядывалось старое морщинистое лицо, в окладистой бороде и с настороженно прищуренными серыми глазами.

– А тебе эта хреновина не великовата, а? – с любопытством спросил Вальдман.

Он вдруг осознал, что даже ему справиться с последствиями выстрела тяжёлой кулеврины будет несколько затруднительно.

– Чем богаты, – ответил дед, – Глаза у тебя какие-то странны.

– Я в детстве много болел, – оправдался стрелок.

Этот ответ не разу выручал Вальдмана, им можно было оправдать всё что угодно: от косоглазия до рогов. Старик смерил его подозрительным взглядом, но потом немного смягчился и со скрипом ржавой вертлюги отвёл-таки кулеврину в сторону.

– Ладно, проходи, – сказал он, – А это кто с тобой?

Из тумана уже начал постепенно проявляться Грод.

– Это мой коллега, – представил гоблина Вальдман, – Специально прикомандированный ко мне специалист по гоблинам. Не очень дружелюбный, но очень обаятельный. Мы здесь по имперскому заказу.

– С этим – в контору кондотьера, – старик указал большим артритным пальцем себе за спину, – Верх по тропинке, дальше спросите.

– Спасибо, – ответил Вальдман, – что ж, удачи тебе.

– И вам не хворать, – ответил старик и опёрся на ствол орудия, давая отдых поношенным суставам.

Вальдман и Грод миновали его, поднимаясь по тропинке и молчали довольно долго, пока точно не удостоверились, что до слуха старика информация не долетит.

– Пень старый, – огласил Грод, – ещё чуть-чуть и снёс бы мне башку.

– Не шуми, – ответил ему Вальдман, всматриваясь наверх, – то ли ещё будет…

***

На часах отражалось то время, когда население города, обычно, лежит вповалку в неестественных позах и вместе страдает от похмельного недуга. На сей раз всё было иначе, сквозь непогоду на улицах проглядывалось большое оживление. Люди сновали между укреплениями, на стенах стояли серьёзные мужчины с алебардами, и у всех горожан были сосредоточенные и расчётливые лица.

– Какого чёрта тут творится? – задал себе риторический вопрос Вальдман.

Ворота были открыты, но с частокола вниз глядели наконечники арбалетных болтов и мушкетные стволы. Мимо бегом проносились вооружённые отряды, на валах и безводных ныне больверках кипела работа, город усиленно вгрызался в толщу горы. То и дело за стены уходили группы солдат, неся с собой с горных тропинок убитых и раненых.

День начался гораздо раньше, чем планировалось изначально.

– Понятия не имею, – честно признался Грод, – Вон тот важный франт с пером на башке наверняка нам расскажет, эй, герр!!!

Торопившийся куда-то с целым отрядом милиции человек, не останавливаясь, повернул голову и обратил на гоблина острый пристальный взгляд. Затем он чуть сменил направление так, чтобы пройти рядом с Вальдманом и Гродом, и тут же жестом приказал им следовать за ним вместе со всеми.

Человек был одет скромно, небогато, однако опрятно, его широкую грудь пересекала добротная перевязь, длинные беспорядочные усы и загнутая на один угол шляпа. Плюмаж выдавали в нём офицера, чином не ниже капитана.

– Кто такие? – на ходу без малейшего намёка на эмоции в голосе спросил человек.

– Вольный народ – ответил Вальдман, сохраняя тот же тон, что и собеседник, – пришли орка добывать.

– Я комендант города, – представился человек, – по совместительству, кондотьер, так что судьба ваших денег зависит целиком и полностью от меня. Идите за мной.

Быстрым шагом, еле поспевая за комендантом, который, казалось, не знал ни сна, ни отдыха, оба приятеля зашагали в сторону центра, где уже скапливались отряды для распределения.

Подступы к городу представлял собой набор укреплений разных систем, видов и эпох. Колья, ловушки, рвы, каменные валы, палисады, острые пики, любые на выбор, их хватило бы на несколько армий. Создавалось впечатление, что действительно не одно поколение вооружённых людей разного покроя держало здесь оборону, однако их объединяло одно: все эти люди явно были ограничены в средствах.

За несколькими линиями внешних укреплений скрывались стены города. Хороший прочный частокол с широкими помостами, крохотные бойницы внизу и лестницы, идущие к пяти невысоким башнями с орудиями. А точнее, с одним единственным орудием.

Его привели сюда по личному указу старого Императора, в качестве усиления обороны важного участка границы. В те времена во всей Империи было не так много орудий, и увидеть одно из них так далеко от столицы до недавнего времени оставалось большой редкостью. Многие не получали и этого.

На четырёх остальных башнях стояли ржавые древние баллисты, из которых уже давненько не стреляли, от которых почти никогда не было толку, разве что пару раз в быту их далёкой юности. Так что все надежды всё ещё были обращены к тому императорскому орудию, служившему небольшим, но всё же хорошим перевесом в вечном противостоянии долины и города.

За прочными дубовыми воротами, от взгляда которых оставалось странное ощущение, будто их выкрали из какого-то другого замка, открывался вид на ряд улиц, заполненных небольшими двухэтажными зданиями. Преимущественно, почти все они были сделаны из прочного дерева и служили либо доходными домами, либо борделями, либо трактирами, либо и тем, и другим, и третьим одновременно.

– Не отставайте, – бросил назад кондотьер, обгоняя и наёмников, и запыхавшийся отряд милиции.

Туман постепенно рассеивался, и Вальдман наконец-то смог разглядеть во всей красе донжон, единственное высокое здание с крутым соломенным сводом и высокой наблюдательной башней над ним. Под каменными стенами толпилась целая толпа народу, куря и опираясь на мушкеты и алебарды.

Комендант наконец-то остановился.

– Проходите внутрь, – сказал он, – я сейчас подойду.

– А когда?…, – начал было Вальдман, но комендант его остановил.

– Все вопросы потом.

И с этими словами кондотьер ушёл прочь.

Его отряд не последовал за им, а присоединился прибывшим недавно бойцам, некоторые из них принялись выклянчивать у них табак. Вальдман и Грод тем временем оторвались от всех и вошли, наконец, в холл донжона, преодолев по пути высокий дубовый порог.

Внутри было тепло и по-первобытному уютно, на стенах в стальных петлях ярко горели огромные масляные лампы, сверху приятно пахло пивом, мясом и свежим сеном. Всю картину, оданко, портили снующие повсюду люди с озлобленными лицами. Некоторые из них дрожали от страха, звеня отполированными доспехами, некоторые матерились друг на друга, кто-то метался от одного к другому в попытках узнать, что происходит.

К друзьями подбежал гном в меховой шапке и заговорил нетерпящим возражений тоном:

– Так, ребятки, вам в ту дверь, всё, без вопросов, ждите Штрауха, я побежал.

Затем и он умчался в неведомом направлении.

– Ребятки?..– протянул гоблин.

– Не начинай, – прервал его Вальдман

Стрелок огляделся вокруг, что-то явно было не так. Совсем не так, как обычно бывает перед охотой на орков.

Штраух явился тогда, когда оба наёмника уже сидели перед пустующим столом в его кабинете. Он выглядел устало, но его дыхание было ровным, а лицо – сухим, как столетний пергамент. Только мертвенно бледная кожа и огромные мешки под глазами говорили о том, что он не спал, наверное, с самого рождения, или, по крайней мере, с начала всей этой канители.

Быстро проследовав к своему месту, кондотьер упал на стул и выудил откуда-то из-под стола огромную амбарную книгу. Затем раскрыл её, молниеносно переворачивая страницы пальцем, достал из своей шляпы гусиное перо, уже покрытое чернилами, смазал капающие остатки о загнутый край шляпы и чиркнул несколько галочек в пустующих строчках.

– Быстро чиркните здесь, и я введу вас в курс дела, – приказал Штраух, протягивая перо.

Перо было всё ещё покрыто тёмно-синими густыми чернилами, где они были запрятаны в шляпе, до сих пор оставалось не ясно.

– Такса та же, припасы есть, пороху, если надо, дадим, напоим и накормим, – продолжал комендант, – рейды каждое утро.

– А что?..– снова начал Вальдман, но Штраух его опять остановил.

– Прибыли ещё не все, здесь, обычно, собирается больше народу, – продолжал он, – Герр, у меня совсем нет времени, и у вас, я уверяю, тоже. Распишитесь и идите за мной наверх, вам это не понравится.

Без лишних раздумий оба наёмника расписались в нужных бумагах и мигом встали из-за стола и последовали за Штраухом. До них дошло, что, если бюрократия – основной показатель порядка и стабильности в любом государстве, сведена к минимуму, значит действительно происходит какой-то катаклизм.

Все вместе они поднялась наверх, в башню, по скрипучей винтовой лестнице. Штраух сильным ударом открыл чуть проржавевшую дверь в потолке, и все, щурясь от солнечного света, вышли на площадку, укрытую сверху от непогоды деревянной крышей. Ветер сильно ударил им в лицо.

Здесь действительно была отличная позиция для наблюдения, вся местность виднелась отсюда, как на ладони. Туман как раз рассеялся, солнце уже подкатывало к зениту, и они увидели…

– Мать вашу… – только и смог выдавить из себя гоблин.

Горная чаша, что лежала у самых ног горы, её стены, её ложбины, её закутки и углы, всё это пребывало в непрерывном хаотичном движении. Всё пространство перед городом вплоть до дальних вершин, забила собой копошащаяся зелёная масса, и длинные широкие потоки стекались к ней. Как будто всю прошлую ночь здесь шёл настоящий дождь из орков.

Два дальних наблюдательных поста на горной гряде и небольшой форт с южной стороны хребта горели на горизонте яркими маяками.

– Собственно, это всё, – спокойно подытожил Штраух, – разведчики говорят, что ночью прибудут ещё, а завтра, вероятно, они пойдут на нас в атаку. И, судя по всему, смоют отсюда к чертям собачьим.

– Я вообще не подозревал, что с гор можно столько наскрести столько этого отребья… – удивлённо заключил Вальдман.

– Никто не представлял, – честно признался комендант, – видимо, мы действительно знаем о них крайне мало. Они стоят так уже третий день, ждут, когда нас здесь соберётся побольше, чтобы хорошенько пообедать. Кстати, вы, случайно, не видели в округе никаких подкреплений?

– Да, – сообщил Грод, – целый трактир инвалидов по уму и небольшую кучку раков с мушкетами, идут от самой столицы. Им где-то полдня пути.

– Значит, зеленокожие славно повеселятся, – размышлял в слух Штраух, – кучку лошадей они уже сожрали. Что ж, я найду вам место, отправляйтесь на левый фланг, осмотритесь, поесть, как я уже говорил, у нас найдётся. И, просите мою грубость, ступайте быстрее, у меня нихрена нет времени. Доброго дня, господа.

Грод и Вальдман вышли из донжона в город в лёгком замешательстве. Их мысли беспорядочно роились в головах: с одной стороны, страх смерти, конечно, предавал стимул наплевать на эту контору и сбежать куда-нибудь на восток, к морю. С другой стороны, если ты всю жизнь охотишься, скажем, на оленей, и вдруг увидел целое стадо прямо перед твоим окном…

Хотя, судя по окружающим, выбор между смертью и горой золота мучил не только их.

– Слушай, – внезапно сказал гоблин, – если здесь столько орков, то, наверное, и…

– Да, – ответил стрелок, – и остроухие.

***

Великий народ, мудрые и красивые, сильные существа без тени надменности. Наставники и учителя для всего рода людского, ещё и мяса не едят. Даже на слух звучит как-то приятно: эльфы, идеальные персонажи для девичьих грёз.

Расскажите это всё кому-нибудь другому, особенно, остальным подвидам данной расы, жившим здесь ещё до становления Империи, и даже до появления Великих Людских Королевств.

Вот только сделать это будет довольно трудно: они все давным-давно стёрты с лица земли. Либо вырезаны, либо насильно ассимилированы, либо изгнаны в горы, на забаву оркам. Только раскопки близ гномьих гор на юге, да некоторые артефакты в северных холмах и напоминают о них. По этим крупицам можно узнать, что происходило в мире тогда, в Кровавую эпоху.

Человеку в те времена было не до того, он едва сводил концы с концами и пытался хоть как-то обустроить свой собственный дом. Гномам никогда ни до кого не было дела, они бродили в своих бесконечных тоннелях, добывали руду, копили обиды и истребляли всякую подземную дрянь, о которой люди даже не подозревали и не хотели подозревать. Только орки иногда грабили всех подряд, но это не выглядело как серьёзное вмешательство.

Так что эльфы вытворяли беззаконие и истребление из всяких на то помех и, как правило, причин.

Но, когда на равнинах образовались первые Людские Королевства, и их армии стали серьёзнее, даже оркам пришлось начать считаться с соседями. Гномы, например, отлично торговали с людьми, обучались у них механике, делились опытом в металлургии и так далее. Им приходилось это делать, ибо, честно сказать, кое-в-каких делах умишка им явно не хватало.

Те же гоблины здорово поднялись благодаря людям, музыкальная шкатулка, которой они обязаны своим небывалым до того величием, до сих пор хранится где-то в родных пещерах гоблинов, и пока любой из них скорее умрёт, чем выдаст её местоположение. А эльфы….

Эльфы настолько погрязли в убийствах своих соплеменников и клановых дрязгах, что давно уже позабыли обо всём остальном мире. И только тогда, когда им пришла в голову блажь уничтожить ещё и людей, которых они сочли лишь уродливой копией себя, они испытали на своей шкуре, как прогресс может изменять ход истории.

Завоеватели столкнулись с мощью ресурсов, силой интеллекта, а главное – неиссякаемой холодной яростью тех, кто не привык и не умел считать себя жертвой. Люди ненавидели расчётливо, искренне, мстили за каждую пролитую каплю крови и, если и бежали назад, то непременно возвращались обратно с оружием.

В конце концов, после нескольких жестоких поражений, эльфы сдались. Они думали уйти обратно, но, вместо этого проиграли с треском, окончательно, погребя под своими трупами прежнюю жизнь и, заодно, Кровавую эпоху. Адриаль потерял свой статус государства, а его народ потерял свою культуру.

Искусство, живопись, архитектура – всё это умерло, не из-за людей, просто утонуло в эльфийской крови междоусобиц, с которыми теперь было покончено.

Эльфы остались не у дел, единственное, что теперь они умели делать – это убивать. Некоторые ещё делали отличное оружие, лёгкое и острое, приятное к руке, однако теперь им приходилось закупать гномью сталь, к слову, у тех же людей. Многие кланы голодали, по привычке убивая друг друга, чтобы накормить себя, ещё тысячи эльфов погибли.

И тогда их вожди подались к людям, а молодая Империя не поспешила отвернуться от них. Дипломаты людей заключили с эльфами Хлебный Договор, по которому представители малого народа получили места в совете, а новым гражданам стали платить за их промысел, ибо у Империи всегда были враги. Адриаль окончательно превратился в провинцию, правда, сытую и весьма небедную.

Сейчас почти все её выходцы воюют за деньги, переходя отрядами от провинции к провинции близ внешних кордонов и предлагая там свои услуги. Им теперь не до высоких изысканий, а потому в их среде давно уже образовалась своя, сорняковая культура. Особые привычки, пристрастия, слова, довольно далёкие от тех, изначальных эльфийских традиций.

К примеру, по всей Империи хорошо известно, что у эльфов анатомически отсутствуют клыки. Эволюция давненько избавила их это этого атавизма из-за общего вегетарианского образа жизни, но теперь те, кто вставал на путь кровавых денег, заостряли себе зубы сами, все до единого, с помочью точильного камня или острого ножа.

У эльфов это считалось модным, во врагов вселяло ужас, и, к тому же, было более функционально в дальних походах. И, да, раньше эльфы не ели мяса, ни при каких условиях, отнекивались, как могли, но позже всё-таки приучились. Нет-нет, ни оленина, ни свинина, ни говядина, ни баранина их, конечно, по-прежнему не интересовали, они любили мясо орков.

По мнению эльфов, у него было масса достоинств. Оно долго не портилось, было неизменным на вкус, его всегда можно было, скажем, отправить домой. Некоторые эльфы, кстати, таким образом хотели показать свою независимость от людей, не особо удачно, конечно.

Из тех, кто ходил на кровавый промысел, эту картину многие видели: эльфийские воины сидят у костра и жарят, как ни странно, аппетитно пахнущие чёрные кусочки на вертеле, рассказывают друг другу разные истории в приятной компании, напиваясь, как собаки. Почему-то им нравилось, что мясо орков всегда оставалось сытным и долго, как жвачка, перекатывалось во рту.

И, поверьте, момент, когда тёмно-серый мясной сок тонкими струйками течёт вниз по бледным острым надменным подбородкам, выглядел для многих ещё хуже, чем звучал.

К слову, такое внезапное изменение в диете одного из имперских народов привело к политическим неприятностям. Оказывается, именно эльфийская охота стала одной из тех причин, по которой орки начали спускаться вниз с гор, нападая на северные поселения.

Понимая ситуацию, думая о договорах и старых пактах, людские чиновники и дипломаты предпочли об этом неловком моменте не вспоминать. Но народ…

– Не подавитесь, остроухие!

… народ помнил.

На подошедших Грода и Вальдмана уставилось сразу несколько пар глаз.

– А, – сказал один из них, – как мило, что ещё больше зверья решило заглянуть к нам в гости.

– Выбирайте выражение, ребята, – спокойно ответил Вальдман, – мы же не хотим огорчаться по пустякам.

У Вальдмана не было особых проблем с людьми, во всяком случае, не больше, чем у других людей. Имперский народ не придавал значения мелким странностям будучи окружённым странностями гораздо крупнее и агрессивнее, но нелюди верберда чувствовали, и чувствовали очень хорошо.

Кто-то относился к нему спокойно, кто-то даже с юмором, как, например, гномы или гоблины, а вот эльфы никак не хотели принимать его таким, какой он есть. Видимо, из-за того, что они считали себя лучшими воинами Империи, а вид эльфийского топора на поясе Вальдмана выводил их из равновесия. В конце концов, как-то же он его получил…

– Убирайтесь, – продолжил всё тот же эльф, – идите вниз и найдите там себе друзей.

– Ты мне лучше скажи, Мори, – улыбаясь, ответил Вальдман, – ты всё ещё хочешь получить обратно свою руку?

Это был удар, и очень больной, эльфы бережно относились к своим именам и никому не позволяли сокращать их почти до собачьих кличек. Конечно, если они могли позволить себе повлиять на этот процесс.

– Ты, грязный, волосатый… – начал было эльф, но его быстро прервали.

– Вообще не очень вежливо было с твоей стороны охотиться за мной, а потом ещё стучать на меня, мелкий ты засранец, – Вальдман обнажил зубы, – или, думаешь, я забыл тебя?

– Наглец. – протянул воин, – Я отучу тебя от манеры так разговаривать со мной.

– Да? – пальцы верберда уже сжимали горло топора, – Ну что ж, с удовольствием. Посмотрим, чего ты лишишься на этот раз.

– Яиц, например, – добавил Грод, медленно взводя арбалетный затвор.

Оставшейся рукой Морохир уже ухватился за рукоять широкого меча, стоимость которого Вальдман мысленно прикидывал в голове, как эльф постарше, одетый чуть богаче и чуть опрятнее, схватил товарища за запястье и промолвил на эльфийском.

– Довольно. Сейчас на это нет времени.

– О, боги, хоть один разумный нашёлся, – тихо шепнул гоблин ухмыляющемуся верберду.

Морохир опустил руку и сел на место, второй эльф развернулся к гостям и заговорил с ними на имперском языке.

– Итак, у нас проблема. Вот уже третью ночь подряд зеленокожие своими вылазками не дают нам спать. Прибывают всё новые и новые толпы, и все они орут, шумят, устраивают драки у костров и жутко воняют. Мне уже начинает казаться, что это похоже на более-менее организованный план.

Кто-то из сидящих у костра попытался заговорить.

– Да они же просто зверьё еба…

– Заткнитесь. – спокойно отрезал командир, – Как бы там ни было, здесь есть кое-какие укрепления. Рвы достаточно широки, колья неплохо наточены, сформировано три линии обороны. Но этих там, внизу, слишком много, так что нужно заранее спланировать отход к замку, может даже, к донжону. Мы, конечно, можем надеяться на пушку, но в такой толкучке она, скорее, раззадорит их, чем охладит.

– Простите, герр, как вас зовут? – Вальдман не мог удержаться от вежливости при виде эльфа, лишённого гордыни.

– Даэвин, к вашим услугам, – командир коротко кивнул, – Мы будем стоять на второй линии, позади драгун, за нами, как я слышал, встанут имперские мушкетёры, они прибудут к вечеру. Ещё говорят, что из столицы идёт подкрепление, но хрен они сюда доберутся за три дня. Так что вся надежда на нас.

Вальдман оглядел укрепления, оценил количество людей на них и тяжело вздохнул.

– Мило, – подытожил он.

– Вас двоих, несмотря ни на что, – тон эльфа при этих слова буквально сжигал воздух вокруг, – я буду рад видеть на нашей линии. Мне не хочется, чтобы вы остались на передовой одни.

– Мы воспользуемся вашим приглашением, герр, – стрелок отсалютовал, гоблин коротко кивнул, – Тем более, что отсюда нам будет лучше видно, куда стрелять. А с мушкетёрами стоять в одном строю как-то не с руки, уж больно чисто вокруг будет.

– Ничего, эта проблема быстро решится, – мрачно заметил командир, – особенно, когда на стенах закипит толпа. Мы немного поохотились сегодня ночью, мяса хотите?

– Не, у меня принцип, – отмахнулся Вальдман, – не есть мясо тех, кто обкладывает меня по матери на моём же языке.

– Ну, у нас есть дикий кабан, – пожал плечами Даэвин, – не далее, как вчера днём только подстрелили, ребята на левом фланге сейчас им занимаются. Лучше поесть нормально, пока не подвезли баланду из крепости.

– За кабана благодарю, – стрелок вежливо поклонился, – Освежевать, пожарить, и добротно будет, соль есть, а у Грода, поди, найдутся травы.

– Надо же, – удивился командир, – Не сырым?

– Что? – переспросил Вальдман.

– Прости, я думал, оборотни любят только сырое мясо, – уточнил Даэвин, немного краснея.

– Вервольфы любят, – смягчившись, ответил стрелок, – они считают, что это роднит их с истоками. Я лично, предпочитаю, чтобы мясо пахло специями, а не страхом.

Гости уселись перед костром рядом с командиром и налили себе пива из общего бочонка, возражать им никто не стал. Огонь немедленно принялся хвататься за подошвы их сапог, в застывших, было, на утреннем холоде жилах вновь потекла оттаявшая кровь.

– А как же во время превращений? – продолжал Даэвин беседу, – Особенно, в бою, ты, разве, можешь себя контролировать?

– Могу. – спокойно ответил Вальдман, – И все могут, уверяю тебя, только некоторые не хотят. Таких обычно, находят в канавах, разорванными на части сердобольными крестьянами, ну, ты видел, наверное.

– Интересно, – улыбнулся эльф.

– Ты…это, – гоблин поставил кружку на землю и утёр пену с губ, – если тебе интересно, спрашивай, только пива поставь.

Беседа продолжалась долго, как ни странно, она текла довольно приятно. Командир говорил вежливо, умно, высказывал очень интересные мысли, вообще, так сказать, вошёл во вкус. Прочие же заткнулись или же переговаривались на эльфийском, присматриваясь к ушам странных гостей.

Оказалось, что Даэвин ест обычное мясо и вообще многому научился у людей, несмотря на то, что сохраняет верность традициям своего народа. Он был рад общаться и учиться, пока другие эльфы куксились и жевали чёрную жвачку, как обиженные на весь свет маленькие дети.

Во время разговора Вальдман вдруг подумал, что было бы здорово вот так вот ещё денька три поотдыхать у костерка, побеседовать о жизни, попить пива под запах жарящегося жирного кабанчика. Когда позиции готовы, точнее заботливо отрыты проклинающими всё и вся солдатами, а враг там, внизу и совсем не беспокоит. Одним словом, было бы неплохо ещё немного пожить.

И не думать о том, что завтра, возможно, всем придётся умирать. Грод, Даэвин, Штраух, с натяжкой, Морохир, драгуны и солдаты, неужели, думал Вальдман, все эти приятные люди и нелюди завтра превратятся в хладные трупы? И главное, сможет ли он к этому когда-нибудь привыкнуть?

– Ну, это мы ещё посмотрим, – зло проговорил про себя стрелок, потягивая самокрутку.

– Что, прости? – переспросил его Даэвин.

Вальдман вырвался из раздумий.

– Ничего, – ответил он, – О, смотри, переворачивать пора!

***

А вечер начинался странно, вместе с ослепительно ярким закатом, в горы прибыл и изрядно потрёпанный неполный полк имперских солдат. Всё ещё бравые, но уже изрядно уставшие, вояки хотели только одного: завалиться на привал и поесть с дорожки. Однако норма выдачи еды на день была уже целиком израсходована, видимо, кто-то из орденского начальства считал, что город ждёт долговременная осада.

Вальдман уже прошёлся несколько раз по крепости, поговорил с солдатами и счёл, что здешние рыцари либо дураки-оптимисты, потому думают, что такая толпа, как внизу, не смоет их к чертям со всеми регалиями, либо дураки-трусы, потому что не хотели это признавать. В любом случае, ничего путного от них ждать не приходилось, они ели ту же пищу, что и простые пехотинцы, однако тот факт, что почти каждый из них еле-еле помещался в свои доспехи, делал демонстрацию излишней.

В общем, серую вонючую баланду с мясом, принадлежность которого не смог вычислить даже опытный нос верберда, к вечеру развозить уже закончили. Солдатики грустно скрипели зубами и почёсывали под кирасами опустевшие животы, однако, наёмников, по привычке, это не волновало. Вальдман, например, с восхищением обгладывал хрустящую кабанью ногу, немного рыча от удовольствия и пугая своих соседей.

Остальные тоже были заняты делом. В общем, атмосфера появилась как-то само собой и теплилась неповторимым уютом.

И тут случилось что-то странное, такие моменты, конечно, скрепляют людей, но напрочь портят им всё настроение. Группка солдат, что были на позиции выше, подошла неуверенной походкой, отбивая пыль грязными ботфортами, и остановилась у костра, прямо рядом с Вальдманом. Один из непрошенных гостей заявил:

– Именем Императора, мы требуем, чтобы вы поделились с нами своей пищей и питьём!

Револьвер с молниеносной скоростью сверкнул в лучах закатного солнца и уже через мгновение смотрел своей чёрной пустой глазницей прямо в лицо парламентёра.

– Кому это нам? – не поднимая головы спросил Вальдман.

В другой ситуации он даже не прекратил бы есть.

– Имперским…мушкетёрам…пожалуйста…– голос стал менее уверенным, словно то, чему учили более опытные сослуживцы быстро выветрилось из бедовой головушки.

И тут Вальдман всё-таки посмотрел в лицо говорящего и его свиты. Он с досадой убрал револьвер обратно в кобуру. В который раз ему пришлось тяжело вздохнуть.

– Хоть один из вас начал бриться? – спросил он.

Практически влажные глаза мальчишки сейчас вызывали лишь жалость, как и глаза его компании. Грод с усмешкой сплюнул на землю.

Кучка зелёных новичков в ржавых кирасах стояли сейчас перед тремя побитыми жизнью мужиками. Они чувствовали, что каждый из них наверняка вот таких вот юнцов передушили голыми руками, наверное, по полку на брата. И это если не считать целой свары эльфов, тихо сидящих у того же костра.

А потому Вальдман в итоге спросил:

– Кто вас послал? Эти?

Он указал головой на солдат на позициях выше, нарочито безразлично отвернувших голову от костра. Оттуда же, сверху, на происходящее строго и внимательно смотрел офицер, гордый и пыльный.

– Ладно, черти, – махнул рукой Вальдман, – его спрашивайте, он хозяин банкета.

Стрелок указал на Даэвина ладонью, и вся многострадальная братия воззрилась на него с самым умоляющим взглядом.

– Ладно, чего уж там, – спокойно ответил командир, – садитесь. А остальные пусть остаются на месте, им полезно поголодать.

– У нас будут проблемы…– забеспокоился паренёк.

– С кем именно, молодой человек? – выпустив струйку дыма, переспросил Грод, – Подумайте хорошенько, прежде чем ответить на этот вопрос.

Парень смекнул быстро, махнув рукой, он указал своим товарищам сесть и развернулся спиной к однополчанам, чтобы те не видели их злобные взгляды.

– Мы что, – возмутился Морохир, – всех людишек теперь сюда созовём?

Не отводя взгляд от гостей, командир схватил эльфа за воротник и с силой подтянул к себе.

– Ты сейчас сам к ним пойдёшь, просить поделиться мушкетами, – негромко сказал он ему на эльфийском.

Вдруг неожиданно для всех оживился Вальдман.

– Кстати, Грод, не сделаешь мне одолжение? – спросил он у гоблина, не прекращая жевать, – Мне так не хочется отрываться от этой прекрасной ноги, чтобы ответить тем вон господам, что послали нам гостей, а у тебя получится лучше.

Гоблин кивнул, лениво поднялся на ноги, с трудом разогнул спину и нарочито медленно, словно бы он поднимал на канате рассветное солнце, воздел перед собой в неприличном жесте кулак, увенчанный когтистым средним пальцем.

Лицо наблюдавшего за ними офицера незамедлительно покраснело и перекосилось. Ещё долго на нём царила такая гримаса, какая бывает от очень крупной горошины перца, застрявшей в изысканном в невероятно изысканном блюде. В данном случае горошина оказалась размером с пушечное ядро.

Через какое-то время, когда все успокоились и гости как следует освоились, уже перестав давиться и оглядываться по сторонам, Вальдман наконец спросил их:

– Ну, и за что же вас сюда бросили?

Парламентёр всё-таки поперхнулся своим пивом.

– Что? – переспросил он, – Для защиты завоеваний Империи, за чем же ещё?

– Ладно, – спокойно сказал Даэвин, – поставим вопрос по-другому. За что тебя сюда послали?

Здесь парень уже немного замялся, неловко поставил кружку под скрещенные ноги и опустил голову.

– Щупал купеческую дочь, – тихо протянул он.

– Ты из столицы? – сочувственно спросил Вальдман.

– Да, с Кирпичной улицы, – ответил паренёк.

– А, дочка Бориса Бродзицкого, – усмехнулся Грод, – знаем, все ребята из Южного Оствальда только о ней и говорили! Добродушная такая!

– Ага, плавали, – поддержал Вальдман, – ведомо ли дело, не знать. Думаю, о ней не знает разве что какой-нибудь орк, и то навряд ли.

– Охотно верю, – с лёгкой улыбкой подтвердил Даэвин.

Вальдман, Грод и некоторые из солдат, что были чуть опытнее, уставились на эльфа с вытянутыми лицами, эльф в ответ лишь хитро глядел в глубину костра.

– Фамилию только сейчас узнал, кстати…– продолжил он.

Вальдман развернулся к гостям с пивом, на паренька было жалко смотреть.

– Как же так?! – его голос уже начинал дрожать, – она же сказала, что я первый, что я её единственный милый!

Громовыми раскатами солдатский хохот разнёсся от костра и, словно яростный горячий суховей, пролетел над всеми позициями вплоть до стен. Затем исчез под сводами раскатистых гор, иногда отзываясь внизу короткими смешками и весёлыми слёзными вздохами.

Когда все закончили ржать, Вальдман, покачав головой, произнёс:

– Да, друг мой, не хочу тебя огорчать…

– Парень, спешу тебя разочаровать! – Грод был настроен вставить свой талер в разговор, – эта самая частая фраза во всей Империи, поверь лучше на слово!

При этих словах раскат повторился с новой силой, парень совсем опустил голову.

– А вы с ней…ну, – его конфуз отливался на лице яркой малиновой краской, -…тоже?

– Не переживай, парень, – Вальдман похлопал юного ловеласа по плечу, – у всех подобное случается. Любовь – ладно, главное – заразу не подхватить. Брось ты печалиться, лучше скажите, ребята, есть выпить у кого?

Внезапно оказалось, что салаги пришли не с пустыми руками: из их карманов, как из засады, показались склянки, пузырьки и бутылки. Заботливые матушки со всех провинций среди всех перемен сохранили старую добрую традицию: слать своим отпрыскам по гарнизонам чудесную ячменную водку.

Ей они могли делиться с товарищами или согреваться холодными ночами, перечитывая в письмах предупреждения о каком-нибудь дяде Шульце, который напился и замёрз в сугробе, написанные знакомым аккуратным тёплым почерком.

Вечер близился к концу, чинный рубиновый закат освещал довольные разгорячённые лица, поющие солдатские песенки, от которых вяли уши, а с холмов поднимался озорной ветерок. Он нёс собой интересную, очень интересную ночь.

Орки орали в сторону Каценберга разные пакости с тех пор, как бедное солнышко спряталось за горизонтом, чтобы не видеть это зрелище. Они надеялись спровоцировать заносчивых людишек на драку, но, поскольку ни один умалишённый так и не выстрелил, а те господа, что считались ветеранами, ещё и орали им что-то в ответ, зеленокожие быстро утомились и нехотя разошлись по своим делам.

Потом всю ночь ущелье пылало красным пламенем походных костров. Небо мерцало оранжевым облачным куполом, словно под ним горела в адском пламени небольшая страна. Каждый час зарево усиливалось, и кто-то уже даже начал беспокоиться о скором начале штурме.

Один гений среди костров даже предложил упреждающий удар, однако его, вместе с идеей, заперли паниковать в сортире до утра.

Но, не смотря на суматоху, драки, крики, предсмертные вопли, постоянный рёв и ругательства, раздававшийся снизу, из ущелья, обстановка, в основном, оставалась достаточно спокойной. Звуки были нецеленаправленными, хаотичными, и многие солдаты спали крепким сном, костры не гасили, чего уж там.

Ночь выдалась холодной, водка закончилась, припозднившиеся солдаты обсуждали завтрашний день, в основном, погоду. Им казалось, что во всём были свои плюсы: например, когда жарко, камни сухие, и на них драться намного легче, ведь ноги не скользят и строй держится ровно.

К тому же траектория снарядов и пуль не отклоняется из-за капель, но через пол часа пот начинает сильно застить глаза, а лёгкие сдавливают сердце. Дождь же обеспечивает защиту от проблем с огнём. На то, чтобы бегать по крепости с вёдрами, умоляя организовать цепь, не хватало людей, и, тем самым, пришлось бы выдёргивая людей с позиций, а это недопустимо.

Все эти беседы, с оживлённым маханием рук, нервным хохотом и выпученными глазами заглушали в бойцах накопившийся за день неотступный животный страх. Он уже давно свил себе прочное гнездо прямо у них под сердцем и теперь голодно взирал на иссушённый мозг и истощённые нервы.

Как бы ни была ужасна погода, как бы ни было тяжело жить, как бы ни была велика задолженность перед кредиторами, хозяевами таверн, городскими властями, купцами, работницами борделей, сейчас всё казалось собравшимся на позициях мелким и незначительным, по сравнению с тем зверем, что рычал там, внизу живота.

Почти всем приходило на ум одно и то же: чудная выпечка, холодное пиво, роскошные благовония, интересные книги, только-только расцветающая природа, прекрасные дамы, улицы, увешанные праздничными гирляндами, раки, которых великолепно приготавливают в Восточной Гавани, цветущий сад и вечный праздник. И что везде хорошо, где их нет.

И многим из тех, кто сидел у костров, хотелось оказаться в другом месте, забиться в самый дальний угол, можно и без праздника, только бы жить. Но угла для них уже давно не было. Все норы и все углы для бойцов остались далеко, на юге, а тут им оказалось нечего искать и некого ловить, а на душе только горсточка надежды и отточенные охотничьи инстинкты.

Придётся распорядиться этими крохами с умом, иначе миру – конец.

***

– Прямо в глаза-то, боги…

Этими словами Вальдман начал новый день, точнее, поприветствовал яркое солнце. Он только что выпал из объятий сладкой дрёмы и поднял голову с бревна. Ослеплённые солнцем, его глаза смотрели на мир с неподдельным отвращением.

– Лучше солнце, чем удар дубиной, – философски заметил Грод.

Судя по его деловому виду и спокойным жёлтым глазам, он уже давно поднялся и теперь методично полировал острые диски циркулярных пил.

– Пора, Вальдман, вставай, – сказал Даэвин.

Он протянул Вальдману свою руку и тот с удовольствием принял его помощь, так-как у него сейчас почему-то чудовищно болели бока, и встать оказалось для него задачей сложнее, чем он думал.

– Что нового? – незамедлительно спросил стрелок.

– Похоже, все собрались на праздник, – Штраух, как всегда, объявился внезапно и заговорил спокойно.

– Доброе утро, капитан, – поприветствовал собрата командир эльфов, – Вы спали сегодня?

Капитан ненадолго задумался.

– Не помню, – ответил он, – Как дела?

– Скучновато пока, – ответил за всех Вальдман, – думаю, мы ещё успеем нормально закрепиться, прежде чем всё начнётся.

– Я тоже так думаю, – согласился Штраух, – Помните, что на вас ложится основная ноша нашей обороны. Стойте крепко, а мы с ребятами как-нибудь вас прикроем.

– Само собой, – тон Грода был наполнен сарказмом, – Двинем отсюда только тогда, когда двинем кони.

– Добре, – на ходу бросил Штраух, уходя в сторону города.

Ещё долго бойцы поднимались на ноги и постепенно приходили в себя. Кто-то с трудом пытался разлепить глаза, кто-то вчерашней водкой одолевал сухость во рту, кто-то скрипел одеревеневшими суставами. Само собой, всё это с кряхтением, зевками на половину лица и богохульством.

День выдался ярким и очень погожим. Яркое солнце ослепительно отражалось от начисто отполированных доспехов и лезвий, острые колья наливались жаром, а в небе летали блиставшие опереньем на солнце вороны. Серые громады гор равнодушно озарялись золотым цветом, и мох на них насквозь светил зелёным изумрудом, как и головы орков.

Совсем не то описание для прекрасного утра, наступающего после непогоды, когда природа показывает всё своё великолепие. Но вскоре это перестанет быть важным, когда пейзаж будет омыт кровью. И многие это ощущают уже сейчас, особенно, нервные бойцы, что тихо блюют в сторонке, лицом своим становясь похожими на тот самый мох.

И в этот раз традиции любой битвы с орками соблюдались безукоризненно. Сперва небольшое затишье перед бурей, потому что всем надо построиться, приготовиться, и вообще, на самом деле, никто уже не хочет нападать и все забыли, что там нужно было делать. Этот ритуал длился где-то часа полтора.

Затем была исполнена хоровая песня орков, не известно, кого больше подбадривающая, их самих или горящих в непримиримой злобе людей. Потом слышались какие-то невнятные крики с предложением сдаться и убираться. В ответ – только ветер и одинокий шум сверчка где-то в крепости. Здесь всё так же прошло довольно гладко.

Потом из хаотичной зелёной толпы вышел орк-боец, крупный, с широкими плечами и огромными лапищами. Он на ломаном имперском предложил выставить против себя воина людей, чтобы понять по результату их поединка, кто будет нападать. Штраух в ответ на это взял у кого-то из стрелков аркебузу и метким выстрелом продырявил претенденту череп через глаз навылет. Тем самым он показал, что из крепости никто и носа не сунет.

И только после этого озверевшая зелёная лавина двинулась под гору.

Именно тогда начались первые странности. Обычно, орки не утруждают себя тактическими особенностями и стратегией, просто бегут и орут проклятия, пока не добегут, а дальше уж как судьба решит. Сегодня точно никто не ожидал ни осадных лестницы, ни дождя стрел. Тем более, совсем никто не ожидал, что орки в атаку будут идти строем.

Положительно, поздние историки заключат, что сегодня будет много интересного…

***

Ничто не сравнится с теми секундами, когда враг движется прямо на тебя, в сомкнутом строю. Его облик можно разглядеть в мельчайших подробностях, от слюнявых клыков до паразитов, бегающих в грязных космах чёрных волос.

С каждой секундой в твоём теле всё сильнее разрастается страх, ползёт по оголённым нервам розовой горячей патокой и постепенно вливается прямо в воспалённый мозг.

Когда до столкновения тел и металла остаётся чуть меньше минуты, земля становится наэлектризованной, воздух – холодным и медленным, а время – вязким и тягучим. Можно попробовать представить это мгновение: очень похоже на миг, когда граната, прежде чем разорваться, едва-едва успевает коснуться земли.

Тоненькая воздушная подушка между металлом и землёй начинает выгорать, а земля превращается в тонкую стеклянную корку. Чугун неистово покрывается трещинами, уже не в силах держаться под напором огненной массы, а по сторонам стремительно разлетается окалина.

И, пока враг идёт, в голове теснится мучительный от своей невозможности выбор: пусть ничего никогда не настанет или пускай уже побыстрей меня разорвёт на куски этой силой, лишь бы всё это абсурдное кипение вокруг наконец прекратилось!

Только бы не обделаться, только бы не обделаться!

Передовая линия приняла на себя первый удар, Вальдман ни разу не видел, чтобы люди так высоко подлетали в воздух. Кто-то пытался удержать орков огнём, но зеленокожих ни солдаты, ни укрепления почти не волновали. Они карабкались по телам своих же сородичей, насаженных на острые колья баррикад. Чёрная кровь буквально выплёскивалась из них от ярости.

Закипел бой, лучники сместили фронт атаки вглубь рядов противника, стараясь не задеть своих. Пушка на башне неплохо работала, отправляя бомбы куда-то далеко-далеко в тыл, мушкетёры давали залп за залпом, но, чёрт побери, этого не хватало. Передовая не могла сдержать врага, хотя, как ни странно, всё ещё очень старалась.

Ряды драгун трещали по швам, вниз по камням стекали потоки чёрной и красной крови, смешиваясь и образуя лужи, на которых орки постоянно поскальзывались. В воздухе висела постоянная мелькающая туча искр, железной стружки и порохового дыма.

Уже через два часа первые ряды были смяты, отступления никакого не предвиделось, ибо некому было отступать. Лишь отдельные ободранные с ног до головы люди спасались бегством, теряя пробитые шлемы и расколотые кирасы. Орки прорвали фланги, заблокировал пути отхода между кольями и вырезали всех, до кого могли дотянуться. Крики и булькающие хрипы заглушались лязгом стали и восторженным звериным рёвом.

Никто не хотел такой судьбы. Есть много вещей хуже, чем смерть, но ни у кого здесь не было причин знать о них. И растерзанные, растоптанные, умирающие люди постараются это подтвердить, когда кровь перестанет хлестать у них из горла.

Однако немало орков осталось навечно лежать на подступах к стенам вперемешку с порванными телами людей. Бунтари и головорезы на этот раз постарались хорошо, оркам пришлось остановиться и прийти в себя прежде, чем на приступ пошла вторая волна.

Свежие ряды бросились в атаку, стрелы защитников вновь пронзают ясное солнечное небо. Вот уже эльфы один за другим забывают про луки и достают клинки, встречая орков широким размахом лезвия от плеча, как это они обычно делают. А мощные тела движутся вперёд, ломая кости, рассудок и жизни.

На баррикадах нет больше надменных улыбок. Теперь хрупкие черепа, обтянутые бледной кожей, трещат под подошвами крепких сандалий. Однако бой всё идёт, не внемля их стонам и мольбам.

Вальдман уже давно обернулся, его тело выросло вдвое, он отрастил себе клыки, когти, косматую шерсть и медвежью морду. Он думал о том, что осторожность сегодня не в чести: если хоть кто-нибудь из защитников останется в живых, кому и что они смогут рассказать про это день? Другой вопрос, смогут ли они пересилить стук зубов, чтобы начать разговаривать?

Грод отступил назад, прихватив с собой вещи Вальдмана. Оказавшись на возвышении, он принялся запускать одну пилу за другой в наступающие на него ряды. Гоблин была в ярости, от бешенства и страха, он издавал какой-то странный сдавленный хриплый вой. Кровавые брызги от слетающих орочьих голов разлетались повсюду, спусковая цепь арбалета раскалилась до красна и была готова лопнуть.

Но эльфы гибли, гибли и оставшиеся с ними люди, кого смерть не успела достать на передовой. Через три часа непрекращающейся резни фланги дрогнули и начали отходить, увлекая за собой центр. Потихоньку, медленно, но защитников выдавливали к стенам.

Отряды отступали долго организованно, по правилам прикрытия, пока их не разметали окончательно. И всё больше и больше спин жалось к каменному валу, надеясь, что, хотя бы он придаст им крепости. На деле же он становился для них чем-то вроде большой и очень длинной плахи.

А вот с третьей линией церемониться не пришлось, тамошние мушкетёры сразу принялись за организованное отступление прямо за стены. Потому крепкий крепостной барбакан уже распахнул свои объятия, принимая отстреливающихся солдат. Они прикрывали друг друга, как могли, в надежде, что смогут потом хоть как-то кому-то помочь.

А ещё они очень надеялись, что никого не останется за воротами, когда они закроются. Никто из них не имел достаточно опыта, чтобы потом, после этого спокойно спать по ночам. К тому же, для всех уже стало ясно, что в одиночку здесь не победить, а вот подохнуть – запросто.

***

Верхушка крепостной стены полностью утопала в густых облаках порохового дыма, где-то там же копошились и люди, много людей. Орки толпились внизу и пытались до них добраться. Однако на них сыпались камни, летели арбалетные болты, стрелы, пули, ружейный грохот не смолкал ни на минуту. Всё равно штурмовые лестницы постоянно с грохотом опрокидывались на широкие брёвна.

Когда орки поднимались наверх по перекладинам, им трудно было что-то разглядеть в дыму, они часто махали вслепую, наугад пытаясь попасть по противнику. Однако от этого их удары не становились менее смертоносными, и солдатам уже битый час приходилось быстро отталкивать лестницы вниз, даже несмотря на нависшие на них туши. Если хоть одна их них останется стоять – замок превратиться в ловушку.

И всё же шанс на то, чтобы продержаться здесь хотя бы до ночи, сейчас казался не таким уж и малым.

– Какого хрена пушка молчит, мать вашу?! – это был голос Штрауха, его самого не было видно.

– Чёрт его знает! – наугад проорал Вальдман, – не мешало бы это выяснить!

Стрелок давно уже был в человеческом обличии, в полной экипировке и даже относительном порядке. Само собой, если не считать щедрого слоя чёрной крови на всём теле и, особенно, на лице.

– Возьмите, кого надо, герр, и проверьте, – приказал кондатьер, – и поторопитесь, пока нас всех здесь не сожрали.

Вальдман оглянулся вокруг, незанятых людей он не нашёл.

– Даэвин, Грод, идём, – позвал, наконец, он, – времени нет, давайте.

– Идите! – закричал эльф, – я своих не брошу!

Стрелок, вместо возражений, впился когтями ему в плечо.

– Нам нужен толковый боец на башне, – твёрдо сказал он, – Мы гораздо быстрее поможем твоим остроухим, если снесём к чертям эту толу. Пошли!

Затем стрелок умчался по стене, а Даэвину пришлось замешкался: пара орков перелезали частокол на его участке. Однако, когда стена оказалась под защитой, он сразу же бросился за стремительно несущимися по лестнице Гродом и Вальдманом. Эльф чувствовал, что поступает правильно, что это единственный возможный вариант из всех возможных. Но мысль о том, что он лишь дезертировал с поля боя, никак не хотела его покинуть по пути наверх.

Даэвин решил послать вообще все мысли куда подальше и начать обдумывать их потом. И это казалось верным решением.

Наёмники вбежали по высокой лестнице наверх, в караулку. Они увидели, что даже в пролёте между бревенчатыми перегородками торчали матово-чёрные острые наконечники болтов. Оказывается, орки теперь неплохо владеют арбалетами.

Картина, представшая перед теми, кто пришёл к орудию, была отвратительной. Прямо перед порогом караулки медленно растеклась вязкая лужа крови, просачивающаяся сквозь щели в полу. У пушки лежали два изломанных трупа. На них не было живого места от стрел, один из солдат крепко сжимал в побелевших пальцах всё ещё тлеющий фитиль.

– Ты знаешь, как с этой штукой обращаться? – Вальдман отправил вопрос куда-то в пространство, и ему очень хотелось услышать ответ.

– Снарядов нет, – спокойно ответил гоблин, уже обдумывая план красивой смерти, – правда, есть порох.

– Что будем делать? – спросил Даэвин.

– Для начала, попробуем вырвать фитиль у парня, – с сочувствием, но строго сказал Вальдман, – Грод, у тебя есть бутылки с зажигательной смесью?

Гоблин покачал головой.

– Не-а, – не терпящим возражений тоном ответил он, – Просто сделаем много огня, ещё и пушку разнесёт. Ты чего хочешь добиться, скажи?

И тут озарение тонкой шеренгой фотонов стреножило гоблинский мозг, словно петля из раскалённой проволоки. Его лицо приобрело удивлённое выражение лица, а глаза отбросили невидимые искорки.

Он поднял восхищённый взгляд на товарищей.

– Ребяяят…– начал он, но Вальдман остановил его рукой.

– Тихо, не спугни думку, – сказал он, вращая в голове какую-то мысль.

Эльф поглядел сперва на одного, потом на другого наёмника, и то, что он в них заметил, ему совершенно не понравилось.

– Что… вы хотите сделать? – настороженно спросил он.

Грод почесал подбородок когтистой лапкой.

– После этого нас по головке не погладят, – рассудил он.

– Победителей не судят, – резонно ответил Вальдман, – а проигравших не останется, если дальше так пойдёт. Так что лучше молись, чтобы металл оказался достаточно прочным.

– Да что происходит, чёрт побери, – вскричал Даэвин.

На самом деле, он уже начал догадываться, что будет дальше, но поверить в это никак не мог: состояние безумия пока ещё не постучалось в его двери.

– Гномья работа, – гоблин похлопал остывающую пушку по борту, как лошадь, – Голову на отсечение, выдержит.

– Нужно подгадать момент, – отметил Вальдман.

– А вон он, подкатывает, – указал гоблин узловатым когтистым пальцем в орочью толпу.

То, что наёмники увидели в бурлящей толпе под стенами, определённо превзошло все их ожидания от сегодняшнего дня. Прочный деревянный остов, обитые железом широкие колёса, толстые якорные цепи, на которых покачивалась каменная колонна с медным набалдашником – таран был сделан отменно.

Он катил между рядами орков под их общий гвалт и приближался к крепости с неотвратимой неизбежностью. Таран всем своим видом говорил о том, что рано или поздно прочные створки городских ворот встретятся с ним и превратятся в мелкую щепу для погребальных костров.

Не раз во время походов в горы солдаты отмечали про себя, что какая-никакая, а творческая жилка у зеленокожих всё-таки присутствует, изуродованная, но не безнадёжная. Иногда орки просто-таки-напросто заставляли себя уважать.

Вальдман пришёл в лёгкое оцепенение. Затем, придя в себя, он принялся хватать пороховые картузы из кранцев и быстро подносить их к орудию.

– Доставай, всё, что есть, – говорил он на ходу, – Нам нужен хороший заряд.

– Неужели вы…– Даэвин сам ужаснулся своей мысли и не сыскал сил озвучить её до конца.

– Да! – весело ответил гоблин, – мы собираемся уронить эту хреновину на таран!

Эльф не нашёлся с ответом, вместо этого они принялся запихивать картузы в жерло орудия один за другим, пока порох не начал высыпаться наружу крупными горстями. Параллельно с этим Грод опустошал в пушечный ствол через фитильное отверстие бутылки с маслом, зажигательной смесью и спиртосодержащими эликсирами.

Что-то ужасающе неправильное крылось за этим процессом. Чем больше уставали наёмники, тем сильнее у них складывалось ощущение, что реальность утекала сквозь пальцы, как будто в полусне. Когда всё было кончено, орудие общими усилиями содрали с лафета и подкатили к краю наблюдательной площадки. Толстые перекладины балкона выломали заранее.

– Вы уверены, что это сработает? – запыхавшись, спросил Даэвин.

Стрелок и гоблин переглянулись, затем оба пожали плечами.

– Нет, – ответили они.

Жерло орудия вмиг оказалось забито ведром, промасленный фитиль установлен в отверстие для протравника, и всё было готово к фейерверку, однако поджечь фитиль так и не удалось.

Неожиданно с соломенной крыши свесилась огромная орочья голова. Голова недоумённо осмотрелась, покрутилась, а затем оскалилась в гримасе ярости при виде изумлённого эльфа.

– Да твою мать, – проворчал Грод, закатив глаза.

Дэвин машинально срезал голову одним взмахом клинка, даже не успев отойти от шока. Голова полетела вниз, вслед за ней с крыши медленно соскользнуло и всё тело. Только потом из окон, сверху, снизу, с лестницы, ото всюду постепенно начали показываться другие орки. Взгляды их были весьма кровожадными.

Вальдман бросился на них молча, двоих сразу же столкнул вниз, третьего повалил на пол и упорно пытался начисто выдавить ему глаза. Вслед за Вальдманом в бой вступил и Даэвин, яростно разрезая на куски всю подвернувшуюся под горячую руку плоть. Где-то в это же время Грода атаковал орки, которые, судя по всему, оказались умнее остальных и зашли в помещение из окна, с фланга, однако им это не помогло.

Таран тем временем всё ближе и ближе подкатывали к воротам, орки наглели всё сильнее. До товарищей начало доходить, что они ещё долго могут так развлекаться, но дело, увы, само себя не сделает. Теперь они всеми силами пробивались к орудию, наплевав на защиту лестницы, чтобы столкнуть его к чёртовой матери вниз, даже не думая, что будет дальше. Возможно, оно само по себе как-нибудь разнесёт таран в клочья, даже не взорвавшись, и день будет спасён.

Орки, кажется, тоже поняли, что происходит, а потому грудой навалились на наёмников, мешая им продвинуться вперёд. Те, в свою очередь, уже не могли толком прорываться дальше: их ноги постоянно поскальзывались в кровавых лужах, а руки уже болели от блокируемых ударов. Казалось, ещё немного, и всё закончится: их просто выкинут с башни, а таран выломает ворота, орки войдут в город.

Но тут случилось неожиданное, и настолько странное, что многие даже не восприняли бы это за простую случайность. Таран, добравшийся наконец до ворот, ударил в створки с такой силой, что башню и барбакан чуть не свалило наземь. Во всяком случае, тряхнуло, как следует, настолько, что жаровня, закреплённая на одном из брёвен, поддерживающем крышу, упала вниз и случайно зажгла фитиль.

А затем орудие, и без того покатывающееся туда-сюда и ломающее ноги то одному, то другому, спокойно и почти беззвучно ушло вниз, за край.

Убегали быстро, спонтанно и сверкая пятками. Как товарищи оказались на лестнице, укрытые тяжёлой бочкой, никто из них позже не вспомнит. Но у каждого в памяти навсегда отпечатаются те выражения, которые были написаны на лицах орках, когда они осознали всю трагедию своего положения.

А затем…затем свершилось.

Перед тем, как кровь брызнула у некоторых бойцов из ушей, над крепостью на несколько мгновений зависла абсолютная, космическая тишина. Молчание окутало ряды орков, таран завис на пике размаха, люди прекратили стрелять.

А затем грохот по кускам развалил атмосферу, спровоцировав пару-тройку обвалов в горах и вызывая дожди где-то на равнине, в основном, в штанах. Чугун всё-таки не выдержал, орудие свалилось на таран, переломило его пополам, а потом рвануло, как следует. При ударе борта раскололись, словно хрусталь, и теперь разлетались в стороны в виде горячей шрапнели.

Крупные кусочки пробивали черепа и плоть, а мелкие вплавлялись в кости и выжигали глаза. Люди пригнулись ещё на стадии грохота, тем самым минимизировав потери. У орков же на открытой местности не осталось ни единого шанса. Таран немного добавил своей лепты в общий поражающий эффект, длинной щепой и каменной крошкой. Но ничто не могло сравнится по мощи с силой ударной волны.

Радиус поражения превзошёл все ожидания: на пятьдесят метров вглубь рядов орков сейчас простирался дымящийся и слега подгорающий трупный ковёр. Разорванные тела, конечности, зубы, осколки костей украшали всю стену до самого верха, некоторые из них продолжали тлеть.

Эффект был настолько велик и резок, что ворота крепости моментально, в один миг, окрасились в чёрный цвет.

И над всем полем боя разносился всепоглощающий густой туман, насквозь пропитывая всё вокруг, особенно одежду, сладковато-едким запахом горящего мяса.

Когда ушам Вальдмана вновь открылся неведомый и таинственный мир внешних звуков, он оторвал окровавленные руки от своего лица и попытался кое-как подняться хотя бы на колени. Упав обратно на зад, он произнёс:

– Я бы сейчас всё отдал, чтобы никуда отсюда не выходить.

Само собой, его никто не услышал, все вокруг были слишком заняты, лёжа в позе зародыша и крепко-накрепко сжимая руками голову.

***

Вальдман выбрался из башни на стену, волоча за собой два вяло сопротивляющихся стонущих тела. Глаза его тут же атаковало яркое предвечернее солнце, похоже, он провалялся без сознания гораздо дольше, чем рассчитывал. Однако вокруг не было ни выстрелов, ни звона стали, вообще никакого особого шума.

Оглядев деревянный помост, его обитателей и внутренний двор, стрелок пришёл к неутешительному выводу:

– Ага, похоже, тут все такие.

Неловкий момент – контузия. Пока она атакует незащищённый мозг, сознание жертвы пребывает в таком непонимании происходящего, какое не может позволить себе ни один дурман. Уши настойчиво отзванивают церковную обедню, а перед глазами пляшут немыслимые образы, картинки, формы, которые вызывают чудовищную головную боль.

Тело тем временем перестаёт контролировать мышцы и плюёт на инстинкты, просто отходя на второй план. Даже, если каким-то чудом ноги при этом отбиваются от стада и всё ещё несут на себе куда-то весь остальной бесполезный набор субпродуктов, то движения при этом становятся абсолютно случайны. Место, куда в очередной раз упадёт стопа, остаётся загадкой до самого финала.

Вот как раз сейчас нечто подобное и творилось вокруг. Одни орали, другие лили слёзы, третьих рвало от всей души, иные постоянно вздрагивал из-за приливов адреналина, а кто-то прямо на глазах Вальдмана навернулся со стены.

И над всем этим, как летний бриз над морской волной, вольно летал по кругу густой запах свежего дерьма.

Прямо под ногами стрелка один из людей пришёл в себя, он открыл глаза и серьёзно посмотрел на него. Затем у человека хватило сил слегка подняться, а потом даже заговорить. Из-за слоя сажи узнать его было трудно, однако голос был вполне знаком.

– Какого чёрта здесь произошло, вот что я хочу знать, – сказал человек.

– Пришлось действовать срочно, герр Штраух, – спокойно ответил стрелок, – Я потом всё объясню.

Через час, после того, как все наконец пришли в себя и последних раненых уволокли в тыл, отмывать от страха, двое командиров, верберд и несколько рыцарей сидели в кабинете Штрауха и тщательно обдумывали насущный вопрос.

– И что нам делать дальше?

– А чёрт его знает, – честно сказал Штраух, – Пока зеленокожие отступили, но у нас острая нехватка людей и боеприпасов. До следующей ночи нам точно не продержаться. Есть какие-нибудь соображения?

Почему-то сейчас Вальдман подумал о том, как Штраух после этого вопроса заранее готовится к потоку тупейших решений.

Но вместо гомона и шума предложений последовала гробовая тишина.

– Я понял, – спокойно откликнулся комендант.

– Если мы!…

– Сейчас не до глупой отваги, герр Шахт. – кондотьер, не меняя тона, прервал рыцаря.

Формально, Штраух был ниже по званию самого захудалого эсквайра каждого из орденов где-то на полголовы. Однако настало такое время, когда субординация уступает место опыту, и у коменданта его было хоть отбавляй.

– Можно попробовать использовать мешки с порохом, – выдал кто-то из дальних рядов, – Поджигать и бросать вниз, у нас ведь ещё остались.

– Правда тогда мы подожжём собственный частокол, – возразил Даэвин, – По нему, конечно, орки не полезут, но им и не придётся. Просто чуть-чуть подождать.

Н какое-то время в комнате снова воцарилась неловкая тишина.

– А если бросать достаточно далеко? – вновь спросил один из рыцарей.

– Им явно понравилась эта идея, с мешками, – шепнул на ухо Вальдману Грод.

– Конечно, – тихо ответил стрелок, – за стену-то, теперь, не больно хочется.

А рыцари тем временем спорили и переругивались, тактично выясняя, чей род древнее, чей орден сильнее и чей меч длиннее. Офицеры не отставали от них, выдвигая одно параллельное предложение за другим, однако в общем шуме совершенно никто не мог разобрать ни слова.

В конце концов, свару прервал резкий пистолетный выстрел, мигом отдавшийся в ушах спорщиков тонким и пронзительным писком. Комнату заволокло дымом.

– Итак, господа, – заговорил Штраух, опуская пистоль, – ничего дельного я так и не услышал, а это значит…

– Нужны катапульты, – внезапно подал голос Вальдман.

Штраух уставился на него с неподдельным интересом.

– Несколько верёвок, доски, противовесы, и готово, – продолжал стрелок, пользуясь тишиной, – главное, пристреляться, как следует. За ночь сделаем, утром отработаем стрельбу.

– Ну, – крякнул офицер-канонир, – эт мы могём, собсна, тольк пороху-то мало будет, ещё бы зажигалку какую.

– И ещё, – продолжил какой-то рыцарь, – где же мы возьмём доски?

– Займём, – предложил Вальдман, – разберём несколько домов в городе, из тех, что похуже, и организуем несколько точек по периметру.

– А за зажигалку не беспокойтесь, – добавил Грод, – есть у меня одна идея, но для этого мне, в смысле, нам с друзьями, придётся совершить ночной рейд. Остальным сидеть тихо, как мыши, ясно?

Вальдман устало скрипнул зубами.

– Во всяком случае, – сказал Даэвин, – лучших предложений у нас нет. Напомню, что гонца, которого посылали за помощью, так и не удалось снять с кола.

Рыцари злобно потупили взор, однако, опять же спустя несколько минут спора, согласились с идеей Вальдмана и проголосовали за неё единодушно. После окончания совета все выбрались на улицу. Там их встретил почти свежий воздух, красивое закатное солнце, слегка омрачённое тучами, и странные лица солдат.

Они были похожи на смертников на последней трапезе, одновременно радостные и тревожные, с притаившейся в блестящих глазах скорбью.

Квартермейстеры раздавали остатки провианта, поэтому сейчас караульные довольно грызли сухари, раненые ели неплохую на вид похлёбку, а остальные отлично разбавляли свой досуг солониной с хлебом. Повсюду курили самокрутки и тихо напевали, суетиться уже было некуда, некогда, да и, в сущности, некому.

Некоторые из солдат отрывались от еды и махали эльфу и стрелку рукой. Кто-то поднимал в честь них тосты оставшейся водкой, товарищи отвечали им кивками на ходу. Они тщетно искали Грода, который куда-то запропастился сразу после совещания, да так, что его при этом никто не заметил.

Гоблина застали в башне, когда он сидел, скрестив ноги, на краю обугленной чёрной дыры и вдыхал окружающие запахи своим огромным длинным шнобелем.

– Несравненный аромат, – в который раз прошептал он сам себе.

Вальдман и Дэвин, не дожидаясь его реакции, подсели рядом и начали разговор.

– Слушай, – начала Вальдман, – а что ты имел в виду под «ночным рейдом»?

– И почему именно «мы»? – подхватил Даэвин.

В ответ Грод лишь запустил длинный коготь в расщелины между зубов.

Вальдман молчал, Даэвин с недоумением поглядывал на стрелка, но тот остановил его от вопросов еле заметным движем руки.

Наконец, гоблин закончил ковыряться в клыках и обратил свои яркие горящие жёлтые глаза к эльфу.

– Как тебе понравиться, если мы ночью всем втроём выберемся за стену, и вы с Вальдманом хорошенько пошалите? А я тем временем подготовлю оркам кое-какой сюрприз.

Эльф внимательно вгляделся в ехидное носатое лицо и окончательно смирился с тем, что его ожидает в будущем.

– Интересное предложение, – сухо прокомментировал он.

– В общем, ночью для нас есть работа, – продолжил Грод, – уверен, тебе, Вальдман, тоже понравится.

Гоблин снял странный пузырёк с пояса и сделал из него глоток, затем внимательно уставился на Вальдмана, ширя зрачки, Вальдман в ответ только вздохнул.

– Я внимательно слушаю, – пробубнил он.

***

Ночь выдалась тёплой. Несмотря на то, что горный ветер, холодный и пробирающий до костей, в это время года, обычно, всё ещё заполоняет собой ущелья, продвигаясь с севера, на сей раз в долине стоял мёртвый удушающий штиль. Испарина в несколько слоёв покрывала кожу, мозг работал лениво и бездарно, а в воздухе витало чем-то непонятным, то ли страхом, то ли скукой.

Так всегда бывает перед дождём. Небо над вершинами оставалось звёздным, но с востока медленно надвигалась гигантская туча, принесённая утром с моря. Вокруг было очень тихо, после боя всегда тихо, особенно, сейчас, тихо, как в вакууме.

Внезапно тишину нарушил неистовый омерзительный крик, и сквозь тьму по лагерю зеленокожих пронеслись два горящих красным глаза. Орк-часовой получил мощнейший удар пяткой по лицу, и прежде чем сообразил, что произошло, упал замертво: предательская носовая кость вошла ему прямо в мозг.

Следующий орк всё-таки успел издать звук. Не крик, его голосовые связки моментально располовинило острым диском пилы, а что-то вроде сдавленного бульканья. Затем началось странное, например, один орочий дозор сразу отовсюду услышал хор брани, орущий по очереди одним и тем же гадким голоском.

Ещё один обнаружил пропажу браги, у другого за спинами материализовался гоблин и с мерзкими хихиканьем пробежал прямо сквозь костёр, при этом прихватив с собой недожаренные кусочки лошади прямо с вертела. Командир четвёртого внезапно потерял функциональность вместе с репродуктивной способностью.

Пока Грод развлекался, пробуя на себе все наркотики из своего арсенала, со стены вниз спустилась верёвка. По ней, прямо на трупы, выскользнула фигура, перемазанная сажей, подслеповатые орки поначалу её не заметили, но вскоре начали ощущать на себе все последствия своей неосторожности.

Двое сразу попали под горячую лапу и быстренько сдохли под каменным валом. Ещё двое чуть не подняли тревогу, но для этого у них не достало грудных рёбер. Дальше фигура продолжила двигаться вперёд, утаскивая орков в тёмные углы и забирая всё, что так или иначе могло бы плохо лежать.

Немного позже со стены спустился ещё один силуэт. На этот раз, тонкий и ловкий, он мягко спланировал вниз по опорам барбакана, укрываясь от посторонних глаз. Воспользовавшись переполохом, силуэт незаметно для всех проскользнул к переломанным кольям укреплений и аккуратно снял со спины тяжёлый мешок.

Когда помешать ему уже никто не мог, силуэт зубами развязал плотный узел на ткани, раскрыл сумку и достал из неё небольшую обёрнутую в тряпьё бутылку. Откупорив её, он принялся тщательно разливать содержимое по земле, равномерно распределяя жидкость между телами. В воздухе тут же запахло чем-то очень резким и проникающим до самого мозга.

Тем временем в свете костров вновь показалась первая фигура, уже изрядно измазанная чёрной кровью. Она продвигалась вперёд, укрываясь за обломками, и не прятала сделанные ей трупы: среди тех, кто ещё с утра остался лежать на земле, их трудно было разглядеть. К тому же, из-за на редкость тёплой погоды, многие тела уже начинали смердеть, так что запах убийцы было трудно отследить.

Это позволило убийце забраться глубоко в тыл орков, убить немало часовых и проходящих мимо патрулей, притом оставаясь незамеченным. Его руки буквально ломились от трофеев, он хотел вернуться в крепость, однако что-то заставило его затормозить. Это что-то лежало вдалеке, на небольшом горбе земли, наметённом сюда вихрями холодных ветров.

Обычно, когда орки находятся в походе, то на привале они предпочитают спать под открытым небом. Не потому что не умеют строить хотя бы примитивные шатры, их лагеря, как правило, обнесены надёжным частоколом. А потому что, во-первых, холод им не так страшен, на всю ночь им хватает обычного небольшого костра, и, во-вторых, из соображений безопасности. Если орки просыпаются среди ночи от постороннего шума, они хотят увидеть как можно больше пространства сразу, чтобы засечь источник звука. Своя логика в этом тоже была.

Потому Вальдман так и удивился, когда увидел, что рядом с огромным кострищем, окружённом орками, стоит красный шатёр, весь расшитый какими-то символами. Даже со своим зрением Вальдман не мог хорошенько их рассмотреть, а потому испытывал непреодолимое желание подойти поближе и разузнать, в чём дело. Символы почему-то казались ему сейчас очень важными.

Но его быстро отрезвили.

По лагерю неслась мелкая тень, за ней гнались несколько теней побольше, просто огромные, которые никак не могли её догнать. Они старательно швырялись в тень всякой дрянью, но не попадали. От тени в небо улетел мерзкий крик:

– ЗАКАНЧИВАЙТЕ!

Вальдман резонно предположил, что символы могут подождать и до утра. Возможно даже, что днём они будут гораздо ближе, чем хочется, но сейчас главное быстро уйти. Если спровоцировать орков на ночной штурм, ничем хорошим это не кончится.

Ворота крепости слегка приоткрылись, между створками быстро проскочил гоблин, отдал награбленные трофеи в мозолистые солдатские руки и тут же упал на землю, улыбаясь до ушей. Потом вошёл Вальдман, с тяжёлым тканевым свёртком на всю спину. Его тело всё ещё покрывала сажа и кровь, но теперь в плече застрял ещё и чей-то зуб. От него пахло так, что одного из аркебузиров на стене вырвало вниз.

Последним пришёл, точнее, взлетел вверх по верёвке, Даэвин, с окровавленным клинком и яростно вращающимися во все стороны глазами. Его всё-таки заметили, и со стены пришлось даже дать успокаивающий зал, чтобы преследователи отправились восвояси. Свою работу он так же выполнил неплохо.

Когда с лица Вальдмана спала последняя шерсть, а ведро ледяной воды сбросило с кожи кровь, он уселся на ступеньку лестницы и принялся размышлять. Наблюдая за тем, как солдаты разбирают добытые им припасы, мушкеты и провизию, стрелок высчитывал, сколько люди ещё смогут выдержать. Но не только об этом.

Вальдман знал, что у орков всегда есть вожак. Чуть сильнее и умнее остальных, возможно, более удачливый, он ведёт зеленокожих за собой, и такой имеется в любой, даже самой мелкой банде. А здесь…не похоже, что вся эта толпа внизу была какой-нибудь спонтанной акцией доброй воли между враждующими кланами.

Они готовились, долго готовились и выжидали удобный момент. А, значит, у всей этой орды тоже есть главный. Очень умный, желающий сохранить свою армию для больших драк, и очень сильный, спокойно вбивающий тактические правила в пустые орочьи головы. А ещё они относятся к нему, как к святыне, и берегут, как зеницу око.

Сопоставляя данные между собой, стрелок пришёл к неутешительным выводам. Они были безупречно верны, ибо были единственны, но честно говоря, Вальдман вообще не думал, что до такого доживёт.

Даэвин присел рядом, он устало спустился вниз со стены, и, не доходя до двора, плюхнулся на лестницу на ступеньку выше. Вальдман протянул ему связку самокруток, добытую из кармана какого-то бедолаги внизу, Даэвин взял одну и прикурил от лучины, вторую взял себе стрелок.

– Чёрт побери, – проворчал Вальдман, – вот бы действительно его увидеть.

Даэвин подождал, пока стрелок раскурит табак, как затянется несколько раз и успокоится, прежде, чем спросить:

– Кого именно?

Вальдман долго не отвечал, пока не почувствовал, как от едрёного горького дыма начинает кружиться голова.

– Их вожака, – ответил он, – я прямо сейчас сгораю от любопытства.

– Отчего? – удивился Даэвин, – орк – как орк, большой, зелёный и тупой, может, не такой тупой, как другие.

Вальдман усмехнулся и вновь сделал глубокую затяжку.

– Скоро сам всё узнаешь, – сказал он сквозь дым, – Я не хочу сейчас говорить о своих предположениях, мне слишком страшно. К тому же, завтра уже не за горами.

***

Начинало светать, когда молчаливые солдаты выстраивались на стене, с тоской глядя вдаль. В них не было страха, это было видно по глазам, весь страх прошёл вчера. Сейчас у них оставалась лишь уверенность в скором конце, возможно, даже славном.

За их спинами стояли наскоро обструганные катапульты, мешки с порохом аккуратно лежали в кранцах у остовов. Инженеры хладнокровно держали факелы в руках, офицеры уже махнули утреннюю чарку.

Всё было готово, лучники пустили залп, словно приглашая гостей на пирушку, ружья опустились в бойницы, мушкетёры задержали дыхание.

Нужный момент между ударами сердца наступил как раз тогда, когда орки ринулись на приступ и подошли к первому каменному валу. Залп утонул в бушующей толпе, крики командиров утонули в рокоте. Первые мешки полетели через стену, раздались взрывы, и орки начали разлетаться в стороны, оглашая окраину предсмертными воплями. Их первоначальный накал слегка спал.

Потом начала разгораться земля, языки пламени облизывали оркам пятки, пожирали упавших и раненых. Огонь поднимался до самых стен, воняло палёной шерстью, штурмовые лестницы исчезали прямо на глазах вместе с их носильщиками. Орки и не думали отступать.

Когда пламя немного затихло, зеленокожие начали взбираться наверх, карабкаясь по спинам друг друга и по оставшимся перекладинам. Защитники стояли крепко, пороховые разрывы вычищали пред стеной широкую полосу, кое-где ещё горело пламя, но этого было недостаточно. Хоть обе стороны умывались кровью одинаково, и вниз летели вперемешку и люди, и орки, натиск постепенно выматывал оборону.

И тут с неба начал накрапывать дождь, быстро, капля за каплей, он вдруг разразился в настоящий сшибающий с ног ливень. Люди поняли, что внезапно они остались без огня, мешки вымокли, порох пришёл в негодность. Последние огни были задушены предательскими потоками с неба, а орки всё напирали. Казалось, обороне вот-вот придёт конец.

Однако, вопреки ожиданиям, зеленокожим тоже приходилось не сладко. Они едва могли взобраться по мокрым камням, а лестницы не могли удержаться на сырой почве и постоянно соскальзывали вниз. Штурм замедлился, орочья лавина стала реже, и, тем не менее, резня продолжалась. Во двор с помостов и боевых галерей медленно стекали красные водопады дождя.

То здесь, то там оборона разваливалась на куски, орки оказывались на стенах, быстро погибали, но на их место прибывали новые, и их медленно, но верно становилось всё больше. Постепенно целые отрезки стены начали сдавать под вражеским натиском. Вальдман обратился и сейчас контратаковал, в нечеловеческой злобе выгрызая целые отряды и сбрасывая отдельных недоумённо ревущих орков вниз.

Несмотря на его старания, мушкетёры уже уходили во двор.

Постепенно зеленокожие захватили стену, люди отступили под прикрытием арбалетчиков, бой перешёл на улицы города. Узкие переулки сейчас играли людям на руку, поскольку почти каждый из них знал их, как свои пять пальцев, а орочьи лучники на стене не могли стрелять по своим. Но враг всё же прибывал слишком быстро, контратаки не случилось.

Каждый этаж, каждая улица, каждая пядь земли кипела в крови и железе. Окна разбивались, мушкеты дымили, падали люди, вылетали из окон и дверей орки, множество коротких стычки превратили Каценберг в огромный вонючий котёл. Здание оружейной заняли эльфы, во главе с Даэвином. Трактир «Синий солдат» – Штраух, остатки его наёмников, а также кучки мушкетёров из разных подразделений. Вальдман и несколько драгун отбивали два ныне пустующих борделя.

Остальные – погибали снаружи.

К полудню оборона превратилась в удержание отдельных укреплённых зданий, все улицы вповалку были засыпаны телами. Из каждого окна торчала аркебуза, мушкет, арбалет или лук, которые ни на секунду не прекращали стрелять. Орки даже потихоньку начали ослаблять натиск, поскольку уже были не в силах идти в атаку, а потом в ней погибать целыми толпами. Они совершенно были сбиты с толку.

Из трактира постоянно палили, арсенал ломился от защитников, и все уже надеялись, что вот-вот наступит короткая передышка, как вдруг…

***

«Да, вот он. Вот этот ублюдок».

Вальдман как раз находился на крыше с отрядом арбалетчиков, он сразу же увидел проклятую тварь, из-за которой всё началось. Тёмная кожа с красным оттенком, короткие, но очень острые зубы, длинные волосы с выбритым лбом, огромный рост.

Он вошёл в открытые ворота, оттолкнув створы ногой, словно бумажные. Спокойные, холодные мертвенно-серые глаза уставились прямо на верберда. Длинный тихий рык удовлетворения вырвался из воняющей смертью пасти, а когтистые мощные руки сжали кожаные рукояти длинных топоров.

Чёрный орк, так люди их зовут, выродки, появляющаяся раз в несколько столетий. Одни говорят, что они рождаются во время больших катаклизмов, другие – что виноваты какие-то орочьи грибы, третьи, что их рождают связи между отдельными враждующими кланами. Никто не знает наверняка, все знают одно: чёрные орки чертовски опасны.

Они обладают практически человеческим умом и невероятной силой, но до абсурда жестоки, а также до абсурда живучи. Поговаривают даже, что вместо такой вот особи должны были бы рождаться близнецы, но один из младенцев пожирает другого, чтобы стать сильнее. Возможно, это слегка приукрашенные слухи, идущие от трактатов древних исследователей, но доля правды в них есть.

Чёрные орки появляются на свет обычными, похожими на остальных, но со временем начинают меняться. Из-за проблем с кровью их кожа начинает темнеть, и мальчики, а это всегда мальчики, начинают испытывать жажду к мясу, которым они только и могут насытиться – мясу своих сородичей. И вот уже никто из маленьких несчастных зеленокожих детишек не подходит к этому исчадью тьмы.

Орки считают чёрных проявлением на земле давно ушедших древних вождей и поклоняются им, как божествам. Природа этого поклонения, с одной стороны, понятна, но с другой ведёт к немыслимо жестоким геноцидам. По счастью людей, такие времена случается редко. Но сегодня…

Сегодня эта тварь двигалась по головам своих мёртвых соплеменников в компании бронированных по самые ноздри бойцов. Они вылавливали всех, кто не успел убежать и утаскивали в свой строй, откуда доносились непрерывные человеческие крики. Стрелы отскакивали от их кирас, и далеко не каждая пуля укладывала такого вот тяжёлого на землю. Они шли неотвратимо, как сама гибель.

И от них не было слышно ни рёва, ни проклятий, ни чего бы то ни было ещё обычного, орочьего. Лишь с шумом из железа вырывалось спокойное, полное пара дыхание. Даже другие орки разбегались от них в стороны, чтобы не оказаться размазанными по бревенчатым стенам. Они пробивали двери топорами и молотами, заходили в дома, а выходили с другой стороны, полностью покрытые кровью, которую тут же смывал дождь.

Через какое-то время, они, железная гвардия, молча глядя вперёд перед собой остановились в сомкнутом строю перед зданием арсенала. Чёрный стоял позади них.

А потом они побежали вперёд, неожиданно, все разом, словно повинуясь молчаливой команде. Дверь затрещала под ударами молотов. Эльфы бросились удерживать её, но не смогли долго выстоять, увесистые створки повалились на них. Те, кто оказался прижат к полу, умирали долго, захлёбываясь и крича под тяжёлой поступью безразличных сандалий.

Другие воины вставали в строй, обнажив клинки, но орки спокойно отбрасывали их в стороны. Оборона превратилась в большую мышеловку.

Эльфы словно попали под огромный мясницкий нож, и теперь орки крошили их, как мелкие косточки. Защитников сдвигали из холла всё ближе и ближе к лестнице, на второй этаж. Кто-то отступал в подвал – их отрезали от товарищей и оттеснили в холодную сырую западню.

Вскоре эльфов рассекли надвое, те, кто был загнан под землю, там и остались навсегда. Многие умерли, держась за решётки, кто-то погиб в храбром бою, изрядно подпортив оркам жизнь, но большинство просто раскатали по холодному полу, который теперь стал скользким от крови.

Остальные бронированные орки двигались вверх по лестнице, что давалось им, как ни странно, с трудом. Эльфы кололи их кинжалами и копьями в прорехи, отрубали головы топорами, загоняли стрелы в шею. Но гибли при этом сами, орочьи бойцы не зевали и успевали отрубить пару-другую рук или ног, прежде чем сами скатывались вниз по ступенькам замертво.

В безуспешной попытке удержать здание, эльфы начали уставать. А орков словно подхлёстывала невидимая плеть, они шли и шли вперёд. Скоро оборона начала отходить в караулки и к окнам, бойцы надеялись в узких коридорах арсенала повторить свой недавний успех. Но враги рассредоточились и быстро давили всех, кого видели.

Комнаты постепенно заполнялись визгами, стонами и криками.

Наконец, показался и Чёрный, расталкивая железных. Даэвин заметил его и тут же побежал навстречу, уходя от ударов и блокируя выпады топоров. В нём проснулась ярость мести, он смотрел прямо в серые глаза и больше всего на свете сейчас желал снести чёрную поганую голову одним ударом, но…

С немыслимой скоростью орк парировал удар и ударил эльфа ногой в живот. Удар оказался настолько сильным, что того отбросило далеко назад, Даэвин упал ничком и еле-еле смог подняться с пола, опираясь на меч. Его руки дрожали, ноги почти отказывались слушаться, в самом уголке рта виднелась крохотная струйка крови.

Орк медленно подошёл к обессиленному командиру эльфов и уже занёс над головой свой топор, как Даэвин собрал последние силы в кулак и увернулся, пытаясь в кувырке перерезать врагу ахиллесово сухожилие. Однако нога поднялась наверх, и тяжёлая стопа попыталась заблокировать эльфу руку. Сандалия с глухим громом опустилась на пустой деревянный пол, взметнув наверх фонтан щепок, так и не успев причинить Даэвин вред.

Однако ему пришлось отойти, Чёрный воспользовался моментом, сделал бросок и навалился на эльфа, почти прижав к стене. Даэвин снова увернулся, бросился на орка, а потом металл замелькал в воздухе звенящим в ушах серебряным смерчем…

***

Эльфы проигрывали, их разгоняли по углам, где защитников поджидала смерть. Тех, кто пытался выпрыгнуть в окна, утягивала обратно железная трясина. Потом из тёмных проёмов вылетали лишь головы, которые с мерзким хрустом раскалывались о мокрые камни истекающего кровью города.

Вальдман видел всё это, и сердце его сжималось болью, люди молча, не в силах ничего сказать, наблюдали. Эльфов мало кто любил, но такой участи мало кто заслуживал, даже на просторах Империи. Несколько драгун уже порывались выползти из баррикад и идти защитника на помощь, но верберд яростной руганью с крыши остановил их, запретив приближаться даже на расстояния броска камня.

– Орки этого и добиваются! – изо всех сил орал он, – Они хотят выманить людей на себя и перерезать на открытом пространстве, так что стоять на месте, дурни!

И, наконец, всё стихло, крики замолкли, медленно прекратился шум боя, над городом повисла небывалая тишина. Только дождь неустанно барабанил по ржавым доспехам и стекал струями с волос на искажённые от ужаса лица.

Чёрный орк в компании нескольких бойцов вышел на крышу, таща за собой за волосы двух эльфов, Морохира и Даэвина. Однорукий всхлипывал и подрагивал, командир же яростно пытался выломать орочью руку. Чёрный посмотрел прямо на Вальдмана, и грохнул пленников о мокрые доски, придавим Даэвина ногой.

Он взял Морохира за голову и поднял на вытянутой руке прямо над пропастью улицы. Морохир при этом странным образом обмяк, его глаза опустились вниз. И тогда Чёрный начал потихоньку сжимать пальцы, пока по бледному лбу эльфа не потекли тонкие красные змейки. Морохир слабо застонал, сначала негромко, но затем его стоны перешли в крики, затем – в отчаянный беспомощный вопль. Его ноги задёргались, рука хваталась за орочьи пальцы, но боль не прекращалась.

Он кричал навзрыд, пока стоящие внизу ублюдки тихо посмеивались.

Револьвер был пуст, другие солдаты тоже остались почти боеприпасов, так что сейчас они лишь в горестной злобе сжимали древки своего бесполезного оружия. Этот крик мог бы разноситься над долиной, но был слишком слаб. Потому отдавался лишь в сердцах и выступал на солдатских глазах горькими слезами.

Череп эльфа лопнул, с треском разорвав кожу, его тело упало с крыши на камни, орк опустил залитую кровью руку. Густые капли текли вниз по когтям, завершая свой путь прямо на замершем в бледной ненависти лице Даэвина. Чёрный схватил командир так же, как ранее схватил Морохира и точно так же и вытянул над кишащей орками пропастью.

Все замерли.

Тут Вальдман краем глаза заметил маленький, почти незаметный блик на нижнем этаже соседнего здания. Такие блики просто так не возникают, главное – их не спугнуть. Поэтому стрелок не стал поворачивать головы. Вместо этого посмотрел на искажённое лицо Даэвина, потом в серые холодные глаза орка и закричал:

– Стой, урод!

Орк замешкался, всего на несколько секунд, но этого хватило для выстрела. Вальдман уже обращался, когда холодный свистящий диск, проделав угрожающе точную траекторию, мигом пронёсся мимо огромной тёмной фигуры. Рука со скрипом рвущихся волокон отсоединилась от мускулистого тела, выпуская эльфа из своей стальной хватки.

Даэвин полетел вниз, он уже почти коснулся земли, как вдруг его схватил под руки огромный лохматый зверь. Верберд разметал орков вокруг себя, и, не давая никому очухаться, стремительно двинулся прямо к двери. Шерсть скользила по камням мостовой, мешала двигаться, но Вальдман успел забросить эльфа внутрь, прежде чем на него набросились толпы очнувшихся тварей.

Однако мушкетёры с соседних зданий не дремали и тут же всей толпой дали из окон спасительный залп по приблизившимся к ним оркам. Очистив тело Вальдмана от врагов, они быстро перезаряжались, готовясь выстрелить второй раз, но тут медведь собрался с силами и запрыгнул на балкон второго этажа, начисто снеся резные перила.

Уже там он обернулся снова, поднял голову и увидел, как Даэвина под руки медленно ведут по лестнице на верх, стараясь прямо на ходу привести его в чувство. Он выглядел очень плохо.

Чёрный смотрел на кровоточащий обрубок руки, оценивающе склоняя голову набок. Потом взял с пояса флягу, высыпал на рану немного пороха и поджёг от трута. Капли дождя быстро потушил яркий огонь, но рука довольно долго горела. За всё это время орк не издал ни единого звука.

Орк посмотрел на правое здание, где Вальдман сейчас лежал, распростёршись на остатках балкона. А потом молча указал оставшейся рукой, уже держащей топор, прямо на тяжёлую дубовую дверь. И мордовороты молча двинулись вперёд, подминая под себя более слабых собратьев, все они надеялись неотвратимым натиском войти внутрь, а затем сделать с людьми то, что недавно сотворили с эльфами.

Но не тут-то было, когда ряды орков двинулись на штурм, соседний дом разразился чудовищным залпом арбалетных стрел, и фланг атаки орков захлебнулся в собственной крови. Болты неплохо пробивали крепкую броню, хотя бы с нескольких попаданий, а вопли умирающих орков не добавляли их сородичам боевого духа.

Когда железные всё же подобрались к дому, и первый молот уже навис над хрупкими резными дверками бывшего увеселительного заведения, то опуститься на них так и не смог. Его затормозила огромная волосатая лапа, спустившаяся сверху, и орк увидел перед собой только налитые ненавистью большие чёрные глаза. Его подняло в воздух и что есть силы садануло об стену, как тряпичную куклу. Дальше вниз по доскам потекла только чёрная кровь вперемешку с белыми костями.

Затем Вальдман спрыгнул вниз, подмяв под себя ещё несколько смельчаков, и принялся истреблять мордоворотов, одного за другим. С верхних окон полетели стёкла, зеркала и мебель, даже один отличный ореховый шкаф. Из него, к слову, выскочил тот самый озлобленный гном в меховой шапке, что встречал когда-то Вальдмана в донжоне.

Сейчас он, запрыгнув на одного из высоких орков, без устали махал лёгкими топориками. Крепко удерживаясь ногами на мускулистой шее, гном вскрывал все ярёмные вены, до которых только мог дотянуться и никак не позволял себя сбросить. Сейчас его оскалом можно было колоть орехи.

Второй бордель тоже начали штурмовать, и даже выломали дверь, но на пути орков встали алебарды. Арбалетчики и лучники истребляли тварей в холе, мушкетёры давали зал за залпом из верхних окон, а пикинёры копались в орочьих потрохах. И все они непрестанно орали от нахлынувшего на них адреналина.

Люди действовали в едином порыве и истребляли орков с большим удовольствием. Чувство самосохранения сейчас заменяло собой всеподавляюще желание мести. Солдаты кололи, рубили, грызли зубами, посылали стрелу за стрелой в поганую зелёную реку. Двое из оставшихся гномов с налитыми кровью глазами прямо на полу борделя душили орка собственными бородами.

Казалось, дома разлетятся в щепки, дождь размоет гору и смоет город, а люди будут стоять вечно, и Каценберг будет жить. Бронированные, высокие, низкие – все орки смешались в одну массу, их порыв остывал в холодном ливне. И даже лучшие из лучших сейчас дрогнули и остановились.

Но какой ценой…

***

Шёл дождь, городские дома истекали кровью.

После двух долгих часов яростной обороны, горстка защитников порешила между собой, что, даже если они хоть как-то и выстоят при следующей волне, стены её не выдержат никак. Потому отступать в донжон казалось верным решением, хотя бы потому, что там остались кое-какие запасы пороха.

Примерно та же мысль пришла в голову и соседям, в несколько знаков они обозначили свои намеренья, получили согласие от парламентёров и тихо открыли дверь чёрного хода. Долго договариваться не пришлось, выходили по одному, молча.

Пока солдаты готовили позиции для прикрытия, стрелок поднялся наверх, чтобы забрать с собой Даэвина. Он рассчитывал, что эльф ещё не очнулся и лежит, как побитая собака на одной из коек, но это было не так. Они с Вальдманом встретились, когда Даэвин с трудом спускался вниз по лестнице, удерживая рукой сломанные рёбра. Так он упал со ступеньки Вальдману на плечо, снова без сознания.

Выглядел эльф при этом неважно.

На лестничном пролёте оказался мушкетёр, он как раз проверял этажи, и сейчас натолкнулся на Вальдмана и Даэвина. Оглядевшись, он спросил:

– Чё тут?

– Давай помоги, – на ходу бросил Вальдман.

Он взвалил эльф солдату на плечо и помог поднять, оказалось, что Даэвин был тяжелее, чем выглядел. Через несколько минут они уже выбрались наружу, первое, что им открылось – несколько затаившихся за баррикадами арбалетчиков и остатки драгун, выносящие раненых. Рядом с троицей двигала ещё одна группа, они выходили из здания последними.

Когда орки двинулись на штурм, бордель уже практически пустовал. По улицам вновь пошёл бронированный строй, тогда мушкетёры без промедления дали залп, затем – ещё один. Это отчасти смазало атаку, но из соседнего дома ещё не все успели отступить. Раненые, опираясь на здоровых, быстро уходили по улицам некоторые отстреливались. Из вымокших насквозь сползающих бинтов на мостовую стекала кровь, дождь всё не прекращался.

Орки явно были быстрее, не все солдаты успели добраться до заслона с группами прикрытия. Кого-то просто затоптали, кто-то получил стрелу в спину. Залп за залом мушкетёры честно пытались спасать товарищей, но почти безуспешно. Отход превратился в банальное бегство.

…. А дождь всё лил и лил….

И когда казалось, что оборона уничтожена, город взят, всех людей перебьют, а орки прямо без остановки дойдут до столицы, внезапно, как и всегда, появился Штраух. Его отряд вышел наперерез железным и спокойно направился им навстречу, кондотьер возглавил контратаку. Огибая раненых, солдаты врезались в орочью толпу, удерживая её алебардами, а аркебузиры открывали по ним шквальный огонь.

Многие отступающие развернулись, Вальдман передал эльфа в руки солдат и тоже бросился в атаку с топором и первым попавшимся под руку ножом. Остальные отходили из одного опорного пункта в другой, к донжону, неся за собой раненых. Прикрытие постепенно редело, отходя за остальными, но горстка храбрецов всё ещё чудом сдерживала зеленокожую толпу.

Об этом вряд ли будут петь песни, писать стихи, рассказывать истории детям и внукам. Это не стоило никаких контрактов. Их было не больше пятнадцати, но они держались против всех. Каждый взмах их клинков был словно удар молнии. Задние ряды орков не понимали в чём дело, а авангард рушился под тяжёлыми ножами.

Под обороняющимися рос кровавый холм, а стрелки над героями трудились, как пчёлки, не жалея припасов.

И не были те, внизу, ни элитой, ни безумцами, ни жадными до голов наймитами, они просто делали своё дело. И Штраух, и Вальдман, и Грод, который впивался ножами в мясо, и гном в меховой шапке верхом на очередном орке, и допельсольднеры с длинными мечами, и пикинёры с острыми алебардами.

Они просто спасали жизни, свои и чужие, уже почти не думая о звонкой монете. Возможно, те мальчишки-солдаты, которым они спасли жизнь, будут помнить о них. И расскажут об этом, если, конечно, выживут.

Первым пал гном, его проткнули копьём прямо в горло. Он, обрубив древко, продолжал сражаться до тех пор, пока не истёк кровью. За ним отправилось ещё трое, из наёмников, когда огневое прикрытие слегка поутихло. Даже Вальдман начал уставать, а Грод пробил головой окно, когда обозлённый орк откинул его ударом молота.

Людей оттесняли к двери трактира. Верберд отступал, стараясь закрыть собой других, но ещё двое драгун не сумели выжить. И всё-таки горстка смогла забраться в опустевшее здание и занять там оборону. Враги уже начали его огибать, чтобы взять в кольцо.

И тут Штраух, стоя посреди зала и упирая глаза прямо в разрушающуюся дверь, закричал, наверное, впервые в жизни по-настоящему:

– Валите отсюда! Я остаюсь! Бегите-бегите, идиоты!

Солдаты убрались в проём чёрного хода за стойкой, некоторые мушкетёры попытались за ней укрыться. Вальдман хотел было возразить командиру путём захвата кондотьера в широкие лапы и срочной его эвакуации, но Штраух лишь оттолкнул его.

– Довольно, – сказал он, – Выбирайся отсюда и спасай ребят, не будь дурнем.

Вальдман уже покидал здание трактира, через чёрный ход, когда кондотьер, немного погодя, добавил:

– Сегодня выдался хороший денёк.

Вальдман не ответил и не стал разворачиваться, он открыл дверь, захватил с собой стоящий рядом полупустой бочонок рома и ушёл в дождь.

***

Не об этом в своё время мечтал Штраух, вообще не понятно, мечтал ли он о чём-либо когда-нибудь всерьёз. У него с рождения не было для этого времени, вокруг роились дела, которые всегда требовали к себе его пристального внимания. И он как-то успел позабыть о своих грёзах.

Только сегодня он понял, на краю своей гибели, он-таки подвёл итог. Что его методичность и желание везде поспеть не сыграли с ним злую шутку. Что он, бухгалтер от мира войны, находится сейчас ровно на том месте, где должен находиться. Что ошибки его не были ошибками, а верные решения не были верными. Что жизнь – это лишь жизнь, ни больше, ни меньше.

Он оглянулся назад и с улыбкой сознал, что счёт свой оплатил, и закрыл.

Старость не для таких людей, семья – тоже. У них остаётся только то, что они умеют и любят делать. Поэтому сейчас, в эту минуту, кондотьер, когда-то давно уволившийся из Императорской гвардии, чтобы оказаться на передовой, стоял и ждал, когда окончательно сломается дверь и произойдёт самое лучшее сражение в его жизни.

Лучшее, потому что последнее.

***

«Так, положение отчаянное, – думал Вальдман пока спиной наваливался на трясущуюся дверь, – боеприпасов нет, жрать нечего, народу нихрена. Задачка».

Холл донжона был до отказа забит суетящимися людьми. Одни подносили стрелкам заряженные ружья, другие орудовали топорами, превращая мебель в упоры для стен, третьи перевязывали раненых, четвёртые изучали местность на предмет путей отхода. В общем, не протолкнуться, и всё-таки многим хотелось, чтобы людей было больше.

– Как он там? – спросил Вальдман у подошедшего гоблина.

– Нормально, – утирая пот, ответил Грод, – Скоро оклемается. Я его одной штукой отпаиваю, так что драться будет. Но за все переломы я не ручаюсь.

– Поаккуратней там, ладно? – честно попросил стрелок, – Он нам ещё в своём уме нужен.

Пока Вальдман говорил, в дверь за его спиной ломились молоты.

Гоблин с ухмылкой удалился наверх, Вальдман остался держать проход, пока, наконец, солдаты не притащили упоры. Он уступил место сменщикам и рухнул на пол, кто-то подхватил его и оттащил к стене, чтобы не мешал, потом налили рому. Дверь была быстро завалена, крыша оказалась вне досягаемости, толстые стены наглухо закрывали помещение от внешнего мира. Теперь здесь было надёжно, как в казначействе.

Только выхода не осталось, подземный туннель даже не предполагался, здание оставалось окружено, а орки сейчас, наверное, уже разносят город по частям. И когда закончится дождь, они подожгут последний бастион, затем – уйдут дальше на юг, по Железному Пути, даже не обыскав пепелище. Вальдман предполагал, что это бесславный конец для такого славного боя.

– Ну, что делать будем? – спросил стрелок где-то через час с небольшим, когда в голове перестало звенеть.

К тому времени, оборонительная работа уже стихла, все сидели на полу или настырно наблюдали за улицей через окна, раздувая фитили. Вопрос никого не удивил.

Да, гвардия была отнюдь не многочисленна: мушкетёры, несколько ободранных рыцарей, пара выживших драгун из тех, что постарше, трое наёмников. Армия превратилась в ватагу, так что финальная схватка не предвещала особых перспектив.

– Какие варианты? – спросил наиболее разумный из рыцарей, лысый мужчина с густой бородой.

– Ну, в принципе, – прикинул Вальдман, – мы можем сидеть здесь и трястись от страха, а потом подохнуть, от голода или пожара.

– Либо выйти наружу, когда кончится дождь, и показать уродам землю в огне, – продолжил Грод, – Так или иначе, они всё равно будут пировать, но мстить нам при этом никто не запрещает.

– Пленных они один хрен не берут, – заметил бородач.

– Эх, хотел после дозора в поместье съездить, – мечтательно проговорил рыцарь с длинными рыжими волосами, – поохотиться. Но, тут, как видно, дичи больше, просто так не отпустит.

– Поохотился? – отозвался выходящий из кабинета сержант мушкетёров, – Как бы там ни было, решайте быстрей, молодцы, боеприпасы у меня на исходе.

Новость была плохой, настолько плохой, что это заставило спорщиков замолчать.

– Думаю, – через несколько минут сказал Вальдман, – сейчас ещё можно подумать, герр.

Все посмотрели на сержанта.

– Да, это возможно, – подтвердил тот, – Торопиться-то нам всё равно некуда.

После этих слов наступило долгое и вязкое, как гудрон, молчание, на этот раз оно продлилось гораздо дольше. Каждый из защитников чувствовал сейчас, что их внутренние ресурсы закончились где-то на половине пути, а внешних не будет уже никогда.

В такие моменты начинает накатывать какая-то весёлая грусть, когда смотришь на лица своих товарищей. И можно лишь надеяться, что твоя последняя мысль будет чертовски приятной.

– Закуривай, ребят, – сказал сержант.

Он выложил на бочку с ромом маленький мешок табака и объявление о чьём-то розыске.

Тем временем, на улице всё стихло, лишь дождь продолжал свой неспешный ход на юг. Их ждали.

Табак был отличным, крепким, с лёгкой вишнёвой ноткой. Плавно залегал в жилах и тянулся с удовольствием, словно лучшее мгновение в жизни. Такой привозят в Империю только с Золотых островов, в Восточную Гавань. Откуда такой великолепный табак оказался у обычного сержанта имперских мушкетёров, было загадкой, наверное, не обошлось без грабежа.

Вальдман посмотрел на щедрого мецената, тот, с наслаждением вдыхая прелестный дым, словно наслаждаясь поцелуем, покачивал головой, тем самым давая понять, что загадка останется неразгаданной. Один из салаг закашлялся, все пустили вежливо-посмертный смешок. Парень в ответ лишь улыбнулся.

– Хорош, собака, – отметил он.

– И не говори, – подтвердил рыцарь.

На какое-то короткое время каждый оказался в том месте, куда их унёс летучий дым. У каждого такое есть, куда бы он хотел попасть, находясь в сущем кошмаре. Куда долетают искры огня, лёгкий хмель или тихая песнь, куда душа, в итоге, сама находит дорогу отовсюду.

– Однако, пора, – проронил кто-то.

Дым рассеялся как-то сам собой, и люди вновь увидели друг друга. Несчастных не было, грустных – тоже: все несчастные остались там, за стеной.

Защитники встали, взялись за оружие, арбалетчики побросали свои инструменты и схватили кацбальгеры. Стрелки, те что остались без ножей, держали свои верные аркебузы за цевьё. Рыцари нацепили на себя столько железа, сколько смогли найти и схватили столько оружия, сколько смогли унести.

Все яростным взором смотрели на завал, за которым скрывалась дверь.

Неожиданно на лестнице послышались тихие, но уверенные шаги. Даэвин, слегка пошатываясь и крепко сжимая в бледной руке клинок, спустился в холл.

– Ты куда собрался? – спросил Вальдман, у которого не было настроения собирать товарищей по костям.

– Мне уже лучше, – ответил эльф.

Голос был нормальный, однако слегка подрагивал и сам Даэвин будто бы держался только на пружинах да шарнирах.

– Предупреждаю, эффект временный, – заявил гоблин.

Зрачки у эльфа были узкие, как игольное ушко, а мимика лица играла новыми красками.

– Да ладно, – махнул рукой бородач, – И такой сгодится.

Вальдман лишь пожал плечами и продолжил разбирать завал вместе с рыцарями.

Дверь открылась, бойцы вышли наружу, выстроились. Орда напротив стояла молча, спокойно, впереди был Чёрный. Холодный взгляд смотрел на стрелка, зубы сходились в довольном оскале.

На самом деле, он мог просто дать команду лучникам, и от людей не осталось бы даже сапог, но хорошая драка – это хорошо, так он думал. И сейчас должно было состояться такое, о чем мало кто не будет хвалится перед другими зеленокожими в будущем.

Чёрный махнул оставшейся рукой, орда молча пошла вперёд. Уже не скажешь, что они все до единого жаждали крови, но и отступать не собирались. Былой боевой дух орков куда-то пропал, а люди даже не обращали на это внимания. Они просто стояли, улыбаясь и перекатывая во рту вкус табачных листов.

А потом вдруг внезапно яростно ринулись на обалдевших зеленокожих. С первыми рядами было быстро покончено, солдаты резали врага с такой необратимой злобой, что орки часто просто не успевали опомниться. Слишком больше удовольствие вызывали у людей брызги чёрной крови и рычаще-визжащие тела под ногами.

Вальдман точно знал, что ищет в этой резне: эта тварь сегодня живой не уйдёт, уж он точно об этом позаботится. Он самолично вскроет ему глотку.

Чёрный вошёл в ряды людей, как в масло вонзается раскалённый нож. Солдаты один за другим умирали под его ударами, лезвие топора вскрывало броню, разрубало сталь и вгрызалось дальше, в белую плоть. Хладнокровие при этом не покидало серых глаз.

Вальдман в ярости ринулся к нему. Даэвин увидел это и тоже бросился товарищу на помощь, но его оттеснили, и как бы он ни старался прорезаться сквозь злобную ораву, оказаться на другое стороне у него не вышло. Слёзы катились по его щекам, крик боли вырывался из надломленной груди. И даже когда гоблин подоспел ему на выручку, отчаянье не покинуло его.

А верберд уже встретился с Чёрным лицом к лицу. Орк хотел одним ударом раскроить стрелку череп, но тот лапой перехватил топор. Оборотень уже собирался вонзить свои зубы в пульсирующую глотку, но противник хлестнул его наотмашь своим обрубком.

Удивительно, насколько силён был этот проклятый ублюдок. Откинуть оборотня, пусть даже полу-обращённого, мало кому удавалось. Вальдман бросился на него опять, на этот раз надеясь на мощный удар сверху, однако Чёрный увернулся, и верберд только-только успел отскочить от ответного удара топором под рёбра. Лезвие всё же слегка полоснуло его по животу.

Невозможно описать схватку демона с демоном. Никому не подвластно представить эту жестокую пляску двух порождений тьмы. Та скорость, с которой они уворачивались, парировали, контратаковали, обрушивали друг на друга удары, разрывали и сокращали дистанцию походила на движение ядерных частиц в бесконечном танце случайности.

Казалось, они разорвались на молекулы, силились с природой и теперь старались одним атомным дождём не схлестнуться с другим. Поединок протекал сквозь измерения, где время было не властно над пространством, а пространство над временем. Ещё немного, и они должны были бы потерять сами себя в этом движении.

В таких случаях, в поединках побеждает воля, и на этот раз, воля оказалась на стороне оборотня.

Он как раз обеими лапами давил на топор, лежащий на горле врага, когда Чёрный достал кинжал и с хрустом вонзил его прямо между медвежьих рёбер. Верберд взревел от боли, но не ослабил хватку. Наконец он отпрянул от рукояти, когда орк перестал сопротивляться.

Вальдман вернулся в человеческое обличие, схватил пальцами рукоять и вытащил кинжал из своей плоти. Перед глазами заплясали кровавые мухи, из раны хлынула кровь. Стрелок подполз к лежащему орку, взглянул в серые глаза, занёс клинок для решительного удара в сердце…

…и остановился.

Клеймо на правом плече, два скрещенных серпа, такими же узорами был расшит и шатёр в долине. Жирные красные черты были глубокими бороздами выжжены в чёрной коже, заметные даже теперь, под слоем крови и времени.

***

Его забрали давным-давно, ещё в далёком детстве. Коснулись зелёной кожи калёным железом, затем пытали, морили голодом и бессонницей, сводили с ума. А потом долго дрессировали, как тупое, бессловесное оружие. Чья-то злая воля натравливала его на людей, на орков, на всё живое долгие годы. Маленькому существу оставили шрам на всю жизнь, на теле и на душе.

А потом выкинули в горы, спустили с цепи, оставили одного наедине с собой. Он убивал, чтобы есть, и ел, чтобы убивать, он карабкался вверх лестнице, утопая в крови своих собратьев, пока не стал вожаком. Он не хотел этого, но, никак не мог вытравить из своей головы голоса, приказывающие ему убивать.

Но он был умён, был умён тогда и остался умён и сейчас. Он знал, что единственный способ избавиться от пульсирующей жилки в его мозгу – это избавиться от себя самого. Его воля, его ненависть заставляли искать достойного врага для того, чтобы прекратить страдания, и он его нашёл. Теперь его сердце спокойно, спокойно, потому что не двигается.

Чёрный орк, подавляя в себе боль, на ломанном людском языке произнёс:

– Помни…медведь…помни.

Кинжал сломал грудину и проткнул сердце насквозь. Орк протяжно выдохнул и улыбнулся, наконец-то в своё удовольствие…

Вальдман сразу вскочил на ноги и едва-едва успел перехватить опускающийся на его голову топор, как тут же получил удар сандалией по спине. Схватка всё ещё продолжалась, и церемониям не было места. Людей теснили обратно к донжону, орки вповалку падали на землю, продолжая наступать, а Даэвин наконец пробился к стрелку, чтобы прикрыть раненого товарища.

Храбрецы отступали, их становилось всё меньше, и положение выглядело совершенно отчаянным. Вальдман истекал кровью и не мог даже подняться, Даэвин был на последнем издыхании, как вдруг…

Звук имперского рога, тяжёлый и простой, как замах гильотины, отдалённо прозвучал где-то над просторами зелёных предгорий. Потом прозвучал второй раз, третий, затем начал звучать, не переставая и быстро приближаясь к городу. Сражение замолкло, бойцы прислушивались, приглядывались, принюхивались. Какое-то мгновение люди и орки, остановившись, тупо смотрели друг на друга, не желая шевелиться. А потом орда просто развернулась и строем зашагала назад, к городским стенам.

Их вождь мёртв, порядок разрушен, гвардия перемешалась с простыми орками и зеленокожие снова начали повиновались древнему, как их маленький мир, правилу: где драка, там хорошо. А за стенами сейчас идёт драка гораздо интересней, чем внутри них.

Где-то через пятнадцать-двадцать минут остатки гарнизона Каценберга в полном составе оказались наедине с самими собой. Вдали слышались выстрелы, лошадиное ржание и звуки порядочной резни. А люди всё стояли и стояли, и смотрели на пустой окровавленный город.

– Нужно…поглядеть…– выдавил из себя Вальдман.

Стрелка и эльфа, который уже отошёл от эффекта гоблинского зелья и не мог больше держаться на ногах, подхватили под руки и понесли наверх, на крытый наблюдательный пункт донжона. Мушкетёры провели их по крутой винтовой лестнице, порядочно залив её кровью, и прислонили обоих к стене. Затем, все вместе, они уставились в долину.

Вальдман сразу понял, что вид, открывавшийся отсюда, стоил этого чудовищного подъёма и снова открывшихся ран. Огромную тучу на небе постепенно прогонял сильный южный ветер, солнечные лучи освещали исходящую золотым жаром долину. И где-то на кромке серых мокрых камней II-й Имперский Кавалерийский корпус прорезал себе дорогу к осаждённому городу.

Кирасиры широкими клиньями входили в рыхлые орочьи ряды, оставляя за собой след из десятков тел, а рейтары куражились по флангам, гоняя своих лошадей по кругу и расстреливая орков из пистолетов в упор. Постепенно конница склоняла чашу весов в свою пользу, и орки дрогнули, затем – побежали. Но никто не собирался их просто так отпускать.

Озлобленные и окровавленные всадники въехали в город, широкими взмахами сабель выкашивая отдельных бегущих зеленокожих. Уже и лошади не казались оркам пищей, и люди – не куклами для битья. Теперь кавалеристы с прорывающимися сквозь зубы брызгами кипящей слюны своими клинками вершили над врагом справедливый суд.

Кавалеристы уже видели город, видели выгоревшее поле, видели баррикады и то, что осталось на них. Они видели следы отчаянных попыток защитить свой дом, и злоба уже взяла их сердца в жёсткие, но приятные клещи.

Горы огласились многочисленными выстрелами, рыком железа, выдохшиеся враги бежали и подыхали, как мухи. И если бы не отцы-командиры, которые до смерти опасались потерь в такой хороший день, то ни одного орка не осталось бы в живых уже сегодня.

Полковник Стефан Шаубенахт с отрядом тяжёлых кирасир подъехал к гарнизону города, горстке уставших и выбитых из колеи людей. Не сказать, что встреча получилась очень радостной.

– Рад вас видеть, господа, – холодно сказал он, – Кто командир?

Ответа ни у кого не нашлось.

– Ладно, – продолжил он, – с кем мне говорить?

Ему по-прежнему никто не ответил, защитники всё ещё стояли, прислонившись друг к другу, не в силах говорить. В этот момент из поломанных дверей донжона наполовину вышли, наполовину вывалились чуть живой Даэвин, Вальдман, который харкал кровью, сержант мушкетёров, потерявший глаз в роковом бою, и несколько солдат.

С ними был и рыцарь с густой бородой, броня которого уже висела на теле клочьями. Он поднял глаза, взглянул на ослепительно яркое солнце, а затем что было мочи чихнул, да так, что по горам во все стороны многократно разлетелось эхо.

– Боги, чуть пупок не развязался, – искренне выговорил он, утирая рукавом нос.

– Сир Вагнер? – с неподдельным удивлением спросил полковник, – Как вы здесь?

– Заблудился, – ответил бородач без всякой улыбки, – Говорить можно со мной, конечно, если у тя есть, что пожрать.

Полковник слез с коня, кирасиры остались сидеть в сёдлах, позже к ним подъехали ещё несколько, уже изрядно окровавленные и запыхавшиеся. Среди них были и раненые.

Рыцарь пошёл навстречу полковнику, а затем крепко до хруста сжал его ладонь в своей руке.

– Наконец-то добрались, – проворчал он, – давай, подводи своих хлопцев сюда. Кажись, нам пора тут немного прибраться.

***

Мир как-то снова постепенно заполнился людьми. Во дворе орали офицеры, сновали туда-сюда интенданты, салаги убирали трупы, сгружая их на подводы и вывозя в открытые ворота. У донжона и на стенах гоготали старые кирасиры, оттирая грязь и кровь с кирас, где-то пели песенки о пирах, походах и мамзельках, а главное – ели и пили.

Бывший гарнизон города с удобством разместили в остатках «Синего солдата», на втором этаже, не слишком затронутом войной. Вслед отправились и почти все имеющиеся полевые хирурги: кавалеристы отделались легко, им особой помощи не требовалось. А вот те, кто ещё недавно шёл на верную смерть в контратаку, обеспечивали эскулапов работой на несколько дней вперёд.

Сержанту, наконец перевязали кровоточащую глазницу, Вальдману заштопали несколько ран и перевязали бок. Бывший командир эльфов постепенно начал приходить в себя, он хотя бы перестал внезапно проваливаться в небытие. Остальные приобрели себе на память шрамы, сломанные скулы, рёбра, носы, выбитые зубы, оторванные пальцы, следы от рваных ран и прочие сувениры, которыми можно будет потом хвастать перед дамами в иного рода баталиях.

Само собой, когда они смогут найти в себе силы от этого оклематься.

Пока Грод бегал по лагерю, пытаясь найти алкоголь, Вальдман очнулся. Он сумел подняться на ноги, похрустел начисто задубевшими суставами и, достав трофейным кинжалом из зажившей кожи грубые нитки, неторопливо вышел во двор.

За пределами города образовались огромные горы того, что осталось от орды, со ступеней чёрного хода второго этажа их было отлично видно. Воздух вокруг снова наполнился запахом горелого орочьего мяса, на этот раз, таким сильным, что от него даже эльфу вполне могло бы стать дурно.

Людей же складывали во дворе рядами, вернее, только тех, кого ещё могли собрать и перенести. Скорее всего, их похоронят в братской могиле, когда они пройдут через руки интендантов. Вальдман от всей души радовался, что на небе при этом сияет яркое, уже почти тёплое весеннее солнце. С ним ему было как-то спокойнее, особенно, когда оно согревало его голову.

Правда, кое-что было не так: перед трактиром стоял внушительный караул. На выходе скучали два серьёзных мужичка с длинными кавалерийскими топорами. Кроме того, по углам и в некоторых местах у окон болталось несколько вооружённых типов. Такое уже бывало, и не раз, Вальдман изо всех сил пытался вспомнить, что же такого он серьёзного натворил, что за трактиром такой надзор. Ещё он мысленно про себя отмечал и другие признаки грядущих проблем.

Например, негласная пустота перед трактиром, словно бы никто не хотел сейчас тут оказаться. Ещё медики, питание и никаких поздравлений, никакой оплаты. Так что Вальдмана это наводило на мысль о том, что пора как-то взять свою награду и как можно скорее дать дёру. Но профессиональная честь сперва требовала отдать долги.

Вальдман поднялся на второй этаж сильно потеплевшего со временем трактира, прошёл мимо нескольких дверей на помосте, перешёл над залой через крытый переход и вошёл в одну из гостевых комнат. Даэвина он застал стоящим напротив окна, тот опирался на подоконник и сверлил взглядом разбитое окно. Его волосы шевелил ветер, сюда доносилась орочья вонь, но эльф ни на что не реагировал.

Его клинки лежали рядом, на кровати, вместе с дорожной сумкой. На крохотной тумбочке стояла почти нетронутая еда.

– Не стоит тебе сейчас вставать, – спокойно сказал верберд, с порога учуяв под бинтами свежую кровь, – эдак ты и за месяц не поправишься.

Даэвин молчал, его кожа становилась всё бледнее и бледнее, а челюсти сжались, обострив и без того острые скулы. Стрелок слышал, как упирающиеся в подоконник ладони с хрустом сжимаются в кулаки.

– Их нет, Вальдман, – тихо сказал он, – Никого нет. Более сотни, весь отряд, а теперь…

– Ты ничего не мог сделать, – оборвал его стрелок, – Его нельзя было убить. Было нельзя, пока он сам не захотел. Мы этого не знали…

Даэвин резко развернулся и с удивлением воззрился на гостя. Он долго молчал, прежде, чем, наконец, спросил.

– Откуда…ты знаешь? Ты видел, как я его атаковал?

Стрелок указал ладонью на свежие бинты.

– Догадался, – ответил он.

Даэвин вновь развернулся к окну и на этот раз замолк надолго. Было видно, что он еле держался на ногах, и речь шла не только о теле.

– Да, ты прав, – наконец произнёс он, – Я попытался отвлечь его на себя, сковать его действия, но…

Эльф осёкся, в его голосе проскользнула заметная дрожь.

– …я обязан был их спасти, ты понимаешь?

По его голосу было прямо слышно, что внутри него есть только солёная пустота, и больше ничего. Вальдман же был спокоен, такое он видел уже, наверное, тысячу раз, он, конечно, не привык, никогда не привыкнет, но чувства его заметно притупились.

– Не всё получается, как мы хотим, дружище, – сказал он, садясь на кровать – К сожалению, не всё, хотя бы потому что остальные не понимают, чего мы хотим. Или не хотят понять…

Даэвин снова смотрел на стрелка, долго и пристально. Его глаза были полны вопросительной скорби, по белым бинтам медленно расползались алые пятна, пока тусклые.

– Так ещё больнее…– прошептал он.

– Ага, – ответил Вальдман.

Комнату окутала тишина. Эльф молчал, его грызли вопросы, на которые он не мог найти ответа, он только смотрел в чернильные глаза стрелка. Они были странные, эти глаза: по природе своей они казались гораздо хуже, чем пустые бельма Чёрного орка, в них было больше коварства и злобы, но…отчего-то сейчас они были куда ближе, нежели многие другие.

Как будто на дне их, под всем этим мрачным, как нефть, омутом, среди тьмы горел огонь, который ждал именно его, эльфа. Большой, горячий, жестокий, но такой, от которого не хочется отрываться в темноту.

Даэвин с трудом, роняя на полк красные бисеринки крови, подошёл к стрелку и склонил голову.

– Спасибо, – прошептал эльф.

Его рука, лежащая на трости, от напряжения начала белеть. Он начал терять сознание и падать вниз, но Вальдман подхватил его и помог добраться до кровати.

– Слушай…– тихо сказал он по пути, – я тут, в некотором роде, в розыске… и сейчас нам бы лучше найти Грода и свалить отсюда к чертям собачьим, как думаешь?

– Я буду вам обузой, – ответил Даэвин.

– Глупости, – бросил Вальдман, поглядывая в окно.

Он оставил Эльфа на кровати, тот уже почти не мог нормально дышать.

– Отлёживайся пока, – продолжил стрелок, – я что-нибудь придумаю.

С этими словами он вышел за дверь, спустился в холл, и тут…

***

Двое караульных, что стояли снаружи, влетели со страшным звоном через окна, вид у них был скорбный, носы кровоточили. Следом за ними, распахнув дверь с ноги, как и полагается, зашёл сир Вагнер. Он был очень похож на пирата из страшной детской сказки, только гораздо страшнее.

– Я вам щас устрою, сволочи! – орал рыцарь, – Я вам такой «пошёл вон» покажу, себя не вспомните, за ногу вашу мамашу!

С этими словами он добавил одному из стражников ещё один смачный пинок по уже оголённым рёбрам.

– Опять охотитесь, герр? – с улыбкой вопросил верберд, положив руки на перила.

– Мерзавцы были со мной не вежливы, и я покажу им, как они ошиблись. Ох, как ошиблись!!! – кричал он в припадке ярости.

Вальдман постарался не лыбиться.

– А из-за чего весь сыр-бор, позвольте узнать? – спросил он деловито.

Поскольку никто из присутствующих не мог ничего сказать, рыцарю вновь пришлось держать ответ.

– Они заявили, что вы все здесь под арестом, – сказал рыцарь. – В общем, я вас расконвоировал.

– Не все, – возразил стрелок, – Только я. Знаете же, что за мою голову назначена награда, и даже не одна.

– За мою тоже, так что это не так интересно, – отмахнулся сир Вагнер.

– Смотря, каков размер награды, – спокойно сказал верберд.

– Полагаешь, что за рыцаря благородных кровей заплатят меньше, чем за тебя? – с недоумением спросил кипящий, как чайник, бородач.

– Да, – коротко ответил Вальдман.

– О.

В дверь вошёл капитан рейтаров с небольшим отрядом за спиной.

– Сир Вагнер, герр, – он кивнул Вальдману, – вас просят пройти в штаб командования корпусом.

– А в чём дело?! – громогласно спросил рыцарь.

Сегодня бородач был не в настроении куда-либо идти, кроме как пьянствовать.

– По личной просьбе герра полковника, – доброжелательно проговорил капитан, – прошу вас за мной.

– Ладно, – сказал Вальдман, – Где мои вещи, кстати?

Ему никто не ответил.

– Я что, вот так пойду в гости? – он развёл руками, показывая, что на нём нет ничего, кроме штанов, и не было с позавчерашнего дня.

– Всё здесь, Вальдман, – раздался голос из-за стойки, – я сохранил, всё как было.

Это был тот наивный паренёк, что разделил когда-то с эльфами тушку и каким-то чудом теперь стоящий здесь, живой и почти здоровый. Сейчас он опирался на стойку и медленно потягивал из кружки разведённый ром.

– Они лежат в нашей с ребятами комнате, – продолжал он, -…и ещё…вот.

Парень нетвёрдой рукой взял со стола широкополую шляпу и протянул её Вальдману. Шляпа была насквозь залита уже порядочно подсохшими густыми чернилами.

– Что это? – спросил капитан.

– Всё, что осталось от нашего командира, – ответил стрелок.

Люди в комнате ненадолго затихли, каждый задумался о своём, кто-то в дальнем конце холла, у коридора в кухню, плакал.

Вальдман положил шляпу на стол и, посмотрев в глаза капитану, сказал:

– Сейчас буду.

Через несколько минут трактир опустел, и к полковнику отправилась весьма пёстрая компания. Серьёзные лица людей сочетались с их же полным беспорядком.

Тут был и странного вида оборотень, и рыцарь, от богатой брони которого осталась теперь только железная пряжка, и шатающийся при каждом шаге гоблин, и матерящийся на всех и вся одноглазый сержант, видимо, пивший то же самое, что и гоблин. За ними поспешали солдаты не пойми какой армии, а позади всех хвостом семенил отряд рейтар, стараясь не отстать.

Все они были перевязаны, зашиты, заштопаны и в целом производили впечатление инвалидной команды, однако бывалые кирасиры почему-то расступались перед их натиском.

Сир Вагнер, видимо, никогда не позволявший себе касаться чего-то не состоящего из железа голыми руками, открыл дверь. Разумеется, исключительно с пинка.

– Где полковник? – спокойно спросил он с порога.

– Н-наверху, – ответил заикающийся юноша, находившийся ближе всех к двери и прямо-таки на себе ощутивший, как солнце внезапно исчезает с лица небосклона.

– Благодарю, – ответил рыцарь.

Затем команда повернулась и двинулась разновеликими шагами по широкому людскому коридору, медленно добралась до кабинета и вошла внутрь.

Отряхнув со стола мелкую дверную щепу, полковник спросил:

– Что вам угодно, сир Вагнер.

– Мне угодно получить от вас деньги, разъяснения и ещё больше алкоголя, – сгустив брови, ответил бородач.

– Деньги у советника, – начал полковник, – алкоголь у интендантов, а разъяснения по какому именно поводу, позвольте полюбопытствовать?

– Не прикидывайтесь идиотом, герр – процедил сквозь зубы рыцарь, – Почему мы под стражей?

– Один из вас находится в розыске, – ответил полковник.

– Он враг Империи? Совершил ли он преступления против Императора и Инквизиции? – Вагнер повернулся назад, в коридор, и посмотрел на стрелка, – Он что, верующий или похож на такого?

– Нет, – ответил полковник, взгляд которого был направлен на своё отражение на поверхности шлема.

– Тогда какого чёрта вы себе позволяете, герр Шаубенахт?! – прорычал Вагнер.

Полковник отвёл взгляд от отражения и, не переводя на рыцаря, сразу остановил его на фигуре Вальдмана.

– Вы, герр, – обратился он к нему, – сейчас стоите гораздо больше, чем весь этот полк и весь этот город вместе взятые. Это не имеет никакого отношения к имперским властям, просто некое частное лицо объявило за вашу голову баснословную награду.

Затем Шаубенахт обратился к рыцарю.

– Разве по имперским законам должностным лицам, находящимся при исполнении служебных обязанностей, запрещено заниматься охотой за головами? Или каким-либо иным способом заниматься коммерческой деятельностью, не противоречащей обязанностям?

Глаза рыцаря под густыми бровями медленно наливались кровью.

– Я так и думал, что нет, – закончил полковник, – Мои обязанности здесь закончены, так что я не намерен упускать свой шанс, мне бы очень этого не хотелось.

– А нам сейчас не хотелось бы упустить шанс заставить вас танцевать ногами в воздухе. Но не все здесь мечтатели, – заявил обозлённый верберд,

Глаза его стали ещё чернее, чем прежде. В воздухе запахло нервным срывом и, как следствие, новым конфликтом, который мог закончится с обращением Вальдмана в полную фазу, а уж тогда…

– Где бы найти такой же милый кинжальчик, как у вас? – полковник явно шёл на обострение конфликта, кажется, от явного ареста его что-то останавливало.

– У вас под рёбрами, если не прекратите этот балаган, – ворвался в разговор рыцарь, – Хотя, мы вполне можем договориться, в конце концов, лучше синица в руках, чем…

«Чем пуля во лбу», – мысленно закончил за него Вальдман.

Шаубенахт какое-то время молчал, безэмоционально глядя на собравшихся, затем, всё-таки произнёс.

– Что ж, полагаю, это вопрос нам можно обсудить. С глазу на глаз.

– Сейчас здесь состоится дипломатия, – объявил сир Вагнер, – потому прошу всех убраться отсель куда подальше и калитку прикрыть.

Спокойный холод в его голосе заставил людей и нелюдей повиноваться. Все поспешили последовать совету и вышли в приёмную.

Очень долго в коридоре стояла напряжённая, багровая тишина, словно воздух замер в ожидании и не входил в лёгкие людей. А затем из кабинета, разлетаясь по стенам всё дальше и дальше, полетел чистейший, практически осязаемый мат. Тот, который можно было отливать в чеканные монеты и отправлять контрабандой в страны противника для подрыва их экономики.

Подробный, интересный, с полным разъяснением того, где чьё место было на момент битвы, до битвы, после битвы, а, главное, в далёком детстве. И кончилось всё это тем, что командование, охотников за головами, администрацию, чиновников и казначеев облили смачной, рыночной грязью.

Затем, наконец, наступила тишина, из предбанника в коридор вышел довольно подавленный солдат и, недовольно бубня, пригласил собравшихся вернуться в кабинет.

В кабинете царила постбатальная тишина. Совершенно ясно, что благородные пэры не скупились на эпитеты и, судя по красным лицам и тяжёлой отдышке, оба они сказали всё, что хотели.

– Поговорив со своим…коллегой, – начала полковник, – я решил поступить следующим образом: придётся отпустить вас. Всех, однако вознаграждение ваше останется при мне, в качестве неустойки.

– Почему это? – спросил Вальдман.

Он уже мысленно просчитывал, в каком порядке будет очищать комнату от лишних людей.

– Поймите меня правильно, – в голосе офицера проснулись эмоции, – Если кто-то узнает, что я выпустил вас просто так, без выкупа, то моя репутация может сильно пострадать. Ни я, ни вы этого не хотим.

Грод толкнул Вальдмана в бок, заметив, как у того на шее начинает пробиваться шерсть.

– Его деньги, герр, – обратился гоблин к полковнику, – его деньги. Очень надеюсь, что ваше решение не распространяется на остальных. Я тут, знайте ли, кое-что насобирал…

И с этими словами Грод с трудом поднял мешок и вывалил всё его содержимое на стол. Это оказалась целая гора окровавленных круглых лезвий.

– У остальных тоже немало, – продолжил он, – потому и денюжка нам причитается двойная. Сколько это будет в талерах, ну-ка скажите-ка мне?

Полковник внимательно смотрел на заваленный лезвиями стол и, особенно, за теми пилами, которые при падении с хрустом воткнулись в пол.

– Состояние, – спокойно заключил он.

– Вооооооот…– гоблин был очень доволен собой, – поэтому вас всё должно устраивать, как есть. Что наши деньги останутся при нас, а вы при этом не уйдёте домой без штанов. Ну что, соберёте себе немного на пенсию, а, герр?

Половник продолжал молча смотреть на стол.

– А теперь, – потирая руки, продолжил Грод, – обсудим все детали…

***

Всадник стремглав мчался по горной тропе. Над его головой о вековые скалы снова и снова разбивался яростный ветер, он старался сбросить посланника виз. Камни слетали в пропасть под копытами перепуганной лошади, но всадника это почти не волновало.

Он спешил, и на его высохшем, уже побелевшем языке чертополохом болталась тяжёлая дурная весть. Мозг снова и снова, до отупения, заставлял произносить слова, чтобы не растерять их по пути. На самом деле, вестник хотел выболтать из послания весь смысл, чтобы произнести его было как можно легче: излюбленный приём всех гонцов. А затем избавиться от слов, как от надоевшего груза.

Добравшись до ворот, всадник быстро передал поводья в руки серьёзного человека и бросился прямо к цитадели замка. Он чуть не ударился головой о потолок, когда влетал вверх по лестнице и оказался на самом последнем этаже.

Затем, вестовой оказался перед дверью, которую видел впервые, но куда он должен был попасть, и остановился перед ней, как вкопанный. Отдышавшись, он осторожно открыл дверь и произнёс прямо с порога:

– Они разбиты.

Ответом ему послужила покойная сладкая тишина, нарушаемая лишь шумом ветра за окном. Воспользовавшись паузой, гонец смог отдышаться и занять место у двери по стойке смирно, как обычно, не боясь, что пот будет заливать ему глаза. Затем из-за высокой спинки кресла донёсся спокойны ровный голос:

– Не важно.

В комнате было жарко, под огнём потрескивали поленья, над потолком витало лёгкое опиумное облако. Где-то рядом лёгкий поток воздуха, пробивающийся из-за закрытых окон, шевелил алые альковы.

– Я всегда говорил, что дисциплина нужна только кретинам, – продолжал голос, – но она им всё-таки нужна, как ни крути, иначе они просто впадают в ступор. И как тогда ими воспользоваться? В общем, разбили, не страшно.

Голос затих, гонец мучительно топтался с ноги на ногу.

– Прошу прощения, – наконец не выдержал он, – простите меня, если сую нос не в своё дело…а зачем вы тогда посылали туда этих…существ?

Из-за спинки кресла раздался скрипучий умиротворяющий вдох, потом под потолок поднялась очередная струйка дыма.

– Меня не интересовала бы не их победа, не их поражение – проговорил голос сквозь дымную пелену.

Тонкая рука с длинными ногтями показалась из-за спинки кресла и положила на стоящий рядом маленький резной столик длинную ореховую трубку. Курьер обратил внимание, что зелье в чаше уже почти погасло и теперь уныло догорало, пожирая остатки углей.

– Главное другое, – тут же продолжил голос.

– Что же? – терпеливо спросил гонец, стараясь перекрыть любопытством ноющие ступни.

В ответ – лишь молчание, насыщенное при этом долгой трескучей негой. Вестник постепенно начинал привыкать, что с хозяином кресла в разговоре не следует торопиться.

Наконец, голос произнёс:

– Что всё идёт по плану.

Глава 2. Безоблачное будущее.

Вальдман шёл по тракту, мрачный, словно дитя Чугунного Бога.

Рядом скакал Грод и, словно маленькая зелёная уродливая девочка, напевал песенки и звенел кошельком, до отказа заполненным монетами. Настроение стрелка было самым что ни на есть, поганым, особенно, не радовала пустота, душевная, физическая, моральная, финансовая.

Символ на руке Чёрного настораживал, почему-то складывалось ощущение, что он причастен к его, стрелка, внезапной популярности среди лихого люда. Обычно, внимание со стороны головорезов льстило, даже развлекало, но сейчас оно начало мешало работе, а это уже было недопустимым.

«И всё-таки, кто же оказался таким богатым?»

До ближайшего села было не так далеко, где-то около дня пути пешком. У местного старосты остался перед Вальдманом кое-какой должок, и сейчас стрелку очень хотелось ему об этом напомнить. А заодно и поесть …

Но больше всего бесило то, что в ушах звучал один и тот же голос:

– Далеко ещё до твоей корчмы?

– К вечеру будем, – в очередной раз ответил стрелок, – Дождёмся Даэвина, и двинем дальше, к деревне. А там – куда дорога выведет.

– Неплохой план, – подытожил гоблин, – А знаешь, чё у меня есть?

Он в очередной раз подбросил мешок с талерами высоко в воздух, но на этот раз Вальдман, а не Грод, успел его перехватить.

– Так будет надёжнее, – спокойно сказал он.

Товарищи продолжали путь, держась тропинки и стараясь не сворачивать с неё на обочину. Здесь, в этом краю, где брали своё начало безраздельные владения Империи, далёкие от границ, почва становилась особенно плодородной, а хозяйства – куда безопаснее. Поэтому крестьяне, простые и непуганые люди, каждый год засеивали прямо вдоль дорог огромный поля отличной пшеницы.

Поля созревали быстро и простирались от горизонта до горизонта во все стороны, отчего край действительно выглядел золотым. Особенно, когда наступало настоящее жаркое лето.

Здесь всё было по-другому: упитанные люди жили в богатых домах, летом, как положено, грелись в тёплых солнечных лучах, а зимой пили эль, зная, что на улице не очень холодно. Даже трактиры здесь водились очень приличные, тихие и чистые.

Минусом же при всё при этом оставалось то, что именно та часть экономики, что так благоухала вдоль дорог каждое лето, и стала основным сырьём местного производства. Всего, вообще всего: хлеба, каши, водки, супа, корма для скота, одежды и мебели. В особенности, знаменитым слыло здешнее пшеничное пиво, всегда имевшее лёгкий привкус микстуры от кашля на сильном спирту и отдающее в голову с лихвой.

Сейчас Вальдман шёл и мысленно просил судьбу о том, чтобы в корчме нашёлся хоть какой угодно другой пенный напиток, зная, в прочим, что его желаниям сбыться не суждено. Хотя, на кое-какую завалящую свининку он, в прочим, надеяться мог.

Сумерки постепенно сгущались, облачное небо начинало тревожно темнеть, и никому бы не хотелось оказаться сейчас посреди пшеничного поля в непроглядной темноте. Особенно, в такие неспокойные времена, а если ещё дождь пристанет…

К счастью, впереди, у подножия холма, всё-таки показалась глиняная низенькая корчма. Светящая маленькими окошками, пышущая каким-то сельским уютом и полностью белая, как фонарь.

Само заведение очень напоминало какую-нибудь горницу, проще говоря, было милым, прибранным, но чертовски скучным, не желающим остановить на себе внимание. Здесь не гремели кости, не звенела гитара, не хохотали женщины, не дрались мужики, не орали пьяные песни, не рыгали, не портили воздух, не сквернословили, в общем, не веселились.

Корчмарём здесь был вежливый толстяк, похожий на пивную бочку, улыбчивый и краснолицый. К тому же, он был из той породы людей, которые рады каждому чужаку и ещё и знают их всех, как самого себя, и обожают за просто так.

В общем, идеальное место, чтобы без забот пропивать себе мозги.

***

– Какая же тоска, мать вашу за ногу, а …– взвыл Грод, обращаясь к пенной жидкости на самом дне глубокой глиняной кружки.

Они торчали здесь уже три дня, пили дрянное пиво и слушали старого заунывного слепого гусляра, который, надо полагать, когда-то отпочковался от ещё более старого, и ещё более слепого гусляра, прямо на этом самом месте прямо с гуслями в руках.

Голос его был надрывным, высоким, и музыка наводила на нечто среднее между тоской и желанием пригвоздить свою голову к ладоням так, чтобы её потом невозможно было от них отнять. Вальдман уже подумывал, чтобы как-нибудь ночью придушить певца во сне его же собственными струнами.

Хроническое безделье уже начинало плавить мозги. Ведение беспредметных разговоров и рассказов о былых временах постепенно превращалось в облегчённое молчание, особенно, по вечерам. Стол постепенно обрастал всё большим количеством кружек, чтобы в них падали лицами каждую ночь утомлённые ожиданием и алкоголем товарищи.

Они так и не вставали с места. Попытки выйти на улицу для чего-то ещё, кроме как справить нужду, приводили к мощнейшей пшеничной контузии. После чего оба быстро возвращались назад, чтобы глотнуть холодного пивка. Пшеничного, конечно.

И так три дня.

– Дуй к стойке, нам тут ещё долго куковать, – толкнул гоблина стрелок, – И возьми снова того мясного пирога!

– Это почему я? – попытался возразил Грод.

– Потому что у меня в карманах свищет мышь… – клонясь в сон, тихо пробубнил Вальдман.

Где-то на четвёртый день, когда товарищи очередной раз не вязали лыка, морок рассеялся, дверь распахнулась, и в зал вошёл Даэвин. Своими ногами, не шатаясь и сохраняя бодрость духа. На его утончённом лице краснели царапины, а левый глаз венчал большой, красивый, искусный фонарь, синий и блестящий.

Не говоря ни слова, он сел напротив Вальдмана и, не спрашивая, залпом осушил одну из стоящих на столе кружек. Огоньки свечей синим отблеском отражались на его блестящем, как гладь реки, фингале.

– Не свети, – с еле заметной улыбкой сказал стрелок.

Эльф усмехнулся.

– Я тоже рад тебя видеть, – ответил он.

– Как отдых? – лениво спросил Вальдман, – Приятно, наверное, хоть немного пожить, как человек.

Он протянул Даэвину ещё одну прохладную кружку, заполненную до краёв, и подождал, пока тот наконец осушит её. Утолив жажду и изящным движением смахнув пену с губ, эльф ответил:

– Признаюсь тебе, у меня было полно времени, я очень много думал.

– И что решил? – с интересом спросил стрелок.

– Что дома мне делать теперь совершенно нечего, – честно признался Даэвин, – Вернуться туда без отряда – позор, да и смысла я в этом никакого не вижу. Потому подамся в столицу, посмотрим, что из этого выгорит. Нам с тобой, надеюсь, по пути.

Вальдман немного поразмыслил.

– Деньги есть? – наконец спросил он.

Кожаный кошель упал из утончённых рук на стол с приятным уху звоном.

– Тогда по пути, – кивнул верберд, – По пути нужно будет заглянуть в одно место, оно совсем рядом, если хочешь, можешь оставить мне компанию. Может случиться так, что, там будет жарко, а лишний клинок в такое время не помешает.

– Конечно, – ответил эльф, а потом добавил, – Кстати, Грод.

Грод оторвался от кружки и уставился на Даэвина осоловелыми глазами.

– Это ведь ты стрелял тогда в орка? – спросил эльф.

Грод молча кивнул, стряхнув с ушей капли пива.

– Почему ты тогда спас именно меня? Ведь, если бы ты отрубил руку Чёрному, когда он истязал Морохира, ты бы и меня избавил от страданий. Неужели дело было только в свинине, которой я с вами поделился?

Грод ни секунду не задумывался над ответом.

– А я и хотел избавить тебя от страданий, – сказал он, – я просто не попал. Да и Морохир, этот гадёныш, мне не нравился никогда. К тому же, у меня оставался тогда последний заряд, и я не хотел рисковать.

Эльф долго молчал, а затем, не говоря ни слова, снова выпил.

А потом они выпили ещё, затем ещё, и ещё, и ещё немного, затем начали болтать и проболтали так до самой темноты. Они не торопились, никто из них не видел смысла соваться к селянам на ночь глядя, несмотря на то, что в этих тихих краях было относительно безопасно. Одни боги знают, что творится в головах простого люда, когда наступают сумерки.

К тому же, все трое уже изрядно перепились, а ещё им нужно было отметить победу, потому средства господ казначеев начали осваиваться, как нельзя лучше. Товарищи выпили за удачу, за храбрость, три порции отошли и на пол, в память о погибших, в особенности, о Штраухе и его ребятах.

Потом битый час наёмники разбавляли местный чистый колорит своими радужными рассказами о пролитой крови и былых проделках. Истории всех троих блистали интересными моментами, некоторые – даже вполне забавными, но светлого в них не обнаружилось ни на грамм. Так что исчезла даже до сих пор завывавшая музыка.

Корчмарь не стал ничего говорить, он просто оставил не раскупоренную бочку пива на столе, сгрёб в ладонь оставшиеся за сегодня деньги и ушёл спать. Остальные же просидели в крепком подпитии до тех пор, пока сон не сморил их окончательно.

***

Внезапные признаки беды отрезвили всех, сразу, за одно мгновение.

Наёмники быстро двигались по тропе, подставляя лица шуршащему в поле ветру, старательно избавляясь от магии хмеля. На улице ещё было темно, только-только начало светать, и тело, покидая помещение, ощущало на себе очень много…свежести. Желание побыстрее вернуться обратно и завернуться калачиком, чтобы экономить тепло, казалось непреодолимым.

В таких случаях лучше всего широким шагом двигать по делам, пока на сердце не порхнуло осознание их полной бесполезности. И сейчас товарищи молча шествовали по тропинке среди уже подросших зелёных ростков пшеницы к небольшому ответвлению от своей судьбы, чтобы набраться там новых сил. По крайней мере, так они считали.

Первым на странный ворох запахов обратил внимание чуткий медвежий нос. Вальдман остановился, принюхался, попытался распробовать отдельные нотки в воздухе, но полевой дух сбивал голову с толку.

– Что-то не так, – заключил он.

– Что именно, Вальдман? – спросил Даэвин.

Глаза верберда беспокоили эльфа, они вообще всегда были странными, но сейчас…

– Не знаю, – продолжал Вальдман, – Пахнет…недобро.

– Ничерта не чую. – отрезал Грод, – проклятая пшеница перебивает все запахи.

Какое-то время они спокойно стояли на тропе, лишь чуть-чуть дыша и держа руки на рукоятях клинков.

– Псина, – отозвался гоблин.

– Ага, – подтвердил Вальдман, – метрах в трёхстах отсюда.

– И в двухстах, – добавил Грод, – ближе подходят.

– Что будем делать? –спросил Даэвин.

Гоблин резко нырнул в траву и скрылся из виду, Вальдман выхватил топорик, в другой руке появился кинжал.

– Поохотимся на волков, – ответил он, вглядываясь в незрелую пшеницу, – Вернёмся назад, я видел там широкое место тропы, почти полянку.

– А Грод? – эльф обеспокоенно указал на примятую пшеницу, оставшуюся за гоблином.

– Сам о себе позаботится, – ответил стрелок, – ему не впервой. К тому же, в темноте он видит лучше них.

На крохотной полянке, образовавшейся вокруг древнего пугала, Вальдман остановился и направил свой взгляд в тёмную пелену ростков. Даэвин выхватил лук и прижался спиной к шесту, к тому времени оба товарища уже несколько раз слышали отдалённые волчьи визги. Кто-то нашёл оборотней раньше, чем они планировали.

– Близко, – Вальдман тихо подошёл ближе к лучнику, – стреляй без остановки, я прикрою.

Эльф лишь кивнул в ответ. Вдали послышался ещё один визг, на этот раз более короткий и оборвавшийся резко.

Запела тетива, и из пшеницы появился волк со стрелой в глазу. Ещё один попытался прошмыгнуть по кромке поляны, но стрела попала ему в шею. Он ещё бежал какое-то время по инерции, но затем упал и примял собой несколько ростков.

– Крупные, гады, – сделал заключение эльф.

– Ещё бы, – ответил Вальдман, – другие бы такой путь сюда не проделали. Ну, погодите, крысята…

Всё больше фигур теперь маячили между высокими травинками, и всё отчётливее становился удушающий запах кровавой шерсти. Нарастал хор десятка рычащих глоток.

– Сейчас полезут, – отметил Даэвин.

– Не прекращай стрелять, – снова предупредил Вальдман, – хватайся за клинки, как станет совсем туго.

Ещё один выстрел, ещё один волк выпал из гряды зелени. Остальные пока не решались высунуться. Но, когда решатся, не поздоровится никому.

Рык становился всё сильнее, оборотни становились всё наглее, и уже несколько истекающих слюной морд показалось из раздвинутых стеблей, как вдруг…

Это был не визг, не крик, это был настоящий, полный скорби и страдания вой. Вой, который стремительно приближался, переливаясь всеми оттенками боли. Морды сменили гневные выражения на изумление и страх. Вальдман почему-то сейчас подумал о корчмаре, который, наверное, забился под стол от таких вот треволнений. Да что там происходит?

Чтобы это выяснить, куда-то идти и тем более долго ждать не пришлось. На поляну, расталкивая своих собратьев, словно взбешённая огненная комета ворвался горящий волк. Вслед за ним тянулась целая опалённая дорожка из тлеющей пшеницы. На его спине едва-едва держался Грод.

– Остановите кто-нибудь эту бестию! – орал он во весь голос.

Вслед за ним ринулись ещё несколько волков, но Даэвин, опомнившись от сумбурного зрелища и уложил двоих на месте. Прочие же бросились на него в ответ, вот тут-то Вальдман и ринулся в бой.

Кто-то из классиков однажды написал, что двуногие на коротких дистанциях могу оказаться гораздо быстрее четырёхлапых. Прежде всего, потому что в этом случае им придётся разбираться с меньшим количеством ног. Поэтому верберд проскользнул мимо несущихся на него в иступлённой ярости волков и принялся лихо орудовать топором.

Один упал сразу, с перебитым горлом. Ещё двое попытались развернуться в атаке, но напоролись лишь на кинжал и острый обух топора. Некоторые опомнились быстрее и набросились на Вальдмана, но в этот самый момент подоспел Даэвин, завязалась добрая драка. Остальные же гнались вслед за горящим соратником и скачущем на нём гоблином, им было не до того.

Цирк, да и только.

Вскоре, когда Вальдман и Даэвин расправились с оставшимися вервольфами, до них, кроме запаха пота и крови, долетела отчётливая и ясная горелая вонь.

Особенно сильно выделялся запах пылающей шерсти.

– Кажется, наш друг немного перестарался, – отметил стрелок.

– Нужно догнать его! – крикнул эльф, – они ведь разорвут его!

Даэвин рванулся к краю поляны, туда, где поднимался дым, и ночь освещали яркие всполохи пожара, однако стрелок остановил его, затем – указал в другую сторону. Откуда-то из пшеницы, далеко не с той стороны, где нынче догорали волки, выполз слегка подпёкшийся Грод. Он страшно выругался и, опершись о пугало рукой, тяжко вздохнул, повесив уши.

– Больше я не потяну, – констатировал он.

– И не надо, – ответил Вальдман, – я их живыми не выпущу.

Он нырнул в колосья, что-то бормоча себе под нос. Эльф остался наедине с гоблином.

– Ща он им задаст, – ответил на незаданный вопрос Грод, – В панике их резать веселей, они ведь как курицы, когда хорь нагрянул. Можно забирать по одному, тёпленькими.

– Верно, – согласился Даэвин, разглядывая свежие трупы, – Я за ним, не уходи никуда.

– А куда ж я денусь? – вяло огрызнулся гоблин, – только не больно увлекайся, не хватало ещё и тебя из могилы доставать. Снова.

Даэвин нырнул в траву, вот теперь он чувствовал, что разозлился, по-настоящему, по-человечески. Он понял, что домой ему вернуться уже никогда не суждено, что ему там не место. Праведного гнева ему теперь мало, когда он испытал настоящую злость загнанной крысы, которая толкает на хитрость и так оттачивает ум.

Теперь ни одна из этих тварей не уйдёт отсюда, не унеся на себе память об этой ночи.

Поле превратилось в настоящий кошмар, огонь широко раскинул свои крылья и витал над землёю, словно дракон. По ещё целой площадке носились перепуганные волки, где-то рядом с ними по колосьям шелестело странное нечто. Из-за него волков становилось всё меньше, всё меньше и меньше…

Когда первые лучи утреннего света коснулись обожжённого неба, стая уже уменьшилась вдвое.

Наконец, через два с половиной часа метаний между огнём и чудовищем, стая всё-таки выбрала огонь. Несколько вервольфов прошли в опасной близости от пламенной стены и выбрались, оставив слабых и раненых умирать. Остальных постигла незавидная судьба, либо от стали, либо от огня.

Вальдман и Даэвин встретились, когда поле совсем опустело. Залитые волчьей кровью, измученные, усталые, они смотрели вслед испуганной стае, наблюдая за тем, как она быстро удаляется по холмам к горизонту.

Из груди верберда вырвался звериный рёв, эльфу даже пришлось зажать уши, чтобы не оглохнуть. После этого Вальдман долго и тяжело дышал, восстанавливал силы, пока их, наконец, не набралось на то, чтобы вернуть глотку в человеческий облик.

– Сукины дети, – сказал стрелок с лёгкой хрипотцой.

– Мы ещё достанем их, дружище, – ответил Даэвин, смотря вдаль.

Эльф не часто имел дело с оборотнями, поэтому сейчас пребывал в лёгкой растерянности, или это рык был виноват…

– Скорее, они нас, – ответил Вальдман, – но да, ты прав. Должок мы так и так вернём.

– Давай найдём нашего друга и уберёмся отсюда, – предложил эльф, – согласен?

Вальдман обернулся к нему и пристально посмотрел прямо в глаза.

– Ты же понимаешь, что они тебя теперь не оставят в покое, верно? – спросил он.

Даже стекающая по лицу свежая кровь не смогла скрыть написанное на лице стрелка беспокойство.

– Да, – выдохнул эльф, – но мне и так, и так деваться некуда. У таких, как я, нет пути назад.

Вальдман улыбнулся, а затем расхохотался, широким раскатистым басом, ещё долго продолжавшим рокотать над догорающим полем.

– Добро пожаловать, – сказал стрелок.

***

Когда стрелок и лучник вернулись к поляне, они увидели зрелище, за право написать которое передралось бы немало художников. На фоне горящего поля, прислонившись спиной к жерди пугала, подогнув ногу, сидел гоблин. Он преспокойненько курил самокрутку, утопая в меху лежащего под ним крупного чёрного волка.

Голова волка отсутствовала, куда подевалась, никто не знал.

– Надо бы уходить, – предложил Вальдман.

Он даже не предполагал, чего сейчас можно ожидать от гоблина в таком состоянии, поэтому старался выбрать максимально нейтральный тон.

Гоблин повернул голову и сверкнул горящими жёлтым пламенем глазами. Огонёк самокрутки вспыхнул, затем погас, из огромных ноздрей выбрались два аккуратненьких облака сизого дыма.

– Зачем? – спросил он.

– Мне кажется, местные будут рассержены, когда узнают, что их хлеб сгорел за одну ночь, не успев дозреть – рассудил Даэвин.

– Крошить оборотней – это одно, воевать со всей деревней – совсем другое, – продолжил Вальдман.

Грод отвернул голову, сделал стоическую затяжку и проронил, будто бы невзначай.

– Не будут. Не будут они на нас злиться.

– Почему? – хором спросили товарищи.

Гоблин соскользнул с окровавленного меха, бросил окурок рядом с пустующей шеей, придавил его ногой и пошёл в сторону тропинки.

– Идемте, – бросил он на ходу, – кое-что покажу.

Они добрались до нужного места, когда ярко-золотой закат отчаянно сражался с чёрными облаками полыхающего пожара.

Никогда они не смогут привыкнуть к этому до конца….

Деревня была сожжена, дотла, до самого основания. Несколько обугленных стенок и полуразвалившийся амбар: вот всё, что осталось от некогда скучной, но далеко небедной и почти процветающей деревеньки. Теперь всё имущество и утварь местных жителей покоились в толстом слоем золы на выжженной земле, а сами жители….

– О нет…– выдохнул Даэвин.

Вальдман молча разглядывал главную улицу, по единственной мощёной дороге, напрямую через село, протянулась оранжерея из двух рядов крепких обгоревших столбов. И под каждым из них, в пепле, лежало по груде чернеющих костей.

Стрелок присел на корточки и перевернул лезвием кинжала несколько головешек под одним из мест казни.

– Все скелеты женские, – уточнил он.

Запахи тоже говорили стрелку о многом, но здесь ещё нужно было всё хорошенько обдумать.

– И кому понадобилось сжигать баб? – недоуменно спросил Грод.

– Не знаю, кому, но у них явно нет недостатка в лошадях, – ответил стрелок, который нашёл отпечатки копыт на опалённой земле, – животины откормленные, некрупные и очень быстроходные, подкованы недавно. Сталь подков качественная, гвоздей – тоже, похоже на лёгкую кавалерию, обычным головорезам таких задёшево не достать.

Он задумался, глядя назад, туда, где дожаривались туши мёртвых волков.

– Основательная подготовка, доложу я вам, – продолжил вместо него Грод, роясь в обломках домов, – всё дочиста вынесли, ни медяка нет. Не очень похоже на лохматых, точно человечья работа.

– Посмотрите туда, – эльф указал вдоль улицы на небольшую площадь в центре деревни.

Там, развеваясь и хлопая на пепельном ветре, рос из земли, словно сорная трава, огромный почерневший от гари грубовато сделанный стяг. Два скрещенных серпа колыхались на белой жёсткой ткани, её краями поигрывал ветер, края были обгорелые и запачканные мелкими кровавыми брызгами.

Когда вся троица наконец прошла улицу до середины, прикрывая лица руками от смрада, они оказались на краю. На краю большого глубокого котлована, доверху заваленного человеческими телами и, более того, на самом краю собственного рассудка.

Теперь стало понятно, на чём именно держался стяг.

– Мужчины, старики, дети…– Даэвин чувствовал, как его эмоции начинают атрофироваться.

– Смотрю, нашли себе ровню, – гоблин сплюнул на землю.

Он поджёг трутом ещё тлеющую на земле головешку и бросил в знамя, которое мигом запылало, словно облитое малом.

– Мелочь, а приятно, – подытожил он.

Вальдман молчал, долго молчал, глядя вниз, вглядываясь в эти лица.

Он обогнул котлован и направился к ничем не примечательному обугленному остову какого-то дома. Затем долго разгребал горелый мусор и угли, пока не добрался до пола. А потом отодвинул ножом несколько досок и провалился куда-то в неизвестность.

Вскоре из неизвестности раздался раздалось радостное ворчание, и стрелок снова возник на поверхности, с железной коробочкой в руках.

– Дегенераты, – проворчал он.

Коробочка открылась и явила миру множество аккуратно уложенных в ряды револьверных патронов.

Ещё долго стрелок доставал патроны из коробки по одному и заполнял патронаж, стоя на краю котлована, прямо перед горящим знаменем. В его глазах, хоть и с трудом, всё это время читался яростный азарт.

– Что теперь будем делать? – спросил Даэвин.

Вальдман захлопнул барабан теперь уже сытого револьвера и убрал оружие обратно в кобуру.

– Идём, – сказал он, – Пора навестить кое-кого….

***

На узких улочках небольшого городка, стоящего на самом краю речной долины, держался лёгкий, спокойный туман. Небо над ним оставалось почти ясным, если не считать нескольких рваных облаков, а воздух – очень тёплым и мягким. Факелы и редкие фонари причудливо освещали булыжные мостовые, создавая таинственный, почти интимный полумрак.

А тем временем по городу, избегая ночных огней, неторопливо двигался волк.

Сегодня на небе стояло полнолуние, последняя ночь в этом месяце. Поэтому Шульц решил отпраздновать этот день, совершив налёт на курятник, конечно, это казалось мелочью, но сегодня он мог позволить себе только это. У мэрии всегда были свои расценки, особенно, на охоту в городе, и, если бордель могли позволить себе только самые богатые и знатные негодяи, то двери скотобоен открывались любому дураку.

Но Шульц был не любой дурак, он был круглый, беспросветный идиот. Такого вервольфа, как он, надо было ещё днём с огнём поискать. Паршивые мозги, паршивая жизнь, даже мех у него был какой-то паршивый, одним словом, ему не очень везло. Фактически, от заурядной псины его сейчас отделяли только размеры, это, кстати, касалось и человеческой сущности.

Хоть у Шульца уже и была лицензия, она лежала в той конуре, где он обретался уже пару месяцев, и хозяину курятника уже намекнули, чтобы он не выходил на улицу ночью, всё равно волк крался по тёмным сырым улицам, лежащим подальше от центра.

Местные привыкли к подобным сделкам, собственно, они и занимали примерно половину всего городского дохода. Нужно было лишь откатить, кому надо, пустить денежную цепочку по кругу, и вот оно, благосостояние. Оборотни делали вид, что они все ещё дикие, неприрученные охотники, а люди притворялись, что ничего не замечают. Очень увлекательная игра, настоящее человеческое развлечение.

Сейчас голова Шульца была буквально забита курицами. Он представлял, как зубами будет рвать их на части и слышать под клыками треск кожи и хруст костей. Как, выпивая кровь, он будет наблюдать за медленно утекающей из пустых глупых глаз жизнью, как будет потом ковыряться в зубах, доставая из них нежное сладкое мясо. А вот если бы он принюхался, то заметил бы, как его провисающую спину сверху сверлят совсем другие, чужие глаза.

По крышам городка медленно разносился табачный дух, сильный и очень настойчивый. Серо-коричневый оттенок перекрывал собой любые запахи, и городскую вонь тоже.

Любой бы мог решить, что горожане, как обычно, выглядывают из открытых окон верхних этажей, чтобы выкурить по самокрутке после дикого вечера. Или кто-то просто сел на черепицу помедитировать о бренности бытия, набив в трубку любимую дешёвую амброзию.

Именно поэтому Шульц и был глуп: мало кто станет затягиваться и расслабляться любимым табачным зельем где-то на уровне печных труб. Разве что особые эстеты, к которым всё равно нужно относиться настороженно. Или… кто-то ещё.

Внезапно на Шульца навалилась вся тяжесть когда-либо им содеянного, сразу, с шумом. От такого неожиданного и неприятного груза он даже завизжал, на что способен не каждый волк. Чья-то сильная рука железной хваткой прижимала его морду к мостовой, больно прищемив ещё не сломанное ухо.

Череп вот-вот грозил треснуть, лапы бессознательно царапали когтями по мостовой, а хвост метался из стороны в сторону. Он буквально чувствовал, как зубы начинают входить друг в друга, и давление не собиралось ослабевать. Наоборот, оно становилось сильнее и просто-таки вынуждало его обратиться, волком он сделать ничего не сможет.

Наконец его визги перешли в стоны и ругань, лапы превратили в руки, чтобы сжаться в кулаки, а сознание пришло в необходимую норму. Шульц изловчился перевернуться и попытался ударить нападавшего, но вторая огромная пятерня обрушилась на его кулак, прихлопнув к камням, как муху. Словно молот ударил по наковальне, фаланги не выдержали, треснули и сломались.

Затем Шульца схватили за горло, прижали к стене и подняли высоко над землёй, содрав при этом кожу со спины о необтёсанные доски. Жертва лихорадочно хваталась руку, что мешала ей спуститься на землю, но тщетно. Голос где-то на уровне чёрных хладнокровных глаз спокойно произнёс:

– Привет, Шульц.

– Ах ты мразь! – машинально вскрикнул оборотень.

Его хорошенько тряхнули и ударили головой о стену.

– Не очень вежливо, дружище, – спокойно сказал голос, – Если ты не против, я задам тебе пару вопросов.

– Мерзкий выродок…

Хватка на горле вервольфа усилилась, сейчас оно было в одном шаге от того, чтобы лопнуть.

– Давай без ваших волчьих заморочек, а? – утомлённо проговорил голос, – У меня нет желания надевать серебряный кастет и мордовать тебя, до тех пор, пока мне не надоест. Закончим всё быстро.

На грубом слове Шульц как-то затих.

– Я хочу знать только одно, – продолжил голос, – Кто?

– Что, «кто»? – прохрипел Шульц.

– Не прикидывайся дурачком, – с нажимом предупредил голос, – кто перекрыл все заказы и взвинтил цену моей головы до небес?

– Не знаю, – ответил оборотень и тут же заработал сотрясение мозга.

– Не зли меня. – голос за чёрными глазами действительно начинал покрываться металлом, – Кто?

– Правда не знаю! – заорал вервольф, потихоньку сходя с ума от боли.

Голос немного помолчал, его владелец даже ослабил хватку, затем, снова заговорил.

– Тогда, может, скажешь мне что-нибудь интересное? – предложил голос, -Ну, чтобы тебя не нашли завтра утром в курятнике с отрубленной головой.

– Откуда ты?!…

Вервольв попытался окончить вопрос, но ещё один удар о стену отбил у него охоту говорить, на этот раз пострадало ребро.

– Я же тебя знаю, Шульц, – почти ласково сказал голос, – твоя жизнь, может быть, и не завидна, но жить ты всё равно хочешь, верно? Поэтому будь другом, просвети меня.

– Адам знает, – сдался оборотень.

Голос затих и не звучал довольно долго, похоже, его обладатель задумался довольно крепко.

– Он ведёт дела клана, – продолжал оборотень, – Он наверняка знает, пусти, больно же!

Хватка снова слегка ослабла, и Шульц безвольно повис на чужих пальцах.

– Где мне его сейчас найти? – спросил голос, – Надеюсь, мне не придётся топать в Зибервальд, верно?

– Нет, он здесь, на Железном Тракте, – торопливо заговорил Шульц, думая о пальцах на своём горле, – В Хербстхайме, там у него какие-то дела с купцами.

– Большое спасибо, – учтиво поблагодарил голос, – Думаю, он будет рад меня видеть.

– Не говори ему, что это я… – просипел оборотень, едва не плача, – Сам знаешь, что со мной будет.

– Шульц, скажи мне, пожалуйста, я тебе чем-нибудь обязан? – уточнил голос, – Ну, вдруг я забыл что-то. Пока помню только неприятности с твоей стороны, так почему бы мне не придушить тебя прямо сейчас?

Хватка усилилась, а затем оборотня откинуло в сторону, вдоль улицы, где он больно ударился головой о какой-то камень в канаве.

– Уверяю тебя, Адаму будет не до тебя, когда мы с ним встретимся, – заверил голос, – ни во время встречи, ни после неё. Я вообще не уверен, соберёт ли он кости. Пока, Шульц.

Курятник, похоже, на сегодня отменялся.

***

Долго товарищам свою цель искать не пришлось, день перехода, пара кружек пива, несколько настойчивых вопросов, пара талеров сверху за молчание, и готово. Список всех борделей в городе обретён и бережно переписан на эльфийском языке, на всякий случай.

Сейчас Вальдман и компания отдыхали в грязном и закоптелом клоповнике, гордо именуемом «Королевская чаша». Заведение было столь же древним, сколь и отвратным, одно из тех, у которых никогда не было хороших времён. Даже если здесь будут вместе с выпивкой бесплатно раздавать грамоты на землю, хороших клиентов здесь и тогда не предвидится.

Здешнее пиво напоминало собой странную субстанцию, и наводило на мысль, что все остатки алкоголя со всех кабаков города сливают сюда. Некоторые, кстати, пили эту бормотуху, когда денег оставалось всё меньше и меньше, а трезвость затерялась где-то на дне последней в мире чашке воды.

– Когда идём? – тихо спросил Даэвин.

– Вечером, – спокойно ответил Вальдман, допив водку, – когда праздник будет в самом разгаре.

– В ряд ли нам удастся затеряться в толпе, – заметил Грод.

– Им явно будет не до нас, – возразил Вальдман, – Местечко спокойное и стоит недалеко, за полкилометра от города. Внезапного патруля, тоже, кстати, можем не опасаться.

Очередная стопка отправилась в путь.

– Нам вряд ли кто-то помешает, – продолжал Вальдман, – если мы не будем глупить.

– А если поднимут шум? – спросил гоблин.

– Не жалеть, – коротко ответил Вальдман, – лучше подумать о плане отхода. Лошади не подойдут.

– Почему? – спросил эльф.

– Скажем так, – верберд пожал плечами, – я с ними не в ладах. Может, им не нравится мой запах.

Крынка опустела, на столе появилась новая, уже не пустая. От неё явно разило запахом приключений.

– Я присмотрел небольшой курган рядом, – немного погодя, добавил стрелок, – Думаю, там можно разместиться с луком.

Даэвин кивнул.

– А мы войдём тихой сапой, – продолжал Вальдман, – В идеале, нужно выловить его одного, если увидим кого-то рядом с ним – в расход.

– Что ж, – Грод грохнул о стол последней стопкой, – посмотрим, что из этого получится.

***

За час до полуночи, как и предписано правилами приличия, гости начали потихоньку съезжаться. На холмах показалось больше огней, послышалась музыка, смех, и ночь наполнилась яркими красками новых запахов. Повеяло красным Кароэльским мальбеком и рубиновым терпким амаро, летавшими уже над виллой ненавязчивым облачком, запахло островным ромом и тлеющими благовониями.

В этот букет плавно вплеталась и свежая дичь, и тлеющие угли, покрытые кипящим жиром, и яркий аромат пулярок, и красная, сочащаяся соком телятина. И особенно отчётливо пахло сыром с голубой плесенью, который нежно ласкал нос и манил к себе любого, кто подходил к вилле на расстояние хотя бы десяти шагов.

Если волнение или усталость внезапно накатывали на гостей в виде неприятных последствий в области активных боевых действий, то один кусочек такого сыра мог заставить любого солдата подняться в атаку и пробивать на своём пути даже самую крепкую броню. Само собой, посетители подобных заведений прибегали к услугам подобного изыска очень часто, даже если неудобств не испытывали совершенно.

Официальная часть здесь не проводилась, гости сразу же разбредались по своим делам, однако без заботы никогда не оставались. Кто-то уже приступил к развлечениям, кто-то ещё догонял, а кто-то набирался храбрости или просто отдыхал, никуда не торопясь. Как бы то ни было, через некоторое время кулак человеческих феромонов устремился ввысь, словно взрыв, и его мог учуять и обычный человек.

Повсюду, на люстрах и канделябрах, приятно горели восковые свечи, дорогу до виллы освещали лампадки. Ночь была тёплая, безоблачная, поэтому стол с изысканный яствами растянулся прямо во дворе, под звёздами. Дамы ходили кругами между гостей и мило смеялись, иногда одобрительно повизгивая от излишнего физического внимания.

В серебряные кубки лилось вино, на балконе играла музыка, со столов пропадали серебряные вилки, а гостей становилось всё больше. В общем, всё оставалось невероятно цивилизованным и было обставлено с большим вкусом.

Дом был построен прелестно, не очень вычурно, но очень красиво для своего времени. Никаких громоздких украшений, никаких, так сказать, остатков былого могущества, лепнины и прочей безвкусицы. Лишь гладкие стены, выкрашенные в приятный глазу бежевый цвет и простые дорические колонны, увитые плющом. В саду и на окнах пылали красным пышные розы.

По отдельности детали смотрелись не слишком интересно, но вместе представляли из себя чудесный ансамбль. Здесь хотелось провести остаток жизни, попивая чай и думая о высоком. Или под вино предаваться разврату, в зависимости от настроения.

В настоящий момент все комнаты были заполнены, и среди гостей тонкой павой ходила госпожа Альхен, владелица заведения, красивая и стройная женщина. Она вежливо кивала и с удовольствием проверяла, всё ли у всех в порядке.

Госпожа хорошо относилась к своим голубкам, заботилась о них и почти любила, а её, в свою очередь, любили мужчины и охотно отдавали деньги. Хозяйка была слишком мила и властна, чтобы гости при ней начинали наглеть.

Господа и дамы, свитами, парами и по отдельности, шли сюда по дорожке, оставив экипажи на месте, таковы были правила. Они всё прибывали и прибывали, неторопливо нагуливая аппетит, пока, наконец, не пришла нужная делегация.

Прилично одетые господа в серых плащах пешком вошли через чугунные ворота с золотыми верхушечками. Возглавлял процессию с иголочки выглядящий седоволосый юноша с тонкими островатыми чертами лица. Кожа его была бела и очень гладко выбрита, юноша пользовался пудрой.

– Господин Адам, – матушка Альхен, как её многие называли, присела в почтительном реверансе, – как я рада вас видеть в нашем скромном заведении!

– Благодарю вас, госпожа, – горделиво ответил юноша, – я немного устал с дороги, поэтому прошу простить меня и за мой вид, и за моё настроение.

– Конечно-конечно, мой дорогой, – торопливо по-свойски заговорила она, – чем могу служить?

Юноша вымученно улыбнулся, но, тем не менее, продолжил говорить.

– Сейчас меня очень интересует ваше лучшее вино, – сдержанно ответил он, – А потом…кто знает?

– Пойдёмте, герр, я провожу вас… – ответила госпожа Альхен и повела юношу за руку к столу.

Они растворились в толпе гостей, а свита волчьего принца осталась стоять у входа, частично стараясь не выделяться из общей массы, чтобы не оказывать недоверия к местной охране. Дамы и господа сейчас создавали искусственно беспорядочное движение, стараясь наблюдать за теми, с кем они проведут остаток этой ночи.

В это время, среди нескольких статуй на крыше, сидела большая фигура и с интересом наблюдала за происходящим. Она ждала, когда же нужный гость пойдёт по лестнице наверх, в номера, возможно, прихватив с собой кого-то в компанию.

Рядом с ней лежал бессознательный охранник, оглушённый, но не сломленный. Второй отважно закрывал своим телом крепкую толстую верёвку и абордажный крюк. На самом деле, сейчас весь путь до крыши был усеян подобными экземплярами, как правило, тщательно спрятанными.

Так или иначе, цель для стрелка была близко, и вид с этой позиции открывался прекрасный.

А вот и он, поднимается по крытой лестнице в сопровождении телохранителя. И от него славно веет духами, можно за километр учуять, в какой комнате нужно искать. Правда, запах мяты во рту белым визгом застилал все остальные ароматы, но стрелок сможет разобраться в следах. А вот его разобрать никто не сможет…

«Здравствуй, герр, – подумал Вальдман, – вот мы и снова свиделись. Заждался, наверное, палач-то мой».

На втором этаже послышался ряд дамских смешков, и телохранитель вышел на лестничный пролёт, судя по красной скривившейся роже, не сильно довольный своим положением.

«Ничего, это ещё цветочки».

Адам шествовал по коридору, полностью уверенный в своей безопасности и абсолютном превосходстве. За толстой дверью его ждал мир удовольствий, ласки, тепла, может быть даже, любви, откуда он выйдет посвежевший и одухотворённый.

Предвкушение, как известно, уже половина удовольствия, поэтому оборотень смаковал эту мысль сладостно, бережно лелеял её, держа за зад идущую впереди пассию непонятного пола. Ему нравилось, как упругая кожа трепетала теплом под его сильной рукой.

И только навязчивый запах мяты в дальней комнате слегка омрачал дух веселья. Что за сортирная отдушка, ведь она уже давно не в моде! Но это мелочи, главное то, что будет дальше, не стоит сейчас омрачаться по такому пустяку.

Пара переступила через порог, закрыла за собой дверь, Адам начал срывать со спутника одежду, покрывать бесстрастное лицо поцелуями, как вдруг услышал за спиной слабый щелчок металла.

– Добрый вечер, – сказал кто-то.

Адам развернулся, у двери стоял гоблин. Одна его рука лежала на крепкой чугунной задвижке, которая теперь стояла на пружинном предохранителе, а другая направляла на Адама здоровенный арбалет с острым, прямо-таки сияющим белизной, металлическим диском.

– Серебро, – предупредил гоблин, – Ты знаешь.

Существо, смекнув, что сейчас здесь состоится дурное представление, поспешно перешло из категории участников в категорию безбилетников. Поэтому просто слиняло под кровать, накрыло себя простынкой, чтобы не надуло, и улеглось смотреть такой возбуждающий спектакль.

– Как ты сюда попало, мелкое недоразумение, – презрительно изрёк Адам.

Гоблин поднял бровь.

– Осторожней, принцесска, – предупредил он, – Рука может дрогнуть, и тебе больше не придётся здесь появляться. Так сказать, причину оторвёт.

– И чего тебе здесь надо? – спросил оборотень, – Не нашёл, кого можно было бы ограбить на дороге?

– Чтобы ты сейчас был паинькой и открыл окно, да пошире, – с улыбкой предложил гоблин.

– Ты что, не один? – съязвил принц, – Сейчас целая компания набежит?

Лезвие медленно завращалось.

– Я начинаю терять терпение, – слегка зевнув, ответил гоблин.

Адам подошёл к окну, открыл задвижку и отошёл назад. Из темноты, сверху, возникла рука, затем сама открыла окно, помахала гоблину и зацепилась за верхнюю доску рамы.

В окно вошёл Вальдман. Он слегка коснулся полей капеллины двумя пальцами и произнёс:

– Здравия желаю, господин граф. Как поживаете?

Гнев графа преобразил до неузнаваемости. Теперь он трезво понимал, что вечер испорчен, утехи окончены, откупиться тоже не удастся, и красная пелена ярости накатила на него густым слоем.

Ноздри Адама уловили сквозь проклятую мяту запах зверя, противостояние с которыми длилось ещё за тысячи лет до Империи. Руки сами начали удлиняться, обрастать шерстью и когтями. Волк начал вырываться наружу, разрывая остатки прекрасно сшитого костюма южного покроя.

Вскоре перед Вальдманом, спокойным, как стул, стояла длинная, уродливая тварь с широкой волчьей пастью, истекающей слюной, и лишь слегка напоминающая собой человека. Из глубины её глотки раздавался рык, заставлявший с первобытных времен помнить людей, почему они боятся темноты.

Вервольф бросился на стоящего перед ним стрелка. Он оттолкнулся от пола, описал дугу под потолком, и вот уже в поле зрения чудовища попала ровно пульсирующая сонная артерия на могучей шее. Как вдруг Вальдман неожиданно и резко метнулся вперёд. В воздухе мелькнул сжатый кулак и исчез где-то под обросшей мехом грудной клеткой монстра.

Адам, постепенно трансформируясь, с воем, переходящим в крик, повис на кулаке стрелка. Тяжёлый медный кастет с серебряными вставками угодил оборотню прямо в солнечное сплетение, выбив воздух.

– Полуволк. Я впечатлён, – произнёс из своего угла Грод, – Умеешь ты выбирать себе врагов.

Лезвие так и продолжало мерно вращаться с тихим металлическим звуком, каким обладает хорошо отлаженный механизм, скажем, настенных часов.

Вальдман похлопал Адама по спине.

– Я понимаю, инстинкты, – добродушно сказал он, – голубая кровушка в голову стучит, но давай вести себя цивилизованно.

– Мерзкий…выродок…– из-под длинных мокрых волос выдавил вервольф.

И тут же получил удар вторым, пустым, кулаком прямо в острую скулу.

– Я это уже слышал, – скучающим тоном сказал стрелок, – Ты перестаёшь мне нравиться, парень.

– Откуда…ты меня знаешь? – спросил с пола принц.

На его голом теле красовался крепкий ожог.

– Адам, дружище, – спокойно сказал верберд, – позволь рассказать тебе одну историю. Присядь-ка, пока мой друг не начал нервничать, и выслушай. А потом мы поговорим, и надеюсь, приятно. Люблю, знаешь ли, приятную беседу.

Арбалет дёрнулся, лезвие ускорило вращение. Наследник графского титула, будущий глава дома Ротермондов покорно сел на кровать, положив ногу на ногу, стыдливо прикрывая волосатым бедром свои регалии.

– Так вот, – начал стрелок, – Когда-то давно твой папашка, Стефан, перевернул вверх дном всю эту провинцию, чтобы найти меня. Тогда полегло немало народу, награда за меня повысилась втрое, а ты командовал одной из поисковых групп, ищейкой в которой был наш общий приятель, Шульц.

Волк слушал, опустив голову ниже плеч и закрывая лицо руками. Кажется, он отлично помнил те времена и жалел, что сейчас находится здесь и сейчас, а тогда и не там.

– И, как ты помнишь, – продолжал Вальдман, – он всё-таки навёл вас на ферму, где я отсиживался после очередной драки. По мою душу отправился отряд, пока основные силы развлекались по городкам и весям, не забыл? Отряд тот пропал без вести, а, если сказать по совести, то до сих пор там и лежит.

– Вот этого я не знал, кстати, – отозвался со своего угла Грод, – как-нибудь расскажешь под кружечку.

Принц попытался было поднять взгляд, но натолкнулся только на недружелюбные чёрные, как омуты, глаза и на горящие зенки над клыкастой улыбкой. Он опять опустился вниз.

– Вот так мы с тобой и познакомились, когда ты клялся принести отцу мою голову – закончил стрелок, – Только я тебя знаю, а ты меня, судя по всему, нет. Меня зовут Вальдман, что, в прочим, тебе итак известно из рассказов твоего батьки. Титулов не имею, прозвищ не произношу, руки не подаю, а, в общем-то, честно тебе скажу, очень рад нашей встрече.

На какое-то время стрелок затих, закуривая самокрутку от свечи со стола. А затем, когда дым уже пошёл под потолок, вдруг сказал налитым сталью голосом:

– А теперь я задам вопрос, из-за которого все мы тут сегодня собрались, и прошу ответить мне прямо и сразу: кто опять из вас, псин, взялся за старое?

Теперь Адам сидел молча, нагло глядя стрелку в глаза. И молчание это немного затянулось.

– У тебя-то полно времени, оно и видно, – сказал Вальдман, обведя руками по комнате, – но вот я не собираюсь дожидаться утра, веришь-нет.

– Я тебе, проклятому ублюдку, ничего не скажу, – Адам гордо поднял голову, – Никогда ещё никто из рода Ротенмондов не открывал свои секреты. Лучше умереть.

Грод снова широко улыбнулся, показав графу все свои острые зубы.

– Это ты, мил-друг, брось, – холодно произнёс верберд, – Рано.

Свинцовый кастет ударил по коленной чашечке принца. Адам взвыл, несколько раз попытался обернуться, но тщетно.

– Ты же знаешь, что это такое, – продолжил стрелок, – Серебро, сегодня у тебя уже точно ничего не получится.

– Под кроватью подтвердят, – ухмыляясь, добавил Грод.

Принц ещё долго выл, стонал, хрипел, пытался унять боль в колене, но, потом, наконец, сдался, выдохнул и опустил плечи.

– Ладно…– тихо произнёс он, – Ладно…Я скажу тебе, скажу, чтобы ты знал, чтобы ты сделал то, что должен. Это не наши.

– Хоть какое-то разнообразие – подал голос гоблин.

– А кто ж тогда? – удивлённо спросил Вальдман.

– Не знаю! – высоко вскрикнул принц.

Его внезапно настигла короткая истерика, которая, в прочим, вылечилась очень просто: просто ещё одно колено получило кастетом.

На этот раз, правда, немного слабее, а, когда Адам очухался, Вальдман и вовсе протянул ему бокал вина.

– Пей, полегчает, – сказал он и на глазах принца сделал маленький глоток из бокала, – чистое, как видишь.

– Ты же не отравишься, – парировал утверждение волк.

– Ты ж тоже, – спокойно ответил верберд.

Вервольф судорожно выпил залпом весь бокал и поставил его на пол. После таких упражнение он сидел уже немного ошалевший, но выглядел гораздо менее нервным. Стрелок похлопал его по плечу.

– Легче? – спросил он, – Я не хочу наказывать детей за грехи отцов, и вам за ними, дураками, гнаться ни к чему. Будем продолжать, или ты всё же мне скажешь что-нибудь интересное? Честно тебе скажу, не ты первый, не ты последний, даже из твоих, так что не бойся, свою честь ты точно не потеряешь.

– Они пришли к нам где-то с полгода назад, – начал принц, – Предлагали объединится с ними, предлагали помощь, чтобы тебя поймать. Сказали, что у них есть деньги, а у нас – каналы и связи здесь, в Империи, что мы быстро со всем управимся. Сказали, что так будет лучше для всех. Но при этом они хотели забрать тебя с собой и не выдавать нам. Мы ответили отказом: волки не делятся своей добычей с другими.

Вальдман понятливо кивнул, Адам продолжил.

– После этого они ушли, не говоря ни слова: ни обещаний, ни угроз, вообще ничего. А через месяц у нас пропало несколько бойцов, мы думали, что это твоих рук дело, и подняли цену, но другой клан её перебил, захотели показать себя.

– Знаю-знаю, – улыбнулся Вальдман, – у вас быстро сложился обычай: соревноваться в награде за головы врагов. Не думал, что всё так обернётся.

Принц Адам кивнул головой.

– И только недавно мы узнали, – продолжил он, – что кланы тут совсем не причём. Это всё те, с другой стороны леса, а потом они захватили один из наших аванпостов, взяли пленных. Их долго пытали и жгли, на опушке, рядом с границей поместья. Связали серебряными цепями и держали на огне, поливая маслом. Они не жалеют средств, и ненавидят нас всех…

– Кого? – с нажимом спросил Вальдман, – Волков, кого именно?

– Всех нас, – граф будто говорил сам с собой, – всех, кто присягнул Империи, кто платит инквизиции, кто торгует по Железному Тракту и в Восточной Гавани. Эльфов, гномов, людей, нас с тобой, того, в углу, всех. Проклятые фанатики! Их называют…

В комнате зазвенело разбитое окно, застонал воздух и арбалетный болт с треском прошёл через оба виска Адама, окропив балку. В отсвете свечей блеснул серебряный наконечник.

Снаружи послышались крики, звериный рёв и выстрелы, Грод сразу же кинулся к двери. Он слегка приоткрыл её и посмотрел через щёлку в коридор, рядом с ним, в узорный косяк, тут же врезалась пуля.

– Так, облава, – объявил он, – надо валить.

Гоблин закрыл дверь, Вальдман выглянул в окно, осторожно, чтобы не нарваться на стрелу. Он увидел, как фигуры в тёмных бригандинах и масках двигались через поле тремя цепями. Спокойно и даже как-то церемониально, все до единого они были вооружены.

В дверь начали ломиться, стрелок выхватил револьвер и кивнул гоблину, чтобы тот снова дёрнул задвижку. В комнату ввалился окровавленный телохранитель, он придерживал руку, в которой была видна огромная сквозная дыра.

– Граф, вы в опасности…– с порога выпалил он.

Только через пару мгновений он понял, что опасность сейчас грозит только ему самому.

– Уже нет, – сказал Вальдман, направляя оборотню ствол в лицо, – что там.

– Не…

Оборотень не закончил, возможно, он и смог бы напасть. Но всё, что он сделал, это забрызгал сапоги стрелка своими мозгами.

Его застрелили со спины: в дальнем конце коридора, в дыму, стояла неясная фигура. Она резко изменила положение, и верберд едва успел откатиться в сторону от выстрела, довольно меткого.

Грод наугад выпустил коридор пилу и быстро спрятался за угол.

– Мило, – спокойно подвёл итог Вальдман, взводя курок.

– Что делать будем? – спросил гоблин.

Прямо над его острым зелёным ухом в косяк вонзилась стрела с примотанной к ней запиской. Грод взял бумажку, развернул, показал стрелку. На ней крупным кривым почерком на эльфийском языке было написано лишь одно слово: «БЕГИТЕ!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.