Наташа Ридаль
Анникка

Январь 1921

Снег, осыпаясь с еловых лап, будто нарочно метил в лицо. Ада терла глаза мокрыми варежками, купленными в Гатчине накануне Февральской революции. Она носила их пятую зиму. Ноги проваливались в сугробы, подол платья заледенел, замедляя и без того небыстрый шаг. Слава богу, ночь выдалась ясной.

Если бы последние двое суток Ада была способна мыслить здраво, она бы наверняка признала всю абсурдность происходящего.

Владимир Федорович, неуклюжий в длинной шубе, тяжело дышал за ее плечом. Самодельные розвальни¹ с контрабандным грузом они оставили на льду у пристани, благо ночью, да еще в Крещенский сочельник, никому не придет охота бродить вдоль моря. Три версты от станции Лисий Нос до Раздельной проехали налегке по лесной дороге. Наконец они выбрались из саней, привязали лошадь к сосне у обочины и стали плутать по лесу, то отдаляясь от железнодорожной ветки, то снова приближаясь к ней. Впрочем, станция бывшей Приморской железной дороги являлась лишь ориентиром, а не конечной целью этой необычной прогулки.

– Ада Михайловна, голубушка, еще раз вам говорю: пустая это затея, – отдуваясь, произнес Владимир Федорович. – Даже если нам повезет, у них винтовки и наганы. А я, что греха таить, и в рукопашной-то не больно силен.

Ада обернулась, стараясь разглядеть в полутьме лицо своего спутника, боясь прочесть на нем решимость повернуть назад. Она ответила неестественно звонко:

– Не волнуйтесь, мы с ними давно разминулись. Они, должно быть, уже на пути в Петроград.

Владимир Федорович тяжело вздохнул. Ада знала, что больше всего на свете ему бы сейчас хотелось греться у голландской печи в гостиной «Виллы Рено» и не думать о чекистах с наганами. И всё же он пошел за ней, не задавая вопросов, не пытаясь отговорить, образумить. Конечно, про себя он не мог не гадать, на что она надеется. А действительно – на что? Помешать исполнению приговора Петрогубчека? Бывший инженер-путеец и бывшая курсистка – вдвоем против расстрельной команды! Нет. Разумеется, нет. На самом деле ей просто… нужно попрощаться. Отпустить.

Небо на востоке чуть посветлело. На его фоне силуэты сосен и елей обозначились внезапно и резко, словно нарисованные углем на сером картоне. Ада замерла – земля впереди показалась рыхлой, как будто ее недавно перекапывали. И сразу стало ясно: это то место. Содрогнувшись, она представила, как пьяные чекисты поспешно забрасывают яму землей, привычными взмахами лопат прячут от мира жуткие деяния своих рук.

– Святый Боже, помилуй нас, – неожиданно выдохнул Владимир Федорович.

И Ада увидела: плохо утрамбованная, слегка припорошенная снегом земля у ее ног шевелилась.

Земля дедов

Январь 1920

Ада шла по льду Финского залива, волоча за собой на веревке небольшой чемодан. В нем были все ее вещи – всё, что осталось от прошлой, наполненной мечтами жизни. Только что наступил 1920 год, и год этот не сулил ей ничего хорошего.

Так тоскливо не было даже весной шестнадцатого, когда Аде Ритари пришлось бросить Бестужевские курсы за несколько месяцев до выпускных экзаменов и вернуться в Гатчину, чтобы ухаживать за раненым отцом. Великая война² внесла свои коррективы в ее планы получить свидетельство, равноценное диплому университета. К счастью, несмотря на серьезное ранение, отец поправился. Но, когда прошлой осенью он присоединился к армии Юденича, когда стало казаться, что еще не всё потеряно и прежнюю Россию можно вернуть, судьба предъявила Михаилу Андреевичу счет за четырехлетнюю отсрочку. Он был убит на Пулковских высотах, под самым Петроградом, где красноармейцы остановили наступление белых. Письмо от сослуживца отца Ада получила только в декабре. Оно пришло из Эстонии, куда бежали офицеры отступающей Северо-Западной армии. Несколько строк положили конец неопределенности, дурным предчувствиям и вкрапленным в них проблескам надежды. У Ады никого не осталось. И ничего, кроме могилы матери да серебряной медали «За усердие», которую егерь Императорской охоты в Гатчине Михаил Андреевич Ритари получил из рук государя.

Эта медаль теперь лежала в коробочке на дне чемодана Ады. Исполняя последнюю волю отца, она направлялась в Финляндию – на родину своего деда Антти Ритари. Дед перебрался в Гатчину в середине прошлого века. Здесь, в самом сердце Ингерманландии³, он стал егерем, женился, обрусел. Его сын, Михаил Андреевич, удостоился чести служить личным егерем последнего российского императора. Рано овдовев, он нашел отраду в единственной дочери, которую ласково называл Дашенькой. Отец не скупился на ее образование, и после гимназии Ада четыре года проучилась на словесно-историческом отделении Бестужевских курсов.

Она любила книги и музыку, а еще животных – в детстве часто прибегала в зверинец кормить оленей, лисиц, зайцев и фазанов (последних специально привозили из Англии). Охоту Ада ненавидела. Плакала, когда ее любимцев выпускали в лес и они доверчиво шли к людям – прямо под пули. После революции большевики упразднили Императорскую охоту и перебили всех обитателей зверинца.

Ада выросла на рассказах отца о чудесной лесной стране Тапиоле и ее мудром правителе Тапио, о его красавице-дочке – хозяйке болот Анникке, о лесных зверях и птицах, о злом духе Хийси, который морочит и губит заплутавших в лесу путников. По словам Михаила Андреевича, Тапиола раскинулась на Карельском перешейке, и, если повезет, ее можно увидеть, распознать по позолоченным елям, звону золотых браслетов Анникки и лаю охотничьих собак – проводников в иное измерение.

Повзрослев, Ада перестала верить в сказки и снова вспомнила о лесном царстве Тапио, когда после разгрома Юденича под Петроградом ей приснился отец.

– Не грусти обо мне, Дашенька, – сказал он. – Я возвращаюсь домой, в Тапиолу.

К началу 1920 года от отцовских сбережений почти ничего не осталось. Ада рассчитывала добраться до Гельсингфорса и искать место школьной учительницы или гувернантки. Граница с Финляндией была уже два года как закрыта, но беглецы из Петрограда зимой шли по льду Финского залива, минуя таможню. И Ада решилась. После гибели отца ею овладела странная апатия, безразличие ко всему происходящему. Заблудиться, замерзнуть в снежной пустыне казалось не таким уж и страшным исходом.

Ада машинально передвигала ноги, то и дело поглядывая направо – на береговую линию, серую полоску в предрассветной мгле. Главное, миновать Сестрорецк, а за ним уже финская земля, земля дедов. Можно будет повернуть к берегу, там на последние деньги нанять сани и доехать до Выборга. А потом… Потом думать, как заработать на дальнейшую дорогу.

– А вы смелая барышня, коли рискнули идти через границу в одиночку.

Ада вздрогнула и обернулась. Сзади приближался мужчина в длинной шубе и меховой шапке, надвинутой на глаза так низко, что рассмотреть лицо было почти невозможно, виднелись только аккуратные усики. По льду за ним легко скользили небольшие самодельные розвальни с поклажей – разномастными чемоданами, связанными веревками. Едва ли все эти вещи принадлежали ему одному. Выходит, контрабандист?

– Владимир Федорович Шпергазе, – представился мужчина и чуть сдвинул шапку назад, открывая высокий лоб. – Я иду в Келломяки на «Виллу Рено». Это пансионат, которым управляет моя сестра. Я там живу, а из Петрограда перевожу кое-какие вещи. Да вы и сами видите, – он махнул рукой на сани, потом посмотрел на облепленный снегом чемодан Ады. – Позвольте вам помочь?

– Благодарю. Я Ада Михайловна Ритари. Боюсь, вы поспешили составить мнение обо мне. На самом деле я ужасная трусиха, да только чувства притупились… От холода, наверно.

– Наверно, – улыбнулся Владимир Федорович, привязывая ее чемодан к остальному грузу. – Видите, вон там коса вдается в залив? Сразу за ней Сестрорецкий курорт. Надо обойти его, пока не рассвело, не то пограничники заметят, и пиши пропало.

По пути новый знакомец много говорил о своей семье. Оказалось, что его старшая сестра, Ванда Федоровна Орешникова, открыла пансионат на дачном участке, который принадлежал ее крестному Эмилю Рено. Предприимчивый бельгиец, владелец ресторанов и гостиниц в Брюсселе, Париже и Лондоне, женился на их тетке по матери, добавил к своим владениям еще две гостиницы в Петербурге, а весной семнадцатого купил дачу в поселке Келломяки. Но обосноваться там не успел – спешно покинул Россию из-за революции. Год спустя родители Владимира Федоровича, он сам с женой и сестра с двумя дочками приехали на «Виллу Рено», чтобы провести лето на море. Кто мог предвидеть тогда, что финские власти закроют границу и они, как и другие дачники, окажутся отрезаны от дома, заперты на территории русской Финляндии? А у них даже не было зимней одежды! Вот и пришлось Владимиру Федоровичу заделаться контрабандистом. Зимой «ходить через границу» было проще всего – то пешком с самодельными санями, то на лыжах с холщовым мешком за спиной.

– Знаете, я никому этого не говорил, но однажды я здесь едва не погиб, – признался Владимир Федорович, искоса поглядывая на Аду. – Возвращался из Петрограда, попал в метель, буран, черт-те что творилось, право слово. Берега не видно. Куда иду – сам не знаю. Помню, вез матушкину горжетку, серебряный кофейник и бронзовые настольные часы. Пропал бы ни за что, из-за горжетки. Я про себя уже с жизнью простился, думал: либо замерзну в сугробе, либо выйду прямиком к таможенникам. Но Господь не оставил, вывел аккурат к купальне в Келломяках. Вы только супруге моей Верочке, Вере Ивановне, не проговоритесь.

Ада в свою очередь рассказала, что идет в Выборг, но родственников и знакомых в Финляндии у нее нет.

– Так, может, погостите у нас в пансионате месяц-другой, а там и решите, что делать дальше? Насчет денег не беспокойтесь – поможете сестре и племянницам управляться с хозяйством.

Ада почувствовала, что оживает. Как кстати ей встретился этот любезный, доброжелательный господин!

– А Ванда Федоровна точно не будет против?

Шпергазе рассмеялся, поправляя сползающую на глаза шапку:

– Она будет только рада.

Когда они пересекли Приморское шоссе и зашагали вверх по Морской улице, солнце уже взошло и выбелило сугробы так, что стало больно глазам. Поселок Келломяки вырос вокруг одноименной железнодорожной станции, открытой в 1903 году. Дачи располагались с обеих сторон от путей, которые делили поселок на Лесную и Морскую стороны. Еще до революции все магазины и развлечения сосредоточились на Лесной стороне. Участки там стоили дешевле. Однако люди состоятельные предпочитали жить без суеты, с видом на море.

Владимир Федорович не преминул заметить, что бельгийский крестный купил участок у купца 2-й гильдии Ивана Ивановича Чижова и здешние старожилы по привычке так и называют «Виллу Рено» дачей Чижова.

– Почти пришли. Вообразите, Ада Михайловна, семь тысяч лет назад это место было дном древнего Литоринового моря. Мы живем на террасе литоринового уступа. А какие виды открываются из беседки на краю обрыва! Вам у нас понравится, обещаю.

Ада, уже зная, что понравится, щурилась от солнца, рассматривала каменную беседку, которая возвышалась на горке прямо перед ними. Преодолев подъем, они остановились у ворот с изящной кованой решеткой. Владимир Федорович толкнул калитку, пропуская гостью, а сам открыл ворота и втащил розвальни.

– Наши постояльцы и мы с Верочкой живем во флигеле, – он кивнул на двухэтажный деревянный дом. – Но сейчас все, должно быть, уже собрались к завтраку в большом доме на другом конце участка.

Они миновали дровяник, сарай для свиней и кур и пустующую конюшню. Владимир Федорович оставил там сани. Пока он отвязывал чемоданы, Ада успела рассмотреть лопаты и грабли, хомуты на стенах и груды яблок на полу.

– Наша старая кобыла не пережила эту зиму, – вздохнул Шпергазе.

Протоптанная дорожка во дворе поворачивала налево – к дому с открытой верандой и башенкой над входом. Через нее хозяин и гостья прошли на зимнюю застекленную веранду, где Владимир Федорович снял валенки и шубу, а Ада – свое длинное пальто, отороченное каракулем. Им навстречу выскочила девушка, кудрявая, кареглазая, пышущая здоровьем. Распахнув дверь в столовую, откуда на веранду сразу же ворвался запах капустного пирога, она крикнула кому-то:

– Додо, он вернулся! И с ним дама!

Ада смущенно мяла в руках каракулевую шляпку, наблюдая, как девушка – очевидно, племянница – целует Владимира Федоровича в обе щеки. На пороге между тем возник мужчина лет тридцати пяти, бледный, с густой медно-каштановой шевелюрой. Непослушный вихор на лбу придавал ему несколько несолидный вид. Он рассеянно оглядел Аду, задержав взгляд на седой пряди в ее темно-русых волосах, собранных в узел на затылке. Седина появилась после известия о гибели отца, Ада ее очень стеснялась.

– Знакомьтесь, это Ада Михайловна Ритари, – сказал Владимир Федорович, оправляя пиджак. – Вместе из Петрограда шли, и я взял на себя смелость пригласить ее погостить на «Вилле Рено».

– Чудесно, дядя! – вскричала кареглазая девушка. – У нас как раз пустует комната напротив панны Лены, – она обернулась к Аде. – Я Маруся. А это – Додо.

Звонко рассмеявшись, Маруся проскользнула в столовую мимо постояльца. Он поспешил уточнить:

– Вообще-то, Денис Осипович Брискин. Но я уже привык и откликаюсь на прозвище девочек.

– Мы нашли на чердаке у Чижовых старый журнал с публикацией «Алисы в Стране чудес»⁴. В нашей семье заведено читать вслух. Так вот, девочки решили, что Денис Осипович похож на Додо, – пояснил Шпергазе. – Приглядитесь, Ада Михайловна, в нем и впрямь есть что-то от Raphus cucullatus – маврикийского дронта, вымершего в семнадцатом веке.

– Видимо, я тоже вымерший вид, – с ноткой горечи пробормотал Брискин.

– Не хандрите, Додо, – Владимир Федорович явно пребывал в хорошем расположении духа. – Я был у вас на квартире и привез ваши зимние сапоги, серебряные запонки и старый фотоальбом. Вечерами будете предаваться ностальгии. А сейчас – завтракать! Но где же Вера Ивановна?

Он направился в столовую, куда через другую дверь уже входила его сестра в сопровождении Маруси. Ада догадалась, что дверь ведет на кухню. Ванда Федоровна несла большое блюдо с пирожками, а Маруся – фарфоровую сахарницу и стопку тарелок. На длинном, накрытом крахмальной скатертью столе пыхтел самовар. Возраст хозяйки пансионата не поддавался определению. В ее чертах, несомненно, имелось сходство с младшим братом, но они были более резкими, даже грубыми, словно над ее лицом работал неумелый каменотес, а Владимир Федорович оказался в руках искусного скульптора.

– Гостья – это хорошо, – одобрила Ванда и прищурилась. – Откуда вы родом, Ада Михайловна? Полагаю, из ингерманландских финнов?

– Да, вы верно угадали. По-фински ritari означает «рыцарь». Папа рассказывал, что мой дальний предок участвовал в крестовом походе норвежского короля Сигурда Крестоносца. Но я родилась и выросла в Гатчине и считаю себя русской.

– А всё ж не остались в России, – заметила Ванда Федоровна, пока Маруся расставляла тарелки. – Разумеется, я вас не осуждаю. Той России, в которой мы жили, которую знали, больше нет.

Из кухни незаметно для Ады появилась маленькая полная старушка с белыми как снег волосами, а за ней – девочка лет тринадцати или четырнадцати, худенькая и, в отличие от Маруси, очень похожая на мать. Она поставила на стол кринку с молоком и подошла обнять дядю. Из-за портьеры, за которой скрывалась третья дверь, вышел седовласый старик и не спеша занял место во главе стола.

– Где наши поляки? – спросил Владимир Федорович. – И где же, наконец, Верочка?

– Оржельские наверху, в гостиной. Танюша, – Ванда Федоровна обратилась к младшей дочери, – будь добра, пригласи их к столу. А у Веры опять мигрень, – она многозначительно посмотрела на брата, будто вложила в свои слова какой-то скрытый смысл.

Владимир Федорович сделал вид, что этого смысла не понял, и сел за стол по левую руку от старушки. Его мать, как оказалось, тоже звали Вандой, в ее жилах перемешалась польская и французская кровь. Отец представился Фридрихом Шпергазе или Федором – на русский манер. Это был обрусевший немец, высокий и сухощавый, полная противоположность супруги. Кроме Додо, в пансионате жили Оскар и Лена Оржельские, брат и сестра, чьи веселые голоса теперь раздавались с лестницы на зимней веранде. В следующую минуту они вошли в столовую, наполнив ее смехом. За ними, потупившись, прошмыгнула Таня.

Аду усадили рядом с Додо, напротив поляков, так что последние получили возможность беззастенчиво рассматривать гостью. Панна Лена, несомненно, считалась красавицей. Она была чуть старше Ады, высокая, пышнотелая, с огромными, слегка навыкате, глазами и гладкой белой кожей. Она легко располагала к себе, в отличие от младшего брата, который показался Аде типичным нарциссом. Оскар Оржельский – голубоглазый блондин с ямочками на щеках – явно упивался осознанием собственной красоты. Интересно, замечает ли он чрезмерную скованность сидящей рядом Тани, ее румянец и быстрые взгляды из-под ресниц?

Аду засыпали вопросами о ее жизни, о родных, о доме. К счастью, Владимир Федорович пришел ей на помощь, прекратив расспросы одной фразой:

– Всё потом. Ада Михайловна устала с дороги, не спала всю ночь.

– И то правда, – согласилась Ванда Федоровна. – Маруся, после завтрака застели постель в четвертой комнате во флигеле. Пусть Ада Михайловна отдохнет. У нас еще будет время наговориться. Владимир, тебе тоже непременно нужно поспать.

Ада действительно сильно устала и с трудом заставила себя съесть пирожок и выпить чашку чая.

Маруся повела ее во флигель. Владимир Федорович, прихватив чемодан Ады, нагнал девушек на крыльце. Они вместе вошли в гостиную, обставленную беднее, чем столовая в большом доме. Мебель здесь была более старой, да и на полу не паркет, а потемневшие от времени доски. Но во всем чувствовался уют: и в кружевных салфетках на комоде и круглом столике, и в семейных фотографиях, развешенных на выцветших обоях, и даже в граммофоне начала века с латунной табличкой «Музыка, I. Ф. Мюллеръ, Москва».

Следом за своей провожатой Ада поднялась на второй этаж и оказалась в коридоре, в который выходили четыре двери.

– Вот ваша комната. Постельное белье и полотенца в нижнем ящике комода. Я сейчас растоплю печку и принесу воды для умывания.

Ада осмотрелась, не смея поверить своему счастью. Собственная комната, да еще такая просторная! Слева от двери – шкафчик с фарфоровой раковиной и большим кувшином, за ним – дубовый платяной шкаф, перед кроватью – ковер и тумбочка с настольной лампой, у стены, смежной с комнатой Додо, – маленькая изразцовая печь. Напротив кровати стоял туалетный столик с зеркалом, в углу у окна – комод. Композицию на комоде составляли настольные часы и декоративная ваза, покрытая слоем пыли.

Маруся достала простыни и ловко застелила постель, а потом занялась печкой. Впрочем, Ада этого уже не увидела. Не снимая платья, она упала на кровать, укуталась одеялом и мгновенно заснула.

Проснулась она от шороха, но не сразу вспомнила, где находится, и потому с минуту лежала неподвижно, рассматривая набивной рисунок на занавесках. Солнечное утро превратилось в воспоминание, в комнате сгустились сумерки.

Кто-то определенно рылся в комоде. Ада села на постели, ожидая увидеть Марусю. Как бы не так! Каштановые волосы, помятый жилет – тот же, что был на нем за завтраком.

– Денис Осипович, что вы делаете?

Додо от неожиданности подскочил, запнулся о ковер и чуть не растянулся на полу. Он обернулся через плечо, и Ада прочла на его лице растерянность. Вид у него был болезненный – бледная кожа, синие круги под глазами, но что-то во взгляде, да еще этот вихор на лбу выдавали мальчишку, который не заметил, как повзрослел.

– П-простите. Я искал… одну вещь… – он наконец выпрямился. – Да, неловко вышло.

Ада откинула одеяло и встала.

– Что же вы искали?

– М-м-м… Вы, наверное, не знаете, что в Финляндии действует сухой закон. Да и откуда вам знать? Так вот, один финн в Куоккале продает контрабандную водку. Я… иногда покупаю у него бутылку-другую. Сладкая наливка Ванды Федоровны не по мне. Ею не получается забыться.

– Разве не проще хранить бутылки в буфете?

– Вы, разумеется, правы. Но Вера Ивановна отчего-то вообразила, что ее долг избавить меня от «пагубного пристрастия», и стала регулярно проверять буфет и выливать мой эликсир забвенья. Потому-то я и устроил тайник в пустующей комнате. Простите, что забрался к вам, как какой-то воришка. Я надеялся вынести бутылку, не потревожив вас… – Додо оборвал себя на полуслове и с заметным волнением заглянул в глаза Ады. – Теперь вы меня презираете?

– Пожалуй, нет, – серьезно ответила она. – Я могу понять ваше желание забыться, более того – не возражаю против тайника в моем комоде. Жаль только, что вы выбрали самый легкий способ забвения.

Додо удивленно выгнул бровь:

– А вы знаете другие?

В этот момент в дверь постучали, и сразу же, не дожидаясь ответа, на пороге возникла Лена Оржельская.

– Ой, Ада, вы не одна! А я надеялась, что буду вашей первой визави, – хихикнула она.

– Я уже ухожу, – Додо бросил тоскливый взгляд на комод и ретировался за дверь.

Лена закатила глаза, рассмеялась и опустилась на венский стул, единственный в комнате.

– Сколько вы намерены гостить на «Вилле Рено»? Прошу, оставайтесь подольше! Мне кажется, мы подружимся, – едва уловимый польский акцент придавал ее речи своеобразный шарм. – Мне нравится Марыся, но ей всего шестнадцать, она еще ребенок. Наивный, неиспорченный ребенок. А Вера, хоть и замужняя дама бальзаковского возраста, увы, слишком серьезная и правильная. Вот вы, Ада, наверняка любите танцевать! Мы с вами съездим в ресторацию в Териоках, будет весело. Там оборудовали американский бар с живой музыкой. Только представьте: танго и фокстрот, запах духов, женщины в вечерних туалетах, статные кавалеры, пожирающие вас глазами…

Ада почувствовала, что краснеет, но не хотела разочаровывать Лену, признаваясь, что она в свои двадцать четыре года столь же наивна и неиспорченна, как Маруся. Красавица-полька была способна кого угодно заразить веселостью и беспечностью. Без тени грусти она рассказала, что оказалась в русской Финляндии в 1915 году вместе с другими польскими беженцами. В отличие от многих соотечественников, Оржельские были богаты. По крайней мере, они с Оскаром смогли позволить себе снять дачу в Келломяках, а позднее переехать в пансионат Ванды Орешниковой.

– Кстати, не думай, что Ванда вдова. Ее муж, отставной офицер, жив-живехонек, да только бросил ее и девочек. Проигрался в карты и сбежал в Москву с новой пассией. Жаль Ванду. Она славная. Здесь ведь всё на ней держится. Родители – уже старики, брат – ни рыба ни мясо, Вера… Чтобы она снизошла до готовки, прополки грядок и ощипывания кур? Да боже упаси! Девочки, конечно, помогают как могут. Плюс двое наемных работников из местных… Ой, я заболталась, а уже время ужина. Переодеваться будешь? – Лена с сомнением оглядела небольшой, еще не распакованный чемодан у кровати. – Завтра я отберу для тебя несколько своих платьев, только их нужно будет ушить.

Поблагодарив польку, Ада наскоро умылась, облачилась в старенький жакет и юбку, накинула пальто и вышла во двор. Вдоль дорожки горели разноцветные фонари. Ада помнила, что к большому дому следует идти направо, но, не сдержав любопытства, повернула влево – к лестнице на литориновом уступе – и замерла на верхней ступеньке. Несколько минут она просто любовалась картиной, открывшейся ее взору. Вниз по склону спускался каскад замерзших прудов, радужно подсвеченных фонарями. Его обрамляли лесенки и белые ажурные скамейки.

Как, должно быть, здесь красиво весной и летом, подумала Ада и поняла, что задержится на «Вилле Рено» больше чем на месяц. Если, конечно, сможет быть полезна хозяйке.

– Вы и есть та беженка, про которую сегодня было столько разговоров?

Ада обернулась и увидела даму в горжетке с мордочкой и лапками песца. Дама прятала руки в пышной меховой муфте. Аде не нравилась мода, больше напоминавшая помешательство на изделиях из меха. Она невольно вспомнила свою любимую лисицу в гатчинском зверинце и постаралась скрыть неприязнь за улыбкой:

– Ада Ритари.

– Знаю, – сухо сказала женщина. – Можете звать меня Верой. Идемте. Ванда не любит, когда опаздывают к столу.

Они зашагали по дорожке, и какое-то время тишину нарушал только скрип снега под подошвами. Вера Ивановна, вероятно, обдумывала то, что наконец произнесла вслух:

– Я считаю, это было очень глупо. Идти одной по льду. Вы могли погибнуть. Владимир тоже сильно рискует, но он мужчина и выполняет свой долг перед семьей.

Ада промолчала. Оставшуюся часть пути она размышляла над тем, почему Вера сейчас не рядом с Владимиром Федоровичем, который так тревожился о ней утром, когда не обнаружил в столовой. Аде казалось, что после разлуки любящие супруги должны быть вместе каждую минуту, каждую секунду, стараясь наверстать упущенное время.

Когда они вошли в столовую, остальные уже ужинали. При их появлении Владимир Федорович и Додо вскочили, проявив галантность, явно чуждую молодому Оржельскому.

После овощного рагу и жаркого из цыплят, за которыми Ада вкратце рассказала свою историю, Ванда Федоровна подала печеные яблоки с кремом из взбитых сливок и сказала:

– Так, значит, вы бестужевка? Хорошо знаете историю, литературу, иностранные языки? Ты слышишь, Маруся? Вот о каком образовании я мечтала для вас с Танюшей.

– Я поеду в Гельсингфорс учиться на художника, – заявила Маруся, стараясь произвести впечатление на Аду. – Все говорят, что я хорошо рисую. Сам господин Репин хвалил мои акварели.

– Вы покажете их мне?

Глаза Маруси загорелись, она едва удержалась, чтобы не броситься за рисунками прямо из-за стола.

– Полагаю, Ада Михайловна раскрыла нам не все свои таланты, – лениво растягивая слова, произнес Оскар Оржельский. – Сознайтесь, вы тоже балуетесь живописью?

– Увы, нет, – ответила Ада, отметив про себя, что сидящий рядом Додо отложил вилку и внимательно слушает.

– А как насчет музыки? – не унимался поляк. – Вы играете на фортепьяно? Или нет. Поете! Угадал?

– Довольно, Оскар, ну право же, что за допрос? – вмешалась Лена и наклонилась к Аде через стол. – Мой брат порой бывает несносен. Вот уж кого природа талантами не наградила.

– Это неправда! – неожиданно воскликнула до сих пор молчавшая Таня. – У всякого человека есть талант. Но иным требуется больше времени, чтобы он раскрылся. Я… я в это твердо верю, – закончила она, пунцовая до корней волос.

Ванда Федоровна ласково погладила дочь по руке. Ужин был окончен. Поляки и члены семьи Шпергазе поднялись в гостиную, Додо и Владимир Федорович понесли грязную посуду на кухню. Ада хотела помочь, но хозяйка остановила ее:

– В этом доме посуду убирают мужчины. А вам я вот что скажу, милая. Вы собирались стать учительницей в Выборге, но и на «Вилле Рено», коли угодно, для вас найдется работа. Будете учить моих девочек?

Ада заглянула в большие усталые глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, и ответила:

– Да. С радостью.

Ада совершает ошибку

К концу января Аду Михайловну Ритари уже знали все соседи и знакомые обитателей «Виллы Рено». В поселке оказалось немало русских. Были среди них и откровенно нуждающиеся. К Ванде Федоровне часто заглядывала Юлия Сергеевна Нежинская, экзальтированная особа, поэтесса, занимавшая через дорогу бывшую дачу Юхневича. Именно ей пришла идея устроить концерт в пользу неимущих русской общины.

– Я прочту свои стихи, Вера сыграет на рояле, – Юлия Сергеевна загибала тонкие пальцы, сидя на диване в гостиной в окружении хозяев и постояльцев пансионата. – Обязательно нужно, чтобы кто-нибудь спел. Есть добровольцы?

Она обвела собравшихся требовательным взором. Оскар Оржельский закинул ногу на ногу и проронил, покачивая начищенным до блеска ботинком:

– Держу пари, Ада Михайловна поет как ангел.

– Чудесно! – воскликнула Юлия Сергеевна, даже не дав Аде ответить.

Кончик короткого носа поэтессы при разговоре забавно подрагивал. Ей было далеко за сорок, но она молодилась и имела невероятно тонкую талию. Узкая кость, фыркала Лена. Полька недолюбливала соседку за ее странности. Казалось, Юлия Сергеевна живет в мире своих фантазий и слышит только себя. Ванда Федоровна считала, что таковы все творческие натуры.

– Ее стихи недурны, но, по-моему, она подражает Ахматовой, – как-то по секрету сообщил Аде Владимир Федорович.

В гостиной большого чижовского дома было просторно и светло. В голландской печи потрескивал огонь, его блики играли на стеклах горки из эбенового дерева, где хранилась коллекция архангельского фарфора. Вера Ивановна подошла к роялю, задумчиво коснулась клавиш и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Денис Осипович тоже мог бы спеть.

– В самом деле! – оживилась Маруся, поворачиваясь к Додо. – Прошлым летом я слышала, как вы пели в лесу. Отчего вы никогда не поете для нас?

Додо смутился:

– Боюсь, если бы господин Булахов⁵ мог услышать, как я распеваю его романсы, он бы этого не перенес и умер во второй раз.

– Решено, – заявила Юлия Сергеевна, – завтра же устроим репетицию. Верочка, подберите ноты. Дату концерта назначим на конец февраля.

Ада украдкой посмотрела на Брискина и успела заметить, как тот отводит взгляд. С тех пор как она поселилась в пансионате Орешниковой, они говорили всего два или три раза. Додо вообще был немногословен и избегал общества. Лена считала, что этот закоренелый холостяк никогда не посмотрит ни на одну женщину, но Ада иной раз ощущала на себе его взгляды, и от этого ей почему-то хотелось улыбаться.

Мужчины, бывавшие на «Вилле Рено», обычно заглядывались на Лену и Марусю. Про Веру Ивановну тоже можно было сказать, что она хороша собой, но ее красота, холодная, как у античных статуй, скорее отталкивала, нежели притягивала. Только Владимир Федорович всегда бессознательно подбирался в ее присутствии, ловил каждое слово, каждый снисходительный наклон головы. Ада знала от Лены, что супруги уже полгода спят в отдельных спальнях.

На следующий день концертная программа была окончательно составлена. Аде досталась «Вечерняя серенада» Шуберта и партия Сильвы из оперетты Кальмана «Королева чардаша», которую ей предстояло исполнить в дуэте с Эдвином-Додо. Последний всё же согласился спеть один из романсов Булахова. Вера Ивановна вызвалась играть ноктюрн Шопена, и разумеется, соседка-поэтесса собиралась декламировать свои стихи.

Обсуждение проходило во флигеле вокруг старого пианино. Вера Ивановна принесла ноты. Играла она самозабвенно, с чувством, щеки ее разрумянились, особенно после комплимента Додо.

Когда Юлия Сергеевна, утолив жажду бурной деятельности, наконец ушла, Ада заметила вслух:

– Как странно, что здесь, на даче, обнаружились ноты «Сильвы». Помню, я приезжала в Петроград повидать подругу и попала на премьеру в театре «Зимний Буфф». Название оперетты изменили: из-за войны с Австро-Венгрией ничто не должно было указывать на ее венгерское происхождение. Но прекрасная музыка завоевала сердца по обе стороны фронта.

– Я знала, что Денис Осипович тоже смотрел «Сильву» в Панаевском театре⁶. Он как-то обмолвился, а я запомнила, – сказала Вера Ивановна. – Знала я и то, что к нему идеально подойдет партия Эдвина.

– Откуда вы могли это знать? – искренне удивился Додо. – Я сам никогда об этом не думал.

Вера Ивановна ответила после небольшой заминки, которая не укрылась от Ады:

– У меня музыкальный слух, и ваш голос я хорошо изучила.

Со второго этажа спустилась Лена и тут же со свойственной ей бесцеремонностью вмешалась в разговор:

– Признавайтесь, Додо, до революции вы были звездой кафешантана⁷?

Его явно оскорбило подобное предположение.

– Вообще-то я был фотографом.

– Панна Лена, конечно же, не слыхала о фотоателье «Гринберг и Брискин», – язвительно заметила Вера Ивановна.

Ада вскинула голову:

– Фотоателье на Пантелеймоновской, у Летнего сада?

– Верно, – кивнул Додо. – Его открыл Давид Маркович Гринберг в конце восьмидесятых. Я начинал как его помощник, потом стал совладельцем.

– Из грязи да в князи, – не удержалась Лена.

Проигнорировав ее насмешку, Додо продолжал:

– Почему-то мне кажется, Ада Михайловна, что ателье Гринберга знакомо вам не понаслышке.

– Так и есть. Однажды по чистой случайности мы с подругами оказались неподалеку, увидели вывеску и решили сфотографироваться. А на другой день пришло известие о ранении отца, и я уехала в Гатчину. Свою карточку я, увы, не получила.

Лена с любопытством воззрилась на подругу:

– Так значит, вы уже встречались с Додо? Сколько – четыре года назад? И ты его совсем не помнишь?

– Нет, – Ада покачала головой, не смея смотреть на того, чей взгляд обволакивал ее до мурашек. – Должна признаться, что из-за переживаний за жизнь папы я и думать забыла о том визите в фотоателье.

Это была чистая правда, и сейчас, как ни старалась, она не могла припомнить деталей. Недели у постели отца заслонили собой последние дни учебы. Отчисление с курсов и спешный отъезд из Петрограда почти стерлись из памяти, растворились в эфире притупившейся боли.

Лена переменила тему:

– Оскар пригласил Марысю на танцы сегодня вечером. Душка, поехали тоже? Развеемся. В Келломяках зимой такая скука.

– Почему бы и нет, – улыбнулась Ада, хотя дачная жизнь не казалась ей скучной.

Ей нравились ежедневные занятия с девочками, прогулки вдоль моря по расчищенной от снега дорожке и особенно вечерние посиделки в гостиной большого дома. Когда все собирались, Владимир Федорович читал вслух рассказы Конан Дойля, а старики Шпергазе играли в домино.

– У вас одно веселье на уме, – сердито заметила Вера Ивановна, удаляясь в свою комнату.

Додо нахмурился, но ничего не сказал.

Оскар нанял у соседа лошадь и легкие сани с небольшим кузовом, в которые поляк и три его спутницы поместились не без труда. Домашних предупредили, чтобы их не ждали к ужину.

Маруся с трудом упросила мать отпустить ее, клятвенно пообещав слушаться Аду Михайловну и вернуться домой по первому ее слову. Ванда Федоровна сомневалась в благоразумии польки, однако уже успела убедиться в добропорядочности Ады. Тем не менее младшей, Танюше, ехать решительно запретила, и никакие уговоры не помогли.

Приморское шоссе извивалось вдоль моря, то отдаляясь, отгораживаясь соснами, то приближаясь к берегу, за которым простиралась ледяная равнина. Зимой песчаные дюны и гранитные валуны, изумрудные мхи и муравейники скрывались под снегом, так что особое очарование, почти волшебство этих мест тускнело вместе с пейзажем, исчезало до весны. Выходит, вот она какая, Тапиола, страна финского лесного духа…

Оскар в овчинном тулупе, сидя на козлах, бойко стегал лошадку. Девушки жались друг к дружке на пассажирском сиденье и смеялись над шутками Лены, которая знала много скабрезных анекдотов. Маруся не понимала и половины, но хохотала громче всех. Еще бы – ведь с нею впервые считались как со взрослой.

– Так вот, там опытные барышни объезжают неопытных кавалеров, на которых потом выезжают в свет…

Новый взрыв хохота. Аде следовало бы одернуть подругу, однако она тоже смеялась – нервически, неудержимо. Она не танцевала со времен своего последнего бала на Бестужевских курсах, и предстоящий вечер будоражил ее воображение.

Как и обещала Лена, ресторан «Жемчужина» выгодно отличался от захудалых трактиров на побережье. Трехэтажный дом на подъезде к Териокам скорее походил на роскошный терем с застекленными верандами. Внутреннее убранство поражало еще сильнее. Атриум украшали тропические растения. Помимо огромного зала, где располагался непосредственно ресторан, здесь были бильярдные кабинеты, казино и американский бар. Такие бары вошли в моду перед войной, вызвав необычайный интерес у публики. Затем их популярность пошла на спад, но у Маруси и Ады, которые в подобных заведениях никогда прежде не бывали, от восторга перехватило дыхание.

Официально бар в «Жемчужине» закрылся с введением сухого закона. Неофициально несколько раз в месяц устраивались вечера с живой музыкой. В меню были лишь фруктовые напитки, охлажденные на льду, но все знали, что здесь подают алкоголь. Финская полиция смотрела на это сквозь пальцы.

– Говорят, сам начальник полиции волости – завсегдатай здешних вечеров. Инкогнито, разумеется, – шепнула Лена, когда они, оставив верхнюю одежду, выходили из гардеробной.

Поднявшись на второй этаж, Оскар направился к двери бара, уверенно прошел к стойке и взгромоздился на высокий стул. Девушки встали позади, озираясь по сторонам.

Приглушенный свет лампионов из матового венецианского стекла создавал интимную атмосферу. На эстраде пела певица в струящемся серебристом платье и диадеме со страусовым пером. Ей аккомпанировали пианист и скрипач. Зал был полон, и публика эта, как разноцветное монпансье, представляла собой причудливое ассорти из аристократов, парвеню⁸ и дам полусвета. Они пили, танцевали, курили, искали развлечений или забытья.

Вот куда бы стоило заглянуть Додо, подумала Ада. В последнее время она всё чаще ловила себя на мысли о нем.

Оскар сделал заказ и увлек своих спутниц к столику у стены. Вскоре к ним подошел официант – совсем мальчик, казавшийся даже младше Маруси. Он ловко поставил перед поляком запотевший графин и тарелку с бутербродами, которая у финнов обязательно полагалась к водке. Барышням к заказанному ликеру в качестве презента от заведения были поданы шоколадные конфеты. Уже опуская поднос, паренек вдруг широко улыбнулся Аде и протянул руку, словно хотел потрогать седую прядь в ее волосах. Потом спохватился, отступил на шаг и на чистейшем русском языке выдал реплику, совершенно неподобающую официанту:

– Ты красивая.

Несколько секунд все молча смотрели на него, оторопев от такой фамильярности. Первым нашелся Оскар:

– Что ты себе позволяешь, кретин? Совсем рехнулся?

Малец и впрямь казался не вполне нормальным, хотя совершенно безобидным. Ада сначала напряглась, но, видя его искреннее восхищение, ласково спросила:

– Ты русский? Как тебя зовут?

– Саша, – ответил официант. – Я не должен разговаривать с посетителями, мне дяденька запретил. Ты ведь ему не скажешь? А то меня рассчитают.

– Не скажу.

Саша кивнул, будто другого ответа от нее и не ждал, и поспешил назад к барной стойке. Едва он отошел, Лена и Маруся прыснули со смеху, а Оскар возмущенно воскликнул:

– Вот ведь шельма-хозяин! Виданное ли дело – нанимать официантом юродивого? Это как-никак ресторан, а не второсортная закусочная.

– А по-моему, Саша ужасно милый, – сказала Маруся. – Он увидел красоту в том, что другим представляется изъяном. И у него добрые глаза. Я бы хотела его нарисовать.

– Надеюсь, не прямо сейчас? – осведомился Оскар, опрокидывая стопку.

Он потянулся за бутербродом. Девушки, отправив в рот по конфетке, с завистью наблюдали, как он уминает свой «ужин». Лена, подозвав Сашу, заказала шампанского. Когда пианист заиграл фокстрот, только-только перебравшийся в Европу из-за океана, Оскар пригласил Марусю танцевать. Недолго думая, Лена встала и увлекла Аду в центр зала, где их сразу обступили подвыпившие кавалеры – как выяснилось, бывшие офицеры царской армии.

От шампанского у Ады слегка кружилась голова. Она не успела опомниться, как оказалась в объятиях высокого красавца, которого даже не смогла толком рассмотреть. Двигаясь под музыку, она не решалась поднять глаза и изучала лацкан его пиджака. Ладонь, в которой лежала ее ладонь, была сухой и шершавой. Другой рукой он обнимал ее сзади, и Ада чувствовала, как он всё крепче прижимает ее к себе.

Офицер спросил ее имя и представился сам:

– Евгений Сергеевич Козлов, но для вас – Онегин. Все барышни обожают романы в стихах, – он хохотнул и, так как танец закончился, проводил Аду до столика.

Она почему-то испытала облегчение и незаметно для себя осушила еще один бокал шампанского, мыслями перенесясь на «Виллу Рено». Должно быть, старики, не изменяя любимой привычке, сейчас играют в домино. Ванда Федоровна с братом и невесткой наверняка говорят о Марусе, о внезапном интересе к ней со стороны Оскара Оржельского. А Таня прислушивается к разговору и, может статься, испытывает первые в своей жизни симптомы горького недуга под названием ревность. Лишь Додо никак не вписывался в эту идиллическую картину. Он редко проводил вечера в гостиной большого дома, предпочитая уединяться в своей комнате во флигеле. Ада попыталась представить, как он листает фотоальбом, который Владимир Федорович нашел в его квартире во время последней вылазки в Петроград. Вероятно, в альбоме хранятся фотографии из ателье «Гринберг и Брискин», напоминающие Додо о том времени, когда у него было любимое дело.

Из раздумий Аду вывела подсевшая к ней Маруся.

– Оскар хочет поиграть в казино. Можно мне с ним? Я только посмотрю, как играют. В этом ведь нет ничего предосудительного? Оскар говорит, я приношу удачу.

Ада рассеянно кивнула. Закончилась очередная песня, и в коротком интервале между мелодиями, перекрывая гул голосов, из-за столика возле эстрады донесся смех Лены. Она сидела на коленях у одного из офицеров. Евгений Козлов-Онегин был там же и как раз в этот миг взглянул прямо на Аду. Она поспешно отвернулась, но через минуту высокая фигура, нависшая над ней, заслонила свет лампиона.

– Я вас чем-то обидел?

Она устыдилась собственной стыдливости. В конце концов, это был всего лишь танец, просто ее партнер оказался более пылким, чем брат подруги-курсистки на рождественском балу. И значительно менее трезвым.

– Вовсе нет, – отвечая на вопрос, Ада подняла голову и впервые посмотрела в лицо Козлова.

Пожалуй, он и впрямь был хорош… да только не в ее вкусе.

– Что же вы сидите совершенно одна? Не желаете перейти за наш столик? Понимаю, у нас шумная компания, но вашей подруге с нами нравится.

Ада снова бросила взгляд на Лену, которая теперь обнимала своего кавалера за шею, по-прежнему сидя у него на коленях. В голове прозвучал голос старой Ванды: «Порядочные девушки так себя не ведут».

– Я, пожалуй, еще потанцую, – слабо улыбнулась Ада.

Козлов с готовностью протянул ей руку.

Пропуская мимо ушей хвастливую болтовню «Онегина», Ада позволила себе всецело отдаться танцу. Музыка и шампанское усыпили ее бдительность. Позднее, прокручивая в голове события того вечера, она была вынуждена признать, что неосознанно кокетничала с Козловым. Это было ошибкой…

В какой-то момент Лена выдернула подругу из водоворота танцующих пар и зашептала на ухо:

– Как тебе Калиновский?

– Кто?

– Он пригласил меня продолжить знакомство на даче своего друга. Думаю, скоро и Козлов предложит тебе то же. Ты поедешь?

Аду бросило в жар. Ей хотелось думать, что она ослышалась. Лена ведь это не серьезно?

Полька снова наклонилась к ее уху:

– Я сказала им, что ты не решишься. Хотя зимние ночи долгие. Если передумаешь, встретимся там.

– Постой! – Ада старалась собраться с мыслями. У нее не укладывалось в голове, что Лена готова без брака отдаться мужчине, которого к тому же знает всего несколько часов. – Ты действительно… сделаешь это? Ты… ты… бросаешь нас здесь?

Лена расхохоталась:

– Марыся с Оскаром не пропадет. А ты в любой момент можешь взять извозчика – они обыкновенно собираются у «Жемчужины» за час до полуночи и всю ночь развозят дачников, – после непродолжительной паузы она добавила, почти коснувшись губами уха Ады. – Надеюсь, ты всё же передумаешь. Мы живем в двадцатом веке – и живем один раз!

Лена упорхнула. Ада видела, как она покидает зал в сопровождении троих офицеров. Потом она заметила Козлова – он направлялся к ней, держа в каждой руке по рюмке коньяку. Ада невольно попятилась.

– Вы еще не устали танцевать, моя мышка? Давайте выпьем! Сейчас нам принесут ломтики апельсина в сахарной пудре.

– Уже поздно. Выпьем как-нибудь в другой раз.

– Как? Вы уходите? – Козлов преградил ей путь к двери, ведущей в атриум. – Сжальтесь надо мною! Ваше целомудрие распаляет меня, я весь горю. Ужель вы столь безжалостны, что не потушите пожар, который сами разожгли?

От него пахло коньяком и дешевыми папиросами, в расстегнутом вороте рубашки курчавилась густая поросль. Ада огляделась по сторонам – никто не обращал на них внимания, но гордость не позволяла ей позвать на помощь. Да и кто осудил бы его в подобном месте?

– Можно мне стакан воды? А я тем временем подумаю над вашим предложением.

Козлов крякнул от удовольствия и попытался поцеловать ее в щеку, но Ада увернулась.

– Один момент, – пообещал он и двинулся к барной стойке, уверенный, что мимо него она всё равно не проскользнет.

Кусая губы, Ада машинально отступала к противоположной стене и вдруг увидела их давешнего официанта.

– Саша, голубчик, выручай! Как мне незаметно выбраться отсюда?

Мальчик узнал ее и радостно воскликнул:

– Ты играешь в прятки?

– Да-да, – подхватила она, – мне нужно спрятаться. В казино. Поможешь мне?

Саша распахнул неприметную дверь, ведущую в служебные помещения, и провел ее по коридору до другой двери, за которой оказался зал казино. Поблагодарив официанта, Ада кинулась искать Марусю. Она не доверяла Оржельскому и не собиралась возвращаться в пансионат без своей юной подопечной.

В казино посетителей оказалось даже больше, чем в баре. Мужчины в смокингах и дамы в меховых горжетках сидели и стояли вокруг столов, обтянутых зеленым сукном. Здесь никто не смеялся, лица были сосредоточены, голоса приглушены. Оскар явно выигрывал, на столе перед ним возвышалась горка мятых банкнот – в основном финских марок. Ада с первого взгляда поняла, что сейчас он ни за что не бросит игру. Она полушепотом обратилась к Марусе:

– Нам пора.

– Уже? – удивилась девушка, которая, очевидно, потеряла счет времени. – Но Оскар хотел угостить меня трюфелями и фуа-гра в ресторане. Давайте побудем еще немножко! Он и вас угостит. Смотрите, сколько он выиграл.

– Фортуна переменчива, – заметила Ада. – Главное – вовремя остановиться.

Вот только Оскар, как она и предполагала, останавливаться не желал.

– Я нынче особенно удачлив. И чувствую, что могу выиграть втрое больше. Однако не смею сердить Ванду Федоровну. Коли Ада Михайловна настаивает, возвращайтесь, – он протянул барышням засаленную банкноту. – Это на извозчика. А трюфелей еще успеем попробовать. И буше а ля рен⁹, и шарлотку «Помпадур». Да я вас, Марыся, каждый день буду в ресторан катать, дайте только игру закончить.

Маруся колебалась. Тем не менее, памятуя о своем обещании слушаться Аду, она в конце концов согласилась, что надо ехать, а то мать и впрямь рассердится. Поляк, казалось, моментально забыл о ее существовании.

Лишь бы не спустил соседские сани, с беспокойством подумала Ада, выходя в атриум.

Она направилась к лестнице. Нос защекотал аромат экзотических растений зимнего сада. Из гардеробной раздавались голоса и смех. Маруся плелась позади, нарочно шумно вздыхая. У балюстрады, спиной к девушкам, курил какой-то господин, на которого они не обратили внимания. Не успели они спуститься, как по атриуму прокатился громовой возглас:

– Адичка, душа моя, не играй со мной! Я этого не люблю.

Похолодев, Ада обернулась. Сверху нетвердым шагом спускался Козлов-Онегин, в правой руке он держал бутылку дорогого коньяка. Глотнув из горлышка, он двинулся прямо на Аду. Она почувствовала, как испуганная Маруся тянет ее за рукав:

– Кто это?

– Не представишь меня пташке? – ухмыльнулся офицер и, не дождавшись, отвесил преувеличенно церемонный поклон. – Евгений Онегин, к вашим услугам.

– Мне кажется, друзья вас заждались. Поезжайте домой, – дрогнувшим голосом произнесла Ада, подталкивая Марусю к гардеробной.

– Поеду, – охотно согласился Козлов. – Прямо сейчас и поеду. Вместе с тобой, мышка.

Свободной рукой он с неожиданной ловкостью обхватил Аду за талию, притянул к себе и ткнулся мокрыми губами в ее губы. Она испытала отвращение и ужас.

– Ой, – пятясь, пискнула Маруся.

Ада оцепенела, полагая, что пьяный офицер сейчас схватит ее в охапку, посадит в сани и умчит в вертеп к своим приятелям. Вдруг он почему-то ослабил хватку. Кровь шумела в ушах, но сквозь этот шум Ада, к своему величайшему облегчению, услыхала знакомый баритон:

– Уберите руки, сударь! Не то я их сломаю.

Козлов повернулся, расплескивая коньяк из бутылки.

– Ты кто такой?

– Мое имя вам ни к чему, – ответил Додо. – Уйдите с дороги! Дама с вами не поедет.

Так вот кто курил у балюстрады!

– Она делала мне авансы, – всё больше распалялся пьяный.

– Неправда! – вспыхнула Ада, безотчетно испугавшись, что Додо подумает о ней невесть что.

Его лицо оставалось бледным и внешне невозмутимым, но на скулах выступили красные пятна – признак крайней степени раздражения.

– Ада Михайловна, мы уходим, – решительно сказал он, оттесняя Козлова.

Дальнейшее произошло как в худшем кошмаре. Козлов резко ударил бутылкой о перила, отчего ее нижняя часть разлетелась вдребезги, а остатки коньяка окропили ковер. Не дав Додо опомниться, офицер рывком развернул его к себе и замахнулся разбитой бутылкой. Мир вокруг Ады застыл, и время остановилось. Впрочем, нет – всё двигалось, только неестественно медленно. Рука Козлова описала дугу, Брискин инстинктивно отпрянул, вскинув голову, далекий голос Маруси дробился и повторялся в ушах Ады, как заевшая пластинка:

– Додо, нет! Нет! Нет! Нет…

Затем – словно в голове сработал какой-то переключатель – мир завертелся в привычном ритме. Зимний сад «Жемчужины» расцвел лицами любопытных, сверху по лестнице бежали официанты. Додо, уворачиваясь от битой бутылки, двинул офицера ногой в живот. Козлов отлетел назад, официанты подхватили его под руки и наконец оттащили. В следующий миг Ада ощутила, как сильные пальцы сомкнулись на ее локте.

– Мы уходим, – повторил Додо.

Только теперь она увидела рану у него под подбородком. Осколок бутылки распорол кожу, кровь сочилась на рубашку, воротничок уже пропитался ею и из белого сделался ярко алым.

От потрясения и чувства вины Ада не могла вымолвить ни слова, лишь протянула своему спасителю носовой платок.

– Ерунда, царапина, – буркнул Додо, но платок всё же принял и прижал к подбородку.

Взволнованная Маруся ждала у дверей гардеробной. При виде залитой кровью рубашки с ней приключилась истерика, так что Аде и Додо пришлось совместными усилиями впихивать девушку в беличью шубку и вести на воздух. Перед рестораном толпились извозчики. Додо нанял первого не торгуясь, забрался в сани после своих спутниц, и лошадки резво понеслись по Приморскому шоссе навстречу февральской ночи.

Полдороги Маруся всхлипывала и икала, а Додо и Ада, прижатые друг к другу, не смели лишний раз пошевелиться. Он комкал в руках запачканный кровью платок, она смахивала с варежки невидимые снежинки. Никто не произнес ни слова.

Уже на даче, подходя к флигелю, Додо остановил Марусю:

– Мария Николаевна, прошу, не говорите матушке, что я был в «Жемчужине». Забудем о случившемся. Про царапину, коли спросят, скажу, что порезался, когда брился. Могу я надеяться на ваше молчание?

Девушка кивнула и побрела по дорожке к чижовскому дому. Два неподвижных силуэта оставались на крыльце, пока она не скрылась из виду.

– Вы ведь ради меня попросили Марусю молчать о том, что произошло в ресторане? – едва слышно произнесла Ада. – Что бы подумала Ванда Федоровна, когда б узнала, что мое легкомысленное поведение стало причиной драки! Я бы не смогла долее оставаться на «Вилле Рено».

– Ошибаетесь, – глухо ответил Додо, – я забочусь о себе, а не о вас. Если вы уедете, мне придется одному петь весь концерт, а это смерти подобно.

Ада попыталась разглядеть в темноте его лицо, желая понять, шутит он или нет, но Додо быстро отвернулся к двери. Они вошли в темную гостиную, пересекли ее и поднялись на второй этаж.

– Окажите мне услугу, Ада Михайловна: принесите то, что спрятано у вас в комоде, – с этими словами он скрылся в своей комнате.

Заговорщики

Ада сбросила пальто, подошла к раковине и умыла лицо холодной водой из кувшина. Она постояла с минуту, прижимая ладони к щекам, потом решительно повернулась к комоду. В глубине нижнего ящика пальцы нащупали бутылку. На ней не было никаких этикеток, и об изготовителе, как и о качестве содержимого, оставалось лишь гадать. Ада вздохнула. Прежде чем задвинуть ящик, она выудила из его недр свежий носовой платок.

Брискин распахнул дверь на ее стук и отступил назад, впуская девушку. Ада словно увидела свою комнату в зеркальном отражении. Сходство усиливал царящий здесь идеальный порядок, нечасто свойственный одиноким мужчинам. Додо, в рубашке с расстегнутым воротом, стоял возле умывальника, на его лице и шее блестели капли воды, розовые подтеки расплывались на мокрой ткани на груди.

Не успела Ада рассмотреть порез, как Додо выхватил из ее руки бутылку, откупорил, плеснул мутноватую жидкость в стакан и залпом осушил его. Потом налил снова и поднял глаза на свою соседку, как будто удивившись, что она всё еще тут.

– Позвольте, я обработаю вашу рану.

Додо хмыкнул, посмотрел на Аду более внимательно и наконец присел на край кровати ближе к лампе, а бутылку и стакан поставил на тумбочку.

– Как вы оказались в «Жемчужине»? – спросила Ада и медленно приблизилась к нему. Опять в его взгляде было нечто такое, отчего по ее коже побежали мурашки.

– После ужина спустился к заливу, пошел вдоль шоссе. Какой-то финский крестьянин на розвальнях подобрал меня и довез до Териок.

Порез выглядел скверно, но, к счастью, оказался неглубоким. Ада взяла с тумбочки бутылку и смочила носовой платок водкой, проигнорировав протестующий жест Додо. Она осторожно обработала края раны, чувствуя, как его тело напряглось от ее прикосновений. Его едва уловимый парфюм напоминал запах хвойного леса после дождя. Ада невольно отметила про себя, что прежде в мужском обществе не испытывала и сотой доли того волнения, какое охватило ее теперь.

– Почему же вы не подошли? – пробормотала она. – Вы же знали, что мы в баре.

– Я собирался, но увидел, как вы танцуете с тем лощеным франтом и решил не мешать. Вы казались такой… счастливой. Впервые за то время, что я вас знаю.

Ада выпрямилась и отвернулась, голос ее прозвучал устало:

– Я была счастлива, оттого что танцевала. И если что-то и вскружило мне голову, то лишь шампанское, а отнюдь не сомнительный шарм господина Козлова, как вы могли подумать.

– Ада Михайловна… – Додо порывисто встал.

– Доброй ночи, Денис Осипович, – сказала она, не оборачиваясь. От низкого тембра, каким он произнес ее имя, сердце пропустило удар, а потом заколотилось так бешено, что она, боясь обнаружить свои чувства, поспешила к двери и уже не расслышала его последних слов.

Несмотря на усталость, мысли о Додо теснились в голове Ады, прогоняя сон. Глупо было отрицать, что ее влечет к этому человеку, хоть она и не понимала, в чем именно заключается секрет его магнетизма. Ада знала одно: если бы задержалась в его комнате еще на мгновение, если бы обернулась и снова встретилась с ним взглядом, она бы сказала или сделала нечто такое, что поставило бы их обоих в неудобное положение. Разумеется, Додо повел бы себя как джентльмен и пообещал никогда не вспоминать о ее минутной слабости. Вот только дальнейшее пребывание в пансионате стало бы для нее невозможным.

Наутро Ада чуть не опоздала к завтраку, но, как оказалось, явилась не самой последней. Обоих Оржельских и Додо ждали еще несколько минут, прежде чем глава семьи, старик Шпергазе, предложил присутствующим отведать кулебяки, а Ванда Федоровна разлила по чашкам остывающий чай.

– Маруся, расскажи, как было в баре, – попросила Таня, нетерпеливо ерзая на стуле. – Ты танцевала с паном Оржельским?

Старшая сестра мечтательно вздохнула:

– Танцевала. Оскар научил меня фокстроту. А панна Лена словно родилась для танца, все смотрели только на нее… Ужасно жаль, что мы рано уехали…

– Рано? – нахмурилась Ванда Федоровна. – По-твоему, это рано? Я ведь ждала тебя и заметила, в котором часу вы вернулись домой. Будь пан Оржельский сейчас за столом, я бы попеняла ему, что привез вас за полночь.

Старая Ванда сердито сдвинула брови. Маруся открыла было рот, чтобы возразить, и на долю секунды Ада испугалась, что она сболтнет лишнее, однако девушка внезапно передумала продолжать разговор и принялась за кулебяку.

После того как посуда была убрана, Владимира Федоровича отрядили справиться у Додо, не заболел ли он, а заодно узнать у поляков, когда те изволят завтракать. Ада вызвалась заглянуть к Лене Оржельской. Вера Ивановна поднялась вместе с мужем, держась чуть позади него. Владимир Федорович постучался к Додо и приоткрыл дверь. Ада мельком увидела край одеяла, из-под которого высовывалась всклокоченная макушка. Бутылка на тумбочке была почти пуста, в спертом воздухе витали алкогольные пары. Вера Ивановна сразу всё поняла, скривилась и пошла прочь. Ада тем временем получила разрешение войти к подруге.

Полька сидела на кровати. Тени залегли под ее огромными глазами, но их блеск говорил о том, что ночное приключение не разочаровало Лену.

– Видимо, семейство уже позавтракало? – она потянулась и сладко зевнула. – Тем лучше. Я намерена оставаться в постели до обеда.

– Как угодно.

Лена прищурилась:

– Ванда знает, где я провела ночь?

– Все считают, что мы вернулись из бара вместе.

– Ты никому не рассказала?

– Нет.

– И всё же я слышу упрек в твоем голосе.

– Я тебя не осуждаю, – произнося эти слова, Ада лишь самую малость покривила душой.

Лена наигранно вздохнула:

– Душка, ты живешь в плену предрассудков. Устаревшая мораль мешает тебе наслаждаться жизнью.

– Я передам, что ты не будешь завтракать.

В коридоре Ада столкнулась с Владимиром Федоровичем, который выходил от Оржельского. Девушка отрицательно качнула головой. Вместе они спустились в гостиную, наполненную звуками фортепиано: Вера Ивановна играла восьмой ноктюрн Шопена. Владимир Федорович отправился в большой дом, оставив дам готовиться к концерту.

Спустя полчаса к ним присоединился Додо. Он являл собой зрелище еще более печальное, чем обычно, но при этом был гладко выбрит, отчего порез под подбородком сразу бросался в глаза. Додо на ходу застегивал свое поношенное зимнее пальто. Вера Ивановна перестала играть, встала и подошла к нему почти вплотную. Ада осталась у пианино.

– Прошу простить, сегодня я не готов репетировать. Голова трещит. Пойду прогуляюсь.

– Водка вас погубит, Денис Осипович, вы и сами это знаете, – голос Веры Ивановны звенел от сдержанного гнева. – Смотрите, что вы с собой сделали, – она протянула руку, чтобы коснуться его лица, но Додо отступил на шаг, и ее пальцы поймали воздух. – Однажды вы вот так перережете себе горло, господин Брискин, – изменившимся тоном сказала Вера Ивановна. – Думаете, вы один страдаете? Думаете, другим не больно оттого, что у нас отняли дом, лишили всего, что было дорого, превратили в заложников проклятого перешейка?

Тут ей неожиданно возразил Владимир Федорович (никто не заметил, как он вернулся во флигель):

– Дорогая Верочка, о чем ты говоришь? Мы – счастливые люди на этом клочке финской земли. В России гражданская война, голод, красный террор. Так уж лучше здесь – устраивать концерты, танцевать, пить водку, коли охота. Какая-никакая, а жизнь продолжается.

Додо потихоньку ретировался к выходу. Ада вдруг осознала, что он ни разу на нее не взглянул. Руки Веры Ивановны мелко дрожали, лицо побелело.

– Простите, Ада Михайловна, но репетицию придется закончить. У меня разыгралась мигрень.

С этими словами Вера удалилась в свою комнату. Владимир Федорович последовал было за нею, однако дверь, которая захлопнулась перед его носом, остудила его решимость. После секундного колебания, он посмотрел на Аду, виновато улыбнулся и ушел к себе.

Незадолго до концерта «артисты» были приглашены на генеральную репетицию в дом Юлии Сергеевны Нежинской. Предполагалось чаепитие. Додо и Ада впервые оказались в гостях на соседской даче, выходившей на Морскую улицу фасадом, который украшала резьба в мавританском стиле. Двухэтажный дом с башней и балконами стоял на обрыве, почти скрытый от глаз высоким штакетником и высаженными перед ним елями. Бывшую дачу Юхневича некогда снимала знаменитая балерина Матильда Кшесинская, принимавшая у себя весь театральный бомонд Петербурга. Аде не терпелось увидеть комнаты, в которых бывали актеры Мариинского театра и сам Шаляпин. К тому же в душе она радовалась возможности побыть в обществе Додо. Казалось, он нарочно избегает ее после инцидента в «Жемчужине». Теперь ей не хватало его особенных взглядов и волнующего ощущения причастности к заговору, о котором знали лишь они двое.

Ада угрюмо глядела в спину Додо, пока он пересекал Морскую улицу об руку с Верой Ивановной. Вера сама взяла его под руку, и он не возражал. Калитку отворил финн, расчищавший дорожки в саду, а в доме гостей встретила экономка Юлии Сергеевны. Блеклая худая особа с желто-рыжими волосами, заплетенными в длинную косу, провела их в «будуар» на втором этаже. В помещении было хорошо натоплено. Нежинская, в капоте из шелкового муслина с кружевами, сидела за круглым столиком, стуча по клавишам пишущей машинки «Ремингтон». Экономка молча вернулась к своему занятию – она расстригала уже отпечатанные листы на продолговатые бумажки.

– Билеты на концерт, – вместо приветствия пояснила Юлия Сергеевна. – Кто-то должен был ими заняться.

Она поднялась, театральным жестом накинула на плечи шаль и расцеловалась с Верой Ивановной. Затем, одарив Додо и Аду обворожительной улыбкой, обернулась к экономке:

– Дуня, поставь самовар. После закончишь. Идемте в гостиную.

Гости спустились за хозяйкой в просторную комнату с большими стрельчатыми окнами и изразцовой печью. Горящие дрова приятно пахли смолой. У стены стояло пианино, партитуры уже ждали Веру Ивановну.

– Прошлой ночью я написала новое стихотворение, – сказала Юлия Сергеевна, жестом приглашая всех устраиваться на диване. – Хочу вам прочесть. Вы станете первыми, кто его услышит.

Додо оказался между Адой и Верой Ивановной на диване, явно тесном для троих. От такой неожиданной близости Ада никак не могла сосредоточиться на голосе поэтессы, которая, приняв заранее отрепетированную позу, начала декламировать нараспев:

– И когда повезут нас по пыльной дороге,

Я увижу загадочный сон:

Колесницей окажутся старые дроги,

И со мной будет храбрый Ясон.

И земля задрожит, и разверзнутся бездны,

Вспыхнет зарево страшных костров.

Этой ночью увидят холодные звезды

Гибель грозных царей и богов.

Вера Ивановна как бы невзначай положила руку на колено Додо.

– И охватит безумное, злое веселье

Нас, умчавшихся прочь от земли…

А наутро, когда я проснусь в своей келье,

Тебя вынут из черной петли.

Нежинская умолкла, выдержала паузу, затем медленно повернулась к зрителям.

– Браво! – воскликнула Вера Ивановна и захлопала в ладоши.

Аде показалось, что Додо облегченно выдохнул. Когда аплодисменты стихли, Вера села за пианино, а Брискин передвинулся на освободившееся место. Репетиция началась.

Дуня, ступая бесшумно, принесла самовар, расставила чашки, вазочки с вареньем и большое блюдо маковых булочек Baba au rhum¹⁰. Дочитав последнее стихотворение, Юлия Сергеевна предложила гостям выпить чаю.

– Что ж, я думаю, мы готовы, – сказала она и сделала маленький глоток из фарфоровой чашки. – В Келломяках только и разговору, что о нашем благотворительном концерте. Дуня, займись билетами, – добавила она, обратившись к невзрачной экономке, которая тут же выскользнула из гостиной.

– Щепанская жаждет услышать пение Дениса Осиповича, – заметила Вера Ивановна, искоса поглядывая на Додо. – Ее сын Владимир дружит с Марусей, а девочка всем рассказывает, что у господина Брискина голос оперного певца.

– И это правда, – подтвердила Юлия Сергеевна. – Уж я-то знаю, о чем говорю. Пока Нежинский был жив, в нашем доме в Петербурге принимали солистов оперы. До войны мы часто устраивали музыкальные и поэтические вечера. Позднее Кшесинская несколько раз приглашала меня сюда погостить. После ее отъезда в Кисловодск я решила переехать на эту дачу, дом в столице пришлось оставить… Господи, как же легко можно было всего этого избежать – революции, чужбины, гибели царской семьи! Если бы только к нему прислушались…

Додо заинтересованно выгнул бровь:

– К нему?

– К Григорию Ефимовичу. Распутину, – поэтесса взмахнула рукой, предупреждая вопрос Веры Ивановны. – Да-да, я была с ним знакома. Я тогда только овдовела, а у него был дар вносить в душу мир и покой. При нем забывались мирские горести. В каждом его слове был мистический смысл. А какая страстная, художественная натура!

Ада изумленно уставилась на Нежинскую. Она кое-что слышала о старце и его закулисном влиянии на государственные дела. Ей было трудно представить, как такому человеку удалось очаровать императрицу. И вот теперь перед Адой сидела женщина, которая искренне восхищалась Распутиным.

Юлия Сергеевна между тем продолжала:

– Ведь он предупреждал государыню: убьют его – умрет и царевич. Пока он молился за Россию, он оставался нашим единственным спасением. Нет больше монархии. Погибла Россия. И всё из-за кучки избалованных аристократов! Из-за этого дегенерата Феликса Юсупова!

Такой взволнованной Юлию Сергеевну еще не видели. Ее короткий носик вздрагивал чаще обычного, бледные щеки зарделись неровными пятнами. Вера Ивановна сочувственно погладила ее по руке.

– Успокойтесь, душенька. Всё уже случилось, и ничего не изменить. Выпейте лучше чаю.

Поэтесса слабо улыбнулась и поднесла чашку ко рту, кузнецовский фарфор со стуком ударился о зубы.

– Ох, Ада Михайловна, вы не попросите Дуню принести мою валерьянную настойку? – прерывающимся голосом произнесла Юлия Сергеевна.

– Конечно. Уже иду.

Ада вышла из комнаты и поднялась в «будуар», отметив про себя, что соседняя дверь, похоже, ведет в библиотеку, а это необычайная роскошь для дачи.

Экономка молча вопросительно воззрилась на гостью. Рыжеватые брови и ресницы были почти незаметны на ее бледном лице, и Ада внезапно поняла, что Дуня напоминает ей портрет английской королевы Елизаветы, дочери Генриха VIII.

– Юлии Сергеевне нехорошо. Ей нужна валерьянная настойка.

– Сейчас принесу.

Они вместе вышли на лестницу.

– Давно вы служите в этом доме?

Дуня слегка напряглась:

– Четвертый год. Я была кухаркой у Чижовых, а когда они съехали, Юлия Сергеевна взяла меня к себе. Сначала в Петроград, а потом сюда, на дачу. Она хорошая барыня, щедрая.

– Да, это так, – рассеянно кивнула Ада в дверях гостиной, скорее почувствовав, чем успев поймать украдкой скользнувший по ее лицу взгляд Додо.

В следующую секунду он уже смотрел в свою чашку, которую держал двумя руками, но Ада, переступая порог, внутренне ликовала.

Наконец наступил долгожданный день концерта. Нежинская продавала билеты на зимней веранде большого чижовского дома. Дуня помогала Марусе и Тане принимать у гостей верхнюю одежду и вешать в зеленый, расписанный цветами шкаф. Дачники поднимались на второй этаж, приветствовали друг друга, рассаживались на диванах и стульях, а те, кому не хватило мест, устраивались на подоконниках.

Тем временем Ада, сцепив руки, мерила шагами гостиную во флигеле. Ее каракулевое пальто было наброшено на кресло. Час назад Лена уложила волосы подруги в пышную прическу и помогла выбрать самое подходящее для случая платье, но потом укатила на свидание, воспользовавшись тем, что полпоселка вот-вот соберется на «Вилле Рено».

– Ванда не заметит моего отсутствия, а если и заметит, то сразу же забудет, занимаясь гостями. Не уличена – не гулява.

Едва за подругой захлопнулась дверь, как Аду охватила паника. Она не могла заставить себя одеться и выйти из дома. Напольные часы пробили семь. С последним ударом появился Додо, принеся с собой со двора морозную свежесть.

– Ада, Михайловна, пора! Концерт начинается. Что с вами?

Она подняла на него испуганные глаза.

– Мне кажется… я не смогу…

Додо шагнул к ней.

– Конечно, сможете! У вас дивный голос, вы покорите всех.

– Я боюсь, что сегодня голос меня подведет. Или я забуду слова. Или… или упаду в обморок.

– Вы не из тех женщин, что падают в обморок, – заявил Додо таким тоном, будто знал ее всю жизнь. – И слова вы не забудете – мы целый месяц репетировали. Вам вообще не нужно думать, всё произойдет само собой.

Она потупилась и не двинулась с места. Брискин подошел ближе.

– Послушайте, Ада, я ни минуты не сомневаюсь, что именно вы, а не Юлия Сергеевна с ее стихами станете звездой сегодняшнего вечера. Вы будете блистать, верьте мне!

Он подал ей пальто. Дрожащими пальцами Ада справилась с верхней пуговицей, однако вторая никак не желала просовываться в прорезь. Додо, нарушив все границы приличия, сам застегнул ее и вкрадчиво сказал:

– Всё будет хорошо.

Ада кивнула. Он просил верить ему, и она поверила.

В большом доме их встретила Маруся.

– Куда вы запропастились? – горячо зашептала девушка, забирая у них верхнюю одежду. – Юлия Сергеевна уже читает стихи. Поднимайтесь скорее!

Ада предстала перед зрителями под звуки серенады Шуберта. Ее голос предательски дрогнул лишь в самом начале. Додо оказался прав: она пела, не думая ни о чем, не замечая затаивших дыхание зрителей, ощущая незнакомый прежде, пьянящий восторг. Потом они исполнили дуэт Сильвы и Эдвина и в какой-то момент, вероятно, силою искусства перевоплотились в своих персонажей. Аде стало казаться, будто они взаправду влюблены и только что поняли, что уже не смогут жить друг без друга.

Позже, когда Додо спел романс на стихи графа Соллогуба и на импровизированную сцену вернулась Нежинская, Ада Ритари снова стала собой, словно и не было чудесной метаморфозы.

Концерт завершился аплодисментами, которые не смолкали несколько минут. Аду вызвали на бис, и на этот раз, исполняя серенаду, она чувствовала себя намного увереннее и даже рассмотрела собравшуюся публику. Она знала почти всех. Елизавета Эмильевна Принц, соседка, чей участок располагался ниже по Морской улице, из-за своей полноты занимала сразу два стула в последнем ряду. Рядом притулилась приятельница Ванды Федоровны – Ольга Владимировна Щепанская, вдова польского мещанина, бежавшая в Финляндию из Сестрорецка. Ее сын Владимир, остроносый молодой человек с отливающей рыжиной шевелюрой, с недавних пор сделался частым гостем на «Вилле Рено». Он всюду ходил за старшей дочкой Ванды, безнадежно влюбленный и невероятно упрямый.

Сейчас оба кавалера Маруси сидели справа и слева от нее, Владимир – напряженный, Оскар – вальяжно откинувшийся на спинку стула. Взгляд Оржельского беззастенчиво обшаривал фигурку Ады, подчеркнутую облегающим платьем. Чтобы избавиться от неуютного ощущения, она еще раз оглядела гостиную, выискивая глазами Додо. Но он исчез.

После концерта дачники долго не расходились, делились впечатлениями. Вера Ивановна ушла раньше всех, сославшись на усталость. Юлия Сергеевна в экзальтации принимала поздравления и восторги зрителей, а Ада скромно улыбалась, мечтая о тишине своей комнаты во флигеле. Ее мысли невольно возвращались к Додо, которого она никак не могла разгадать. Он то бросал на нее странные взгляды (ей хотелось думать, что это что-то значит), то избегал ее несколько недель кряду. А перед концертом назвал Адой. Просто Адой, не Адой Михайловной! И застегнул пуговицу ее пальто, как сделал бы заботливый супруг. Однако же, когда она пела на бис, сбежал, не стал слушать…

Добравшись наконец до своей постели, Ада поняла, что не сможет заснуть. Поддавшись внезапному порыву, она вышла в коридор и двинулась к соседней двери, которая, к ее удивлению, оказалась приоткрытой. Опомнившись, она хотела повернуть назад, но невольно замерла при звуках голоса Веры Ивановны. Та продолжала начатый разговор:

– Я больше не люблю Владимира. Одно ваше слово, и я уйду от него…

– Вы желаете, чтобы я разрушил ваш брак? – баритон Додо звучал без привычных мягких модуляций.

– Вы не сможете разрушить то, что давно разрушено.

– А мне сдается, что Владимир Федорович еще питает к вам нежные чувства.

– Ах, забудьте уже о нем! Чувства Владимира – не ваша забота. Он желает мне счастья. А счастие мое всецело зависит от вас.

– Мне жаль это слышать.

– Чем я не хороша? – произнесла Вера Ивановна после небольшой паузы.

– Вы очень хороши. Да мне какое дело?

Строчка из романса Соллогуба оказалась совсем не тем ответом, какого ожидала собеседница. Ее тон изменился:

– Вы что, смеетесь надо мною, Денис Осипович? Поверьте, вам лучше меня не злить.

– Вы устали, Вера Ивановна… Мы все устали… Доброй ночи.

Послышались шаги – Додо приближался к двери, очевидно, намереваясь положить конец неудобному визиту. Ада бросилась к себе, молясь, чтобы Додо не успел заметить ее в коридоре. Ее щеки и уши горели. Она пересекла комнату и прижалась лбом к холодному оконному стеклу. Прошло несколько минут или часов, и в дверь тихо постучали.

– Да? – Ада обернулась. – Войдите!

В комнату шагнул Додо.

– Знаю, что поздно, Ада Михайловна, однако я видел, что вы не спите.

Со стыда она готова была провалиться сквозь землю.

– Простите, что невольно услышала ваш разговор… Я правда не собиралась…

Аде показалось, будто на губах Додо мелькнула тень улыбки, но он явно пришел с какой-то целью и теперь мучительно подбирал слова.

– У меня есть кое-что ваше… Я… м-м-м… хочу отдать это вам.

– Мое? – переспросила Ада. Она решительно не припоминала, чтобы делала ему какие-либо подарки. И неужели это не могло подождать до утра?

Додо протянул ей карточку. Подруги-курсистки улыбались невидимому фотографу, крайняя слева – Ада, еще без седой пряди в волосах.

– Я нашел ее в альбоме, который привез Владимир Федорович… Не уверен, что вправе держать ее у себя.

Брискин смотрел в пол, и Ада, забирая фотографию из его рук, ощутила в груди неприятный укол: он снова стал чужим.

– Как вы переменчивы, – пробормотала она, не сумев скрыть огорчения, и вдруг не сдержалась, высказала то, что при других обстоятельствах ни за что бы не осмелилась произнести вслух. – Порою мне кажется, что мы чувствуем одно и то же. А после всякий раз вы отдаляетесь, даете понять, что между нами пропасть… Я совершенно сбита с толку…

На секунду она поймала его виноватый взгляд. Потом Додо заговорил, сосредоточенно изучая комод:

– Дело не в вас, Ада Михайловна. Я не хотел вас расстроить… Вы должны знать… м-м-м… что первая постановка «Кармен» провалилась. Гениальную музыку Бизе не поняли и не приняли, и он умер в полной уверенности, что «Кармен» – его величайшая неудача… Страшно подумать, что он пережил за эти три месяца от премьеры до своей кончины. Бизе умер в тридцать шесть лет… Тридцать шесть! Через месяц мне будет столько же… Кажется, я люблю вас, Ада Михайловна. Но я не могу просить вас быть моею – я несвободен. У меня есть жена.

Ада едва поспевала за ходом его мыслей, меняющим направление подобно горной реке, несущейся по извилистому ущелью. Додо замолчал, давая ей возможность осознать то, что он пытался сказать. Они не могут быть вместе. Перед Богом он дал клятву другой, так что их обоюдные чувства не имеют значения.

– Где она сейчас? – робко спросила Ада.

– В Константинополе. Возможно, уже в Париже… Она была дочерью моего благодетеля Давида Марковича Гринберга. Натура от природы страстная, Любовь Давидовна влюбилась в меня без памяти. Я тоже увлекся ею. По крайней мере, я так думал. Брак всех устроил: она получила меня, а я сделался совладельцем фотоателье. Впрочем, довольно скоро я ей наскучил, у нее появился любовник. Я оказался слишком малодушен, чтобы что-то предпринять, и мы стали жить, как Пьер Безухов и Элен Курагина… Последний ее любовник был белым офицером, много моложе Любы. В восемнадцатом она поехала за ним в Крым, а когда весной девятнадцатого пришли красные, бежала в Константинополь. Перед отъездом она написала брату. Он показал мне письмо… Потом я уехал из Петрограда, оказался здесь, а когда появились вы, всё изменилось… Всё обрело смысл, понимаете?

Ада вздрогнула, и Додо поспешно добавил:

– О, не беспокойтесь, я не оскорблю вас недостойным предложением. И более ни словом, ни намеком не выдам, что желаю вас. Мы ведь можем быть просто добрыми знакомыми?

Его взгляд умоляюще взметнулся к ее лицу, на мгновение задержался на губах, а затем встретился с ее взглядом. На сей раз Додо выдержал его. Ада отвернулась первой.

Если он и впрямь в нее влюблен, достанет ли у него терпения день за днем, месяц за месяцем довольствоваться ролью «доброго знакомого»? Но еще сильнее ее пугали собственные смутные желания, эти электрические импульсы, которые пробегали по ее телу даже от случайных прикосновений. Сама мысль о незаконной близости противоречила воспитанию Ады, связь без брака была для нее неприемлемой.

До 1917 года Додо мог получить развод, если бы представил доказательства прелюбодеяния жены. Дело, конечно же, не в малодушии. Он не хотел ее публичного унижения, желал уберечь от позора семью своего компаньона. Горькая ирония заключалась в том, что в новой, советской России расторгнуть брак стало не в пример проще. Для этого даже не требовалось присутствия второго супруга. А в Финляндии господин Брискин с его дореволюционным паспортом превратился в пережиток прошлого, формально как бы и не существовал. И стало быть, не оставлял Аде никакой надежды на семейное счастье.

Так не лучше ли уехать, не видеть его больше, не думать о нем?

Додо словно прочел ее мысли:

– Клянусь, я не нарушу ваш душевный покой. Но я должен знать, где вы, как вы… Не уезжайте, Ада Михайловна! Обещайте, что не уедете…

Знакомство с Саволайненами

Весна пришла внезапно. Накопленную лесом тишину нарушило первое робкое чириканье, которое за считанные дни растворилось в многоголосом птичьем хоре. В апреле растаял снег, и Захаровский лес преобразился как по волшебству. Обнажились гигантские – в человеческий рост – муравейники, упавшие ели с извилистыми корнями, гранитные валуны. Земля покрылась изумрудным ковром черники. Тапиола пробудилась. Ожил каскад. Лестницы сбегали вдоль трех прудов к круглому чижовскому фонтану. Дорожки в нижнем парке заново присыпали песком. По-весеннему полноводный ручей устремился к пляжу – там через него был перекинут белый мостик с резным ограждением.

Из-под снежного наста на Морской улице проступила грунтовая дорога, изрытая колеями. По ее краю тянулась пешеходная дорожка, которая на обрыве переходила в деревянную лестницу. Всё чаще здесь можно было видеть дачников, фланирующих между пляжем и Лесной стороной Келломяк.

Ванда Федоровна, Ада и девочки занялись садом. В свободное время Маруся писала этюды на пленэре. Уроки отложили до осени. В теплую погоду под сень яблонь выносили стол и пили чай. Розовые лепестки падали на скатерть, влажный воздух благоухал ароматами цветов и хвои.

Додо обыкновенно читал на скамейке у каскада или пропадал в беседке на вершине литоринового уступа. Оттуда открывался вид на море и прибрежную дорогу из Куоккалы в Териоки, по которой то и дело проезжали телеги и пролетки. Ада иногда присоединялась к нему, и они вместе искали в дымке, окутавшей Кронштадт, очертания купола Морского собора. В вечерних сумерках они всматривались в далекие огни в той стороне, где остался Петроград. Ада понимала, что для Додо, который всю жизнь прожил возле Летнего сада, это было нечто большее, чем просто свечение на горизонте.

Брискин вел себя безупречно – как будто никогда и не признавался ей в любви. Возможно, он даже не был по-настоящему влюблен, а лишь хотел вспомнить вкус наслаждения, забытый за годы несчастливого брака. Свое собственное чувство Ада спрятала так глубоко, как смогла.

Вера Ивановна, напротив, всеми силами пыталась завладеть вниманием Додо, вернуть его расположение, отчасти утраченное после ее ночного визита. Она затевала обсуждения книг, которые он недавно прочел, живо интересовалась искусством фотографии, засыпала Додо вопросами профессионального свойства, а в особенно жаркие дни наступившего лета организовывала пикники на пляже, заботясь о том, чтобы предмет ее мечтаний обязательно на них присутствовал.

Обычно компания спускалась к морю и устраивалась на песчаной дюне в тени сосен неподалеку от мостика через ручей. Женщины расстилали покрывала, мужчины доставали из корзинок бутерброды и бутылки с домашним лимонадом и ягодной настойкой. Душой компании, несомненно, были Маруся, брат и сестра Оржельские и Владимир Щепанский. Они болтали о разных пустяках и много смеялись. Таня сидела с ними, но по своей природной скромности большею частью молчала.

Ада редко принимала участие в беседах сверстников, отдавая предпочтение разговорам starców¹¹, к которым Оскар относил всех, кому «перевалило за тридцать пять», включая, разумеется, и Брискина.

– Выпейте морошковой настойки, Додо, – предложил Владимир Федорович на одном из первых летних пикников. – В этом году она отменная.

– Благодарю, однако откажусь. Я дал себе слово – больше ни капли алкоголя в рот не возьму.

Вера Ивановна быстро взглянула на него, ее бледные щеки слегка порозовели.

– Я рада, что вы наконец прислушались к моим словам. Владимир, убери бутылку. Не будем искушать Дениса Осиповича.

Юлия Сергеевна вздохнула, поправляя шляпку:

– Жаль, что у моей Дуни нет вашей силы воли. Я стала замечать, что она тайком пьет водку, купленную у контрабандистов. Я пыталась ее образумить – не слушает. А бутылки где-то прячет. Плохо, коли сопьется. Толковая экономка. И преданная, каких поискать…

Несмотря на мелководье, вода прогрелась только к июлю. Из женщин на плавание отважилась одна Лена, у которой имелся трикотажный купальный костюм с короткими рукавами. Купальня в Келломяках была общей, и до революции дамы пользовались ею в специально отведенное для них время, отдельно от мужчин, лицезревших прелестных наяд с почтенного расстояния. Владимир Федорович, памятуя о традиции, дождался полудня, когда начинались «мужские часы», и бодро зашагал к морю. За ним последовал Додо. Кавалеры Маруси тоже вскочили, демонстрируя голые икры, и тут, ко всеобщему замешательству, к ним присоединилась Лена. Уже в следующую секунду Владимир Щепанский смеясь протянул ей руку, а его мать, сидевшая рядом с Вандой Федоровной, с упреком покачала головой.

Маруся и Таня смущенно переглянулись, в глубине души завидуя дерзости, с какой Лена игнорировала общепринятые нормы поведения.

Купальня располагалась в двадцати шагах от берега и представляла собой сооружение на деревянных опорах, с лестницами, спускающимися прямо в воду. Владимир Федорович и Додо прошли по мостику и скрылись из виду в кабинке для переодевания. Вскоре их нагнали хохочущие поляки. Ада решила понаблюдать за купальщиками с более близкого расстояния и не спеша двинулась по пляжу, усеянному отдыхающими, которые принимали солнечные ванны. Некоторые дачницы, прячась под белыми парасольками¹², обсуждали поступок Лены.

– Неприлично даме вот так выставлять себя напоказ, – услышала Ада, когда полька показалась на лестнице в своем купальном туалете.

За ней спускались мужчины в полосатых трико. Оскар подбросил на ладони серебряную монетку.

– Как говорится, на счастье, – он размахнулся и зашвырнул монетку в море.

Додо вошел в воду последним. Ада спохватилась, что слишком уж пристально его разглядывает, и, устыдившись, опустила глаза. Боковым зрением она уловила в нескольких шагах знакомый силуэт. Вера Ивановна. Она, разумеется, тоже смотрела на Додо, не замечая Ады. По мостику к купальне пробежал щуплый паренек в мокрых шортах. Очевидно, он совсем недавно вылез из воды и не успел обсохнуть. Машинально проследив взглядом, как он нырнул рядом с кабинкой, Ада уже собиралась вернуться под сень сосен, но тут ее внимание привлекло необычное поведение Оскара Оржельского.

– Ах ты нырок проклятый! – закричал он, накинувшись на мальца с кулаками. – Я не для тебя бросал монетку, шельма! А ну дай сюда!

Мальчишка истошно завопил, Оскар с силой толкнул его в воду и навалился сверху.

– Сашенька!

Какая-то полная девица бежала по пляжу, обсыпая песком отдыхающих. Она бросилась к воде, как была в туфлях и платье, подол которого сразу намок и отяжелел. Пробежав несколько шагов по мелководью, она остановилась, не решаясь заходить глубже, и продолжала кричать, протягивая руки к дерущимся:

– Саша! Сашенька! Отпусти его, негодяй! Не трожь малахольного! Люди, помогите!

У мостика, ведущего к купальне, собралась толпа любопытных. Додо, не успевший отплыть далеко от берега, повернул назад и за плечи оттащил поляка от незадачливого ловца монет. Мальчишка сел в воде, мотая головой и отчаянно хватая ртом воздух. Подоспевший Владимир Федорович поставил его на ноги. Оскар, ослепленный вспышкой ярости, развернулся и ударил Додо по лицу, но теперь уже Щепанский обхватил его сзади, не давая махать руками. Вера Ивановна, тихо вскрикнув, устремилась к мостику. Ада поспешила за ней. Когда они добежали до кабинки, там были Владимир Федорович, испуганный паренек и Додо с разбитой губой. Вера сразу бросилась к нему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Низкие широкие сани без сиденья.

Вернуться

2

Так современники называли Первую мировую войну.

Вернуться

3

Ингерманландия (Ингрия, Ижорская земля) – историческая область на территории современной Ленинградской области, населенная прибалтийско-финскими народами.

Вернуться

4

Имеется в виду публикация 1909 г. в переводе Поликсены Соловьёвой, поэтессы и художницы, которая издавала детский журнал «Тропинка».

Вернуться

5

Петр Петрович Булахов – русский композитор, автор популярных романсов.

Вернуться

6

Театр на Адмиралтейской набережной, открытый в 1887 г. Валерианом Панаевым, в обиходе сохранил его имя. При последнем владельце назывался «Зимний Буфф» и давал первые в России оперетты.

Вернуться

7

Кафе с эстрадой для выступлений развлекательного, зачастую непристойного характера.

Вернуться

8

Человек незнатного происхождения, получивший доступ в аристократический круг (от франц. parvenu).

Вернуться

9

Слоеный пирожок с куриной или мясной начинкой, блюдо французской кухни (от франц. bouchée à la reine).

Вернуться

10

Ромовая баба (франц.).

Вернуться

11

Стариков (польск.).

Вернуться

12

Парасоль (от франц. parasol) – зонт для защиты от солнца, модный дамский аксессуар с XVIII по начало XX века.

Вернуться