Маръа Малми
На моем зеленом лице все написано

© Маръа Малми, текст, 2023

© Ира Ефимова, оформление обложки, 2023

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2023

* * *

Этого никогда не происходило в действительности. А могло и произойти.

Почему Елена орет на меня? У нее несчастное лицо. Она трясет руками, тянет их ко мне. Почему она так орет? «Это как лиса! Она ведь тоже была живая! Вспомни лису! Лиса должна была жить!»

Кто живая? О чем это?!

Кажется, я что-то забыл. Кажется, я чего-то не знаю о себе. Что я тут делаю? В руках у меня та красная зажигалка из отеля «Макао». Я щелкаю зажигалкой. Елена орет еще отчаяннее.

В моих руках тряпка с красными маками. От нее несет растворителем. Она вспыхивает. Вспыхивают мои руки. Елена изо всех сил толкает меня в реку, я падаю.

Здесь неглубоко, но я все равно боюсь этой реки. Я встаю на ноги, мне тут примерно по пояс. Я пытаюсь объяснить Елене, что боюсь этой реки. Но она не слушает. Она топит меня, топит мои руки, пока они капитально не пропитываются рекой.

Тогда она достает меня, выводит на берег. Она говорит «дыши, дыши». Она обматывает мои руки мокрой тишоткой. Просто стягивает ее с меня не до конца и накручивает на руки. Я волокусь за ней как в наручниках. Это правильно. «Я здесь удержан отчаяньем, воспоминаньем страшным, сознаньем беззаконья моего»[1]. Я преступник. Я чуть не убил мать.

* * *

Труханули уже? Да ладно. Вообще-то она мне не мать. Если быть честным. И чтобы вам не так страшно было. А то я тут с такими заявочками.

Моя-то мама утонула. Которая настоящая. Которая из плоти и крови. Которая привезла меня сюда и бросила на берегу.

Она утонула. Мне было девять. А эта речная гадина просто пришла в нашу семью и заняла ее место.

Когда она пришла, мне было уже тринадцать, и я был один дома. «Один дома»* – как вам такое начало? Ах-ха-ха, нет, со мной ничего киношного произойти не могло. Я часто оставался один – у нас это было в порядке вещей.

Отец считал, что я уже взрослый и со мной ничего не случится, если предоставить меня самому себе. Это как игра: я виду не подавал, что понимаю, что отец закаляет мою волю. Ну а отец виду не подавал, что видит, что я это понимаю.

Волю! У нас говорят – «си́су»[2]. И Ру́пла ржет и советует «сжать сису в кулак». Наша фирменная шутка для посвященных. Не все говорят одинаково хорошо на русском и финском. Но кто говорит – ржет с нами.

Иногда так легче – поржать. Не говорить о чем-то главном. В свое время я немного напугал отца. Своим поведением. Но все давно позади, прошло уже четыре года.

Правда, до сих пор все носятся со мной, как с ранней малиной: не знают, с какого боку целовать, чтоб не примялась. Еще бы, «такая трагедия в семье». Никто не удивляется моим закидонам. Все сохраняют покерфейс, если мне приходит фантазия психануть. А психануть иногда жизненно необходимо. И если у тебя «такая трагедия в семье», надо же извлекать из этого хоть какие-то бонусы.

Правда, Рупла сразу меня раскусил. Его не проведешь. Он понял, что иногда я пользуюсь своим положением сиротки самым бессовестным образом. «Включаем депрессняк», – шепчет он и корчит сочувственную физию, укладывая мне руку на плечо. Нас тут же оставляют в покое. Забили на проект? Что ж, вопросы отпадают.

Что поделать – мы мерзавцы. Я люблю Руплу. Он все понимает.

Совсем иное дело, когда на меня и впрямь накатывает. Особенно если смотришь на воду. Отец старался перебороть это во мне. Сису, качаем сису! Он брал меня с собой в мёкки[3], где сам так любил рыбачить. Катал на лодке. Звал с собой плавать на мелководье. Пытался показать, что вода не опасна. Что она может стать другом.

Но после всей этой кутерьмы с поисками ее тела, с дурацким сном, когда мне раз за разом приходилось искать ее в реке, я больше воду не любил. Даже мылся редко. И плавать совсем перестал, тем более в нашей реке, где мы раньше взахлеб бултыхались с Руплой, взахлеб – в буквальном смысле.

Теперь я двигался в воде медленно и тяжело как марсоход. И все вокруг становилось медленным, как в том сне. Когда солнце отражается в каждой волне, а тебе надо смотреть сквозь эти слепящие блики. А на дне ты ничего не можешь разглядеть, кроме длинных водорослей, растущих на круглых, как головы, камнях. И эти волосатые камни покачиваются в такт солнечным бликам, и все вокруг тебя начинает плыть, а ты – наоборот. Ты с каждым шагом становишься все тяжелее и медленнее. Но должен идти вглубь, должен пристально вглядываться в эти водоросли, и в каждом камне тебе чудится ее голова. Но ты каждый раз ошибаешься. Это не она, это не она, это опять не она.

А она где-то прячется от тебя на дне, прозрачная и бесформенная, как ваза Аалто[4].

* * *

Так что эта история началась в тот миг, когда я понял: убить тварь предстоит мне. До этого была не история, а просто моя жизнь.

Когда я впервые подумал эту мысль вот этими самыми словами, мне даже стало как-то легче. Будто бы приговор освободил меня. Освободил от бесконечных сомнений.

Сомнения же наглухо забивали мое нутро. Как цемент вдыхаешь, и он там схватывается с мокрóтой, стынет и не дает дышать. Приходилось то и дело браться за пшик[5].

Я стал крутить это в голове. Искал оправданий. Типа я вынужден. «Я избран, чтоб его остановить». Ну раз меня никто не слушает. Раз только я знаю правду. И вот еще, вообще красава: должен найтись герой, который возьмет это на себя. И самое любимое, ага: кто-то же должен пожертвовать собой. Типа в реальности, где существует Доктор Манхэттен, должен быть и Озимэндиас[6]. А моя реальность тогда была похлеще докторовой.

Когда-то Рупла учил меня произносить «но ни́ин» на все лады. Он взял это у Исмо из «Камеди». Есть тут такой клоун. Клянусь, Рупла делает это в стопицот раз смешнее. Он мечтает стать стендапером, и, я уверен, у него получится.

«Но ниин» – это типа «well, well, well» или как у нас «ну штош». Только ёмче. Здесь в этом «но ниин» бездна смыслов.

– Пора за дело.

– Все пропало!

– Вы тут чё?

– Мы, по ходу, облажались…

– Итак, к бою!

Все эти фразы. И еще сотня. Они переводятся именно так – «но ниин».

Мы с Руплой терли это «но ниин» до дыр. Мы затирали смысл. У нас прямо языки устали это повторять. И щеки устали смеяться. И челюсти уже не разевались прямо. А мы все повторяли.

Так и я стал повторять на все лады. Эту тварь мне придется убить. Эту тварь придется мне убить. Эту тварь придется убить мне.

И всё. Мне было уже не страшно. Смысл затерся. И щеки не болят. Ничего не болит. «Но ниин»! Решение принято. Осталось взять и сделать.

* * *

От мамы у меня остался Пушкин и тряпка с маками, которую она на голову накручивала. Любую тряпку она умудрялась пристроить на себя таким образом, что хотелось немедленно к ней потянуться. Потрогать. Понюхать. Тряпку я прятал под подушкой. А Пушкина оставлял на столе.

Это старая книжка, обложка блестящая, как будто затянута букетной пленкой. На обложке зеленоватая женщина[7] со свечой в руке. Она стоит так, как будто чего-то боится. Или что-то ищет, оглядывается в темноте.

Я прочел книжку от первого до последнего слова, там не было и в помине женщины со свечой. Я прочел книжку, когда мама уже утонула. Я смотрел на зеленоватую женщину, и мне было важно разобраться, кто она, почему со свечой, почему на обложке, если ее на самом деле нет.

Но где-то там внутри была эта женщина со свечой. Она бродила по дому, она давала мне свет. «Раз она нарисована на обложке, значит, она есть», – думал я. И продолжал ее искать. Возможно, там внутри вообще много того, что с первого взгляда не увидишь. Возможно, там внутри ответы на все вопросы. И я читал книжку снова и снова.

Мне все казалось, что это такой загадочный механизм. Разгадаю его – и все узнаю. Про всю свою семью, про маму, про всех. Но чем дольше я читал, тем больше становилось загадок. То казалось, что это про меня. А потом – что это не про меня. И тогда охватывало отчаяние. Как будто Пушкин расставил капканы, и если я пройду, то мне откроется тайное знание. И я усиленно искал в книжке, искал сам не знаю что.

Не скажу, что я мало читаю. Постоянно в библиотеке беру. И приключения, и энциклопедии. На финском в основном. Но и на английском немного. А на русском читаю почему-то только эту.

Вот вам смешно, а Пушкин – мегамозг. Я отвечаю. Человек триста лет[8] назад жил, а пишет так, что сегодня пробирает. Вроде простые слова, понятные. Но как-то он хитро их выкручивает, что они как заклинания звучат. Все нездешнее какое-то. Кажется, вот еще немного прочитаешь, и какая-то тайна тебе откроется. Ощущение, что отрываешься от земли. Ног не чуешь. Космос!

А его не ценят. Обидно же. Вообще никто не читает его у нас. У кого ни спрошу. Вот чё людям надо?! Всюду у них Шекспир. Один Шекспир. Как будто других авторов нет. Кто в топ поднялся – тут же подавай им Шекспира. Вон Камбербэтч Шерлока изобразил – и туда же. Давай скорей гамлетов играть. А ты побудь оригинальным, возьми сыграй Пушкина. Чем плох? Это тот же Шекспир, я вам скажу. Только новый. Потому что его никто не знает.

Возьми Моцарта сыграй! Или Председателя[9]. Слабо? Я его миру открою еще, вот увидите. А что? Это вам не «йап-цок-цок, тыры-дыц-тан-тулла». Вот, кстати, хороший пример. Всего-то народная финская песня, а «Лóйтума» ее спели – и она везде. Если у тебя есть гаджет, хоть самый отстойный, в нем будет «Полька Евы». А может, я Пушкина так спою, что вы про «польку» забудете.

А то один Шекспир везде. Вы его пробовали хоть читать? Там же ни слова не разобрать, если без перевода. А Пушкин – как вчера написано. Только, конечно, у него нет этих наших нехороших слов. Которыми разговариваем мы с Руплой. Хотя… вдруг Пушкин побольше нашего таких слов знал? Он же писатель все-таки. Может, он сам их придумывал, а мы не в курсе. Как думаете, стремно культурному человеку вроде Пушкина такое знать? Теперь не проверишь. В тикток свою гениальную лабуду тогда не стримили.

* * *

Книжка у мамы была всего одна. А вещей – целый шкаф. Но я никогда не лез в него, чтобы поискать что-то ценное для себя – ни при ее жизни, ни после ее исчезновения.

В детстве мне нравилось смотреть, как она распахивает створки, заглядывает внутрь, подкручивается на цыпочках от нетерпения. Выуживает подходящее, поднимает волны цветочных запахов. Прикладывает к себе.

Пока она копалась в шкафу, меня не покидало ощущение, что она шушукается с кем-то, кто сидит внутри и советует ей, как жить. Это был волшебный, не мой мир. Там совершенно точно не мог оказаться закатившийся грузовик или плюшевый кот с длинными унылыми усами, которого я раньше любил класть с собой в кровать. Там совершенно точно не было места и мне.

– Поиграй со мной, – иногда просил я, надеясь, что сегодня чудо произойдет.

Но она только смеялась и теребила меня, подсовывала конструкторы и динозавров.

– Как же я поиграю с тобой, Симочка? Поиграй сам. Я ведь не умею. Я же взрослая.

И она устраивалась неподалеку, перебирала быстрыми пальцами в телефоне, листала, клацала. Взрослых всегда оправдывает то, что они взрослые.

Я просто так ее просил. Мне давно не нужен был помощник в играх, я был вполне самостоятельным. Как здесь говорят, быстро адаптировался. Чего, кстати, нельзя было сказать о ней самой.

Переехав сюда, мы поначалу все разглядывали. Просто ходили и разглядывали чужую жизнь, открыв рты. Отец нас всюду возил, когда был не на работе. Показывал страну, как будто создал ее своими руками. Все объяснял. Только мы не понимали ничего. Он переходил на английский для мамы. А со мной придумал руками показывать. Мы с ним сразу наладили общение. Он показывает и произносит. Показывает и произносит. А я повторял. Это ведь несложно.

А мама не повторяла. Ей это казалось детской игрой и бесило. Ведь она была взрослая, которая не умеет играть в детские игры. Мама быстро с нами заскучала. Я не видел, но знал, что она плачет в комнате.

С отцом они разговаривали или на английском, или тыкая пальцами в планшет. Мне тоже почти сразу купили планшет. И туда отец закачал игру, в которой были картинки и слова со звуком. Ничего сложного!

Когда я пошел в Э́скари[10], то уже вполне сносно мог объяснить, чего хочу. А хотел я – все! Мне тут все нравилось. Перед этим я ходил в детский сад. Мне оставался всего год, в шесть уже в Эскари зачисляют. Мама спорила с отцом, говорила, что ей все равно делать нечего и я могу не ходить в сад. Но отец настоял. Мне это очень с финским помогло, кстати. А то сидел бы в школе ни бe ни мe.

Я смеялся, что мы с ней вместе ходим учиться. Я в школу, а она – на курсы. Но потом я понял, что она на это обижается. На то, что мы вровень. А она ведь старше. Наверное, ей было это неприятно. Поэтому я больше не смеялся. И отцу показал, что не надо смеяться. Хотя он над этим и не смеялся. Просто она не понимала разницы. Он смеялся, потому что был счастлив, когда смотрел на нее.

Мама из-за этих курсов стала занятой и сердитой. Забиралась на кровать, обложившись красивыми цветными тетрадями, грызла карандаш. Когда у нее не получалось, она бросала тетради и книги на пол. Отец осторожно прижимал к своей широкой груди ее голову, укачивал, ласково говорил с ней.

– Я люблю тебя любую, – говорил он.

– Все получится, – говорил он.

– Потихонечку, – говорил он.

Уже тогда я понимал, что он ей говорит. А вот она не понимала.

* * *

Хорошо, что вскоре у меня появился Рупла. Он старше меня всего на полгода. Но цифры тут не имеют значения. Просто он – старше. И он никогда не даст мне об этом забыть. Может, потому что у него есть взрослые брат и сестра и он им подражает изо всех сил. Или потому, что он родился в Финляндии, а я только приехал.

Мы с ним познакомились на нашей улице. И дружим с той поры. Даже решили не заводить себе жен, чтобы они дружить не мешали. Рупла сказал, что вместо жены заведет чау-чау с синим языком и ему хватит счастья на всю жизнь. Но это мы решили, когда были совсем одуваны.

Как мне повезло, что он оказался в нашем районе! Даже не знаю, что бы я без него делал. Я люблю Руплу.

Мы тогда с мамой шли из сада домой, и я допытывался, есть ли дома мороженое. И тут нас обгоняет крутой пацан на самокате. Рассекает – волосы по ветру. А у него кудри всегда были будь здоров. И так он, и эдак оглядывается на меня, и чуть ли не язык показывает. Ну и я ему показал. Не навернись типа. С мамой за руку когда вышагиваешь – чего ж язык не показать? Он укатил.

Подходим к дому, гляжу – стоит у наших ворот, в носу ковыряет. И говорит на чистом русском:

– Вы тут живете?

И глаза такие недобрые мне скроил, что сразу ясно, сейчас я огребу за свой язык.

Мама обрадовалась как ненормальная.

– Сима! Ты посмотри, какой тут друг тебе нашелся. Ну-ка, подружись с мальчиком. Поиграйте во что-нибудь.

И бац – оставляет меня за воротами, и сама домой, вся счастливая. Как будто это в нашем Соломенном происходит, где все друг друга знают. А не в неизвестной местности чужой страны. Ну Ёга-баба. Стою такой, в ожидании пенделей. Пацан ты-дыч меня локтем в бок:

– Ты тут чё?

Только с другим словом – нехорошим. В нашем Соломенном мы выучили все нехорошие слова. Только нам их произносить не разрешали. А этот вдруг раз – и произнес. Причем, он всего одним словом спросил сразу обо всем: и о причинах моего появления в этом районе, и о том, надолго ли я предполагаю здесь задержаться, и о правомочности демонстрации моего языка.

Я был в восторге. До той поры я ни разу не слышал, чтобы одно слово вмещало столь множественный смысл. Восхитительная краткая непристойность. А пацан ждал ответа. Мне предстояло многое ему рассказать, если он, конечно, хотел, чтобы я точно ответил на все поставленные вопросы. И я ответил:

– А тебе-то чё?

С тем самым нехорошим словом.

– Ты не так говоришь! Дай я тебя научу, – сказал он.

И мы подружились.

* * *

Спустя время я узнал, что тут вся местная школота любой разговор начинает с нехорошего слова. Потом это куда-то девается, когда они становятся людьми. Наверное, когда все можно, уже не так интересно ругаться. Но здесь нехорошие слова – нашим не чета. Это как если с изюма в шоколаде смыть шоколад: смысл вроде тот же, а вкуса никакого.

То ли дело обороты, которым меня подучил Рупла. Вообще, все самое крутое, что есть у меня в голове, – это от него. И немного от Пушкина. Но именно Рупла научил меня настоящему русскому языку. Он каждое лето ездит к родичам в Россию и привозит оттуда самый смак. Слова. И селедку пряного посола.

Он объяснил мне «полюбас» и «ништяк». Про то, что «ни финты» и «не финти» – это разные вещи. И «порожняк» с «паровозом» не одно и то же. Вот кто бы мне тут это объяснил? Тут меня учат, как правильно писать «собаку» и «корову».

А язык ведь у нас – широких возможностей. Как шестиполосное движение. Вот куда мне эта «корова», когда есть «ничоси». Рупла объяснил, что значит «шухер» и «достача». Он объяснил «забей», «зависон», «туса» и «втыкатели». Он говорит «заводи шарманку», когда я жму enter на клаве.

Не знаю, что бы я делал без Руплы. Как бы я без него узнал, что у нас такой широкий язык? Как бы я узнал про «завали хлебало» или «дать в щи»? Эти «щи» особенно меня порадовали. Ведь они породнили наши языки! В финском же «касвот»[11] – моникко. В смысле существительное множественного числа. Мне это поначалу странно было. Неудобно как-то. Но я как про «щи» услыхал, сразу свыкся с нашим «касвот». Когда говорю Рупле за столом: «Чё сёдня у тебя такие кислые щи?» – прямо свечусь от счастья. Это называется каламбур. Я такое обожаю.

Кто любит селедку пряного посола, тот меня поймет. То самое место, у ребер, где горчит, откуда только что вынуты кишки с жирком, с гнильцой этой вот вкусняцкой. Зубами кости закусишь и тянешь слюни в себя, чтобы остался вкус во рту наподольше. Вот так же наш язык. Скажешь что-нибудь заковыристое, а то и сам выдумаешь – и такая радость во рту, как селедки поел. Раз сказал гадкое словцо – все, уже не соскочишь, так и тянет сказать снова.

В финской селедке соль да сахар. Ну еще морковь. А Руплины родители возят банки, где рыбы целиком, с костями, головами. Как они там не гниют в этой бурде? Какие-то гениальные люди эту селедку делают. Их, небось, в школе «коровами» не мучали.

* * *

Вообще-то, Рупла – он Санча. Александр Шершеневич. Не повезло – так не повезло. Угадайте с трех раз, кто тут может с ходу выговорить его фамилию? Спойлер: никто.

Если новый препод приходит знакомиться, все сидят в предвкушении спектакля. Если препод опытный, он по нашему настроению сразу чует: в чем-то тут подвох. И на фамилии Руплы Shertshenevitch он начинает понимать, где собака порылась. Но уже поздно. Надо произносить. И препод начинает щурить глаза и пыжиться. И тут встает Рупла и передразнивает. Устраивает зубодробительную газовую атаку – только ртом. Он мастерски научился воспроизводить такие звуки. Уровень – бог.

– Эпф-эпф-ффрстрррр-пффф! Да, это я, Санча Шер-ше-не-вич.

Он выговаривает шипящие на иностранный манер. Все в покатуху. Вот что мне нравится в Рупле – он вообще без башки. Легко может оборжать себя. Но попробовал бы кто другой!

А Рупла еще и заявил в школе, чтобы звали его не Саша, не Александр, не Сантери. А Санча. Хочу типа, и все. Такое мое имя. Во садист! Преподы давятся, но называют. С причмоком в конце. Как будто кинуски[12] с нёба отдирают.

То, что мы зовем его Рупла[13], получилось случайно. Но закономерно. Как-то раз, в самом начале знакомства, он спросил:

– Есть баблишко?

Я не понял сначала.

– Лавэха! Чёнть на кармане водится?

– Ты – деньги?

– Ну да. «Гони рубль, родственник!»[14]

Я выудил не без гордости две монеты по два эуро[15].

– О! Живем, – обрадовался он. – Я знаю ларек, где конусы по рупь семьдесят.

Надо же, подумал тогда я, тут есть какие-то лавки с русскими деньгами. В деньгах я неплохо к тому времени разбирался. Отец показал. Мне нравилось разглядывать на купюрах эти порталы, входы в замки, окна в храмах. И картинки на монетах: острова, гуси, ягоды, лев с саблей. Я знал, что в России другие деньги. И вдруг такое заявление.

Мы двинули в эту лавку в торце одного из домов. Но это был обычный эстонский магазинчик, где съестное как в России, а цены – как у всех – в эуро. Просто Рупла всегда называет в рублях. Так говорят в его семье. Они знают, как правильно, и если говорят по-фински, то всегда правильно. Но между собой – в рублях. Привычка. Типа: «Сегодня томаты в „Лидле“ по рупь пятьдесят». Ну сами подумайте, в эту фразу эуро вообще не ложатся. Дичь выйдет.

С той фразы я стал звать его Рупла.

* * *

С Руплой я здесь быстро освоился. Больше мне не нужно было ходить повсюду с родителями за ручку. Все, что нужно было знать для выживания, – знал Рупла. Мне оставалось только его слушаться. В школе я ни за что бы не занял такие нехилые позиции, если бы не он. Нас в школе не прессуют. Вообще. Никто. После одной истории.

Мы тогда только из началки перешли в среднюю. Понятное дело, всех проверяли на вшивость. Были там парни, которые мимо рта не проносили ни одного из младших. Ко всем с предъявами подъезжали.

Дошла очередь и до нас. Мы собирались домой, Рупла вытащил длинный «сникерс». Нас окружили и спросили, не дерзкие ли мы и с какого района. Примерно, если в переводе. Самый крутой из них выхватил у Руплы «сникерс».

– Ты не возражаешь?

И зачавкал ему прямо в ухо.

– Конечно, угощайся, – невозмутимо ответил Рупла. – Ничего, что я на него пукнул?

– Что? – у парня челюсть отвисла.

– Не знал, что ты такое любишь. Я ж пошел отлить, а там «сникерс». В толчке. Я просто вытащил его. Боялся, что будет засор, то-сё. Вот и вытащил.

В могильной тишине раздались смешки.

– Я сам такое не ем. Брезгую. Нес в урну. Но если нашелся любитель… Я могу еще парочку специально для тебя обоссать. Что скажешь?

Вломили нам тогда по-черному. Нас всего двое было, победить мы просто не могли. Но мы победили. К нам больше никто никогда не цеплялся. Никому не хотелось чувствовать у себя во рту вкус мочи. Уж Рупла пошутит так, что ты об этом не забудешь.

А если кто-то из своих пытался обозвать Руплу жиробасом, то тут в дело вступал я. Хотя Рупла мне еще в детстве объяснил, что он всегда будет для других жиробас, а я – дохляк. И с этим ничего не поделать. За это бесполезно драться, потому что это правда. Но мы все равно иногда дрались.

Отец дома читал мне проповеди. Мол, решать проблемы нужно словами, а не кулаками. Хотя сам честно признал, что за своего лучшего друга Пюрю врезал бы. И Пюрю за него врезал бы. Я смотрел на отцовы кулаки и вздыхал от зависти. Однажды спросил у него:

– И часто тебе в школе доводилось драться?

– Ни разу, – ответил он.

– Чего ж? Ты уже тогда был такой правильный?

– Правильный?! – засмеялся он. – Нет. Я был совсем не правильный. Мне не приходилось ни с кем драться потому, что мы в школе и так были самые страшные. Видишь ли, не всегда из самых страшных вырастают чудовища.

Чего только не бывает в жизни! Признание отца примирило меня с тем, что на нашем жизненном пути встречались разные уроды. Наверное, они вырастут и станут обычными людьми. Даже неплохими. Да я и сам не подарок, если честно. Так что, может, даже из меня получится обычный человек.

* * *

Больше всего я хотел быть похожим на своего отца, но даже мечтать об этом не смел. Мне казалось, что до него мне как до Марса.

Я всегда буду благодарен маме, что мы переехали в Финляндию. Это само по себе было… не-ве-ро-ят-но! Но я вместе со страной получил еще и отца. Самого любимого человека на Земле. Как хорошо, что мама работала летом на теплоходе. Как хорошо, что на нем отец решил прокатиться по России.

Мамин теплоход я видел только на причале. Он был очень большой, а может, мне так тогда казалось. Большой, тяжелый, белый. Я забоялся. Отойдет подальше в воду – потонет. Тяжелый ведь.

Я очень забоялся, что с мамой что-нибудь случится. Но баба Ёга твердо сказала, чтобы я кипеш в карман себе запихал. Что она наколдует и ничего не случится. Как было не поверить? Она же – баба Ёга! Я по сказкам и мультам знал, кто она. Так что не сомневался: да, наколдует. Я ее так и звал тогда. Думал, что она – та самая бабка Ёжка, из сказок.

А все остальные ее звали Ёгановна.

– Ёгановна, дашь пятихатку до получки?

– Ёгановна, погадай на жениха!

Мы жили в Соломенном, «у черта на рогах» – так она говорила. В центр выходили редко. Я упросил только раз встретить маму с теплохода, посмотреть хоть на него. То, что я живу с бабой Ёгой, меня не удивляло. Как может удивлять жизнь? Ты в детстве просто ее живешь и все. Не задумываешься. Сказка – так сказка. Ну а что?

Только потом я понял, откуда у нее это прозвище. Когда, наконец, решился залезть в мамины вещи и нашел Пушкина, где на первом листе было написано красной ручкой: «Уважаемой Хильде Иоганновне от Ларика с любовью». Может, я дурак, но мне не сразу пришло в голову, что Ёгановна и эта Хильда – одно и то же.

Теперь не спросишь… Кто она мне была? Почему меня подкидывали к ней, когда мама уходила на теплоходе? Может, где-то у меня были еще бабушки и дедушки… Почему я их не видел? Много чего теперь не спросишь. Когда все было хорошо, мне совершенно не приходило в голову разузнать у мамы что-либо о той своей жизни. Я был слишком счастлив в этой.

* * *

Задавал я маме только один вопрос: кто мой папа? А она отшучивалась. Отшучивалась, отмахивалась, отворачивалась, защекотывала, запутывала. Делала высокие бровки и скучные губки вперед:

– Ну-у-у, ну вот зачем тебе, ну смотри, как все же хорошо-о-о-о, ну не порти, Симка.

И если бы могла, еще кучу поцелуйчиков и смайликов в конце фразы воткнула. Но когда говоришь один на один, глаза в глаза – смайлики тут не выручат. Приходится дополнительно махать руками, корчить рожицы, тормошить. Чтобы в глазах зарябило. Чтобы ты забыл, о чем спрашивал.

Так что с детства у меня оставалось два главных неразрешимых вопроса.

1. Я никогда не узнаю, кто был мой отец.

2. Я никогда не узнаю, говорил ли Пушкин нехорошие слова.

И незнание того и другого бесило меня совершенно одинаково.

Мама вообще была такая: все летала, хохотала, назад не оглядывалась. А потом утонула. Так что кто я такой и откуда – не спрашивайте, не отвечу.

Когда мама назвала меня Симой, она еще не знала, что так называется газировка на Ваппу[16]. В мае вся страна тут пьет специальную газировку. На вкус… ну такое. С изюмчиком. Ничего особенного.

Сима – сокращенно. Вообще – Серафим. Меня так никто здесь не называет. Баба Ёга звала Серафимом. У мамы было такое кольцо, а на нем надпись «Святой Серафим, моли Бога о нас». Букв почти не разобрать, тем более они старинные, я бы сам не прочел. Это мама мне прочла. Она сказала, что назвала меня из-за кольца. Потому что я родился 1 августа[17]. Честно говоря, не уловил связи.

К этому кольцу добавилось новое, золотое. Его подарил отец. На меня по такому случаю надели твердые блестящие ботинки. Уже через пять минут я стер себе ноги в кровь. В ботинках пришлось долго стоять, долго ходить. Вообще, свадьба – дело муторное, если ты на ней ребенок. Портить всем праздник я не осмеливался, поэтому терпел молча. Просто двигался, как будто у меня специальный скафандр с грузами на ногах для передвижения по Марсу.

Баба Ёга на прощанье поцеловала меня в лоб несколько раз. Пахло от нее густой сладкой выпивкой. Мне показалось, что в меня ткнулись сухофрукты с рынка, липкие, жесткие, которые приходилось долго размачивать в кипятке. Ими торговала толстая тетка Фатима с черными ногтями. Это мое последнее воспоминание о бабе Ёге.

* * *

Потом мы ехали. Они хотели отметить свадьбу зараз и там, и тут. Я до этого никогда так далеко в машине не ездил. Успел поспать и проснуться, захотеть есть и писать.

Мы вышли из машины на границе. Отец первый заметил, что со мной что-то не так. Показал мне снять ботинки. Я все-таки заплакал. Пятки были уделаны кровью. А носки-то белые. Он меня взял на руки. И показал, что я могу ходить без ботинок. Я посмотрел на маму. Новые носки-то.

– Ходи так, – разрешила она. – Эти все равно выкидывать. Другие купит.

Я почувствовал страшное облегчение. Я впервые сделал то, что было не принято! Но зато удобно. Впервые что-то запретное было разрешено специально для меня. Чтобы мне было хорошо. Границу я переходил без обуви.

Отец быстро вышел из узкого коридора и остался стоять, ожидая нас. Мама копалась в документах, роняла, перелистывала. Я начал канючить и хватать ее за платье. Ей не нравилось, что я пачкаю ей подол. Дядьки в будке не сдавались. Со мной было что-то не так. Во мне чего-то не хватало.

Из будки доносилось: «Мальчик должен, мальчик, мальчик, на мальчика…» Я вообразил, что маму пропустят, а меня оставят тут навсегда. И я не попаду за этот железный штырь к отцу, он больше не посадит меня на плечи, не разрешит мне стоять в грязных носках на земле. Я заревел.

Как-то все уладилось. Появились конфеты. Все друг друга утешали и поздравляли. Документы, что ли, нашли? Не пойму, как это произошло. Вряд ли сотрудники границы достали конфеты, чтобы поздравить жениха и невесту. Наверняка это мама припасла. Она любила, чтобы вокруг нее все превращалось в праздник.

Меня выпустили за штырь, я повис на отце, зареванное лицо воткнул ему в блестящую рубашку. Так мы и влезли обратно в машину – с ним в обнимку. Потом он меня аккуратно оторвал и пересел за руль.

Только я пристроился спать – новая граница. Оказалось, их две! Но ее мы без проблем прошли. Вот так Финляндия стала мне «землей отца»[18], как здесь говорят. Ближе к вечеру отец, огромный и надежный как теплоход, взял меня на плечи, а маму на руки и внес к себе в дом. С той поры я тут живу. И называю его отец, хотя, как вы догадались, он мне отчим.

По этой «земле отца» я потом часто ходил в одних носках или просто босиком. Ни разу я больше не слышал «надень тапочки» – любимую присказку Ёгановны. Наверняка тапочки у меня были. Но не помню, чтобы я их носил.

* * *

Она однажды звонила бабе Ёге. Наверное, ей. Кому ж еще? Я тогда заболел ветрянкой. По телефону скрипучий голос сказал, что меня нужно зеленкой выкрасить. У меня поднялась мегавысокая температура, а отец был на происшествии. Я весь покрылся волдырями. Прям все усеяно, все лицо, тело – ну всюду. Так что мама велела не ерзать и выкрасила. Еще говорила, что я сегодня далматинец, а далматинцы молодцы, им надо терпеть и пятна не ковырять.

– Ты же помнишь мультик?

Все равно пришлось ехать к врачу. Как будто это не сразу ясно было. Лучше бы сначала съездили, а потом уже меня красили. А то все пялились.

Поход к врачу маму дико бесил.

– Что за идиотизм? Тащить больного ребенка по морозу!

– Мама, ноль на градуснике, – сипел я.

– В голове у них ноль!

Ехать пришлось на автобусе, потом сидеть в очереди. Опять все пялились на мои зеленые горошины. Только одна бабка подмигнула. Похожая на бабу Ёгу.

Докторша спросила адрес. Я сказал, что мы из России. Она кивнула: «На твоем зеленом лице все написано». Ей нужен был здешний адрес. Она велела объяснить маме, что передала данные в аптечную сеть и нам в любой аптеке все выдадут. И мазаться зеленкой не надо. Так здесь не делают.

Мама злилась.

– Я понимаю хорошо! Говорю нехорошо.

Мама, когда ей нужно было выйти в какую-нибудь контору, всегда начинала страшно злиться. И часто брала меня с собой. Если она чего-то не понимала, я был тут как тут.

Зеленка нас выручала не раз. Когда я всадил себе в ногу полтопора в гараже, и еще по мелочи. Здесь по зеленым лицам и ногам врачи сразу наших вычисляют. В зеленке – значит, русский. Почему-то ее тут не продают, а ведь она реально полезная. Вон у Руплы только так ее юзают, по любому поводу.

Когда мы остались без мамы, я не доставал зеленку. Пузырек просто стоял в душевом шкафчике.

* * *

Пушкина я выкопал в мамином шкафу. Это была единственная книжка на русском языке в нашем доме. А тряпку с маками нашли возле ее сумки, которая осталась лежать на берегу. Вместе с юбкой, тоже в красных маках. У нас в округе цветы попроще – ромашки, иван-чай. А она любила, чтобы большие и яркие. И пахучие. Там были еще какие-то вещи. Толстое махровое полотенце. Бутылка воды. Я слышал, что кошелька и документов в сумке не нашли. Спасатели переговаривались, может, взял кто с места происшествия. Но здесь мало кто ходит, тихий район.

Эта ее тяга к уединению. У нас давно было заведено: я ухожу гонять с Руплой, а она идет к реке загорать и купаться. От дома это два шага. Не два, конечно, но идти минут пятнадцать. Наш район упирается в лесок. Проходишь дальше по тропинкам – наткнешься на пляж. Речка, как специально, делает петлю, а может, первые поселенцы вырыли тут себе запруду. Но если не хочешь вместе со всеми сидеть на пляже, тоже не беда – речка длинная. Вдоль берега есть немало мест, где можно примоститься под кронами. Никто тебя не потревожит. Валяйся, купайся один, раз уж так тебе взбрело в голову. А можешь даже и рыбу поудить, таких любителей тоже хватает.

Река у нас довольно мелкая и холодная, с бурным течением. Спасатели прочесывали дно. Я слышал, что они говорили. Говорили, что утонуть тут сложно. Чтоб ни за что не зацепиться. Чтоб не прибило к берегу. Один спасатель думал, что я не понимаю, и делал намеки: мол, зря ищем, искать нужно вообще в других местах.

Я знал, к чему он клонит. И за эти намеки мне хотелось его убить.

Хорошее тогда выдалось лето, жаркое. Пару раз я видел, что к маме, в эту ее прятку под деревьями, подваливает один неприятный крендель. У кренделя выделялась надутая верхняя губа. От этого меня не покидало ощущение, что маленькие щекотные усики у него торчат не только наружу, но и внутрь.

Они болтали, а мама смеялась высоким голосом. Жмурилась, улыбалась одной стороной рта, показывала свой остренький клычок. Она всегда так делала, когда к нам заходил кто-то посторонний.

Крендель тоже жмурился, прятал в густых ресницах маленькие глазки, похожие от этого на репейники, что-то мурчал. Завидев меня, он ничуть не смутился. Легко коснулся виска пальцами, сложенными в конфигурацию «чурики». И выдал мне с ходу на ломаном русском: «Кадела?» И бочку бессвязной ругани, почти без акцента, чем очень насмешил маму. Мне за такое она влепила бы подзатыльник. Но крендель же взрослый, ему можно.

«Кадела». Вот упырь. Думает, это прикольно – сказать пару нехороших слов на русском. Придурок.

– Ну, где твой Рупла сегодня? Когда надо, его нет. Давай, прокатись с ним, чего же ты? Ты же хотел с ним сегодня прокатиться, – неожиданно сказала мама.

Ничего такого я ей не говорил. Но развернулся и поехал до Руплы. Он вскоре должен был уехать на месяц к родне в Россию. Мы решили сгонять до «Макдоналдса», взять по молочному коктейлю. Я поехал попросить у мамы денег.

Этот упырь сидел, впившись в ее шею. Я лязгнул великом.

– Амиго, кадела. – Он заулыбался мне во все зубы, ничуть не смущаясь.

С его белых зубов кровь почему-то не капала. Мама смотрела мне куда-то в шею и закрывала пальцами свою.

– Чего тебе? – нервно спросила.

– Говорю же – мы с Руплой…

– Да езжайте вы куда хотите. Ты как маленький! Все спрашиваешь разрешения.

– Халош парень, халош парень, – залопотал этот идиот на финском с диким акцентом. Он говорил на всех языках, как я понял. Набор из десятков простейших слов – и он мог объясниться со всем миром.

Мама крутила в руке длинные розовые бусы, оттягивая их с шеи, как будто они душили ее. От этих бус ни он, ни я не могли оторвать глаз. Неожиданно для себя я даванул ее колесом. Просто великом наехал, кажется, на ногу.

– Ауч!

Она сердито замахнулась на меня бусами.

– Сима, в чем дело? Больно же!

Она запросто ловила со слуха иностранные словечки. Только по-нормальному говорить не хотела. Я сказал «ни в чем», сел на велик и уехал.

– Чтоб был дома, когда приду! – крикнула она вслед.

Ага, прямо. Она все равно не явится, пока отец с работы не вернется. А при нем пусть попробует пикнуть.

Когда я пришел, она готовила ужин и ко мне даже не обернулась.

Я нарочно грохотал на кухне тарелкой, кружкой.

– Ты что не видишь, какой он мерзкий?

– Ты о чем вообще?

– Сама знаешь.

– Глупости какие. Это не твое дело.

– Он тебя дурит, ты и рада.

– Замолчи.

– Не ходи больше туда. Если пойдешь – я скажу отцу.

– Ну Симочка, ну что ты. Никуда я больше не пойду. А пойдем мы с тобой завтра вместе в пиццерию…

Дальше она порхала, щебетала, брала меня за руку. Она это умела. Быть любимой. Чтобы все ей восторгались. И мы на самом деле ходили в пиццерию на следующий день. Мы ели пиццу и смеялись. Я обещал, что ничего не скажу. Чтобы ничего не портить. Она сказала, иначе отец очень расстроится. Зачем расстраивать отца?

На том месте я нашел зажигалку. Наверняка того типа. Красную с золотыми иероглифами. Я пытался гуглить, что значит эта надпись. Мне вылезало только название отеля в Макао.

* * *

Не только я, там все тогда что-то искали. Отец не хотел, чтобы я там находился. Но я просто не дал себя увести и все. Был на глазах у него, просто сидел или стоял в отдалении. Не знаю, чего я добивался. Что мне вынут ее из реки и вернут? Не помню, о чем тогда думал. Наверное, мне казалось, что если я повернусь и уйду, то все кончится навсегда. Я останусь – без нее – навсегда.

Спасатели прочесывали реку. Пришли какие-то люди с базы по соседству. Они вызвались помочь, потому что река протекает и по их территории. Какая-то секретная база, мы так и не поняли, что там. Они были одеты в белые широкие костюмы и походили на муми-троллей, как будто собрались на веселое представление. Не хватало зонтика, красной сумки, цилиндра.

Может быть, в такие моменты взрослые ведут себя по-другому. Они уводят детей, поручают их заботливым социальным работникам. Те разговаривают добрыми спокойными голосами, понимающе кивают, дают теплое питье или предлагают: посмотри мультики. Но я точно знал, что не хочу понимающих голосов и теплых мультиков. Я хотел стоять и смотреть на реку. И мой отец понял это. Он не обычный взрослый. Он сам был спасателем. Спасатель Койвунен, позывной «береза»[19]. Думаю, он лучше других в этом разбирается. Когда все случилось, он перестал быть спасателем, ушел в диспетчеры, чтобы больше времени проводить с семьей. То есть со мной.

Оттуда меня увел Рупла. Он пришел на берег с родителями. Поездку в Россию они отложили.

Вряд ли я понимал, где нахожусь. Точнее – мне было все равно, где я нахожусь. Пару дней я просто лежал в койке Руплы. Если я шевелился, до меня доносилось его сосредоточенное «я тут».

Потом в комнату пришел их кот Тонтту[20]. Он жил у них сто лет и получил эту кличку за умение неслышно бродить по дому и любовь к новогодним елкам. Тонтту прыгнул на меня, стал прохаживаться и тянуться. Потом прорыл ход под одеяло. Еще сутки я лежал с котом. Заходил по вечерам отец, проверял, сидел в ногах.

Тонтту так громко храпел – прямо как пьяный Пюрю, что меня это в конце концов заставило сесть на кровати. Тут же донеслось «я тут». Оказалось, все это время Рупла развлекал себя примочкой с «тетрисом», валяясь напротив на куцем диване. Я окончательно стряхнул с себя кота. Рупла сказал:

– Мож, пожрем хоть?

И мы выползли наружу. Мы собирались съесть по бургеру, но тетя Вера налила нам густую мясную жидкость и велела выпить до дна. Сначала мне было не по себе от жара и жира и чего-то настолько духовитого, что щипало в носу. Потом понравилось. Мы с Руплой облизали миски и получили все же по бургеру. Пришел отец забрать меня. Он о чем-то поговорил с Руплиными родителями на кухне, пока мы с Руплой сидели на полу и рубились в приставку.

Забавные, они всякий раз пытаются напоить его чаем. Но отец всегда отказывается. Он такое не пьет.

– У тебя хороший друг, – сказал отец, когда мы ехали домой. – Не надо его звать этим прозвищем. У него есть имя – Алексантери.

– Саша, если по-нашему. Или Саня, – сообщил я.

– Тоже неплохо – Саня.

С тех пор отец стал звать его именно так.

Мной тогда занимались две тетки, очень хорошие, кстати. Но слышал я только отца. Верил только отцу. Он говорил, что, если я хочу играть в приставку, это нормально. Что если мне смешно, то смеяться – это тоже нормально. И если я злюсь за что-нибудь на отца, на Руплу или на учителей. То и это нормально. И если я хочу сидеть один и плакать, потому что скучаю по маме. Тоже. И если я пока не хочу чего-то делать – тоже. Сейчас не хочу – потом захочу. Плавание, например. Ничего стыдного.

И это и есть жизнь. И в ней много смешного. И жить эту жизнь надо мне самому, без оглядки на кого-то. И все, что я насмеял, – все мое. Значит, мне так надо.

Вот мы с Руплой и отрывались как подорванные. Хорошо, что тетя Вера с дядей Колей у него классные. Они не ругались, что мы на головах стоим. Ну мы и стояли, раз не гонят. Так что к своим тринадцати годам я совершенно уверенно стоял на голове. И на ногах, кстати, тоже.

* * *

Маму так и не нашли. Поэтому тот сон повторялся время от времени. Но я научился справляться с этим. Честное слово, к тому времени, как у нас завелась эта пиявка, я жил нормальной жизнью.

Я не боялся быть один. Я не боялся спать один. Я умел все: готовить, убирать, ровнять газон, даже кое-что починить в электрике. Знал, что могло мне понадобиться в экстренной ситуации. Знал, что в крайнем случае за стенкой сидит Пюрю, с которым мы делим пари-тало[21]. Короче, я был вполне нормальным, взрослым человеком. И тут пришла она, и вместе с ней весь тот кошмар.

Мы заранее с отцом договорились, что с трени я пойду сразу домой, чтобы он не волновался. И я по-честному пошел, а он по-честному не перезванивал, чтобы я гордился, что он мне доверяет.

Летом в столицу и окрестности на «Трумпутин»[22] согнали всех, кто мог понадобиться. Отца тоже подписали на это дело. Спасатель Койвунен, позывной «береза»! Куда без него? Месяц все службы на ушах стояли, а то и дольше. Мы с Морганом, который из Калифорнии, – у него отец силиконщик, тут неподалеку большой шишкой устроился в «Гугл-дата центр» – так вот, мы с ним так и говорили: ваш с нашим. Или наш с вашим. Он нам с Руплой:

– Наш вашего нагнет.

– Ага, – говорим. – Если допрыгнет.

Вообще-то нам параллельно. Пробки на дорогах только бесят, а весь этот кипеш – мимо кассы.

На ужин я сварганил яичницу с луком. Это когда режешь толстыми кругами лук и жаришь с двух сторон в масле. А сверху выливаешь яйца, стараясь не разбить желтки. В этом смак – чтобы не разбить желтки. Накрываешь крышкой и следишь, чтобы они не загустели, а только подернулись нежными бельмами белка. Вкуснотень. Меня научил Руплин папа, дядя Коля, Николай Палыч.

К августу тридцатиградусная жара, наконец, спала, но мы продолжали жить нараспашку. В окна вливалось столько воздуха, что у меня башка ехала от предвкушения чего-то чудесного, какой-то связной взрослой жизни, содержательной и наверняка счастливой.

Я остался на ночь на первом этаже, заранее решив, что устрою себе нору на диване, со снеками и полторашкой колы прямо перед ноутом и погашу его ровно тогда, когда уже будет невмоготу пялиться.

Отец приедет завтра к вечеру, пропахший рыбой, копченым дымом, свежей травой. Ему наконец выходной дали. С него будет отколупываться подсохшая чешуя. Он будет пристраивать в духовку судака, а я буду возиться с картошкой и луком и подшучивать, что сколько его ни отмывай, а он все равно настоящая рыба, только научился это скрывать от окружающих. Да, все было бы именно так, но пошло по-другому.

Не знаю, когда я вырубился, но заснул крепко и без сновидений. Что могло разбудить меня в тот самый мертвый час, когда даже холодильник замирает, прислушиваясь к ночной жути?

Я спустил ноги с дивана. Пол был холодный как земля у реки. Коридор окутал белесый сумрак, в нем все стало пепельного цвета. Тишина давила на уши. Окно так и осталось открытым, но воздух с улицы как будто выкачали. Ни шевеления. Глухая ночь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фраза из произведения «Пир во время чумы» (цикл «Маленькие трагедии») А. С. Пушкина. Здесь и далее курсивом отмечены цитаты из его произведений.

Вернуться

2

Си́су (финск. sisu) – одно из важных понятий для жителя Финляндии, которое включает в себя и выносливость, и надежность, и неизбежность того, что должно произойти.

Вернуться

3

Мёкки (финск. mökki) – так называют дачу.

Вернуться

4

Известный финский архитектор и дизайнер Алвар Аалто разработал дизайн вазы из стекла. Такая ваза есть почти в каждом финском доме.

Вернуться

5

Так наш герой называет лекарство, ингалятор для дыхания.

Вернуться

6

Озимэндиас (герой книги произносит на английский манер) и Доктор Манхэттен – персонажи серии комиксов «Хранители». Озимандия – герой, который идет к цели, не считаясь со средствами. Берет на себя смелость жертвовать чужими жизнями ради всеобщего блага.

Вернуться

7

Такой сборник произведений А. С. Пушкина существует в действительности. Издан в 1978 году Пермским книжным издательством.

Вернуться

8

Герой книги ошибается в своих подсчетах.

Вернуться

9

Моцарт, Председатель – персонажи «Маленьких трагедий» А. С. Пушкина.

Вернуться

10

Так называют начальную школу, в которую идут с шести лет.

Вернуться

11

Касвот (финск. kasvot) – лицо. Моникко (финск. monikko) – множественное число в грамматике.

Вернуться

12

Кинуски – сливочная конфета, похожая на ириску, тянучку.

Вернуться

13

Рупла (финск. rupla) – рубль.

Вернуться

14

Фраза из советского фильма «Афоня» 1975 года.

Вернуться

15

Сима произносит название «евро» на финский манер.

Вернуться

16

Ваппу – финский праздник, который отмечают 1 мая. Название восходит ко дню святой Вальбурги, но сейчас это праздник трудящихся и студентов.

Вернуться

17

1 августа – день памяти святого Серафима Саровского.

Вернуться

18

Буквально «земля отца» или «страна отца» (финск. isänmaa) – родина, отчизна.

Вернуться

19

По-фински береза – koivu.

Вернуться

20

Тонтту (финск. Tonttu) – гном, рождественский эльф.

Вернуться

21

Пари-тало – дом, поделенный на две половины, для двух владельцев.

Вернуться

22

16 июля 2018 года в Хельсинки проходила встреча президентов США и России Дональда Трампа и Владимира Путина. Эта встреча в Финляндии получила особое название, состоящее из двух фамилий, с поправкой на финское произношение.

Вернуться