Саманта Шеннон
День, когда пала ночь

Моей матери Аманде

Samantha Shannon

THE DAY OF FALLEN NIGHT

Copyright © Samantha Shannon, 2023

All rights reserved

© Г. В. Соловьева, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство азбука®

Пролог

Унора

Ее назвали Думаи – по древнему слову, означавшему слишком скоро оборвавшуюся мечту. Она родилась в последних отблесках Закатных лет, когда дни в городе Антума лились, как мед.

В один из весенних дней юная женщина, ведомая запретным желанием, шагнула в ворота Антумы.

Она уверяла, что не помнит своего прошлого – только имя, Унора. Глядя на ее пропыленные одежды и загрубелые руки, никто бы не догадался, что когда-то перед ее отцом трепетал весь двор.

И никто бы не догадался, какое дело привело ее в столицу.

В те годы возделывание земель Сейки вдали от моря давалось тяжким трудом. После ухода богов остров поразили долгие засухи. Реки усохли, а земля жаждала влаги.

Другой правитель Афы непрестанно оплакивал бы свое назначение в эту пыльную провинцию. Он же занимал дни заботами, проводя на поля воду. Императрица Манаи при каждом появлении правителя при дворе все больше хвалила его изобретательность и усердие. Она даровала ему большой дом в столице, и он поместил там свою дочь Унору, поручив ее нянькам.

Однако императрица Манаи давно хворала, и нездоровье ее не отступало. Она до времени сошла с престола, удалившись на гору Ипьеда, место же уступила единственному сыну.

Принц Йороду был еще юн, но многому научился от матери. Первым делом он призвал к себе правителя Афы и сделал его речным хозяином Сейки, предпочтя всем другим. Целый год правитель пользовался исключительным доверием и любовью мальчика-императора.

И потому никто не удивился его внезапной опале по обвинению в пробуждении бога ради процветания провинции. Окружавшие императора родичи никого не терпели с ним рядом. Во всяком случае, не терпели подолгу.

Их слуги разыскали Унору и выбросили из дома на темные улицы. Девятилетняя девочка стала обездоленной сиротой. Нянька украдкой вернула ребенка в Афу, и мир на десять долгих лет забыл о ней.

Унора снова возделывала поля. Она выучилась терпеть жар солнца. Отца не стало, и воды больше не текли по земле. Она сеяла просо, ячмень и пшеницу, укладывая зерна в сухую землю. Она привыкла к пересохшему горлу и тупо ноющим костям. Каждую ночь она уходила к святилищу среди холмов – к святилищу дракона Паяти и хлопала в ладоши.

Настанет день, когда Паяти проснется. Настанет день, когда он услышит молитвы и принесет на землю дождь.

Со временем девочка забыла столичную жизнь. Забыла журчание реки и прохладу прудов. Но отца она не забыла. И не забыла, кто погубил их обоих.

«Купоза, – повторяла она себе. – Нас сгубил Купоза».

Ей было двенадцать, когда в селение пришла смерть.

Засуха в том году затянулась на многие месяцы. Земледельцы возлагали все надежды на колодец, но вода в нем отчего-то испортилась. Когда старую няньку терзала рвота, Унора не отходила от нее, теша рассказами о Паяти – о долгожданном боге Паяти.

Селяне унесли тело няньки. Следом умерли и они. На шестой день Унора осталась одна. Она, обессилев от жажды, лежала среди стерни и ждала конца.

И тогда растворились небеса. Земли, так долго бывшей ложем смерти, коснулся дождь: за перестуком первых капель хлынул ливень, напоил сохлую землю – вернул ей черноту и сладость.

Унора сморгнула с глаз капли. Она села, набрала дождя в чашу ладоней и выпила, смеясь от радости.

Буря пришла и ушла. Пробираясь к Скрипучему лесу, Унора с ног до головы вымазалась в грязи. Много дней она пила воду с листьев и из луж, находила себе крохи на пропитание. Ноги дрожали, и по следам ее тащился старый медведь, но она все шла за звездами.

И наконец достигла места. За журчащим ручейком, оставшимся от былого потока, дремал белый дракон Паяти – страж Афы, исполнявший некогда желания тех, кто готов был заплатить. Ослабевшая от голода и жажды Унора отыскала гонг, который должен был пробудить божество.

Она вверяла свою судьбу богам.

В те дни они глубоко погрузились в дремоту. Почти все удалились в подводные пещеры, недоступные человеку, и лишь немногие уснули на суше. Сейкинцы скорбели об их уходе, но тревожить богов считалось величайшим из преступлений. Право на то было лишь у императорской семьи.

Унора не находила в себе страха, потому что терять ей было нечего.

Гонг был выше ее роста – гонг, пробуждавший стража. Прикосновение к нему каралось смертью. Его бронза позеленела от времени. Унора подошла. Ударить в него – казнь. Не тронуть – смерть от болезней и голода.

«Я заслуживаю жизни».

Эта мысль поразила ее как молния. Она с рождения знала себе цену. Изгнание вбило ее в пыль, но больше она там не останется. Ни на день.

Она ударила в гонг – веками молчавшая бронза расколола ночь надвое.

Паяти ответил на зов.

Унора смотрела, как бог является из пещеры, разворачивая свое тело виток за витком. Он был весь белый, от жемчужных зубов до бледного блеска чешуй. Колени подогнулись, и она коснулась земли лбом.

– Звезда еще не взошла, – ветром прошумел его голос. – Зачем ты пробудила меня, дитя земли?

Унора не находила слов. Никто бы не нашел. Когда Паяти подставил ей хвост, она ухватилась за него дрожащими руками. Чешуя у него была как влажный лед.

Не ей было просить дара богов. Это право императоров, царей…

– Великий, я жительница твоей земли. Мою деревню сгубила засуха. – Она собрала всю свою отвагу. – Молю тебя о дожде, царь вод. Пожалуйста, пошли нам еще.

– Я не могу исполнить этого желания. Время не пришло.

Унора не посмела спросить его, когда же придет время. Слишком долго оно не приходило.

– Тогда прошу тебя открыть мне путь к сияющему престолу Антумы, чтобы умолить императора вернуть моего отца из изгнания, – сказала она. – Помоги мне вновь обрести милость сына радуги.

Паяти показал зубы. Он весь был как лунное сияние, чешуя – молоко ночи и ее слезы.

– На то есть цена.

Цена была немалая, ведь вода и соль – редкая драгоценность. Унора закрыла глаза. Она подумала об отце, о вымершей деревне, о своем одиночестве, и, хотя сухие губы растрескались и голова от жажды стала невесомой, по ее щеке скатилась капля.

«Снежная дева заплакала перед великим Квирики, и тот понял, что в людях есть добро, – рассказывала ей няня. – Только увидев ее слезы, он узнал, что и в ней есть море».

В ней забилось памятное с детства предостережение. Следом за исполнением желания шла смерть. Но бог провинции уже сказал свое слово:

– На один оборот солнца, и не более того.

Он отплатил ей слезой за слезу – уронил в ладонь, точно монету. Унора поднесла к губам серебряный блеск.

Словно укусила лезвие серпа. Одна капля вымыла из горла десятки лет жажды, пропитала ее насквозь. Паяти кончиком языка коснулся ее слезы, и не успел он рассказать, что еще кроется в договоре, как Унора без чувств пала наземь.

На том месте и нашел ее на следующий день гонец. Гонец из сиятельной столицы.

Женщины при дворе ничем не походили на нее. Волосы их стекали едва не до пола, одежды тянулись за ними рыбьими хвостами. Унора ежилась под их взглядами. Ее волосы едва касались плеч, натруженные руки были покрыты мозолями. Шепотки гнались за нею до самой Лунной беседки, где в просторных темных палатах ждала императрица Сейки.

– Мне снилась уснувшая у тех водопадов бабочка, – сказала она. – Откуда ты?

– Не помню, ваше величество.

– Свое имя знаешь?

В целом мире у нее осталось только имя, и она решила его сохранить.

– Да. Меня зовут Унора.

– Смотри на меня.

Унора повиновалась и увидела бледную женщину, едва ли старше ее. Ее глаза наводили на мысль о вороне: такие же острые и любопытные под венцом из ракушек и улиток. Накидку ее украшали два герба. Золотая рыбка – герб императорского дома – досталась ей от мужа.

Серебряный колокол принадлежал клану Купоза.

– Какая ты худая, – заметила императрица Сейки. – Ты совсем не помнишь своего прошлого?

– Нет.

– Ты, должно быть, дух бабочки. Служанка великого Квирики. Говорят, его духи чахнут вдали от воды. Тебе должно жить здесь, во дворце Антумы.

– Ваше величество, я опозорила бы вас своим присутствием. У меня ничего нет, кроме одежды, в которой я стою перед вами.

– Тонкие одежды сошьют по моему приказу. Еду и питье я могу тебе дать, а вот наделить острым умом и придворным талантом не в моих силах, – с суховатой улыбкой ответила императрица. – Их может принести время и учение, а ими я тоже могу тебя наделить. Взамен ты, быть может, принесешь счастье моей семье.

Унора, склоняясь перед ней, перевела дыхание. Императрица Купоза не заподозрила, кто она такая. И никто здесь не должен заподозрить, иначе ей не дойти до императора.

Унора выжидала. В Афе время было редким даром. Придворные тратили его на поэзию и охоту, на пиры, музыку и любовные интриги. Уноре все это было внове.

Но пищи ей давали вволю и воды сколько пожелает. Исцелившись от многолетней нищеты, она горевала о тех, кто погибал в пыли, пока знать отмокала в особых ваннах, черпала воду из глубоких колодцев и каталась на прогулочных баржах по реке Тикара.

Унора решила все это исправить. Ей бы встретиться с отцом, тогда вместе они найдут способ.

Весь двор считал Унору духом. Даже из собиравшихся на крыльце придворных дам, среди неизбежных бесед о красоте горы Ипьеда, лишь одна – добродушная поэтесса с округлившимся чревом – обращалась к ней прямо. Другие только косились, ожидая, когда она проявит свою силу.

Больнее всего одиночество ранило ее летними ночами. Дамы, сидя в коридоре, расчесывали волосы и тихо переговаривались. Их кожа горела от жара. Императрица Сипво часто манила Унору к себе, но та ее дичилась.

Просить о милости Купоза было нельзя. Поможет только император Йороду.

Настало и минуло лето. Осень выкрасила листья красным, позолотила. Унора ждала императора, редко выходившего из внутреннего дворца. Ей нужно было поговорить, а она лишь однажды мельком увидела его, когда он посещал супругу, – яркая полоска воротника под черными волосами; достоинство в осанке.

Унора терпеливо ждала.

Императрице Сипво девушка скоро наскучила. Не умела она вышивать на облаках или спрясть из морской пены прекрасного принца. Ее сила – дар Паяти – была неосязаемой. Ее отослали за внутренний дворец, в каморку с худым потолком. Слуги следили за жаровней, и все же Унору била дрожь.

В Афе люди, чтобы согреться зимой, танцевали, даже когда тела не хотели слушаться. Пришла пора вспомнить прошлое. На следующий день она поднялась до рассвета, вышла в крытую галерею, опоясавшую внутренний дворец. На севере с нее открывался вид на гору Ипьеда.

Встав перед ней, Унора принялась танцевать.

Великая императрица ушла в горы. О том же мечтала Унора. Если не сумеет добраться до императора, найдет другой способ помочь отцу – но она не представляла, с чего начать. А пока сбегала в свой зимний танец.

Перемены, раз начавшись, не прекращаются. Однажды ночью ей под дверь подсунули записку с двумя белыми невиданного совершенства листками листопадных деревьев.

Бессонный, блуждал до восхода
Без радости и надежды, пока не увидел
танец свитой из лунного света девы.
Очарованный, мечтаю
и спать не ложусь до полночи,
Дожидаясь первого света в надежде
вновь увидеть танец ее и услышать смех.

Кто-то ее видел. Ей бы смутиться, но Уноре было так одиноко, так холодно. Она попросила посланца вернуться с теркой для чернил, кистью и пипеткой воды.

В провинциях воду не растрачивали на чернила. Ей и сейчас было стыдно переводить капли, но писать отец ее научил, выводя буквы на земле. Ее кисть повторяла взлеты и падения знаков, и движения давались без труда.

Не зная покоя, танцую на каждом восходе,
Холод во мне, не заметила я ни разу,
кто смотрел на меня из теней, кто писал стихи.
В испуге ускользаю от зари, гадая, кто же видит,
но все же должна
танцевать под снегами и улыбаться.

Закончив, она протолкнула стихи под дверь, и посланец унес их.

Ответа не было долго. Унора решила не думать о нем, но тосковала – раз пробужденная тоска по тому, кто видит, не позволяла себя оттолкнуть. Стихи, вознаградившие ее терпение, появились в День Бессонных. Унора прижала записку к губам.

Над городом падал снег. Приходили новые стихи, часто с подарками: тонкими кистями; золотым, украшенным ракушками гребнем; ароматной мореной древесиной для жаровни. Когда две придворные девицы, проходя мимо, улыбнулись ее жалкому виду, Унора ответила их улыбкам без горечи, потому что знала, что пол ее каморки выстлан любовью.

Кода он пришел, она позволила ему войти. Одежда ничего о нем не говорила. Она провела его через комнату в пятно лунного света. Его тонкие, не знающие труда руки посрамили шелк ее пояса. Когда она вздрогнула от непроходящего озноба, он стал греть ей пальцы дыханием. Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

Тот раз стал первым из многих. Неделя за неделей он приходил к ней ночами, писал стихи пальцем на ее коже. Она учила его предсказывать погоду. Он читал ей сказки и записки путешественников, огонек светильника трепетал между ними. Она учила его шитью и ткачеству, пела песни сельских работников. Они жили в тени и при свете огня, никогда не видели друг друга ясно.

Он хранил в тайне свое имя. Она называла его Танцующим принцем, а он ее – Снежной девой. Он шептал ей, что это, верно, сон, потому что только во сне бывает так радостно.

Он был прав. В сказке Танцующий принц растаял по прошествии года, оставив Снежную деву в одиночестве.

Наутро в канун Ухода Зимы слуга поставил перед Унорой миску горячего супа. Она подняла посуду к губам и вздрогнула, еще не коснувшись. Пар донес запах чернокрыла – эта трава росла в полях ее провинции. Однажды случайно Унора ее попробовала.

Чернокрыл не давал ребенку приняться в чреве или опустошал лоно.

Унора обняла ладонями живот. В последнее время она чувствовала себя утомленной и слабой; скрюченную, ее тошнило над комнатным ящиком. Кто-то угадал правду раньше ее.

Она точно знала, чей ребенок угрожал порядку вещей. Она поняла слишком поздно, он уже удалился от двора. Поздно было просить его о помиловании отца. Для всего было поздно. Ей оставалось только спасать дитя – в тот сладостно-горький миг она уже решила оставить ребенка.

Женщина украдкой вылила суп в сад и улыбнулась пришедшему за миской слуге.

В ту же ночь Унора покинула дворец. Она ушла к священным горам, унося с собой только золотой гребень и свою тайну. Если бы кто ее увидел, принял бы за водяного духа, оплакивающего потерю.

Сабран

Ее назвали Глориан, чтобы упрочить династию. Аскалон, «корона Запада», прозывался так, пока Инис не поразило бедствие – три слабые королевы подряд.

Первой была Сабран Пятая. Со дня, когда ее вырезали из чрева матери, королева наслаждалась своим предназначением – не давать Безымянному пробудиться. В ее глазах жизнь должна была по справедливости вознаградить ее за службу.

Добродетели Рыцарства не имели над ней власти. Ее жадность не знала удержу, любовь к богатству не знала щедрости, беспощадность не знала милости. Она удвоила налоги, расточила казну, и королевство за десяток лет стало бледной тенью прежнего. Дерзнувших задавать вопросы разрывали на части лошадьми и насаживали их головы на колья у ворот замка.

Подданные звали ее королевой-кошкой, потому что она была грозой своих врагов, как черный кот – гроза мышей.

Восстания не случилось. Только шепотки и страхи. Как-никак весь Инис знал, что ее род – цепь, сковавшая Безымянного. Змеев сдерживала лишь кровь Беретнет.

Однако жители столицы, не видя иного примера, кроме гнусного, лишились всякой гордости. Собаки, крысы и свиньи бродили где хотели. Забитая отбросами река замедлила течение, и люди переименовали ее в Сонную.

На сороковом году жизни правительница вспомнила о долге перед королевством. Она обвенчалась с благородным искалинцем, чье сердце отказало вскоре после свадьбы. Советники королевы молились, чтобы та умерла в родах, но она победно выступила из родильной палаты, где хныкала пухлая новорожденная девочка – новое звено цепи, еще на одно поколение связавшее зверя.

Королева забавлялась, насмехаясь над ребенком, в котором видела бледное подобие самой себя, и Джиллиан в свой черед замкнулась, потом озлобилась и стала жестокой. Все, что получала от матери, она возвращала в равной мере, так что они походили на пару сварливых ворон. Сабран выдала ее за дурака и пьяницу, и вскоре Джиллиан тоже родила девочку.

Мариан была хрупка душой, не смела возвысить голоса громче шепота. Семья ее не замечала, и девочка благодарила за то Святого. Она тихо жила, тихо обвенчалась и тихо принесла дитя.

Третья принцесса родилась в обветшавшем доме.

Ее назвали Сабран в угоду самовластной королеве. Она не издавала ни звука, только морщила крошечный лоб и оттопыривала нижнюю губку.

– Святой, бедная овечка! – вздохнула повитуха. – Какой же у нее суровый вид.

Утомленная Мариан не ответила.

Вскоре после родов королева-кошка удостоила ее посещения, и с ней пришла наследная принцесса. Мариан при виде их сжалась.

– По мне назвали? – рассмеялась седовласая правительница. – Льстивая ты мышка. Но подождем сравнивать, пока не увидим, превзойдет ли тебя твое отродье.

Не впервые на своем веку Мариан Беретнет взмолилась, чтобы земля разверзлась и поглотила ее.

Сабран, как все женщины ее рода, выросла высокой и статной. Все знали, что каждая королева рода Беретнет рожает одну девочку, похожую на мать. У всех были черные волосы. У всех одинаковые глаза – зеленые, как яблоки юга. Бледная кожа и румяные губы. До меняющей лицо старости различить их бывало непросто.

Юная Сабран не унаследовала материнской робости, высокомерия бабушки и жестокости королевы-тирана. Она держалась обдуманно и достойно, никогда не доходя до насмешек.

Сколько могла, она чуждалась малознакомых людей, предпочитая общество своих дам, которым доверяла как никому другому. Наставники преподавали ей историю стран Добродетели, а когда она их усвоила, обучили ее живописи, пению и танцу. Все это делалось втайне, потому что королеве ненавистно было видеть других Беретнет счастливыми – и видеть, как те учатся править.

Десять лет весь двор следил за младшей из четырех.

Ее дамы первыми узрели в ней спасительницу. Они смотрели на морщинку между бровями, никогда не сходившую с ее лба. Они выходили к воротам замка, где девочка, сжав зубы от отвращения, вела счет протухшим головам. Они были при ней, когда королева-кошка пыталась сломить ее волю, и в день, когда она впервые окрасила кровью простыни.

– Мне донесли, что ты готова народить новую зеленоглазую девчонку, – сказала ей старая королева. – Не бойся, дитя… Я не дам твоей красе увянуть на ветке.

Ее лицо напоминало пенку на молоке: пудра тонула в морщинах.

– Ты мечтаешь стать королевой, овечка моя?

Юная Сабран стояла посреди тронного зала на виду у двухсот придворных.

– Не смею, ваша милость, – тихим, но ясным голосом отвечала она. – Ведь королевой я могу стать, лишь когда вы оставите трон. Или, спаси Святой… после вашей кончины.

Двор содрогнулся.

Изменой было даже думать о смерти правительницы, не то что о ней говорить. Королева это знала. Но еще она знала, что не может убить внучку, потому что ее гибель означала бы конец рода и его власти. Не успела она ответить, как девочка вышла, и следом покинули зал ее дамы.

К тому времени королева-кошка занимала престол более века – так долго, что никто и помыслить не мог о свободном от нее мире, но с того дня надежда возродилась. С того дня слуги – всегда шепотом – называли даму Сабран Маленькой Королевой.

Королева-тиран скончалась на сто седьмом году жизни в постели из тончайшего эрсирского шелка; ее пальцы были унизаны лазийским золотом. На мраморный трон воссела Джиллиан Третья, но мало кто искренне радовался ее воцарению: каждый знал, что Джиллиан возьмет все, чего недодала ей мать.

Не прошло и года после коронации, когда в обеденный зал королевы проник мужчина. Его пытали по приказу покойной королевы и свели с ума. Он поразил в сердце дочь мучительницы, приняв ту за мать. Тело положили в святилище Королев рядом с телом тирана.

Мариан Третья носила корону, словно та была ядовитой змеей. Она отказывалась видеть взывавших о помощи просителей. Она боялась даже собственных советников. Сабран добивалась, чтобы мать показала себя сильной, но Мариан слишком страшилась Иниса, чтобы им править. И не в первый раз страна зароптала. На сей раз недовольство грозило перерасти в бунт.

Кровь отвратила другая кровь: в Хроте пробудилась война.

Снежный Север всегда казался инисцам чужим и чуждым. Бывали годы, когда Хрот присылал купцов, в иные годы – воинов на кораблях-вепрях, чтобы жечь и грабить инисские селения.

Теперь же кланы за застывшими водопадами и дремучими лесами взялись за оружие и пошли друг на друга войной.

Начал все Вертинг Кровавый Клинок, возжелав величайшего из двенадцати княжеств – Аскрдала. Вождь Аскрдала ответила на предложение о супружестве отказом, и тогда он убил ее и захватил земли, подчинив их своему клану. Любившие Скири Широкий Шаг искали мести, и вскоре междоусобица охватила весь Хрот.

К середине зимы того года, не успел еще снег впитать кровь, резня разгорелась на юге, в мирных землях Ментендона. Опустошительное наводнение захлестнуло его побережье, смыв целые селения, а вслед за водой пришел Герион Ваттенварг по прозвищу Морской Король – самый жестокий из хротских разбойников. Раздираемый войной Хрот погнал его на поиски более плодородных земель, и он нашел таковую захлебнувшейся. На сей раз Герион явился не за добычей. Он пришел, чтобы остаться.

В Инисе Сабран Беретнет выслушала перепалку в Совете Добродетелей. Решали, что делать. Ее мать во главе стояла молча, бледная, измученная грузом короны.

– Согласна, нам не следует вмешиваться в войну на Севере, – наедине говорила ей Сабран, – но давай избавим ментцев от этого Ваттенварга, а они за то пусть обратятся в нашу веру. Искалин мог бы дать им оружие. Представь, как улыбнется Святой, когда ему присягнет третье царство.

– Нет. Нельзя нам дразнить Морского Короля, – отвечала Мариан. – Его «соленые воины» убивают без пощады, а ментцы еще не оправились от ужасного потопа. Я не слышала доселе, чтобы кровь лилась такой широкой рекой.

– Если мы сейчас не поможем ментцам, Ваттенварг их сокрушит. Мать, он – не обычный грабитель! – Сабран вышла из терпения. – Он целит на место королевы Ментендона! Осмелев после победы, он придет и в Инис, как ты не понимаешь?

– Довольно, Сабран. – Мариан сжала ладонями виски. – Прошу, дитя, оставь меня. Я не могу сейчас думать.

Сабран повиновалась, но в душе закусила удила. К шестнадцати годам она так и не научилась колебаться.

К лету Герион Ваттенварг владел большей частью Ментендона и правил новой столицей Бригстадом. Он объявил землю владением клана Ваттен.

Ментцы, ослабленные потопом, голодом и холодом, отказались от сопротивления и склонили голову. Впервые в истории разбойник захватил власть над целой страной.

Через два года после завоевания Ментендона завершилась война в Хроте. Вожди присягнули молодому воину из Брингарда, завоевавшему их верность острым умом и невиданной силой. Это он сразил Вертинга Кровавый Клинок, отомстив за Скири Широкий Шаг, и впервые объединил кланы. Вскоре в Инис дошла весть, что Бардольт Храустр – незаконный сын костореза – стал первым королем Хрота.

И что он плывет на встречу с королевой Иниса.

– Прекрасно, – бросила Сабран, прочитав письмо. – Теперь две соседние страны под властью кровожадных язычников. Окажи мы помощь ментцам, такая была бы одна.

– Клянусь Святым, мы погибли! – Мариан заломила руки. – Чего он от нас хочет?

Сабран догадывалась, чего он хочет. Хротцы, как рыщущие в лесах волки, чуяли подранков, а Инис истекал кровью.

– Король Бардольт долго боролся за корону. Уверена, он не желает новой вражды. Если же это не так, с нами Искалин. – Сабран встала. – Я верю в Святого. Мы примем бастарда.

Бардольт Храбрый в Битве – по одному из многих имен, данных ему хротцами, – явился на черном корабле «Кормчий восхода». Королева Мариан послала супруга встретить его, сама же целый день ходила по тронному залу, взметывая одежды. На ней была темно-зеленая мантия поверх платья цвета старой кости – она тонула в одеянии, как в болоте. Сабран же отвечала ей полным спокойствием.

Когда вошел король Хрота со своими присными, весь двор вокруг него обратился в лед.

Северяне носили тяжелые меха и сапоги из козловой кожи. Так же был одет их король. Сабран была высока ростом, но и привстань она на цыпочки, едва ли дотянулась бы макушкой ему до подбородка. Его густые золотистые волосы отросли до пояса. На руках бугрились мускулы, а плечи были широки и крепки, точно сундук с приданым. Сабран решила, что ему немного за двадцать, хотя он мог быть и ее ровесником, закаленным ратными трудами.

Война обтесала его загорелое лицо, под которым скрывались добрые кости. От левого виска до уголка губ тянулся шрам, и еще один – по правой скуле.

– Королева Мариан. – Он приложил к сердцу огромный кулак. – Я Бардольт Храустр, король Хрота.

Голос у него был низкий и немного хриплый. От этого голоса по спине у Сабран пробежали мурашки, как и от его короны. Она и на расстоянии видела, что та составлена из осколков костей.

– Король Бардольт, добро пожаловать в Инис. – Мариан откашлялась. – Мы поздравляем тебя с победой на Севере. Мы рады узнать, что война окончена.

– Не более, чем рад этому я.

Мариан покрутила кольцо на пальце.

– Это моя дочь, – сказала она, – дама Сабран.

Сабран выпрямилась. Король Бардольт скользнул по ней глазами, а потом посмотрел снова, вбив взгляд, точно гвоздь.

– Госпожа, – сказал он.

Сабран, не отводя глаз, в реверансе коснулась пола широкими светлыми рукавами.

– Господин, – отозвалась она. – Наше королевство чтит тебя по достоинству. Огня твоему очагу и радости твоему залу.

Она говорила на превосходном хротском. Он поднял брови:

– Тебе знаком мой язык.

– Немного. А тебе – мой.

– Немного. Моя покойная бабка была из Иниса, из Крэкби. Я учился, сколько счел нужным.

Сабран склонила голову.

«Он бы не счел это нужным, если бы не задумывался об Инисе».

Король Бардольт вновь обратился к ее матери, но, обмениваясь с нею положенными любезностями, все посматривал на Сабран. У той потеплели пальцы и запястья под рукавами.

– Не тревожьтесь, в моей стране больше не льется кровь, ведь Кровавый Клинок мертв. Я взял весь Хрот – и возьму Ментендон, когда Герион Ваттенварг, как должно хротцу, принесет мне клятву союзника. – Он показал в улыбке ровные зубы. Сабран подумала, что это редкость после войны. – С Инисом я желаю только дружбы.

– И мы принимаем вашу дружбу.

В ответе Мариан прозвучало такое облегчение, что Сабран даже ощутила запах мешавшегося с ним страха.

– Да пребудут наши владения в полном согласии отныне и навсегда. – Опасность как будто миновала, и королева заговорила уверенней: – Наш кастелян приготовил для вашей свиты надвратную башню. Вас, не сомневаюсь, ждет Хрот, но, пожелав задержаться всего неделю до пира Верности, вы окажете нам честь.

– Это честь для меня, ваша милость. Сестра с вождями справятся в мое отсутствие.

Он поклонился и быстро покинул тронный зал.

– Святой! – воскликнула Мариан. Она казалась совсем больной. – Он не должен был принять приглашения, это была пустая любезность.

– Неужели ваши любезности пусты, матушка? – холодно возразила Сабран. – Святой бы этого не одобрил.

– Все же чем скорее он отчалит, тем лучше. Увидев сокровища наших святилищ, он пожелает их для себя. – Королева поднялась, дамы поддержали ее под руки. – Береги себя в эти дни, дочь моя. Я не вынесу, если тебя захватят заложницей.

– Хотела бы я посмотреть, как они меня удержат, – ответила, выходя, Сабран.

В тот вечер, когда ее дамы покончили с долгим делом – мытьем ее волос, Сабран, сев к огню, задумалась о словах хротского короля. В них звучала правда.

Довольно кровопролития!

– Флорелл, ты знаешь все секреты. – Она оглянулась на лучшую подругу. – Скажи, король Бардольт обещался кому-то?

– Не слышала. – Флорелл расчесывала ее пряди. – Без любовниц он, уверена, не остался, при его-то наружности. Они там не блюдут заветов рыцаря Верности.

– Да, – ответила Сабран. – Не блюдут.

В огне переломилось поленце.

– Он верующий? – спросила принцесса.

– Я слышала, хротцы почитают ледяных духов и безликих лесных богов.

– А во что верит он, не слышала?

Флорелл, разбирая упрямый узелок, задержала руку.

– Нет, – задумчиво сказала она, – ни намека.

Сабран поразмыслила и, когда идея окончательно оформилась, сказала:

– Я хочу с ним поговорить.

В углу комнаты отложила рукоделье Лиума.

– Сабран, он многих лишил жизни, – заговорила она на искалинском. – В Халгалланте ему нет места. Зачем тебе с ним говорить?

– Чтобы сделать предложение.

Лишь треск поленьев нарушал тишину. Лиума резко вдохнула.

– Зачем? – спросила, помолчав, Флорелл. – Почему он?

– Это привело бы под щит Святого еще одно царство – два, если ему покорится Герион Ваттенварг, – тихо пояснила Сабран. – А Морскому Королю пришлось бы уступить, встань мы вместе с Бардольтом.

Флорелл упала в кресло.

– Святой! – прошептала она. – Ты права, Сабран, он бы сдался.

– Твоя мать ни за что не даст согласия, – шепнула Лиума. – Ты станешь сговариваться за ее спиной?

– Ради Иниса. Мать боится собственной тени, – мрачно ответила Сабран. – Вы же видите, к чему идет. Либо Бардольт, либо Герион наложит руку на наше королевство, чтобы показать силу второму.

– Бардольт обещал на нас не нападать, – напомнила Флорелл. – Я слышала, для хротцев клятва не шутка.

– Бардольт Храустр высечен не из того льда, что его предки. Но я могу отвести его угрозу наверняка. – Сабран повернулась к своим дамам. – Больше столетия назад королева-кошка посеяла в Инисе гнилое семя. Гниль так разъела нас, что нам не выстоять в войне с язычниками. Я сотку полотно мира. Я спасу дом Беретнет и увижу, как он поднимется выше прежнего – главой четырех государств, присягнувших Святому и его Деве. Мы будем править Пепельным морем.

Флорелл с Лиумой вели безмолвный разговор. Наконец Флорелл упала перед Сабран на колени и поцеловала ей руку.

– Да будет так, – твердо сказала она. – Моя госпожа, моя королева.

Перед самым рассветом Сабран, в одежде всадницы, выскользнула из опочивальни, оставив Флорелл с Лиумой прикрывать ее отлучку. Она выбралась за стены замка, прошла по цветущим лугам, через дубраву. За свои восемнадцать лет она никогда еще не уходила так далеко без охраны.

Быть может, она обезумела. Быть может, ее замысел – опасный и безрассудный, свернувшийся в ней, как готовая вонзить зубы гадюка, – тоже безумен. Но если она убедит короля, то спасет мир.

«Святой, дай мне сил. Отомкни его слух».

Солнце почти поднялось, когда перед Сабран открылось озеро и умывающийся на отмели язычник. Увидев ее, король отбросил волосы с глаз и, голый до пояса, шагнул навстречу. Под множеством шрамов перетекали пласты мышц.

Когда он вышел на берег, решимость ее дрогнула. Он остановился так близко – едва-едва, чтобы она могла взглянуть ему в лицо, не запрокидывая голову.

– Дама Сабран, – заговорил он, – прости, я не одет. Я всегда купаюсь на заре, чтобы разогнать кровь в жилах.

– Если ты простишь, – ответила Сабран, – что я явилась столь бесцеремонно.

– Отвага в воине достойна восхищения.

– Я не воин.

– Однако, как я вижу, пришла с оружием. – Он кивнул на висевший у нее на поясе клинок. – Должно быть, ты боишься меня.

– Я слышала, кто-то назвал тебя Медвежьей Лапой. Безрассудно подходить к медведю без оружия.

Долгое мгновение Бардольт просто глядел на нее, замерев, как зверь перед прыжком. А потом басовито хмыкнул:

– Идем же! – Он согнул мощную руку, предлагая ей опереться. – Скажи, что у тебя на уме.

На его груди блестели капли. Голос успокаивал слух. Она чувствовала сладкий запах соломенной подстилки и трав, ощущала, как греется под ее ладонью его кованый золотой браслет.

– У меня есть предложение. Крайне конфиденциальное. – Она шагнула ближе к нему. – Мне говорили, что снежные провидцы еще не объявили, какой веры держаться новому хротскому королевству.

– Не объявили.

– Я хочу знать почему.

Он выдержал ее взгляд. Вблизи она видела, что глаза у него цвета ореха – скорее золотистые, нежели зеленые.

– На этой войне, – сказал он, – погиб мой брат.

Сабран не горевала по бабушке и не думала, что станет долго оплакивать родителей. И все же она представляла боль от потери любимого – как засевший в теле наконечник стрелы. Жизнь продолжится, затянет рану, но шрам останется и всегда будет причинять боль.

– Когда я нашел брата, вороны клевали его глаза. Вертинг Кровавый Клинок перерезал ему горло и выбросил, как старую шкуру. Чтобы спастись от такой же участи, мой юный племянник отсек себе правую руку. – Король Бардольт катал желваки на скулах. – Мой брат был еще мальчик. Невинный ребенок. Я не стану восхвалять богов и духов, допустивших его гибель.

Между ними встала тишина, только шелестело дерево рядом. Родись Сабран язычницей, она решила бы, что дубы над ними подслушивают речи отступника.

«Теперь надо бить со всей силы или не бить вовсе».

– Мы в Инисе не ищем ответов на такие вопросы. Мы чтим память человека – моего предка – и живем согласно его Шести Добродетелям, – сказала она. – Святой, как и ты, был воином в землях малых княжеств и усобиц. Он, как и ты, объединил их под одной короной.

– И как он этого добился, ваш Святой?

– Он сразил злобного змея и тем завоевал сердце девы Клеолинды, лазийской принцессы. Она покинула старых богов, чтобы встать рядом с ним.

Ветер вытянул из-под ее венца и растрепал длинные локоны.

– Инис и Искалин почитают его. Приди к нам. Пусть Хрот присягнет Добродетелям Рыцарства. Когда рядом с тобой встанут два древних царства, Морскому Королю ничего не останется, как покориться.

– Герион и так покорится, – отрезал хротец.

– Будешь добиваться его верности силой, получишь новую войну. В ней погибнут многие, и дети тоже.

– Ты взываешь к моему сердцу.

– Более, чем ты думаешь. – Сабран подняла брови. – Не обратившись, ты меня не получишь.

Он улыбнулся – мрачно, и все же в улыбке его было тепло.

– Отчего ты решила, что нужна мне, дама Сабран? – Ее имя тихо пророкотало в его горле. – Откуда тебе знать, что я не оставил супругу в своем королевстве?

– Я видела, как ты смотрел на меня в тронном зале. – (Он не сказал «нет»!) – И сколько раз.

Король Бардольт не отвечал. Сабран стояла перед ним гордо, потому что не была похожа на мать.

– Я думаю, – сказала она, – тебе привычно брать то, чего желаешь. Но в этот раз тебе не понадобятся ни сила, ни кровопролитие. Я предлагаю тебе все. Будь моим супругом.

– Твоя вера берет начало от любви двух сердец. Кто я в той легенде – язычник или герой?

Сабран молча смотрела ему в глаза. Она видела себя опущенным в воду крючком, вокруг которого кружит большая рыба.

– Я слышал, королевы Беретнет вынашивают лишь одно дитя. Так было всегда, сколько помнят песни, – наконец произнес он. – Мне понадобится наследник для Хрота, чтобы укрепить дом Храустр.

– У тебя есть сестра. А у нее сын. Когда за твоей спиной встанут страны Добродетели, ваша молодая династия будет несокрушима. – Сабран вздернула подбородок. – Знаю, тебе придется убедить снежных провидцев принять Святого. Знаю, что Шесть Добродетелей тебе пока чужды – но твоя земля плачет, Храбрый в Битве. Как и моя. Наш союз исцелит раны.

Прошло немало времени, прежде чем он протянул руку к ее поясу. Сердце у нее билось тяжело и глухо, потому что он вынул из ножен ее маленький клинок. Он мог заколоть ее на месте, и Инис пал бы перед ним.

– Я посоветуюсь с провидцами, – сказал он. – Если решим по-твоему, я принесу клятву на твоем клинке своей кровью.

Он проводил ее, безоружную, до замка. И, глядя ему вслед, Сабран уже знала, что победила.

В день середины лета высшая снежная провидица Хрота Иссин вышла из пещеры, чтобы поделиться с людьми видением. Ей снилась покрывшая весь мир кольчуга и блестящий серебром меч, протянувшийся от давно скончавшегося инисского рыцаря к молодому королю Хрота.

Король Бардольт в своей новой столице, Элдинге, объявил, что Хрот, подобно Клеолинде Лазийской, покидает старые пути, чтобы следовать за вечным светом Истинного Меча, Аскалона.

В Инис к Сабран Беретнет пришло письмо с пятном крови короля и единственным словом: «Да».

Через несколько недель они объявили о помолвке. Герион Ваттенварг со своей стороны объявил, что верен королю Хрота, назвавшему его наместником Ментендона. За Герионом обратились в новую веру его подданные. Не прошло и года, как король Хрота обвенчался с наследницей Иниса, и все присягнувшие Святому земли ликовали и пели.

Инис, Хрот, Искалин и Ментендон – нерушимая Кольчуга Добродетели.

Вскоре королева Мариан уступила трон. Пресытившись жизнью двора, она с подругой удалилась на морское побережье. В тот же день Сабран Шестая была коронована перед своими подданными, и рядом с ней, улыбаясь до ушей, стоял ее северный король.

Наследницы пришлось ждать долго. Бардольт, спасаясь от полночного солнца, проводил в Инисе большую часть лета, а весной Сабран переплывала разделявшие их воды, но между ними вечно втирался долг. Слишком хрупки были еще их владения, чтобы оставлять их в другие, более темные месяцы.

Сабран правила своим островом в одиночестве. Пора было появиться наследнице, и она всей душой этого желала – как и ее двор, как и ее супруг, чья страсть к ней со временем не ослабела.

Однажды, через несколько месяцев после того, как Бардольт покинул Инис, Лиума афа Даура не сумела зашнуровать платье на своей королеве.

На следующий год в пору цветения ясменника Сабран принесла дочь, чей громкий крик опрокинул Большой стол. Впервые за месяц служители распахнули ставни. Сабран, пока Флорелл утирала ей губкой лоб, а Лиума нянчила дитя, думала, что ей будто впервые за всю жизнь легко дышится. Долг исполнен.

Она создала новый мир.

Когда в Элдинг пришли вести, король Бардольт взошел на корабль с горсткой приспешников, одевшись простым моряком. Пять дней пути до Аскалонского замка страх теснил его крепче, чем бывало на войне. Страх отступил, когда он увидел ожидающую его Сабран живой и здоровой. Он обнял ее, благодаря Святого.

– Где она? – хрипло спросил Бардольт.

Сабран, улыбнувшись его волнению, поцеловала супруга в щеку. Лиума принесла дитя.

– Глориан, – сказала Сабран. – Ее зовут Глориан.

Пока Бардольт дивился дочери, Сабран оделась для торжества. Когда она с супругом и черноволосой дочуркой на руках вышла на королевский балкон Аскалонского замка, сотни тысяч людей встретили ее приветственным гулом.

Глориан!

Эсбар

Одна принцесса для Запада. Другая затерялась на Востоке. Третья девочка родилась на Юге, между теми двумя.

Этому ребенку не суждена была корона. Ее появление на свет не залечило ран королевства, ее не ждал законный трон. Она родилась в глубине Лазийской пущи, вдали от глаз, потому что эта девочка, как и место ее рождения, была тайной.

Множество сестер дожидались ее первого крика, другие в освещенной очагом комнате подбадривали роженицу. Эсбар дю Апая ак-Нара, тяжело дыша, терпела последние схватки.

Первые застали ее накануне за купанием в реке, до срока оставалось две недели. Теперь уже недалек был восход, и она, сидя на родильных кирпичах, желала виновнику своих мук, Имсурину, медленной смерти, хотя сама пригласила его на ложе.

– Еще немного, Эсбар, – сказала ей снизу Денаг. – Ну же, сестра, еще разок.

Эсбар протянула руки двум женщинам, сидевшим по сторонам. Справа тихо и утешительно повторяла молитвы ее родительница, с другой стороны двумя руками поддерживала за плечи Тунува Мелим.

– Храбрись, любимая, – шептала Тунува. – Мы с тобой.

Эсбар слабыми губами коснулась ее виска. Она говорила те же слова, когда год назад рожала Тунува.

Встретив ее взгляд, та улыбнулась, хотя губы ее дрожали. Эсбар хотела ответить, но от новой резкой схватки перехватило голос.

«Пусть эта будет последняя, – думала она сквозь туман боли. – Пусть уже все кончится».

Собрав остатки отваги, она устремила взгляд на изваяние Гедали, желая себе силы божества.

Она налегла бедрами на кирпичи, словно хотела оседлать целый мир. От криков саднило горло. Чрево всколыхнулось – дитя выскользнуло на волю, прямо в подставленные ладони Денаг, а Эсбар обмякла, словно с младенцем вытолкнула из себя все кости.

Денаг перевернула ребенка, прочистила крошечный носик. В тишине, когда все затаили дыхание, дрожью отдался тоненький вопль.

– Мать с нами, – под общее ликование объявила настоятельница. – Эсбар принесла ей воительницу.

Апая выдохнула так, словно часами держала воздух в груди:

– Молодец, Эсбар!

Эсбар сумела только облегченно рассмеяться. Тунува держала ее, не давая соскользнуть с кирпичей.

– Ты справилась, – засмеялась вместе с подругой она. – Эс, ты справилась. Благодарение Матери!

Эсбар, дрожа, прижалась лбом к ее лбу. Их лица заливал пот.

Комнату наполнили тихие голоса. Эсбар перелегла на кушетку, и Денаг положила новорожденную ей на грудь – еще в родильном воске, мягкую, как лепесток. Девочка корчилась, разлепляя глазки.

– Привет, силачка. – Эсбар погладила ее по головке. – Как ты спешила увидеть мир!

Вскоре придут послеродовые боли. Пока же были молитвы, улыбки, добрые пожелания и любовь – больше, чем может вместить сердце. Эсбар поднесла дитя к груди. Теперь ей хотелось только замереть, упиваясь жизнью, совсем недавно покинувшей дом ее лона.

Апая поднесла тазик с кипяченой водой и холодными настоями.

– Присмотри за Тунувой, – тихо, чтобы не слышали суетящиеся рядом сестры, попросила ее Эсбар. – Обещай, что присмотришь, Апая.

– Глаз не сведу. – Апая вытянула из чехла нож. – Отдыхай пока, Эсбар. Набирайся сил.

Эсбар только рада была повиноваться. Ее родительница перерезала пуповину, и девочка наконец перешла из лона в мир.

Когда пришли боли, Апая перевела ее и затихшее на ее груди дитя в солнечную комнату. Там они оставались до прихода Имсурина.

– Я говорила, что мы хорошая пара, – напомнила Эсбар. – Готов ли ты на время лишиться сна?

– Более чем готов. – Он коснулся ее лба чистым поцелуем. – Ты почтила Мать за нас обоих, Эсбар. За твой дар ей я перед тобой в неоплатном долгу.

– Не сомневайся, я придумаю, чем тебе расплатиться. А сейчас просто стереги ее и забавляй, пока я сплю.

И она уснула. Едва Имсурин поднял на руки их новорожденную дочь, Эсбар впала в блаженное забытье, и Апая была рядом, чтобы о ней позаботиться.

Настоятельница в сопровождении Тунувы и Денаг явилась только к полудню. Когда они вошли, Эсбар пробудилась в теплом луче. Апая помогла ей сесть, держа у груди ребенка.

– Возлюбленная дочь, – заговорила настоятельница, коснувшись ее макушки, – в сей день ты принесла дар Матери. Ты привела ей воительницу, оборону против Безымянного. Будучи потомком Саяти дю Верду ак-Нары, ты можешь благословить ее двумя именами по обычаю Северного Эрсира – одним для нее, другим, чтобы вести ее за собой.

Дочь, тычась носиком ей в грудь, снова вынюхивала молоко. Эсбар поцеловала ее в головку.

– Настоятельница. – сказала она, – я нарекаю дитя Сию дю Тунува ак-Нара и вверяю ее отныне и навек Матери.

Тунува замерла. Настоятельница серьезно кивнула.

– Сию дю Тунува ак-Нара – проговорила она, помазав детскую головку соком дерева. – Добро пожаловать в обитель, маленькая сестра.

I. Год сумерек 509 о. э

Мир существует,

как блеск росы на цветке.

Идзуми Сикибу

1

Восток

Первое – проснуться в темноте. Годы ушли на то, чтобы стать петухом самой себе, зато теперь она была орудием богов. Ее будил не свет, а собственная воля.

Второе – окунуться в ледяной пруд. Укрепившись, она возвращалась к себе и заворачивалась в шесть слоев одежды, каждый из которых был рассчитан на сильный холод. Она завязывала волосы на затылке и закрепляла воском каждую прядь, чтобы не разметались на ветру. В горах такое может убить.

В первый раз после купания она простыла – много часов дрожала у себя в комнате, из носу текло, щеки раскраснелись. Тогда она была ребенком, слишком хрупким для сурового служения.

Теперь Думаи переносила холод так же, как переносила высоту, на которой располагался храм. Горная болезнь ее не касалась, потому что она родилась на высотах, где даже птицы редко гнездились. Канифа пошутил однажды, что спустись она в город, падет бездыханной, как падают забирающиеся на эти высоты паломники-восходители.

«Земная болезнь, – согласилась тогда ее мать. – Лучше оставайся здесь, мой воздушный змей. Здесь твое место».

Третье – записать запомнившиеся сны. Четвертое – поесть, еда дает силу. Пятое – влезть в оставленные на крыльце сапоги и спуститься в окутанный ночью двор, где мать уже готова возглавить шествие.

Дальше – поджечь факелы, ароматную кору с вылежавшихся на морском дне стволов. Их дым был чист, как туман, и пахли они, как мир после грозы.

В сумраке, уже совсем проснувшись, перейти мост через провал между средним и третьим пиками. Затем долго подниматься по круче под древние песнопения.

А теперь – к святилищу на вершине. Там, в первом свете зари, – сам обряд. Звон колоколов перед ликом Квирики, танец вокруг его железной статуи – призыв к богам: вернитесь! Так звала когда-то Снежная дева. Голоса дружно взмывали в небо, песня привета золотом звенела в горле и на языке.

Так начинался ее день.

Под ясным небом снег слепил глаза. Думаи с Ипьеды щурилась, пробираясь вдоль горячего ручья, и надолго припадала к фляге. Другие певцы богов остались далеко позади.

Она ополоснулась, прежде чем скользнуть в парящий пруд. Закрыв глаза, погрузилась до подбородка, наслаждаясь теплом и тишиной.

Подъем даже ей давался тяжело. Восходители редко добирались до вершины Ипьеды, а ведь они за право на попытку платили деньги. Одних останавливала и вынуждала признать поражение головная боль или слепота, у других не выдерживало сердце. Мало кто мог подолгу дышать разреженным воздухом.

Думаи могла. Она только им и дышала с вечера своего рождения.

– Маи.

Она оглянулась. Подошел ее лучший друг, принес укрытую от холода одежду.

– Кан, – ответила она (ему сегодня не пришлось лазать по горам). – Искупаешься со мной?

– Нет. Пришло известие из деревни, – сказал Канифа. – К вечеру у нас будут гости.

Вот уж странное известие! Начало осени на время открывало восходителям дорогу в горы, но так поздно, когда даже нижние перевалы завалены снегом и продуваются убийственным ветром, Верхний храм Квирики не ждал гостей.

– Сколько?

– Одна паломница с четырьмя слугами. – Канифа сложил ее одежду у пруда. – Из клана Купоза.

Это имя мигом разогнало усталость – имя самого влиятельного клана Сейки. Думаи вылезла из воды.

– Не забывай, обращаемся как со всеми, – сказала она, вытираясь куском полотна. – На этой горе Купоза ничем не выше других.

– Хорошая мысль, – сдержанно отозвался Канифа, – только не для нашего мира. В их власти закрыть храм.

– С чего бы им пользоваться этой властью?

– Вот и не будем давать повода.

– Ты стал таким же беспокойным, как моя мать. – Думаи подобрала нижние одежды. – Хорошо. Давай подготовимся.

Канифа подождал, пока она оденется. Думаи намотала на рукава и штанины меховые муфты, накинула толстый черный плащ, затянула под подбородком капюшон, ловко накрутила обмотки и, спрятав ступни в сапогах из оленьей кожи, прикрепила к подошвам шипы. Последними натянула ушитые по ее руке перчатки. На правой целыми были только большой и указательный пальцы, остальные обрезали горячей сталью. Укутавшись в меха, она двинулась следом за Канифой.

Они спустились на небесный помост. Канифа был мрачноват. Тридцатилетний, лишь тремя годами взрослее Думаи, он выглядел старше из-за пролегших от глаз глубоких морщин.

Помост скрипел под ногами. Вдали перед ними лежала Антума, столица Сейки, выстроенная между рукавами реки Тикара. Не первая столица и, скорее всего, не последняя. Солнце стекало по скатам крыш и искрилось на заиндевелых деревьях между городом и горами.

Дом Нойзикен некогда правил портовым городом Гинура, и только когда боги погрузились в долгий сон – двести шестьдесят лет назад, – двор перебрался от моря в низменность Районти. Теперь он занимал дворец Антумы, внушительной постройки на восточном конце Рассветного проспекта. Если представить Антуму веером, проспект был его срединной пластиной, ясной полоской от дворца к главным городским воротам.

Думаи, глядя на город, часто воображала, какой была Антума при драконах. Она мечтала, чтобы они вернулись к жизни на ее веку, мечтала увидеть их над Сейки.

– Вот они. – Канифа смотрел на склон. – Пока что не заледенели.

Думаи проследила его взгляд. Далеко внизу она различила цепочку фигурок – крапинок золы на слепящей белизне.

– Я приготовлю внутренние покои, – сказала она. – Ты распорядишься в трапезной?

– Да.

– И моей матери скажи. Она не терпит неожиданностей.

– Слушаюсь, дева-служительница, – торжественно отозвался он.

Думаи усмехнулась и подтолкнула его на дорогу к храму.

Он знал, что у нее всего две мечты. Первая – увидеть дракона; вторая – сменить однажды мать на посту девы-служительницы.

В храме они с Канифой разошлись. Он свернул к трапезной, она – к внутренним покоям, где расставила ширмы, отгородив помещения с постелями и печурками для восходительницы и каждого из ее слуг. Пока закончила, в животе уже урчало от голода.

Думаи принесла себе поесть из трапезной: грибы и ломтики курятины без кожи, залитые подогретыми, взбитыми в пену желтками, все в кружочках темного соленого масла. С крыши, куда взобралась поесть, она наблюдала за печальниками, гнездившимися в расщелинах у храма. Скоро проклюнутся птенцы, наполнят вечера песнями.

Вымыв миску, она присоединилась к другим на полдневной молитве. Потом рубила дрова, пока Канифа сбивал лед с карнизов и собирал снег, чтобы натопить питьевой воды.

Гости явились к сумеркам. Они уцелели на коварной тропе между первым и вторым пиком. Сначала показались вооруженные охранники, нанятые отгонять разбойников и рыскавших в предгорьях зверей. Их вел проводник из безымянной деревушки под самым склоном – последнего приюта на пути к храму.

Паломница шла за ними, завернутая в такое множество одежд, что голова казалась слишком маленькой для тела. Служанки жались к ней, сгибаясь под свистящим ветром.

Выйдя на крыльцо, Думаи поймала взгляд Канифы, брошенный через плечо. Принимать гостей полагалось деве-служительнице, но Унора не показывалась.

– Я их встречу, – сказала наконец Думаи.

Снег падал густо и быстро, за тяжелыми хлопьями на ресницах она почти ничего не видела. Капюшон придерживал волосы, и все же несколько прядей выбились и липли к губам.

Едва она шагнула на ступени, чья-то рука легла ей на запястье. Она обернулась, ожидая увидеть Канифу, а увидела рядом мать в головном уборе из серебряных бабочек.

– Я здесь, Думаи, – сказала она. – Все ли готово?

– Да, матушка.

– Я знала, что могу на тебя положиться. – Унора тронула ее за плечо. – Отдохни. Тебе сегодня пришлось потрудиться.

Она ушла, зная, что задерживаться не следует. Мать при паломниках становилась другой, особенно при Купоза, – жесткой и далекой, какой не бывала в другое время.

Думаи никогда не могла этого понять. Да, Купоза много значат при дворе, но ведь они всегда поддерживали Верхний храм Квирики: платили за необходимые подновления, присылали прекрасные дары и даже наняли выдающегося художника для росписи внутренних покоев. А все же, пожалуй, разумно проявить осторожность с такими могущественными людьми.

Уходя спать, она приоткрыла одну дверь. В верхних палатах, грея ноги на горячем кирпиче, через водяной камень вчитывалась в свиток Осипы из Антумы.

– Осипа, – окликнула ее Думаи, – не принести ли тебе чего-нибудь?

Осипа прищурилась на нее и сипло сказала:

– Думаи? Ты так внимательна, но не нужно. – Она подняла седые брови, которые до сих пор выщипывала по давней дворцовой моде. – Я вижу, у тебя опять от работы руки потрескались. Ты мазала их бальзамом, который я тебе подарила в день прихода осени?

– В горах нужны грубые руки, – напомнила ей Думаи.

Осипа покачала головой и откашлялась в рукав.

– Ты нездорова?

– Простыла. – Осипа утерла нос. – Завидую тебе, дитя. Тебе холод нипочем, как этим горам.

– Давай принесу тебе имбиря, он поможет.

– Я уже поняла, что ничего не поможет. – Она снова склонилась над свитком. – Чистых снов тебе, Думаи.

– И тебе.

Осипа всегда ненавидела темные месяцы. Она, преданная служанка великой императрицы, одна последовала за госпожой на гору Ипьеда. И так и не привыкла к ней за прошедшие десятилетия.

Ночь погрузила храм в темноту. Думаи пробралась к себе, нашла еду на подносе, и ставни уже кто-то успел закрыть от ветра. Она отскребла песком мозоли, разделась и сунула ноги под укрытый одеялом столик – к жаровне с углями.

Снаружи стонал ветер, а она ела в тепле, как в гнездышке. Очистив тарелки, она открыла молитвенный ящичек, достала полоску бумаги, кисть и кувшинчик с чернилами каракатицы. Она записала желание – все то же – и уронила бумажку в сосуд сновидений. Плавающая бумага истончалась, слова растворялись, вода уносила их во владения богов.

Усталость захлестнула ее, словно морская волна, которую она никогда не видела. Думаи передвинула угли поближе к постели, задула лампу и, опустив голову на подушку, мгновенно уснула.

Первое – проснулась в темноте. Во рту пересохло, пальцы не слушаются. Она высунула их из-под одеял и нащупала пол – слишком мягкий и слишком холодный.

Думаи выплывала из моря сновидений. Дрожащая, нос ледышкой, пыталась понять, почему лицо мокрое, почему под пальцами снег. Рядом пробивались сквозь шум ветра звуки. Скрип, стук – и тот ужасный треск, что ее разбудил.

Распахнулся один из ставней. Оставь его стучать – перебудит весь храм.

Ноги двигались неохотно. Она ощупью добрела до окна и протянула руку, зацепив створку согнутыми пальцами.

Что-то ее остановило. Она взглянула прямо в черную ревущую ночь, в сторону укрытого от ветра фонаря над ступенями. В его свете Думаи различила тень. Канифа не раз повторял, что глаза у нее острей, чем у хищной птицы.

Разбойник. Или бессонный дух. Чужой! Ей вспомнились сказки про зубы, как наконечники стрел, про гнилое мясо на костях, и она вдруг снова стала боязливым ребенком.

Но еще она была певицей богов, испытанной перед великим Квирики. Решимость выпрямила ей спину.

По скрипучему полу с лампой в руке, вниз по лестнице, мимо слабо светящихся дверей внутренних покоев. Она знала эти коридоры, в темноте находила дорогу, как днем. На крыльце она сунула ноги в первые попавшиеся сапоги.

Тот все еще стоял под фонарем, так согнувшись под ветром, что казался безголовым. Думаи, прихватив одну из ледяных секирок, направилась к нему. Она никогда не использовала секирку как оружие, но, если придется, постарается. Чужак обернулся, показал лицо.

Не разбойник. На нем была заскорузлая одежда солеходца. Он взглянул на Думаи слезящимися глазами, закашлялся, брызжа кровью, и рухнул в снег.

2

Запад

Свою кровь Глориан впервые увидела в двенадцать лет.

Пятно, яркое на кремовой простыне, заметила Джулиан. Глориан, наслушавшись славных историй о роде Беретнет, готова была увидеть расплавленное золото, ведь ее кровь сковала тьмой змея. А кровь оказалась тусклой, ржавой.

– Меньше, чем я думала, – заметила она, имея в виду не одно значение «меньше».

Джулиан вышла, чтобы принести тряпки и известить королеву.

Второй раз Глориан увидела свою кровь в пятнадцать с половиной. Она рассматривала кость, кончик которой распорол ей кожу между локтем и плечом. В этот раз Джулиан Венц не была столь невозмутима.

– Лекаря! – крикнула она страже, и двое пустились бегом. – Скорей, скорей!

Наружу вышел маленький осколок, немногим длиннее зуба, и все же жутко было видеть обнаженным то, что должно быть скрыто.

Прошлой ночью при догорающем огне Хелисента рассказывала северную сказку. Северяне верили, что в дубовых орешках – тех, что, словно яблоки, надуваются на деревьях и идут на изготовление чернил, – можно различить знаки будущего. Если в орешек пролез шмель, год будет радостным. Если найдешь застрявшую в собственном жилище орехотворку, жди года безрадостного или полного неудач. Ко всему, что ни кроется внутри, было привязано будущее.

– Языческие бредни, – буркнула Адела.

Такие рассказы дошли до них от тех ранних дней, когда еще не было Святого, но Глориан находила в них очарование и не видела вреда. С восходом она со своими дамами отправилась на поиски упавших орешков, и вот лошадь, испугавшись чего-то, ее сбросила.

Волна боли вынесла ее в настоящее. Она, верно, лишилась чувств, потому что кругом успело собраться много народу. Королевский врач осматривала осколок кости; кобыла Глориан Оварр оглушительно ржала. Конюх безуспешно пытался ее успокоить.

– Дама Глориан, вы меня слышите? – спрашивала лекарь. Принцесса кивнула сквозь дурноту. – Скажите скорей, вы чувствуете ноги?

– Да, доктор Фортхард, – выдохнула Глориан. – Хотя руку… чувствую острее.

Над ней склонялись озабоченные лица. Глориан привязали к доске, и четверо стражников подняли ее с земли.

Сильные руки поддерживали голову, не давая ей запрокинуться на всем пути через Королевский лес, мимо озера, к замку Дротвик. Над южными воротами развевался королевский штандарт, возвещая о пребывании в замке королевы Сабран. Боль ударила Глориан, как секира по щиту. Она хотела взглянуть на рану, но голову все еще крепко держали.

Едва они вошли в сумрачное преддверье, знакомый голос позвал ее по имени – рядом оказалась дама Флорелл Луг. Ее льняные кудри выбивались сквозь сетку на голове.

– Глориан! – ахнула она. – Святой, что же это, доктор Фортхард?

– Ее высочество упала с лошади, сударыня, – объяснил рыцарь Брамель Статворт.

– Наследница Иниса? – вскипела Флорелл, подхватывая доску. – Ваш долг – оберегать ее, рыцарь Брамель!

– Кобыла с утра была спокойна. Простите, я никак не мог этого предотвратить.

– Прошу вас, – предупредила доктор Фортхард, – на трогайте принцессу, дама Флорелл. Вы можете загрязнить рану.

Флорелл только теперь уставилась на торчащую кость и стала бледнее пепла.

– Деточка… – хрипло прошептала она. – Не бойся. Святой с тобой.

Плиты поглотили звук ее торопливых шагов. Глориан закрыла глаза, и стало темно; доска закачалась, как колыбель.

Очнулась она в своей постели. Левый рукав был обрезан, открывая помятую руку – белую кожу, красную кровь, костяной клык. Доктор Фортхард обмывала рану горячей водой из таза. Рядом стояли двое незнакомцев – она узнала коричневый балахон младшего жреца и красную гербовую накидку поверх белой туники тоже узнала.

Одежда костоправов. Ее отец содержал их целую армию – править ему шею и спину. Лекарь прятал руки в рукава, словно хотел отвлечься от предстоящей мучительной картины.

– Дама Глориан, – обратился к ней молодой жрец, – выпейте, это притупит боль.

Он поднес к ее губам мех с вином, и Глориан выпила сколько смогла. Во рту осталось сытное послевкусие шалфея.

– Доктор Фортхард, – спросила она, – что вы будете делать?

– Мне придется составить половинки кости, принцесса, – ответила доктор, – чтобы они могли срастись. Перед вами мастеро Келл Бурн из отряда Костей.

– Ваше высочество, – заговориле Бурн спокойно, негромко, – прошу вас, постарайтесь не двигаться.

Рыцарь Брамель чуть слышно молился. Когда чужие люди приблизились к ее постели, Глориан напряглась. Младший жрец встал в ногах, костоправ Бурн взяле ее за руку.

– Дайте мне прыщенца, – попросила Глориан. – Пожалуйста, доктор Фортхард, я хочу уснуть.

– Нет, – твердо возразила дама Эрда Линдли. – Никаких растительных ядов, доктор. Королева Сабран запретила.

Доктор Фортхард ее не слушала.

– Принцесса, даже ложечка прыщенца может убить. Это мягкий яд, но все же яд. – Она вернулась к кровати. – А вы великая цепь для Безымянного.

Глориан не представляла себя цепью, ни великой, ни малой. Она чувствовала себя просто сломавшим руку ребенком.

– Пожалуйста, – выдавила она, – раз вам нельзя быть добрыми, сделайте все быстро.

Доктор, не отвечая, взяла Глориан за плечи. Младший жрец прижал к матрасу ее лодыжки. Костоправ, выдохнув, как спускающий тетиву лучник, ухватиле ее за плечо смуглыми руками, большими и твердыми, как стремена. Последним, что услышала Глориан, был собственный визг.

Когда она пришла в себя, тело горело так, что жар пережимал горло. Рука до плеча была загипсована и привязана к боку кожаным шнуром.

Глориан нечасто доводилось терпеть боль. Наперстки защищали пальцы от иглы, браслеты прикрывали руку от удара тетивы. Она знала редкие головные боли, разбитые колени, боль месячных. Теперь ей оставалось одно спасение – сон.

– Глориан…

Она разлепила глаза:

– Флорелл?

Флорелл Луг служила королеве Сабран с детства и теперь звалась первой дамой Большой палаты. Высокая и прекрасная, как подсолнечник, с голосом мягче бальзама… Глориан едва не расплакалась.

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, все хорошо. – Флорелл поцеловала ее в лоб, улыбнулась, но под ее голубыми глазами пролегли тени. – Доктор Фортхард зашила рану. Святой добр.

«Жаль, – подумалось Глориан, – что добрый Святой не помешал кобыле меня сбросить».

У нее хватило ума не высказывать этой мысли вслух.

– Можно мне попить? – спросила она.

Флорелл поднесла ей чашку эля.

– Я опасалась горячки, – сказала она. – Незадолго до твоего рождения мой отец выбил из сустава коленную чашечку. После того как ее вправили, он так и не очнулся.

– Соболезную.

– Спасибо, милая. Королева Сабран великодушно оплатила погребение.

– Она приходила ко мне?

– Ее милость просила позаботиться о тебе за нее. Она в Совете.

Глориан сжимала зубы и сглатывала, и все равно глаза заволокли слезы. Она надеялась, что мать хоть по такому случаю поступится Советом Добродетелей.

– Она знает, что ты вне опасности, – мягко утешила Флорелл, заглянув ей в лицо. – А дело срочное.

Глориан только кивнула в ответ. Всегда находились дела срочнее и важнее, чем она.

Флорелл снова опустила ее на валик подушки и погладила по влажным волосам.

Так иногда делала королева Сабран – давно, когда у Глориан еще не выпали молочные зубы. То воспоминание блестело ярко, но отдаленно, словно утонувшая в глубоком колодце монетка – обратно не вытащишь.

Она принялась внимательней рассматривать свою руку, от плеча до половины предплечья вымазанную известкой. Кожа под лубком чесалась.

– Долго мне так ходить?

– Пока не заживет. Сколько бы ни пришлось, – ласково ответила Флорелл. – Доктор Фортхард постаралась очистить рану, да и воздух здесь, на севере, здоровее. Ты уже поправляешься.

– Я не смогу держаться в седле.

– Нет. – Услышав вздох, Флорелл взяла ее за подбородок. – Мы должны беречь тебя всегда и всюду, Глориан. Ты – величайшее сокровище королевства.

Глориан заерзала. Флорелл еще разок погладила ее по голове и отошла поправить огонь в камине.

– Дама Флорелл, где Джулиан? – спросила принцесса.

– При своей матери.

– Ей не разрешили остаться при мне?

– Думаю, ей бы не запретили. – Флорелл оглянулась. – Она винит себя, Глориан.

– Глупо. Виновата кобыла, а не Джулиан.

– Дама Джулиан привержена своему долгу. Когда-нибудь при тебе она станет тем же, чем я стала для ее милости – не просто подругой, но сестрой по всему, кроме крови; твоей защитницей. Она всегда будет бояться за тебя, как я боялась за твою мать, когда та представала перед королевой-кошкой.

Глориан прижалась щекой к подушке.

– Пришли ее ко мне с утра. – Она снова взглянула на Флорелл. – Дай ту куколку, что подарил мне в день рождения отец.

– Конечно.

Флорелл достала куклу из сундука в углу и положила ей в ладонь. Глориан прижала игрушку к груди – маленькую воительницу, вырезанную из кости. С ней у сердца она уснула.

На другой день доктор Фортхард поднесла ей блюдо с нарезанными фруктами и уговорила выпить очищающий настой.

– Он освежит и укрепит вас, принцесса, – сказала врач. – Яблочный уксус, чеснок, лук-севец и другие добрые травы.

«Укрепи, Святой, моих гостей!» – подумала Глориан.

В сумерках, после молений, пришла Флорелл с гребнем и кувшином лавандовой воды.

– Я просила Джулиан прийти, – напомнила Глориан, пока Флорелл разбирала узелки волос. – Она не хочет меня видеть?

– Придет, если прикажешь, Глориан.

Ненадолго задумавшись, та кивнула:

– Да, приказываю.

Флорелл слабо улыбнулась в ответ. Она закончила с волосами и вышла, а Глориан, морщась от боли, села на кровати. Хорошо хоть теперь к запаху лука и чеснока примешалась лаванда.

Вскоре дверь приоткрылась.

– Дама Джулиан Венц, – объявила сиделка.

Подруга вошла – в платье цвета осенней листвы с зеленым корсажем. Темные волосы она заплела в простую косу.

Дверь закрылась, оставив их наедине. Джулиан взглянула на Глориан, на ее перевязанную руку.

– Почему ты не приходила? – не без обиды спросила Глориан. Подруга заломила руки и склонила голову. – Джулс, Оварр метнулась так внезапно. Что ты могла сделать?

– Не знаю, – глухо ответила Джулиан. – И это меня пугает.

Она подняла голову, и Глориан с удивлением увидела следы слез на щеках.

– Ты могла умереть. Я думала, ты не выживешь. А если ты снова попадешь в беду, а я не смогу помочь, что тогда?

– Не надо меня спасать. Я только прошу тебя не бросать меня.

Джулиан хлюпнула носом:

– Клянусь! – Она утерла лицо и расправила плечи. – В этом я клянусь, Глориан.

– Вот и хорошо. Поговори со мной, пока я опять не усну. – Глориан похлопала по кровати рядом с собой. – От меня несет чесноком – это тебе в наказание за то, что ты винила себя, а не глупую кобылу.

Джулиан с табуреточки залезла на кровать, а Глориан тем временем подвинула валик, освободив место.

– Ой, и правда чеснок. – Джулиан наморщила нос. – И… по-моему, еще и лук.

– И лаванда, – подхватила Глориан. – Ох как ты права. Лишь бы не пришлось такое пить перед Вверением, не то я одним духом сшибу мать с трона.

При этих словах улыбка Джулиан пропала.

– Ее милость тебя навещала?

Глориан отвела взгляд:

– Нет.

Джулиан придвинулась к ней под бок. Привычное утешение без слов. Глориан сжала протянутую ей руку и постаралась забыть о гложущей зависти. Если бы Джулиан так разбилась, ее родители ночь напролет от нее бы не отходили.

Глориан мечтала, чтобы такой была ее мать. И еще боялась ее прихода, точно зная, что услышит от Сабран: «Пора уже покончить с ребяческими выходками».

Пора уже Глориан понять, что значит быть будущей королевой Иниса.

3

Юг

– Слезай оттуда, Сию!

Апельсиновое дерево вздохнуло под ветром. Узловатый ствол успел нагреться, словно сок пропитался солнечным светом. Каждый лист блестел и благоухал, и даже сейчас, поздней осенью, на ветвях зрели плоды.

Никогда, сколько стояло здесь дерево – быть может, от начала времен, – никто не осквернял его ветвей. А сейчас между ними устроилась девушка, босоногая и недосягаемая.

– Тунува, – со смехом в голосе отозвалась она, – здесь чудесно! Честное слово, видно все до самой Юкалы!

Тунува в отчаянии смотрела на ослушницу. Сию всегда была строптива, но такое не спишешь на юношеские проказы. Это уже святотатство. Настоятельница выйдет из себя, когда услышит.

– Что такое, Тунува?

Имсурин подошел и встал так, чтобы проследить ее взгляд.

– Спаси нас, Мать! – чуть слышно выдохнул он и принялся озираться. – Где Эсбар?

Тунува вряд ли его услышала, потому что Сию полезла еще выше. В последний раз мелькнула босая ступня, и вот она уже на самой верхушке. Тунува подалась вперед, придушенно вскрикнула.

– Что же ты… – упрекнул было Имсурин.

– А что я могу? – огрызнулась Тунува. – Ума не приложу, как она туда забралась.

Имсурин вскинул руки, и она снова повернулась к дереву:

– Сию, пожалуйста, хватит!

Ей ответил лишь искрящийся смех. Трепеща, порхнул на землю зеленый листок.

В долине тем временем собиралась толпа: сестры, братья, три ихневмона. За спиной у Тунувы гудели голоса – так гудит гнездо веретенных шершней. Устремив взгляд на вершину дерева, она всей душой взмолилась: «Упаси ее, направь ко мне, не дай упасть!».

– Надо разыскать Эсбар. Ее Сию послушает, – уверенно сказал Имсурин, затем спохватился: – И тебя. Ты должна ее снять, пока не…

– Она теперь никого не слушает. Придется ждать, пока сама не вернется. – Тунува плотнее укуталась в шаль и скрестила руки. – Да и поздно уже. Все видели.

К тому времени, когда Сию снова показалась на глаза, небо окрасилось в цвет абрикоса, а Тунува дрожала, как натянутая струна под пальцами арфистки.

– Сию дю Тунува ак-Нара, спускайся сейчас же! – выкрикнула она. – Настоятельница узнает!

Низко было ссылаться на настоятельницу. Эсбар никогда не дала бы такой слабины. Однако гнев ее, видно, попал в цель, потому что Сию свесилась с ветки и глянула вниз уже без улыбки.

– Иду, – сказала она.

Тунува полагала, что проказница спустится тем же путем, каким взбиралась, – знать бы каким! Но Сию вместо того встала, поймала равновесие. Она была маленькой и легкой, а ветка – прочной, и все же Тунува смотрела на происходящее с ужасом, ожидая треска.

До этого дня она никогда не боялась дерева. Оно было защитником, дарителем и другом – и не бывало ни врагом, ни угрозой. До сих пор – пока Сию, пробежав по ветке, не спрыгнула в пустоту.

Тунува с Имсурином разом метнулись вперед, словно надеялись подхватить Сию. Та, визжа и размахивая руками, мелькнула в воздухе и скрылась в бурных водах Минары. Тунува бросилась к берегу:

– Сию!

Грудь ей теснило так, что не вдохнешь. Она скинула шаль и нырнула бы – если бы Сию не показалась на поверхности, с облепленным черными волосами лицом, хохоча от восторга. Взмахами сильных рук она одолевала течение.

– Сию, – напряженно заговорил Имсурин, – не искушай Абасо.

Он протянул к ней руки:

– Вылезай, прошу тебя.

– Ты, Имин, сам всегда уверял, что я прекрасно плаваю, – захлебываясь радостью, отвечала она. – Вода такая ласковая. Попробуй!

Тунува оглянулась на Имсурина. Она знала его не первый десяток лет, и никогда его костлявое лицо не выражало страха. А сейчас он стиснул зубы. И, опустив глаза, Тунува увидела, что у него дрожат руки:

– Все хорошо. Ничего с ней не случилось.

Сию ухватилась за корень, подтянулась из воды. Тунува выдохнула, напряжение разом отпустило ее. Схватив Сию в охапку, она поцеловала мокрые волосы:

– Глупое, безрассудное дитя! – Тунува обхватила ладонями ее затылок. – О чем ты только думала, Сию?

– Ты хочешь сказать, никто раньше так не делал? – задыхаясь от радостного волнения, спросила Сию. – За сотни лет никто не влез на такое дерево? Я первая?

– Будем надеяться, что и последняя.

Тунува подобрала шаль и завернула в нее Сию. Осень в Лазийской пуще мягкая, но река Минара стекала с гор на северо-востоке, куда не достигало тепло окружающих дерево земель.

Сию с улыбкой подтолкнула ее локтем. Одна Тунува заметила, как едва уловимо обменялись взглядами другие сестры. Она обняла Сию и увела ее по прохладным травам долины к тысяче ступеней лестницы, поднимавшейся к обители.

С ее основания минуло пять веков – пятьсот лет со дня победы лазийской принцессы Клеолинды Онйеню над Безымянным.

Исход битвы решило апельсиновое дерево. Клеолинда, отведав его плода, превратилась в живой уголь, в сосуд священного пламени, обрела силы для победы. Дерево спасло ее от огня змея и осенило своим пламенем.

Клеолинда не сомневалась, что настанет день, когда змей вернется.

Она оставила после себя обитель. Дом, где женщин растили воительницами, защищавшими мир от исчадья горы Ужаса и ловившими каждый шепот его крыльев.

Первые сестры открыли, что красный утес, стоявший над долиной Крови, изрыт пещерами, как улей – сотами. Они десятилетиями углубляли и расширяли их, и потомки продолжили их труд, превращая скалу в тайную твердыню.

Лишь в последнем столетии здесь затеплилась красота. Колонны одели жемчужными шалями и накидками, потолок превратили в зеркало или по южному обычаю расписали яркими красками. Ниши, которые поначалу выбивали под светильники, превратили в изящные арки, выложенные золотом, чтобы усиливать свет свечей. Сверху, посвистывая, проникал ветерок, протекал по кружеву переходов, пронизывал их ароматом выращенных мужчинами цветов. Усиливаясь, ветер доносил и благоухание апельсина.

Сделать предстояло еще многое. Эсбар мечтала, став настоятельницей, создать отражающий небеса пруд, наполнить его подогретой, проведенной по трубам водой и еще собиралась хитроумно расположенными зеркалами провести дневной свет в самые глубокие пещеры. Большие замыслы лелеяла Эсбар на время, когда на ее плечи ляжет красный плащ.

Тунува что ни день благодарила Мать за дарованный им дом. Здесь они были укрыты от алчных глаз всего мира. Здесь не приходилось гнуть колени ни перед каким самодержцем, здесь не было монет, отделявших богатых от бедных, не было водной подати и налога на плоды их трудов. Клеолинда, отказавшись от причитавшегося ей венца, создала обитель, где в венцах не было нужды.

Сию первой нарушила молчание:

– Настоятельница меня накажет?

– Полагаю.

Тунува говорила ровно, однако Сию ощетинилась:

– А что плохого? – В ее голосе топорщились шипы. – Мне всегда хотелось влезть на дерево. Не понимаю, почему все так…

– Не мне учить тебя, что хорошо, что плохо, Сию ак-Нара. Пора уже самой это знать. – Тунува покосилась на нее. – Как ты добралась до ветвей?

– Веревку забросила. Целый месяц вязала, чтобы хватило длины. – Сию хитро улыбнулась. – А что, Тунува, тебе бы самой не хотелось?

– Довольно ты сегодня дурачилась, Сию. Я не в настроении шутить, – отрезала Тунува. – Где эта веревка?

– Оставила на ветке.

– Значит, кому-то придется подняться за ней, снова оскорбив дерево.

– Да, сестра, – помолчав, ответила Сию.

Ей хватило ума держать язык за зубами до конца долгого подъема.

Тунува отворила дверь в нужную комнату. Светильники еще горели, травы так и лежали на подушке. Мужчины особо старались освежать воздух во внутренних помещениях, куда не досягал солнечный свет.

Она зажгла огонек и отпустила его с ладони. Сию, кутаясь в шаль, смотрела, как он мерцает в воздухе над ними; ее темные продолговатые глаза отражали свет. Огонек слетел к печурке и поджег растопку. Пламя разгорелось ярко и не дымило.

Сию сбросила накидку и опустилась на коврик у огня, потирая плечи. Пока не отведает плода, она не узнает проникающего насквозь тепла. Тунува надеялась, что этот день скоро настанет. Сейчас казалось, ждать его долго, как никогда.

– Где Лалхар? – отрывисто спросила она.

– Я опасалась, что она залает, увидев меня на дереве. Елени разрешила ей поспать в своей комнате.

– За своего ихневмона отвечаешь ты. – Тунува сняла с постели покрывало. – Стало быть, Елени знала, что ты задумала.

Сию фыркнула:

– Нет! – Она расчесала пальцами кончики волос. – Я понимала, что она не позволит.

– Хоть у одной из вас есть голова на плечах.

– Ты очень сердишься, Тува?

Когда Тунува вместо ответа накинула на нее тяжелое покрывало, Сию вгляделась в ее лицо:

– Я тебя напугала. Ты думала, я упаду?

– А ты думала, нет? – Тунува выпрямилась. – Самодовольство не пристало будущей змееборице.

Сию смотрела на огонь в печи. К ее щеке пристала темная прядка.

– Ты бы поговорила с настоятельницей, – заговорила она. – Может, она не так на меня напустится, если ты…

– После того, что ты натворила, я заступаться не стану, Сию. Ты уже не ребенок. – Тунува подобрала ее влажную шаль. – Позволь дать тебе один совет – по праву той, чье имя ты носишь. Поразмысли над своим поступком и, когда тебя призовет настоятельница, прими наказание с достоинством.

Сию сжала зубы. Тунува повернулась к выходу.

– Тува, – позвала вдруг Сию, – прости, что я тебя напугала. Я и перед Имином извинюсь.

Тунува, смягчившись, оглянулась на нее.

– Я… попрошу его принести тебе пахты, – сказала она и тут же подосадовала на себя, вышла и зашагала по коридору.

Она полвека служила Матери. За это время могла бы стать как из булата, только крепчающего от времени, но, когда речь шла о Сию, она гнулась, словно мятлик на ветру. Лестница вывела ее к наружной стене обители, где ветерок трепал огни факелов.

Не замечая дороги, она прошла по верхним коридорам и постучала в верхнюю дверь. Хрипловатый голос разрешил ей войти, и вот она стоит перед женщиной, возглавлявшей обитель.

Сагул Йеданья была избрана настоятельницей, едва достигнув тридцати лет. С тех пор ее черные кудри давно побелели, и кресло стало слишком просторным для той, кто прежде была самой статной и крепкой среди сестер.

Но сидела она гордо, сомкнув ладони на животе. На темном от природы лице пестрели бледные пятна, такие же коснулись пальцев и сливались в неровный полумесяц на горле. Лоб изрезали глубокие морщины. Тунува позавидовала столь явному свидетельству мудрости, когда каждый год запечатлевался на коже, как кольца роста на стволе.

Эсбар, сидя напротив, наливала питье из кувшина с золотой каймой. При виде Тунувы она выгнула бровь.

– Кто пришел в такой час? – низким, медлительным голосом вопросила Сагул. – Это ты, Тунува Мелим?

– Я, – отозвалась Тунува (ясно, здесь еще не слышали о случившемся). – Настоятельница, я сейчас из долины. Одна из наших юных сестер… взобралась на дерево.

Сагул склонила голову к плечу.

– Кто? – с угрожающей мягкостью спросила Эсбар. – Тува, кто это сделал?

Тунува собралась с силами:

– Сию.

Эсбар, чернее грозовой тучи, вскочила на ноги. Тунува вскинула руки, чтобы заслониться или хоть попытаться, но ее опередила Сагул.

– Эсбар, не забывай, кто ты есть. – (Та замерла.) – Если желаешь служить мне как мунгуна, ты должна успокаивать и утешать сестер, а подобный вид их только растревожит.

Эсбар выровняла дыхание, засыпая внутренний огонь песком.

– Да, настоятельница, – отрывисто ответила она. – Конечно.

Она тронула Тунуву за плечо и вышла. Тунува не сомневалась, что Сию еще узнает ее гнев.

– Вина! – воскликнула Сагул.

Тунува, заняв опустевшее кресло, закончила разливать напиток за Эсбар.

– Расскажи, что случилось.

Она рассказала. Лучше пусть узнает от нее. Сагул слушала, не прикасаясь к вину, и смотрела в стену напротив. Зрачки у нее были не черными, а серыми от помутившей зрение болезни.

– Она потревожила плоды? – спросила наконец настоятельница. – Ела то, чего ей не даровали?

– Нет.

Потянулось молчание. Где-то снаружи вскрикнула амбарная сова.

– Она раскаивается?

– Полагаю, раскается, – не сразу ответила Тунува. – Когда поразмыслит.

– Если не раскаивается теперь, то и не станет. Мы внушаем детям глубокое почтение к дереву, Тунува. Учим этому прежде, чем письму, чтению и бою. Среди нас иная и в два года понимает, что нельзя лазать по его ветвям.

Тунува не нашла чем возразить. Сагул провела кончиками пальцев по столу, нащупала донце чаши.

– Боюсь, это только начало, – пробормотала она. – Обитель гниет изнутри.

– Гниет?

– С тех пор как Мать в этой долине осилила Безымянного, прошло более пяти веков, – напомнила Сагул. – И ничто за это время не указывало на его возвращение. Кто-то из нас неизбежно должен был задуматься, зачем нужна обитель.

Тунува пригубила вино – глоток не избавил от сухости в горле.

– Поступок Сию, при всей его нечестивости, всего лишь признак разложения. Она уже не чтит дерева, потому что не страшится зверя, от которого оно защитило Клеолинду Онйеню, – угрюмо говорила Сагул. – Безымянный для нее – сказка. И для всех нас. Даже ты, Тунува, при всей твоей верности нашему дому, должно быть, задавалась вопросом, зачем мы здесь.

Тунува потупила взгляд.

– Впервые покинув обитель, – призналась она, – я вышла в Багровую пустыню, где солнце горело на коже, и поняла, как широк и славен мир, как много в нем чудес. Верно, тогда я спросила себя, зачем мы таимся в его уголке.

Она так ясно помнила свое первое путешествие за пределы долины. Эсбар ехала с ней рядом. Сагул послала их собрать редкий вид мха, произраставший на горе Энунса, – эта задача увлекала их прочь от дома, не заводя ни в одно селение.

В детские годы Тунува побаивалась Эсбар, ее острого языка и несокрушимой уверенности в себе. Эсбар же считала Тунуву чопорной и скучной. И все же обе знали, что первые шаги за пределы обители им предстоит сделать вместе, потому что они ровесницы.

Все переменилось за год до того путешествия, когда Тунува затеяла поединок с Гашан Янудин. Эсбар с Янудин соперничали с детства, каждая мечтала в свой срок стать настоятельницей. За ревностным противостоянием они никого больше не считали себе ровней, поэтому Гашан, когда Тунува подступила к ней, не скрыла презрения.

До того Тунува всегда приуменьшала свое искусство во владении копьем, не видела нужды хвастать им перед сестрами, но тогда вдруг поняла, что по горло сыта Гашан и Эсбар – двумя солнцами, презирающими самые яркие звезды. Она вложила в удар все годы усердного учения, и Гашан, не успев даже осознать опасности, осталась без оружия. В ту ночь Эсбар нашла ее на галерее, где Тунува разминала и растягивала мышцы.

Эсбар без приглашения села рядом, она принесла с собой вино и две чаши.

– Наконец-то обратила на себя внимание. Когда это ты, наша тихоня и подпевала, обрела дар копейщицы?

– Ты называешь меня подпевалой, потому что я покорна Матери. – Тунува опустилась рядом на ступеньку. – И ты бы не сочла меня тихоней, если бы хоть раз дала себе время со мной поговорить.

Эсбар поняла намек. Они провели за беседой всю ночь, узнавая друг друга и открывая в себе неожиданное тепло. Разошлись уже после восхода.

С тех пор они стали куда лучше понимать друг друга. Эсбар встречала ее взгляд в коридорах, находила предлог, чтобы заглянуть в комнату, останавливалась поговорить при случайной встрече. А потом им исполнилось по двадцать, и пришел день первого выхода в мир.

Тунува на время затерялась в прошлом. Жестокая красота пустыни. Какими маленькими они казались себе перед ее лицом! Как искрился крошками рубина песок! Она впервые видела над собой столько ослепительной синевы, не обрезанной деревьями или стенами долины. Они остались без сестер, одни в песчаном море и все же открыты целому миру.

Тунува с Эсбар переглянулись в изумлении. Позже они поняли, что чувствовали одно и то же – не только перемену в мире, но и новое в себе. Должно быть, то чувство и толкнуло Эсбар ее поцеловать. Задыхаясь от смеха, они обнимались в мягком тепле бархана, и небо было невыносимо голубым, и песок шелком перетекал под телами, и дыхание горело огнем.

Тридцать лет прошло, а Тунува все еще дрожала, вспоминая. Она вдруг ощутила касающуюся груди ткань и назревающую боль внизу живота.

– Почему ты вернулась? – Вопрос Сагул вернул ее в настоящее. – Почему не осталась в широком и славном мире навсегда, Тунува?

Эсбар задала тот же вопрос в день, когда они лежали в тени скалы. Обеих брызгами крови облепляли блестящие красные песчинки.

– Потому что тогда осознала свой долг, – сказала Тунува. – Увидев мир, став его частью, я оценила, как важно его защитить. Если Безымянный и вправду вернется, может быть, только мы сумеем… и я буду помнить. Я останусь.

Сагул улыбнулась – теплой, настоящей улыбкой, от которой морщинки в уголках глаз лишь обогатили ее красоту.

– Понимаю, ты считаешь, Сию еще не созрела, чтобы отведать плода, – говорила Тунува. – Я знаю, как опасно воспламенение прежде времени. И знаю, что эта… ошибка, этот глупый проступок не убедит тебя в ее зрелости, Сагул.

– Хм?

– Но, быть может, Сию нужно, как и мне тогда, полюбить внешний мир. Отпусти ее к золотым дворцам Лазии. Пусть охраняет принцессу Йенйеди. Пусть испытает чудеса мира, чтобы понять, как важна обитель. Пусть не видит в нашем доме клетки для себя.

Между ними протянулось молчание. Сагул надолго припала к чаше.

– Солнечное вино, – сказала она. – Одно из чудес древнего мира.

Тунува ждала. В рассказах настоятельницы обители Апельсинового Дерева всегда крылся смысл.

– За его доставку из Куменги приходится дорого платить. Мне не следовало бы так рисковать, но, если его нет под рукой, вино просачивается в мои сны, я чувствую его вкус на языке. Кроме священного плода, для меня нет ничего слаще. И все же… я оставляю половину недопитой.

Она переставила чашу поближе к Тунуве. Обожженная глина в тишине комнаты громко стукнула по столу.

– Одни способны обуздать в себе вкус к мирским радостям. Таковы мы с тобой, Тунува. Впервые застав тебя с Эсбар, я испугалась, что в страсти ты потеряешь себя. Ты доказала, что я ошибалась. Ты знаешь, когда отведать вина, когда отставить чашу недопитой. – Настоятельница улыбнулась, но на сей раз в ее улыбке не было теплоты. – Другие же, Тунува… готовы упиваться сладким вином, пока не захлебнутся.

Узловатым пальцем она опрокинула чашу. Солнечное вино растеклось по столу и жидким медом закапало на пол.

4

Восток

Пришелец проспал два дня. К тому времени, когда Думаи вынесла его из снежной бури, на пальцах у него вздулись волдыри, холод обжег нос и щеки.

Унора немедля взялась за дело. Прожив столько лет в горах, она умела спасти любую часть тела, если только та еще не совсем отмерла. Она переодела незнакомца и понемногу отогрела его помороженную кожу.

Горная болезнь грозила ему кашлем. Летом больного спустили бы вниз, но, пока не сошел снег, ему приходилось терпеть. Как и гостье из клана Купоза, которую Думаи видела всего два раза, мельком и издалека. Не имея сил добраться до вершины, та оставалась во внутренних покоях.

Думаи была бы рада ее приветствовать, но мать приучила ее никогда не приближаться к придворным. «Дворец – ловчая сеть, в нее попадаются и самые малые рыбешки. Лучше тебе держаться подальше от этих тенет, – предостерегала Унора. – Храни чистоту ума, стремись мыслями ввысь, и однажды ты займешь мое место».

В ее словах был смысл. Всякий, кто бывал при дворе, уверял, что тот полон сплетен и коварства.

Покончив с привычными делами, Думаи решила проведать не отходившую от пришельца Унору. Шествие за нее пришлось возглавить Думаи. На крыльце она стянула сапоги, сменила их на комнатные туфли и прошла к больному.

Ей встретился Канифа с котелком в руках.

– Как наш гость? – спросила Думаи.

– Шевелится временами. Наверное, скоро проснется.

– Тогда почему у тебя такой встревоженный вид?

Морщинка у него меж бровей пролегла глубже обычного. Канифа оглядел коридор.

– Наша придворная гостья, – понизив голос, заговорил он, – по слухам, расспрашивала о великой императрице: как нравится той жизнь в храме, не думает ли вернуться?

– Она правила всей Сейки. Паломники всегда любопытствуют о ней.

– Но эта – из честолюбивых Купоза. Она, возможно, добивается расположения великой императрицы или хочет втянуть ее в заговор, – ответил Канифа. – Я буду за ней приглядывать.

– Да уж. Не сомневаюсь, тебе будет приятно приглядывать за такой красавицей.

Канифа вздернул густую бровь и слабо улыбнулся:

– Ступай к своей матери, Думаи с Ипьеды. – Он пошел своей дорогой. – Она очистит тебя от столь приземленных мыслей.

Думаи, входя в комнату, скрыла улыбку за волосами. Она поддразнивала Канифу, но, по правде сказать, тот никогда никем не увлекался. Его единственной любовью была гора.

Путник лежал на тюфяке, укутанный до подбородка, с греющей клеткой в ногах. На вид ему было за шестьдесят, в густые волосы вплелась седина, смуглое лицо строго застыло.

Унора, не отходя от него, следила за чайником. Пока в храме были гости, ей приходилось даже вне служения носить покрывало девы-служительницы.

Дева-служительница обучалась у верховной служительницы и представляла ее лицо. Если верховная неизменно принадлежала к императорской семье, деве-служительнице благородное происхождение не требовалось. Ее тонкое покрывало символизировало водораздел между земным и небесным царством.

– Вот и ты. – Унора хлопнула ладонью по полу. – Садись.

Думаи, подогнув колени, села рядом:

– Вы узнали, кто он?

– Судя по вещам, солеходец. – Мать указала на блюдо, полное раковин редкой красоты. – Он ненадолго приходил в себя, успел спросить, где он.

Для солеходца у него была на удивление нежная кожа. Эти странники, блюдущие древние святилища, умывались только морской водой и одевались лишь в то, что находили на берегу.

– А восходительница? – спросила Думаи. – Вы узнали, зачем она явилась под самую зиму?

– Да. – Унора сняла с крючка закипевший чайник. – Ты понимаешь, я не могу открывать ее секретов, но она приняла некое решение и боится, что оно вызовет скандал при дворе. Ей нужно очистить мысли.

– Может, я могла бы утешить ее беседой? По-моему, мы почти одного возраста.

– Ты добра, но она ищет моего совета. – Унора налила кипятка в чашку. – Не заботься о ней, мой воздушный змей. Гора – вся твоя жизнь, и ты нужна ей целиком.

– Да, матушка.

Думаи бросила взгляд на солеходца. По хребту проскребло холодом. Он не только пришел в себя, но уперся взглядом ей в лицо и смотрел так, будто узрел водяного духа.

Унора тоже заметила и напряглась:

– Почтенный незнакомец. – Она, с чашкой в ладонях, встала между ним и дочерью. – Добро пожаловать. Ты в Верхнем храме Квирики, я его дева-служительница.

Неизвестный молчал.

– Горная болезнь… может помутить зрение. Ты меня видишь?

Думаи стало не по себе.

– Я хочу пить, – заговорил наконец.

Голос был низкий и грубый. Унора поднесла чашку к его губам.

– Голова у тебя будет пока совсем легкой, – предупредила она, пока солеходец пил, – и живот теснее обычного.

– Спасибо тебе. – Он утер рот. – Мне снилось, что боги призывают меня с этой горы, но, как видно, я слишком слаб, чтобы ответить на призыв.

– Не твоя слабость, а воля горы не допустила тебя выше.

– Ты добра.

Унора отошла убрать чашку, и больной перевел взгляд на Думаи.

– Кто это? – спросил он.

– Одна из певиц богов.

Думаи ждала, что Унора добавит подробностей, но та молча заваривала свежий имбирь.

– Прошу прощения, – обратился к Думаи незнакомец. – Твое лицо показалось мне знакомым.

Он протер глаза:

– Ты права, дева-служительница, это, должно быть, от горной болезни.

В коридоре скрипнули половицы.

– А вот и Канифа, – обрадовалась Унора. – Он принес тебе одежду.

Она снова обратилась к Думаи:

– Ты поможешь Тироту нарубить еще льда?

Думаи медленно встала, столкнулась в дверях с Канифой и пролетела мимо так, что он невольно оглянулся ей вслед.

– Что тебе снилось?

Думаи не открывала глаз. Она стояла коленями на циновке, распластав ладони по бедрам.

– Опять снилось, что лечу, – сказала она. – Над облаками. Я ждала, что опустится ночь.

– Что сядет солнце и взойдет луна?

– Нет. Там уже была ночь, хоть и безлунная. – Думаи попробовала объяснить по-другому: – Я ждала, когда звезды сойдут с небес. Откуда-то знала, что они должны сойти ко мне.

– Сошли?

– Нет. Никогда они не сходят.

Великая императрица кивнула. Она сидела на подколенной скамеечке, как часто сиживала в холодные месяцы.

Когда-то она, императрица Манаи, была проницательной и любимой – пока неведомая лекарям болезнь не сделала ее хрупкой и не спутала мысли. Когда немочь ее стала явной, ей ничего не оставалось, как отречься в пользу сына, удалившись на гору Ипьеда, чтобы занять пустовавший пост верховной служительницы Сейки.

В горах ее болезнь таинственным образом прошла, но теперь уже обеты воспрещали ей вернуться ко двору. Она и приняла обездоленную, одинокую Унору, когда та с Думаи во чреве пришла в храм просить убежища.

Со времени ее отречения оставленный на троне мальчик стал мужчиной. Император Йороду никогда не посещал храм, хотя матери изредка писал.

Великая императрица смотрела, как дышат в жаровне обломки дерева. Белизна покрывала ее короткие волосы, словно она зачесала в них снег. Думаи мечтала о таких волосах.

– Ты чувствовала, что будет, если звезды не падут? – спросила великая императрица.

Думаи плотнее прижала ладони к бедрам, пытаясь вспомнить. В бесформенной пустоте между дремой и явью ей чудилось, будто пот ее стал серебряным.

– Что-то ужасное, – сказала она. – Далеко внизу лежала черная вода, и в ней – гибель.

Великая императрица пожевала губами, наморщила лоб.

– Я долго размышляла над этими видениями, – сказала она. – Тебя призывает Квирики, Думаи.

– Я стану девой-служительницей? – спросила Думаи. – Вы знаете, что я только того и желаю.

– Это я знаю. – Великая императрица опустила ладонь ей на голову. – Спасибо, что поделилась сновидением. Я буду и впредь размышлять над ними в надежде раскрыть, что они предвещают.

– Я думала, нельзя ли… я хотела бы попросить вашего совета и в другом деле. Это про мою мать.

– Что с ней?

Думаи боролась с собой: не дело дочери сомневаться в родительнице.

– Пустое, – сказала она наконец, – но не так давно она решила не говорить незнакомцу, что я ее дочь. Назвала меня просто певицей богов. Знаю, девы-служительницы обычно бездетны, но… в этом же нет позора.

– Ты говоришь о мужчине, появившемся ночью?

– Да.

Великая императрица, видно, задумалась.

– Унора принесла тебя в мир. Родительская любовь бывает очень разной, Думаи, – сказала она. – Видела ты, как печальники расклевывают себе грудь, чтобы накормить птенцов каплями собственной крови?

Думаи видела. Потому и полюбила печальников так сильно.

– Долг Уноры – от моего лица наставлять и утешать восходителей. Ты к этой роли еще не готова, – говорила великая императрица, – но, узнай они, что ты ее дочь, через тебя они бы искали подходы к ней. Унора не хочет обременять твой разум земным… пока ты не проживешь на горе достаточно долго, чтобы противостоять низменным соблазнам.

– Я живу на горе почти столько же, сколько моя мать. Я никогда с нее не сходила. Разве можно соблазниться тем, чего не видела?

– О том я и говорю.

Думаи задумалась. Мысли, как фигуры на доске, двигались в сознании, выстраиваясь в ровный ряд, не разбитый сомнением.

– Благодарю вас, великая императрица, – сказала она, вставая. – Ваша мудрость открыла мне глаза.

– Хм… доброго сна, Думаи.

Думаи тихо задвинула за собой дверь. В этих покоях у нее всегда делалось легче на душе.

Конечно, великая императрица была права. До рождения Думаи Унора обитала вдали от горы и знала обо всех соблазнах и жестокостях жизни внизу. Вполне понятно, что она хочет укрыть от них Думаи, защитить ее.

Думаи повернулась к выходу из коридора – и вздрогнула, увидев в полумраке женщину.

– Простите, – прозвучал тихий голос. – Я вас напугала?

Незнакомка не шевелилась, сливаясь со стенами в темной накидке, которую храм давал гостям. Будничная одежда только подчеркивала ее лицо – бледное, тонкокостное – под темными волосами, уложенными ракушкой в самую простую из придворных причесок.

– Госпожа моя, – опомнилась Думаи, – простите, но гости в эти покои не допускаются.

Ее большие глаза цветом напомнили Думаи медную монету.

– Извиняюсь. Я искала трапезную и, верно, не туда свернула. Как неосторожно с моей стороны.

– Ничуть. В храме легко заплутать.

Женщина разглядывала ее с откровенным любопытством. Думаи пригнула голову, чтобы хоть отчасти завесить лицо волосами. У всех гостей с земли такая привычка – вглядываться слишком пристально.

– Как я понимаю, вы певица богов, – сказала женщина. – Какая у вас, должно быть, наполненная жизнь.

– Я нахожу ее таковой, моя госпожа.

– Мне самой хотелось увидеть вершину, но, очевидно, я заперта здесь снегами.

– Надеюсь, вы не слишком разочарованы и найдете среди нас покой.

– Благодарю. Много дней я не знала покоя. – Женщина обратила к ней сияющую улыбку. – У вас есть имя?

Думаи никогда не видела таких лиц: одна сторона в точности как другая. Канифа говорил, по этому признаку можно отличить дух бабочки от простой женщины.

Она готова была сказать правду, но вдруг запнулась. Быть может, от взгляда того солеходца в загривке у нее угнездилось беспокойное чувство опасности.

– Унора, – ответила она, доверившись этому чувству. – А вы, моя госпожа?

– Никея.

– Прошу вас, следуйте за мной. Я как раз шла в трапезную.

– Спасибо вам, Унора. – Никея резко отвернулась к дверям. – Вы слишком добры к бедной гостье.

Они спустились по лестнице, прошли по коридору, где половицы поскрипывали под мягкими туфлями. Никея смотрела на все с нескрываемым любопытством. Думаи ждала, что гостья замкнется в мыслях о своих придворных заботах, но та была воплощением непринужденности.

– Я слышала, давшие обет служения в этом храме не едят даров моря, – заметила она. – Это правда?

– Да. Мы верим, что морем владеет род драконов, и не смеем есть принадлежащего им.

– Даже соли? – Женщина тихонько засмеялась. – Можно ли прожить без соли?

– Соль нам присылают лакустринские купцы из Гинуры. Там ее добывают в соляных колодцах на суше.

– А жемчуга, ракушки?

– Раковины можно найти и на берегу, – напомнила Думаи. – Восходители часто оставляют их на вершине в дар великому Квирики.

– Так вы считаете императора и его двор, в том числе меня, ворами? Мы ведь едим дары моря.

Думаи потупила взгляд. Она уже запуталась одной ногой в тенетах.

– Я не то имела в виду, моя госпожа. Каждый служит богам наилучшим, по собственному разумению, способом.

Никея вновь рассмеялась, легко и туманно:

– Неплохо. Вы имели бы успех при дворе. – Улыбка ее погасла. – Вы сейчас были у великой императрицы. Вы ей прислуживаете?

– Нет. – Думаи не позволила себе измениться в лице. – У ее величества лишь одна служанка, прибывшая с ней вместе из дворца.

– Тайорин па Осипа.

– Да. Вы знакомы с госпожой Осипой?

– Знаю мельком, как и многих других, в том числе теперь и вас, Унора.

Они быстро дошли до трапезной. В этот час здесь всегда было тесно и шумно, обитатели храма сонно тянули слова после дневных трудов и молитв. Никея повернулась к Думаи.

– Рада знакомству, Унора, – сказала она. – Вы многому меня научили в столь краткой беседе.

– Пусть ваша радость будет долгой, моя госпожа, – склонила голову Думаи.

– Благодарю.

Еще одна обаятельная улыбка, и Никея отошла к своей доедавшей ужин служанке.

В дальнем конце трапезной Канифа наполнял миски гречневой кашей. Он скрепил рукава у локтей, обнажив худые смуглые руки. Думаи поймала его взгляд. Он вслед за ней нашел глазами двух женщин и незаметно кивнул.

Никее нечего делать рядом с великой императрицей. Очень может быть, что подозрения Канифы оправданны. Теперь он позаботится, чтобы женщину провели отсюда прямо во внутренние покои.

Думаи решила проведать солеходца. Через распахнутые ставни в его комнату врывалась снежная метель. Она подбежала к окну, выглянула в ночь.

От храма тянулась цепочка следов.

– Вернись! – крикнула Думаи. – Там смерть!

Только ветер ответил ей, обжег щеки. Мало-помалу глаза различили на снегу темное пятно. Поняв, что видит, она пустилась бегом.

Она пролетела через храм, сбежала по лестнице, по коридорам. Тироту гасил светильники.

– Оставь! – крикнула на ходу Думаи. – Мне нужен свет!

Тироту тут же остановился, затем шагнул за ней.

На крыльце Думаи набросила на плечи мех. В глубоком снегу под ступенями увязали сапоги. Она побрела от храма, заслоняя глаза голой ладонью.

«Не дразни гору, Думаи».

Вихрь свистел в ушах, забивая их болью. Сюда еще доставал свет с крыльца, и дорога была хорошо знакома. Отходить дальше опасно, но, быть может, от этого зависит человеческая жизнь.

Добравшись до скорченного тела, она упала на колени, смахнула снег с головы, ожидая увидеть лицо солеходца. А увидела другое – впервые за несколько дней.

– Матушка, – прохрипела Думаи.

Холодное пепельное лицо, заиндевелые ресницы, дыхание чуть теплится.

– Матушка, нет! Зачем ты пошла за ним? – Повернув голову к храму, она выкрикнула: – Помогите!

5

Запад

Море било Инис кулаком, взметало белые брызги от древних утесов. Под ясным голубым небом перекликались чайки; раздувались, хлопали на ветру полосатые паруса, и Вулферт Гленн смотрел на взблескивающие между волнами лучи солнца.

Впереди ждал Инис.

Бушприт «Долгонога» нацелился в узкий залив, ведущий вглубь острова. Вулф осматривал скалы: по обе стороны, сколько хватал взгляд, они стояли прямые и черные, как железные мечи, заржавленные лишайниками, – гордые стражи королевства.

У самого борта всплыл горбач. Команду уже не проймешь китом, но Вулф все еще улыбался при виде плавника, приветствуя его появление. Свесив руки по бокам, он все смотрел и смотрел. Под ногти забилась сосновая смола, рубаха пропиталась соленым потом, но разве дружинника напугаешь такими «трудностями»?

Скоро он будет дома – впервые за три года.

По палубе протопали сапоги. Подошла Регни, встала рядом. От нее, как от всех на корабле, пахло мокрой шерстью.

– Наконец дома, – сказала она. – Готов?

– О да. – Вулф покосился на нее. – А ты нет.

– Сам знаешь, Инис меня утомляет. Не в обиду.

– Я не обижаюсь.

Она похлопала его по спине и прошла мимо. Коса, развившаяся из свернутого на затылке сложного узла, скользнула вдоль спины.

«Долгоног» миновал сигнальные башни. Пока корабль подходил к утесам, в солнечном свете серебро сменилось золотом.

– Вулферт.

Гулкий голос отвлек Вулфа от пейзажа. Засмотревшись на скалы, он не уловил шагов своего короля.

– Государь. – Вулф прижал сжатый кулак к сердцу. – Я слышал, мы почти у Верстата.

Бардольт шагнул к бушприту, ухмыльнулся, положив на борт широкую ладонь. Вулф был высок и силен, но король Хрота высился над ним горой, особенно под просторными белыми шкурами одежды. Его золотые волосы, пропитанные маслом, тяжело лежали на плечах.

– Славное плавание. Святой добр, – сказал правитель. – Разве я не клялся на его щите, что увижу Вверение моей дочери?

– Клялся, государь.

– Я ужас как соскучился по Глориан. Моя королева одарила меня безупречной дочерью. – Король говорил на хротском, как простой пахарь. – На празднике ты будешь моим кравчим, Вулферт.

Такая честь выпадала только самым доверенным и почитаемым домочадцам.

– Государь, – выдохнул Вулф, – это слишком высокая честь для твоего скромного слуги.

– Честь – она вроде обоюдоострой секиры. Вздумай кто меня отравить, в Халгаллант первым взойдешь ты.

Вулф скупо улыбнулся в ответ. Король Бардольт так хлопнул его по спине, что едва не сшиб за борт.

– Тебе непременно надо навестить семью, – сказал он. – Они еще в Лангарте?

– Да, государь.

– Хорошо. После Вверения на день-другой отправляйся к своим. Пока тебя нет, вина мне нальет Регни, – видит Святой, она любого из нас перепьет.

– И то верно.

– А верно ли, что ты с ней сошелся?

Вулферт медленно поднял взгляд на короля. От волнения он не находил слов. Бардольт повел густой бровью:

– Кое-кто докладывает мне о маленьких событиях, происходящих в моем доме. Хотя бы и в курятнике. Донесли и о тебе, Вулф.

«Святой, пусть он убьет меня быстро и без мучений!»

– Не знал, что ты охотник до сплетен, государь, – сказал Вулф, когда снова обрел дар речи.

Опасный ход, но он того стоил. Бардольт ценил отвагу.

– Даже королям порой надоедает политика, – сказал тот, дернув уголком рта. – И я когда-то был молод, Вулф, я все понимаю, но с тех пор я узнал Святого. Моя дружина должна подавать пример почитания Шести Добродетелей всему Хроту. Ни с кем нельзя разделить ложа, не завязав прежде на пальце узел любви. А ты знаешь, что ей завязать не сможешь.

Вулф оглянулся на Регни. Она стояла у мачты с развевающимися на ветру волосами, прихлебывая из одного рога с Эйдаг.

Она вела род от покойной Скири Широкий Шаг – Скири Доброй, принявшей к себе Бардольта и его семью, когда тем пришлось бежать из родного селения; от той, чье убийство развязало войну Двенадцати Щитов. Если Регни обвенчается, то с вождем – с ровней.

– Все осталось под полночным солнцем, – тихо сказал Вулф. – Клянусь, это не повторится, государь.

– Вот и молодец. – Бардольт напоследок потрепал его по плечу. – Мы скоро еще поговорим. Найди святилище, чтобы очистить совесть перед рыцарем Верности, а потом станем петь да пировать.

Король шагнул к невозмутимо смотревшей на него Регни. Ей, как одной из вождей Аскрдала, достанутся упреки посуровее, но Бардольт простит и ее.

Вулф оглянулся на море, но покой уже покинул его. Потянув воздух носом, он сжал верхний брус борта и стал смотреть на показавшийся за утесами город.

Глориан не думала, что ее станут показывать свету с гипсом, зато и танцевать с каждым отпрыском благородных родов Запада ей не придется. С рукой, подвешенной над водой, она чувствовала себя куклой на веревочке.

Из всех комнат замка она предпочитала свою банную. Окно ее выходило на королевские леса Гористого края – единственной инисской провинции, где высились настоящие горы. В откинутые ставни вливались золотой солнечный свет и ветерок, вода в деревянной лохани курилась паром. Бортики были завешены белым полотном, такое же укрывало ее навесом. Ванну – дар короля Бардольта – вырезали из белой сосны, и Глориан легко представляла, будто купается в горячих ключах Хрота.

– Терпеть не могу этой гадости. – Она потерла лубок. – Когда уже перестанет чесаться?

– В другой раз постарайся не падать с лошади, – посоветовала Джулиан.

– Когда стану королевой, тоже будешь потчевать меня такими советами?

– Вздумаешь наделать глупостей – непременно.

За окном звенел крапивник. Полотняный навес защищал Глориан сверху, а небольшой камин разгонял холод. Джулиан пальцами разминала ей кожу на голове. Адела подрезала ногти. Хелисента умащала лицо розовым маслом. Когда она станет королевой, все они будут дамами Большой палаты.

Джулиан Венц – старшая из всех – была при ней с самого детства. Семья Венц, ведущая род от рыцаря Справедливости, обладала огромным влиянием при дворе. Королева Сабран стала едва ли не первой правительницей, отказавшей Венц в звании первой дамы.

Хелисента Исток была наследницей вдовствующего ярла Златбука. Истоки числили своим предком Эдрига Арондинского, ближайшего друга и наставника Святого. В шестнадцать лет Хелисента не уступала Глориан ростом.

Младшая, пятнадцатилетняя Аделиза афа Даура, была дочерью госпожи гардероба. Она принадлежала к мелкой знати Искалина, ее мать была старшей дочерью из рыцарского рода.

– Надо проверить твои познания, – сказала Джулиан. – Кто сейчас в Карментуме глашатаем?

– Правители Карментума скрывают свои имена на выборах, дабы обезопасить близких и устранить сомнения, что они избраны только по результатам политической деятельности, – отбарабанила Глориан; Джулиан одобрительно кивнула, – однако в должность она вступила под именем Нумун. С ней прибудет один из советников, Арпа Нерафрисс, который часто ее сопровождает.

– Никак не пойму, зачем королеве Сабран приглашать пару республиканцев, – недовольно заметила Адела.

– Как раз затем, что карментцы опасны. – Джулиан принялась смывать пену водой из кувшина, под ее бережными пальцами Глориан и глазом не моргнула. – Страна, переломившая кормило монархии, сильно раскачивается и может задеть соседей, учинив и у них беспорядки.

– Да-да, – кивнула Хелисента. – Ее милость, верно, решила, что за таким безрассудством нужен присмотр.

– Ну а мне сдается, испортят они нам Вверение. – Адела стала подрезать следующий ноготь. – Не стоило бы нам их принимать, пока не пришлют дани дому Беретнет, своим щитом укрывающему их от Безымянного.

Еще один ноготок получил свою долю внимания.

– Пусть скажут спасибо, что мы их не сокрушили, как король Бардольт – северных язычников.

– Рыцарь Доблести одолжил тебе сегодня свое копье, Адела. Ты как будто готова ввязаться в войну с Карментумом. – Усмехнувшись, Глориан отняла у девушки руку. – И так распалилась, что чуть не оставила меня без пальца!

– В самом деле, – вступил новый голос, – будь осторожней, Аделиза. Моя дочь и так пострадала.

Джулиана ахнула, уронила в воду гребешок, отступила, встав в один ряд с Хелисентой и Аделой, и все три склонились в низком реверансе.

– Ваша милость! – хором воскликнули они.

Королева Иниса стояла в дверях – в изящном черном платье с разрезами, открывавшими белизну нижних рукавов.

– Доброе утро, дамы, – уже мягче произнесла она. – Прошу вас, оставьте нас.

– Ваша милость, – повторили девушки.

Адела сгорала от смущения. Джулиан шла за подругами и, уже взявшись за дверную ручку, чтобы закрыть дверь, послала Глориан взгляд, говоривший: «Крепись!»

Глориан до подбородка погрузилась в воду и очень жалела, что нельзя утянуть туда и руку. Та так нелепо свисала за край ванны, словно свидетельствуя о ее неумении держаться в седле.

– Глориан, – обратилась к ней мать, – прости, что потревожила тебя при купании, но остаток дня я проведу в Совете за последними приготовлениями к твоему Вверению. Другого времени поговорить я не выберу.

– Да, матушка.

– Доктор Фортхард уведомляет меня о твоем состоянии. Надеюсь, тебе не слишком больно.

– Немного, – сказала Глориан. – Особенно по ночам.

– Это пройдет. Доктор Фортхард говорит, придется всего месяц или два походить с лубком.

Королева Сабран выглянула в окно. Солнце превратило ее глаза в неограненные изумруды. Глориан сползла еще глубже в воду, укрылась за черной завесой волос.

В каждой беседе с матерью прятались ловушки. И каждый раз она в них попадалась. Вот уже первая ошибка – признала, что ей больно. Мать не любит, когда она выдает слабость.

– Завтра я буду здорова, – торопливо проговорила Глориан. – Если хотите, матушка, потанцую с одной рукой.

– И что скажут об инисской королеве люди, если та заставит дочь танцевать со сломанной рукой?

Вот и вторая ошибка.

– Что она жестока и бесчувственна, – с пылающими щеками признала Глориан. – Как королева-кошка.

– Именно. – Мать наконец соизволила взглянуть на нее. – Буду откровенна. Завтра, помимо представления тебя в качестве законной наследницы, мы должны показать силу и единство. Наша страна впервые принимает посольство так называемой республики.

– Карментум.

– Да. Пусть карментцы видят, что абсолютная монархия – единственно верный и праведный способ управления государством. Нельзя допустить, чтобы Инис, подобно Карментуму, был брошен на корм народу, который своими противоречивыми мнениями порвет его на части. Править должна одна воля – воля Святого, изъявленная через наше посредство.

– Да, матушка, – покорно кивнула Глориан. – Я вас не разочарую.

Помедлив, она спросила:

– Почему вы пригласили карментцев?

– Арпа Нерафрисс прислал письмо с просьбой подумать над установлением торговых отношений. Карментум жаждет нашей поддержки. Они хотят, чтобы древние, сильные страны признали их правительство. – Королева Сабран вздернула подбородок. – Инис – маленькая страна. Для нас невозможно закрыться от мира. Через Искалин, Ментендон и Хрот мы ведем торговлю с Эрсиром и Лазией – и даже с восточными странами за Бездной, чьи обычаи нам неведомы.

Бездна… Огромное черное море, столь широкое, столь полное чудовищами, что редко кто, выйдя в него, возвращался назад. Король Бардольт и прежде по нему плавал, но не далеко. И даже он остерегался Бездны.

– Так или иначе, – заметила королева Сабран, силой возвращая дочь в этот мир, – карментцы бессильны против Кольчуги Добродетели. И день твоего Вверения – подходящее время, чтобы им это показать.

Глориан прониклась искренним восхищением. Благодаря ее матери Инис твердо встанет против волны карментского республиканства. До брака ее родителей лишь две страны хранили верность Святому. Теперь их четыре.

– Ты сама понимаешь, Глориан, что бал – это повод встретиться с подходящими претендентами на твою руку, – говорила между тем Сабран. – Соберутся представители благородных семей со всех стран Добродетели. Наши связи не должны ослабнуть.

Глориан пробрал такой холод, словно змея заползла ей в горло и свернулась кольцами в животе.

– Я не хочу… – Под взглядом королевы Глориан поджала коленки к груди. – Разве мне уже пора замуж?

– Разумеется, нет. Пятнадцать лет не возраст для брака, но, если найдется подходящий претендент, возможны предварительные договоренности. Ты должна быть мила и любезна со всеми кавалерами, даже если о танцах речь не идет. Умей подавать себя как наследница рода Святого.

– Да, матушка. Обещаю не опозорить его. – Глориан подняла взгляд на мать. – И вас.

На короткий миг та как будто смягчилась. Губы ее приоткрылись, лоб разгладился, она подняла было руку, словно хотела погладить Глориан по щеке.

И тут же сжала пальцы, вновь превращаясь в статую, в королеву.

– Увидимся завтра, – сказала она. – И, Глориан… нам предстоит разговор о твоих конных выездах.

Она вышла, не оглянувшись. Глориан уперлась лбом в колени, мечтая оказаться дальше самых дальних восточных стран.

6

Юг

Подставка для благовоний изображала птицу. Дымок курился по груди и сложенным крыльям. Тунува вдохнула аромат и закрыла глаза, с наслаждением принимая Эсбар.

Красные блики, проникая сквозь сплетения решетки, пятнами ложились на их тела. Тунува приподнялась на локтях. Она смотрела сквозь туман, впитывая в себя образ подруги с запутавшимся в ее черных волосах солнцем. От этого зрелища тело напряглось больше прежнего, задрожало стрелой на тетиве.

С тех пор как она стала терять меньше крови, огонь в ней в иные дни почти затухал. Тропа к вершине стала длиннее и круче. Эсбар об этом знала. Они были сверстницами, Эсбар полугодом старше, – и ее тело тоже менялось. В последнее время кровотечения у нее усилились, кровь проступала сквозь одежду.

Но в такие вот ночи, когда обеих скользкой пеленой одевало желание, Эсбар добивалась своего – как всегда и во всем, с неутомимой решимостью. Тунува запрокинула голову, ощутив сладкую вспышку меж бедер – язык трепетал язычком огня, и руки точно знали, где и как прикоснуться.

Она сгребла простыню, прерывисто задышала. У самого пика Эсбар одним плавным движением накрыла ее сверху, легла сердцем к сердцу.

– Рано, – шепнула она. – Побудь еще со мной, любимая.

Тунува обняла ее руками и ногами, улыбнулась в поцелуе. Эсбар часто спешила, но в этом деле – никогда.

Они перебрались на прохладный край постели, и здесь уже Эсбар отдавалась, а вела Тунува. Эсбар потянулась обнять ее за талию, вдавила в кожу кончики пальцев. Тунува не шевелилась, уставив на нее взгляд.

– Что? – подняла бровь Эсбар.

Тунува скользнула губами по ее губам, потом прижалась лбом ко лбу.

– Ты, – сказала она, подавшись к ней бедрами и ощутив твердую хватку ее руки. – Только ты.

Она медленно, не прерывая ласк, сползла вниз. Эсбар следила за ней, дыша все чаще с каждым движением. Их тени на стене слились воедино, расплавленные огнями свечей.

К тому времени, когда они насытились, обе обливались потом. Тунува лежала рядом с Эсбар, положив голову ей на грудь и слушая ровный барабанный бой сердца.

– Я в восторге, – заговорила Эсбар, – и все же удивляюсь, чем вызван такой взрыв страсти.

Тунува коснулась губами ее темного соска.

– Сагул спросила меня, не случалось ли мне усомниться в наших целях, – тихо сказала она. – Я сказала, что такое было, и рассказала когда.

– Ах, тот день… – Эсбар повернулась к ней лицом, подтянула теплое бедро себе на живот. – Вскоре после того, – мягко сказала она, – я узнала, каково мне жить без тебя.

Тунува прижалась теснее и поцеловала ее. Ей и теперь не хотелось вспоминать ту краткую разлуку.

Это случилось через два месяца после Багровой пустыни. Те дни остались в памяти горячечным сном, словно она провела их в бреду. Проснувшись, она сразу ощущала боль во всем теле и, едва успев помолиться и выполнить положенные упражнения, бросалась к Эсбар. Желание походило на безумие, любовь наполняла ее, как дыхание, – будто так было суждено от века, записано на семени ее души.

Настоятельница разыскала их, смеющихся в обнимку, среди душистых мешков с розовыми лепестками, мускатным орехом и гвоздикой.

Двадцатилетняя Эсбар отличалась среди сестер дерзостью обращения со старшими, Тунува же никогда не нарушала правил. Для нее стало ударом, когда Сагул без всяких объяснений разослала их по разным концам обители.

Зачатия – другое дело. В замкнутой обители приходилось тщательно отслеживать родственные связи, но союзам, не угрожавшим принести дитя, Сагул никогда не препятствовала. Тунува уже думала, что лишится рассудка, когда Сагул наконец вызвала обеих к себе.

«Это союз тел, – спросила она, – или сердец?»

Тунува медлила с ответом, опасаясь, не ранить бы Эсбар шипом слова.

«За Тунуву сказать не могу, – опередила ее Эсбар, – но, настоятельница, разве одно исключает другое?»

Сагул не зря была избрана на свой пост. Она с первого взгляда распознала, что между ними не мимолетное влечение, которое остынет со временем. Тут, на перекрестке дорог, сошлись два сердца и решили дальше идти вместе.

«Вы обе мои дочери. Я доверяю вашему рассудку, но знайте обе, – предостерегла она, – вы не вправе допустить, чтобы любовь между вами превзошла вашу любовь к Матери. Нет ничего превыше нашего призвания. Если долг разлучит вас, как я разлучила в эти дни, вам придется вынести разлуку. Терпеть, что бы ни принесло будущее. Оставайтесь вместе, если желаете, но помните, что вы невесты Дерева».

– Неудивительно, что она так разгорячилась, – пробормотала Тунува, когда губы освободились для слов. – Столько гвоздики…

– И не только она, как мне помнится, – легонько шлепнула ее Эсбар, – но и ты, тихоня.

– Я не всегда тихоня, – суховато отозвалась Тунува.

Обе захихикали. Тридцать лет прошло, а стоило кому из них учуять гвоздику, одна ловила взгляд другой.

Еще один поцелуй, и Эсбар села, откинула черные кудри, стекавшие по спине до пояса. Тунува заложила руки за голову.

– Скажи мне, долго ли ты решалась ослушаться Сагул? – спросила она.

– Я отвергаю обвинение! Я, как мунгуна, в точности исполнила ее просьбу. Утешила и успокоила сестер. – Эсбар потянулась за кувшином с вином. – А потом отправилась к Сию и сказала ей, что думаю о ее безрассудном дурачестве.

Тунува с улыбкой покачала головой.

– Да-да, качай головой и улыбайся, Тунува Мелим! Может, Сагул это не по нраву, но Сию растила в себе я. Я день и ночь трудилась, чтобы дать ей жизнь, и вправе сказать напрямик, если она меня позорит. Или тебя. – Эсбар налила земляничного вина в две чаши. – Она носит твое имя.

– Сагул придумала для нее наказание?

– Посидит неделю взаперти. А потом еще месяц ей нельзя будет выходить в лес.

Тунува молча взяла у нее чашу.

– Ты слишком мягка с ней, Тува, – настаивала Эсбар. – Сама знаешь, она поступила дурно.

– Все мы были когда-то молоды и глупы.

– Мы с тобой рассыпали мешочек гвоздики, но никогда не влезали на дерево.

Так оно и было. Тунува и в семнадцать лет скорей дала бы отрубить себе ногу, чем ступила бы на святые ветви.

Эсбар поставила между ними блюдо с плодами, взяла медовый финик. Тунува выбрала отваренную в масле сливу.

– Хидат слазала за веревкой и после весь день провела в молитве, прося Мать о прощении, – сказала Эсбар. – Сомневаюсь, чтобы Сию проявила подобное благочестие.

– Сию не терпит несвободы. Для нее это тяжкое наказание.

Эсбар буркнула что-то, то ли соглашаясь, то ли отмахиваясь.

– Я просила Сагул отправить ее в широкий мир. Пусть бы попробовала, каков он на вкус. Мне кажется, она была бы на месте при принцессе Йенйеди. Сагул, похоже, не согласна. – Тунува покосилась на Эсбар. – Разве я так глупа?

Эсбар взяла ее за руку:

– Нет. Я понимаю тебя, Тува. Но и понимаю, чего боится Сагул. Я бы не поручилась за ее поведение при дворе. – Она вздохнула. – Должно быть, напрасно я выбрала Имсурина. Он сталь, я камень. Сойдясь, мы выбили искру. Куда бы она ни упала, что-нибудь да подожжет.

– Дай срок, искра может разгореться в ясный огонь.

– Но кто решится уронить искру в своем доме?

Тунува надкусила сливу. Эсбар взяла еще один финик.

Этот разговор ни к чему не вел. Сию увязла, как в зыбучем песке: вне мира ей не стать взрослой; пока не повзрослеет, ее нельзя выпустить в мир. Эсбар считает, что любая оплошность Сию бросает тень на нее, и предпочтет перебрать с осторожностью, чем рискнуть. Тунува решила снова поговорить с Сагул.

Воздух был ласков, как летом. Разделив на двоих лепешку с растертыми фигами и козьим сыром, они прислушивались к долетавшим снаружи привычным звукам. Крикнул на лету красногорлый крапивник. Кто-то из мужчин негромко наигрывал на арфе. Эсбар, наевшись, откинулась на валик и принялась раскручивать вино в чаше.

Она и в отдыхе была разительна, точно в бою. Свечи ласкали смугло-золотистую кожу, подчеркивали твердые мышцы бедер. Если забыть о морщинах у рта и вокруг глаз, о седых прядях в волосах, она почти не изменилась с двадцати лет.

В юности Тунува и не мечтала о подобной любви. Она думала всю жизнь посвятить дереву, своему ихневмону, Матери. Эсбар застала ее врасплох. Четвертая струна на ее лютне…

Нет, она не ждала Эсбар ак-Нары. И пятой струны не ждала – той, что появилась позже. При этой мысли взгляд ее скользнул ниже, к шрамам растяжек, исполосовавшим живот, точно рябь на песке. Темные полосы на теплой коричневой коже.

– Когда ты в последний раз о нем вспоминала? – спросила, заглянув ей в лицо, Эсбар.

– Когда Сию прыгнула с дерева. – Тунува сделала глоток: вино потеряло вкус. – Я не вспомнила имени, не представляла лица, но… он был со мной в тот миг. Я бы сама за ней бросилась.

– Знаю. – Эсбар коснулась ее колена. – Знаю, ты ее любишь. Но и ты знаешь, что я должна сказать как мунгуна.

– Она не моя дочь и не твоя. Она принадлежит Матери.

– Как все мы, – согласилась Эсбар.

Видя, что Тунува глядит в потолок, она тяжело вздохнула:

– Если тебе от этого будет легче, пойди утешь ее после того, как посетишь Мать. Имин тебя к ней пропустит. – Эсбар снова поцеловала Тунуву, оставив на ее губах вкус финика. – А потом вернись ко мне, будем снова любить друг друга, пока не уснем.

В обители обходились без чинов. Сестры не слишком строго делились на два разряда – послушницы и посвященные, а званий почти не было, ведь обитель не двор и не армия. Только настоятельница и мунгуна.

И еще третье – хранительница могилы. Тунува получила это звание на сороковой день рождения, и с ним – честь оберегать останки Клеолинды Онйеню, Матери, сразившей Безымянного, лазийской принцессы, основавшей обитель.

«Я мало знаю людей вернее тебя, Тунува. Ты станешь хорошей хранительницей, – сказала Сагул. – Береги ее!»

Тунува не подвела. Каждую ночь, когда обитель затихала, она спускалась в склеп, чтобы исполнить последний обряд дня. Нинуру всегда сопровождала ее, подобно белой тени.

Нинуру была меньше всех в своем выводке, а теперь ростом почти сравнялась с Тунувой и хранила ей нерушимую верность – как всегда бывают верны ихневмоны тем, кто впервые накормил их мясом. Они запечатлевают кормильца на всю жизнь.

Запечатлели они и обитель. Минули столетия с тех пор, как стая ихневмонов пришла в Лазийскую пущу, чтобы служить Матери, и ее девы обучили зверей говорить. Ихневмоны учуяли в Лазии Безымянного, признали его своим врагом и с тех пор стали верными союзниками обители. Внешне они походили на мангустов – как лев походит на кошку.

У дверей Тунува поставила светильник рядом с сундуком и отперла замок первым из трех ключей. В сундуке лежал плащ. Краска не потускнела за века, прошедшие с тех пор, как его носила Клеолинда, – осталась густо-багряной, словно зрелый финик. Бережно развернув накидку, Тунува набросила ее на плечи. Она год от года боялась, что ткань – память о Матери – расползется в пальцах.

Второй ключ открывал дверь в гробницу. Она обошла ее, зажигая от своего огонька сто двадцать светильников – по одному на каждую жизнь, оборванную приходом Безымянного в Юкалу. Когда вся камера засияла, она повернулась к каменному гробу и засветила последний светоч в руках каменного Вашту, высшего божества огня.

Тунува налила себе из кувшина с драгоценным вином, изготовленным из смолы дерева. Испить его дозволялось только троим с высшими званиями. Преклонив колени перед гробом, она ополовинила чашу и молчанием почтила сто двадцать жизней.

Она повторила про себя все имена и завела долгую молитву на селини, согревая горло песнопением. На этом языке говорили в затерянном древнем городе Селинун, откуда вышла пророчица Сутту, положившая начало дому Онйеню.

Одним глотком допив вино, Тунува встала. Пол в последние дни стал жесток для ее коленей – в другой раз надо будет захватить циновку. Она коснулась могилы ладонью.

– Будь спокойна, Мать. Мы твои дочери, – тихо сказала она. – Мы помним. Мы здесь.

За дверью гробницы она вернула плащ в сундук, заперла его и оставила на ночь зажженный масляный светильник. С рассветом вернется, чтобы подлить масла и произнести утренние молитвы.

Третий ключ холодил тело под одеждой. Он был бронзовый, с головкой в виде апельсинового цветка с белыми эмалевыми лепестками. За десять лет Тунува ни разу им не воспользовалась. «От тебя требуется только носить его при себе и сторожить, – сказала ей Сагул. – А что он открывает, тебе знать не надо».

Поднявшись по лестнице, Тунува обратилась к ихневмону:

– Нашла?

Нинуру ткнулась носом в стенную нишу, шумно поскребла лапами и вернулась с тканым мешочком в пасти.

– Спасибо. – Тунува взяла находку и почесала спутницу между ушами. – Скоро поедем гулять?

– Да. – Нинуру смотрела на хозяйку черными блестящими глазами. – Сию наказана. Не надо носить ей подарки.

– Ох, и ты туда же! – Тунува постучала пальцем по розовому носу. – Хватит того, что Эсбар мне выговаривает!

– Эсбар умная.

– Не хочешь ли тогда покатать завтра умную Эсбар? – Тунува почесала ее под подбородком. – Хм?

– Нет, – ответила ихневмон. – Ты часто глупая. Но ты меня кормила.

Она хорошенько вылизала Тунуве лицо и убежала, заметая следы хвостом. Тунува, улыбнувшись, свернула в другую сторону.

Имсурина она нашла на скамье. Он вышивал воротник туники цвета старой кости. Заметив ее, поднял глаза, вздернул брови, поседевшие за последний год.

– Я хочу ее видеть, – сказала Тунува. Он недовольно поджал губы. – Прошу тебя, Имин.

– Не след тебе в этот раз ее утешать. Эсбар скажет то же.

– Сию носит мое имя. – Она встала перед скамьей. – Пусть немного успокоится в эту ночь. Потом я оставлю ее поразмыслить.

– А если узнает настоятельница?

– Я перед ней отвечу.

Имсурин прищемил себе седловинку широкого конопатого носа. Зрение у него с возрастом ослабло, из-за чего появились головные боли.

– Проходи, – сказал он. – Но ради нас обоих не задерживайся.

Проходя, Тунува пожала ему руку. Он покачал головой и снова взялся за иглу.

Сию лежала поверх одеяла, закинув руку за голову. Волосы рассыпались по ее лицу. Тунува присела рядом, заложила темные пряди ей за ухо. Сию с детства так спала. Шевельнувшись, девушка открыла глаза, заморгала на Тунуву.

– О Тува! – Сию, привстав, обняла ее. – Тува, Имин сказал, мне неделю здесь сидеть. А потом еще целый месяц не выходить из долины. Правда?

– Да, – ответила Тунува, чувствуя, как вздрагивают плечи под ее рукой. – Тсс, солнышко. Имин позаботится, чтобы мужчины не дали тебе скучать. Ты и не заметишь, как пролетит месяц.

– Но я не могу здесь сидеть! – отчаянно зашептала Сию. – Пожалуйста, упроси настоятельницу меня простить.

– Она простит, со временем.

Тунува отодвинулась и хмуро взглянула в заплаканное лицо. Кожа у Сию была темнее, волосы сплошь черные, но в остальном – живая Эсбар.

– Сию, ты же понимаешь, что тебя могли наказать и строже. Мужчины занимаются добрыми и важными делами. Что плохого в том, чтобы несколько недель им помогать?

Сию взглянула ей в глаза. За густыми ресницами что-то мелькнуло.

– Ничего. Просто я ненавижу сидеть взаперти. И мне стыдно. – Она подтянула к груди ободранное колено. – Эсбар, наверное, не хотела, чтобы ты со мной виделась. Она сказала, я вас обеих опозорила.

– Эсбар любит тебя всей душой, как и все мы.

– Мать она любит сильнее.

– Как и следует всем нам – но, Сию, я была рядом, когда Эсбар рожала тебя. Я так гордилась тобой все эти годы. Эта ошибка – малая часть твоей жизни. Она ничего не решает.

Сию сглотнула и наклонила голову. Тунува вытащила из-за пазухи мешочек:

– Это тебе. Хоть запах леса останется с тобой.

Сию развязала шнурок. Увидев внутри нежные голубые лепестки, достала цветок и приложила его к щеке. Слезы хлынули снова. Она всегда любила синеглазку.

– Спасибо. – Сию прижалась к Тунуве. – Ты всегда так добра ко мне, Тува. Даже когда я дурю.

Тунува поцеловала ее в макушку. И тут же вспомнила, что для Эсбар такие нежности с дочерью запретны. Не дано им с Имсурином такой свободы.

– Я бы не отказалась получить кое-что взамен, – сказала Тунува. – Не расскажешь ли мне сказку?

– Какую?

– Самую главную. – Тунува погладила ее по голове. – Начинай. Ту, что рассказывал тебе Имин.

Сию слабо улыбнулась и повернулась на кровати, уступив Тунуве место на подголовном валике.

– Ты сделаешь огонь? – попросила она.

– Конечно.

Сию снова утерла лоб и примостилась рядом.

– Под корой мира кипит Огненное Чрево, – начала она. – Столетия тому назад его расплавленный пламень прорвался наружу, сгустился и застыл в поистине ужасном облике.

Тунува, щелкнув пальцами и шевельнув запястьем, вызвала яркий огонек и стряхнула его в печь – сухое дерево с растопкой мигом вспыхнули. Сию вздрогнула, поджимая пальцы ног.

– Молоком ему была лава, плотью – камень, зубами – железо. – Она поглощала глазами мерцающий огонь. – Он пил, пока не загорелось само его дыхание. То был Безымянный, и его непрестанно пылающее сердце сжигала вечная нужда – нужда в хаосе.

Тунува вспомнила, как ту же сказку рассказывал ей Балаг. С каким трепетом она вслушивалась в его грозный голос, вглядывалась в тени, которые мужчины показывали на стенах, искусно складывая пальцы.

– Огненное Чрево глубже и шире моря, но Безымянному этого мало, – окрепшим голосом говорила Сию. – Он жаждал верхнего мира. Он проплыл сквозь расплавленный огонь, прорвал мантию земли и в своем жутком облике вырвался из горы Ужаса. Огненные реки хлынули по ее склонам, пожрали город Гултага. Дым зачернил утреннее небо. Непрестанно били алые молнии, померкло солнце – это Безымянный расправил крылья.

Огонь в печи разгорелся жарче.

– Он искал теплых южных стран, – рассказывала Сию, – и вот его тень пала на Юкалу, где великим царством Лазия правил дом Онйеню. Он поселился у озера Якпа и своим дыханием и взмахами крыльев навеял чуму, отравившую все перед его лицом. Люди страдали. Кровь накалялась так, что они с криками, в корчах гибли на улицах. Безымянный взглянул на род человеческий и возненавидел людей. Он решил обратить мир – человеческий мир – в новое Огненное Чрево.

– Что внизу, то и наверху, – подсказала Тунува.

Сию кивнула.

– В те дни Лазией правил Селину Онйеню. Он видел, как обращается в хаос Юкала. Воды ее смердели и вскипали. Первым делом он отправил воинов сразить змея, но Безымянный расплавил их плоть и усеял озерные берега их костями. Тогда сельский люд стал жертвовать зверю овец, коз и быков. Когда же перевели всю скотину, Селину осталось одно. Он вышел из дворца и приказал, чтобы люди каждый день бросали жребий, решая, кому быть жертвой.

«Сто двадцать имен».

– Селину принес великий обет, – сказала Сию. – Свою жизнь он предложить не мог, но на жребиях писали имена его детей. На сто двадцать первый день из горшка с черепками выпало имя его дочери принцессы Клеолинды. Клеолинда терзалась все эти дни. Она видела страдания своего народа, посылающего на смерть даже детей, и клялась сама сразиться со зверем, потому что была искусной воительницей. Селину запретил ей. Но когда Клеолинду избрали жертвой, ему ничего не оставалось, как послать ее навстречу судьбе. И за то его имя навеки – Селину Верный Слову. В день, когда Клеолинде предстояло умереть, в Юкалу прискакал странник с Запада, искавший себе славы и венца. С ним был редкостной красоты меч, именем Аскалон. Тот человек объявил, что меч заколдован и он один может сразить змея, но двигала им не жалость. За свой клинок инисский рыцарь выдвинул два условия. Первое – чтобы народ Лазии обратился в его новую веру Шести Добродетелей. И второе – возвращаясь в свою страну, он хотел увезти с собой невесту, Клеолинду.

Сию закашлялась. Тунува подала ей кубок с ореховым молоком промочить горло.

– И что же? – спросила Тунува. – Что сказала Клеолинда?

Откинувшись, Сию опустила голову ей на плечо.

– Она просила отца изгнать рыцаря, – сказала Сию. – Даже в отчаянии она не желала видеть свой народ на коленях перед иноземным королем, но, когда она вышла навстречу смерти, рыцарь последовал за ней. И когда Клеолинду привязали к камню и Безымянный поднялся из смрадных вод, чтобы взять свою дань, рыцарь встал против него. Но Галиан Беретнет – так звали рыцаря – был труслив и глуп. Ядовитый дым и огонь свалили его. Клеолинда подхватила меч. От отравленных берегов озера Якпа до глубин Лазийской пущи она гнала Зверя Горы, отступавшего к своему логову. Достигнув этих мест, Клеолинда в изумлении узрела прекрасное дерево – выше всех, что она видела в жизни.

Эта картина была изображена на многих стенах обители. Дерево с золотыми апельсинами и обвивший его ствол красный зверь.

– Они сражались день и ночь, – рассказывала Сию. – Наконец Безымянный опалил Клеолинду огнем. Та бросилась под дерево, а увлеченный погоней зверь не сумел поджечь ничего, укрытого его тенью. Клеолинда умирала, и тут дерево подарило ей свой плод. Из последних сил она надкусила его, и тогда мир вокруг озарился светом. Она слышала землю, чувствовала в крови ее тепло, и огонь тоже вдруг стал ей послушен. Снова она сразилась со зверем и вонзила меч меж его чешуй, и Безымянный был наконец усмирен.

Тунува выдохнула. Сколько раз слышала эту легенду, и всегда она трогала душу.

– Клеолинда вернула Галиану Обманщику его меч, чтобы тот не вздумал за ним возвращаться, и изгнала его из Лазии. – Сию говорила все медленней. – Она отреклась от права на трон и удалилась от мира, чтобы хранить апельсиновое дерево, ожидая неизбежного возвращения Безымянного. И мы, одаренные пламенем, ее дети. Мы все еще здесь.

– Надолго ли? – спросила Тунува.

– Навсегда.

Девушка задышала глубже. Тунува, закрыв глаза, против воли вспомнила другую головку, так же лежавшую у нее на плече в давние времена. Эта мысль удерживала ее на месте, пока за ней не пришел Имсурин.

7

Запад

День Вверения. Глориан Храустр Беретнет все смотрела на свод балдахина, ожидая, чтобы на нее пролился свет небесного чертога.

Она молилась, чтобы почувствовать в себе готовность к жизни. Хотела, чтобы Святой шепнул ей на ухо, признал в ней свою кровь. Она надеялась, что сможет когда-нибудь потянуться к чужому человеку, своему нареченному, и пожелать, чтобы новая наследница Иниса вздула ей живот.

Короче говоря, все ее ожидания, надежды, молитвы сводились к одному – не так сильно чувствовать себя самозванкой. Только не сбылось: она была измучена еще одной бессонной ночью, по-прежнему думать не хотела о супруге, а если и рада была бы раздуть чем живот, так только добрым ломтем черничного пирога.

Джулиан проснулась с петухами и тихонько вышла одеться. Глориан глубже зарылась в подушки. Еще капельку покоя прежде, чем ее отскоблят и спутают, как гусыню, – только и этой капельки ей не досталось, потому что Хелисента плюхнулась к ней на кровать.

– Пора на свидание с миром. – Она так крепко обняла Глориан, что та улыбнулась. – Как ты себя чувствуешь?

– Все болит.

– Я про Вверение. Вдруг тебя сегодня сговорят?

– Меня с самого дня рождения могли сговорить. – Глориан взглянула на нее. – А для тебя тогда что-то переменилось?

Хелисента задумалась. У нее на венчике был подвешен маленький рубин, сверкал посередине лба.

– Нет, – призналась она. – Я что ни год жду, что вдруг почувствую себя под стать Флорелл или королеве Сабран, если их взгляды не лгут, и перестану бояться, как бы кто-то не проклевал насквозь мое слово. Как будто меня… вбили или залили в форму. Только никак не дождусь.

– Я надеялась услышать другое, – вздохнула Глориан.

– Прости.

В дверь постучали – явилась Флорелл, вся в янтарных украшениях.

– Доброго утра, юные дамы, – бодро поздоровалась она.

За Флорелл вошли Джулиан с Аделой.

– Ох, Глориан! Уже Вверение! Я помню тебя такой крошкой, боялась, не потерять бы тебя в рукаве! А теперь ты глянь, какая высокая и красивая. – Флорелл потрепала Глориан по щеке. – Ну, давай-ка одеваться. Сегодня у нас много дел.

В трех милях от замка Дротвик, в сонном селении Ворхерст закричал петух. Бардольт отворил перед изумленными селянами сундуки и короба – лишь бы не проболтались о его приезде.

Вулф проснулся под грубыми одеялами, в запахе сеновала. Пристроив голову на его мускулистое плечо, спал Трит, рядом похрапывала Эйдаг. Вулф, стараясь их не разбудить, сел и нашарил сапоги. Скрипнули доски под его ногами, и Трит встрепенулся, ресницы у него задрожали.

Выйдя с сеновала, Вулф затянул поясом шерстяную накидку и прошел по палой листве в рощу дубов и золотых буков. Меж ветвей жидким пивом сочился свет, играл со струями ручья, который они перешли, вступая в Ворхерст. Неподалеку весело звонили колокола – возвещали праздник Поздней Осени.

У ручья он встал на колени, чтобы сбрить отросшую за время перехода щетину. На другом берегу свинопас, насвистывая, вел свое стадо искать желудей и буковых орешков. Вулф начисто выскреб лицо и стал изучать свое отражение.

Сегодня ему быть кравчим при величайшем короле, какого видел свет. Такой случай нельзя упустить. Вулф с четырнадцати лет служил в дружине. Если не собьется с тропы добродетели, его мечта о рыцарстве может исполниться.

Только придется накрепко зашить свое сердце, чтобы никто больше в него не пробрался. Дурак он был, когда ответил на первый поцелуй вместо того, чтобы раздавить бутон нерасцветшим.

– Что он тебе сказал?

Вулф оглянулся. Регни стояла под склонившейся ветлой – уже умытая, в полном вооружении.

– Мне хватило. – Он утерся подолом рубашки. – Тебе сильно досталось?

Регни дернула плечом:

– Хоть я и из рода вождей, но еще не доросла править своей провинцией. Юношеские дурачества можно простить и забыть. Бардольт понимает это, как никто другой.

– Не догадываешься, кто ему рассказал?

– Я брала у целительницы кое-какие травки. Думаю, она и проговорилась.

– Надо было мне к ней сходить. Прости.

– Ты не первый забываешь о подобных вещах.

Ее холодный взгляд не отпускал подходящего к ней Вулфа. На ней было серебряное ожерелье вождя с замком в виде древа Аскрдала.

– Дай угадаю, ты поклялся до конца дней чураться порока, потому что твой король похлопал тебя по руке.

– Он по руке никогда не хлопает, только по спине.

– Да, мою основательно помял.

– А мое место рядом с ним не так верно, как твое. Мне приходится соблюдать осторожность, Регни.

– Ты прекрасно знаешь, что Бардольт тебя любит. Впрочем, я тебя уважу, – сказала Регни; солнце высветило каштановый отлив в ее темной косе. – Но не спеши замкнуть свое сердце, Вулферт Гленн. Я случаем узнала, кто еще из свиты к тебе расположен.

– Кто же? – поднял бровь Вулф.

– Я бы сказала, что сам узнаешь, только веселее будет вести счет твоим промахам. – Она обняла его за пояс. – Идем. Бардольт желает видеть нас при себе в Старом зале.

Замок Дротвик почти не уступал размером королевской крепости в Аскалоне. Его Большому залу конца не было видно. Стены согревались потрескивающими огнями. Не сказать, что в них была большая нужда, потому что зал по случаю праздника Поздней Осени был набит битком.

Глориан никак не ожидала увидеть столько гостей, да и столько еды тоже. Сырники с бузиной, золотистые, как осенний лист, подавали с вареными сливками или с крыжовенным маслом; жареные хлебцы, шиповниковый пудинг, отваренные в медовом вине красные груши… А мясное! Гусь с яблоками, цыплята на вертеле, поджаристые колбаски с кедровыми орешками…

Ее бордовое платье было скроено по-искалински, с узкой талией и свободными рукавами, скрывающими лубок. Флорелл, отделив шесть прядок, сплела их в «косу добродетели», оставив остальные свободно рассыпаться по спине. Все это, да еще золотой венчик на голове… Глориан было невыносимо жарко.

Она съела еще три сырника. Арфист под рукоплескания наиграл первые ноты «Королевской охоты» – баллады о Глориан Второй, оставшейся в истории как Глориан Оленья Смерть. В честь этой прославленной королевы, чей брак привел Искалин в объятия Святого, Глориан получила свое имя.

Со стен свисали белые полотнища с изображением Истинного Меча. Волшебный клинок, которым Святой поверг Безымянного, был всюду вокруг карментцев.

Республиканцев усадили с Советом Добродетелей. Предводительствовала посольством глашатай – Нумун, рослая узкоплечая женщина с длинной, не скрытой украшениями шеей. Ее платье без рукавов расходилось вширь на талии и стекало к полу.

Лицо ее было спокойно, черные седеющие волосы тугой косой обвивали голову. Только венец из золотых листьев открыто обозначал ее власть. Нумун привезла с собой особый столовый прибор, на зубцы которого насаживала каждый кусок.

Рядом сидел ее советник, в таком же сочном пурпуре, с белой накидкой на широченном плече. Оба они были темноглазыми и темнокожими, Арпа Нерафрисс чуть светлее Нумун. Глориан еще не уяснила, как они добились своего положения и какую власть оно давало. Все это казалось так сложно.

– Что у них на гербе? – спросила за общим шумом Хелисента.

Герб изображал светлую арку на лавандовом поле.

– Это Врата Унгулуса, – объяснила Глориан. – Край света. Мне Лиума сказала.

– Разве у света есть край? – недоуменно нахмурилась Джулиан. – Да еще с воротами?

– Ну должен же он где-то кончаться?

– Разве? – склонив головку к плечу, удивилась Хелисента.

– Я слышала, у Нумун двое супругов, – прикрываясь ладошкой, сообщила Джулиан.

Хелисента возмущенно фыркнула, а Глориан прикончила третью – или четвертую – чашу вина.

– Да, вот скандал был бы в Халгалланте, – заметила Джулиан. – Супружество втроем! Ох как чудесно, греночки!

Глориан оглядела стол.

– Эй, там, – крикнула Хелисента, – передайте и принцессе!

– Ее высочество, – вскричали пирующие, поднимая чаши. – Дама Глориан!

– За нашу прекрасную принцессу, – рассмеялась сидевшая рядом с королевой Флорелл. – Радости ее залу!

Королева Сабран спустила с плеч мантию, открыв сливочно-белую кожу. Она тоже подняла чашу и одарила Глориан редкой улыбкой.

– Возлюбленная дочь, принцесса Иниса и Хрота, – звучным голосом произнесла она, и гомон стих. – Да благословит и сохранит тебя Святой в твои пятнадцать лет!

Ликующие крики взлетели к потолку.

«Она меня все-таки любит, – подумала Глориан, и в животе у нее потеплело. – Она мной гордится».

Ей передали блюдо с тонкими, как пергамент, ломтиками, зажаренными в меду и масле. Глориан сунула в рот несколько штук подряд и облизнула сладкие пальцы.

Она подняла глаза и увидела, что мать, глядя на нее, повела бровью. Следующую гренку она ела изящно, откусывая по кусочку.

Королева Сабран, успокоившись, вернулась к беседе с сидевшим по левую руку верховным советником Иниса Робартом Эллером. Робарт и за разговором все окидывал зал острым взглядом голубых глаз. Будучи герцогом Щедрости, он взял на себя почти все расходы по устройству празднества, заказал даже пряное вино из Искалина, где виноград под теплым солнцем наливался сладостью.

При виде матери, такой статной и сильной, Глориан порадовалась, что сама она – лишь бледное ее подобие. Она рождена быть тенью, а дело тени – влачиться за спиной.

Руку вдруг пронзила острая боль.

– Что за дурак! – возмутилась разом протрезвевшая Джулиан. – У тебя ноги или колоды?

Глориан, хлопая ослепшими от боли глазами, разобралась, что это было. Один из слуг – мальчик-паж – хотел подлить ей вина и задел больную руку.

– Принцесса! – Мальчик дрожал от страха. – Простите! Вам больно?

– Ничего, – через силу выговорила Глориан. – Мне надо выйти.

Она больше не могла терпеть – жар, шум, боль. Когда она поднялась, встали и сидевшие рядом. Глориан отмахнулась от встревоженной свиты. Пусть лучше решат, что ей просто нужно на стульчак – как оно и было. Если не обманывало внутреннее чувство, живот готов был взбунтоваться.

В замке Дротвик хватало закутков и укромных местечек. В их числе была старая галерея для музыкантов над Большим залом. Глориан взбежала по лестнице, откинула отгородившие ее занавеси… и налетела на что-то большое и твердое. Рука закричала криком. Принцесса отшатнулась и свалилась бы, если бы не удержалась здоровой рукой за стену.

Сначала ей пришло в голову, что галерею заложили камнем. Но тут занавесь отодвинулась, показав полускрытое тенью перепуганное лицо.

– Ради Халгалланта, ты кто такой?! – возмутилась Глориан.

От боли и смущения голос сделался резким. Она никого не думала здесь увидеть. Мужчина – скорее, юноша, не старше ее, – вытаращил в ответ глаза:

– Госпожа! – Он опомнился, склонил голову. – Умоляю простить. Вы ушиблись?

В его выговоре слышался скрежет кремня. Она бы поклялась, что парень северянин.

– Ушиблась? – огрызнулась Глориан. – Я разгневана! Что ты затаился в темноте?

Он, как видно, не находил слов. Глориан понимала, что ведет себя как невежа, но ей нужно было убрать его с дороги или свалиться без чувств ему на руки. Кость болела так, что в глазах мелькали огоньки.

Из-за спины юноши показалось второе лицо. Женское, примерно того же возраста, темные волосы уложены над бледным лбом. Сообразив, чему помешала, Глориан залилась краской.

– Если вы двое не обвенчаны, не след вам сходиться. – Она выпрямилась в полный, немалый, рост; руку так и дергало. – Прочь, пока о том не услышала королева Сабран.

– Мы не… – заговорила девушка, но юноша ее перебил:

– Повинуемся, моя госпожа. Простите нас. – Он подтолкнул подругу, и оба скрылись.

Глориан дождалась, пока не затихнут шаги, и согнулась вдвое, заливая пол рвотой и ежевичным вином.

«Сдается мне, – угрюмо подумала она, когда подоспела ее охрана, – что мать справилась бы лучше».

Еще через полчаса она сидела за верхним столом в Старом зале. Сюда, в более избранное общество, пригласили триста самых важных гостей, в том числе карментумскую делегацию.

Охрана Глориан вызвала костоправа Келл Бурн, чтобы прибинтовать больную руку к груди. Так Глориан чувствовала себя уверенней, хотя все тело еще ныло. Чтобы освежить дыхание, она пожевала кошачьей мяты, а тонкую кожаную подвеску для руки скрыла под мантией.

Рядом с ней сидел четвертый кавалер. Первый по застенчивости решился только шепнуть свое имя, второй оказался со странностями («Госпожа, глаза у вас зеленые, как гладкие жабы»), а третий, наследник искалинской земли, где выращивали оливки, не посмел даже взглянуть ей в глаза.

Этого старшего сына ментендонского наместника звали Магнауст Ваттен. У него были серые, точно стальные, глаза, а белое лицо выражало лишь пренебрежение. Среди одетых в пылающие осенние краски инисцев он вырядился в тюленьи шкуры и черную кожу, словно бросал вызов хозяевам бала. Сын человека, которого звали когда-то Морским Королем, притягивал к себе опасливые взгляды со всего зала.

На Глориан, дочь настоящего короля, он не произвел впечатления. В разговоре только ныл да жаловался, зато очистил блюдо с запеченным лебедем, а ей пока что не дал вставить больше двух слов между своими речами.

Спасибо хоть ей не пришлось танцевать. Смотреть Глориан любила, но вечно сбивалась с ритма. Сейчас пятьдесят гостей исполняли зеанто – искалинский круговой танец.

– И конечно, – хвастал приставленный к ней кавалер, – ментцы не смеют вслух сказать о нас дурного слова. Все они трусы, но не сомневаюсь, что между собой вольно болтают змеиными язычками.

– Ужасно, – рассеянно обронила Глориан.

– Мы заваливаем города богатствами. Мы защищаем их от набегов. Мы открыли им путь в небесный чертог, а они смотрят так, будто рады бы посадить нас всех на корабль и утопить.

Они вели беседу на так называемом высоком хротском – на этом языке говорили в Элдинге, предпочитая ему расцветавшее в Ментендоне новое наречие. Глориан гадала, знает ли он ментский. Мечтая оказаться где угодно, лишь бы подальше, она снова обернулась к танцующим зеанто.

Флорелл была само изящество. Ее рыжая, как дубовый лист, юбка так и закручивалась вокруг ног. За руки ее держал не скрывавший восторга Арпа Нерафрисс, а Хелисента танцевала с искалинской гостьей Сильдой Йеларигас, будущей графиней Вазува.

– Они зовут нас грабителями, морскими волками, – злился Магнауст Ваттен. – Стану правителем – выкорчую этих неблагодарных и сожгу живьем. Это в их вкусе. Что ни говори, Безымянный поднялся в мир из их гнусной горы.

– О, право? – еще более рассеянно отозвалась Глориан под отметившие окончание танца рукоплескания.

Кавалер по правую руку от нее закашлялся.

– Вам нехорошо, мой господин?

Он позеленел, как нарыв. Глориан уже задумалась, не хлопнуть ли его по спине, когда он запустил пальцы в рот и вытащил кость. И с отвращением отбросил на тарелку.

– Ваша милость! – Звучный голос глашатая прервал их беседу. – С нами прибыли лучшие музыканты Карментума.

По ее знаку те, выступив вперед, раскланялись.

– Они будут рады исполнить гултагский танец тинсана в честь Вверения вашей дочери.

– Вы окажете нам честь, дружески присоединившись к нам, – обратился, приблизившись к королеве, Арпа. – Если тинсана вам незнакома, я рад буду показать движения.

Глориан задумалась. Искренне это приглашение или золотой шанс выставить королеву Иниса дурой? Вдруг танец такой сложный, что ее мать прилюдно споткнется? И не покажется ли оскорбительным, что повелительницу при всем дворе обучают танцам?

Но и отказаться было бы трудно, не показав себя капризной или надменной. Глориан встревожилась.

Однако королева Сабран, к ее удивлению, снова чуть заметно улыбнулась, затем бросила взгляд на заполнившуюся людьми галерею. Арфист дал знак, тронув струну.

– Великодушное предложение, глашатай, и мне больно отвечать на него отказом. Я слышала, как великолепна тинсана. – Королева опустила ладони на ручки кресла. – Как жаль, что я обещала следующий танец супругу.

Глориан решила, что ослышалась или что мать, хоть она и говорила твердым голосом, выпила лишнего, но тут прозвучала чистая нота рога, инисские музыканты сыграли приветствие, и в зал хлынули люди под гербом дома Храустр.

Королева Сабран поднялась навстречу выросшему в дверях древнему гиганту – хротскому королю.

– Отец! – не веря своим глазам, выдохнула Глориан.

Счастье теснило ей грудь. По залу пронеслись шепотки, все встали для поклона. Карментцы, обменявшись загадочными взглядами, последовали общему примеру.

– Мой король! – тепло и звонко воскликнула Сабран.

Спустившись с возвышения, она протянула руку. Король Бардольт преклонил перед ней колено.

– Моя королева, – сказал он на своем неуклюжем инисском. – Полагаю, этот танец мой.

– И я так думаю.

Король Бардольт коснулся губами ее ладони. И обернулся к Глориан, разгоняя улыбкой морщинки в уголках ореховых глаз. Приехал! Добрался – и это в темное время года!

Он шагнул к верхнему столу и протянул ей руку. Когда Глориан коснулась ее, он поклонился так же низко, как самой королеве:

– Дочь! – Он прижал кулак к груди. – Ради этого, ради дня твоего Вверения, я переплыл море.

Зал взорвался приветственными криками и рукоплесканиями. Глориан обхватила его здоровой рукой, сердце взмыло под потолок. Боль и молодой Ваттен были забыты.

8

Юг

Нинуру резала солнечные лучи, мышцы под мехом так и переливались. Тунува пригибалась в седле, уклоняясь от низких ветвей. Хидат Янудин не слишком от нее отставала.

Впереди проламывал заросли белохвостый долгорог. Его копыта были как нарочно созданы для такой влажной почвы, но от ихневмона не убежишь.

Никто еще, как шептались по всему Югу, не нанес Лазийской пущи на карту. И самым одаренным поэтам не выразить в словах величия ее лесов, потому что ни один не проникал в их глубину, не видел бесконечных деревьев немыслимой высоты – тысячелетних наслоений зелени.

Ничто здесь не бывало одиноким. Ничто не бывало обнаженным. Корни одеты мхом, стволы обвиты лианами. И все густо пронизано памятью прошлого.

Карт Лазийской пущи не существовало, но Тунува и так знала дорогу.

Нинуру, спрыгнув с упавшего ствола, с рыком приземлилась перед добычей. Выше, на выгнутом дугой корне, показалась Эсбар, восседавшая на громогласно ревущей Йеде. Долгорог, испугано фыркнув, вновь загрохотал копытами. На его боках выступила пена.

– Поляна! – выкрикнула Эсбар.

Тунува уже неслась дальше.

Ихневмон вырвался на устеленную мхом прогалину. Сквозь разрывы в листве сверкало солнце. Деревья на дальнем краю жались друг к другу, подобно влюбленным. Тунува сорвала со спины лук, наложила стрелу. Волшебство в ней угасало, но зрение не утратило остроты. Стрела свистнула через поляну. Долгорог споткнулся, и она натянула поводья, пропуская Хидат.

Йеда, обогнав обеих, вырвалась вперед. Тунува подавилась криком – Эсбар была уже слишком далеко, не услышит. Хидат замедлила скачку, и обе уставились на соскочившую с Йеды Эсбар. Проблеск стали, вздох, и антилопа рухнула в траву. Йеда зубами прихватила ее за шею.

Тунува подъехала к обмякшему долгорогу. Мох уже впитывал его кровь. Йеда отпустила добычу, заворчала. Черный мех на ней лоснился, зрачки в обычных для ихневмонов янтарных глазах лежали вдоль.

– Добрая охота. – Эсбар, выпрямившись, вытирала кинжал. – Удачно нас сюда занесло – мужчины говорили, мох заканчивается. И неудивительно, если я теряю кровь за троих.

– Я соберу немного. – Хидат соскользнула с седла; на концах ее кос повисли капельки. – Не больно, Дартун?

– Нет, – ответил ее светло-рыжий ихневмон: долгорог оцарапал ему бок. – Ихневмон не уступит неуклюжей скотине.

Йеда и Нинуру согласно заворчали. Тунува с улыбкой погладила Нинуру. Хидат же, сорвав клок мха, прижала его к ране, и Дартун с довольным видом стал месить лапами землю.

– Хидат, – позвала Тунува, – ты в порядке?

– Вполне. Дартуну хуже пришлось.

– Я не про охоту. – Тунува тронула ее за плечо; она не первый год наставляла Хидат и видела, когда с ней что-то не так. – Ты снимала с дерева веревку.

Хидат подняла на нее глаза. Она, хоть и юная, уже научилась находить опору в самой себе, и поколебать ее было непросто. В ее темных глазах стоял простодушный вопрос.

– Ты среди нас мудрейшая, Тува, – сказала она. – Скажи, глупо бояться, что оно больше никогда не одарит меня плодом?

– Тогда Сию – дважды дура, – буркнула Эсбар. – Это она посеяла в тебе сомнение.

Эсбар вложила охотничий нож в ножны.

– Ты все правильно сделала, Хидат. Я напомню Сию, что она перед тобой в долгу.

– Мир. Дело сделано. – Хидат ободряюще потрепала Дартуна по спине. – Ну, идем, щен. Пора нам напиться.

Оставив Нинуру сторожить добычу, они прошли туда, где деревья снова расступались перед рекой Минара. В этой части Лазийской пущи ее русло разливалось почти на две лиги.

Солнце вспыхивало на золотых гребешках волн. Пока Хидат поила своего ихневмона, Эсбар сбросила накидку всадницы и принялась выжимать пропитанные кровью рукава.

– Ты так смотришь… – обратилась она к Тунуве. – Это из-за того, что я сказала про Сию?

Тунува, присев на поваленное дерево, стягивала сапоги.

– Нет. Просто я надеялась, что ты дашь убить долгорога Хидат, – сказала она, опуская ноги в мелкую воду у берега. – Это напомнило бы ей, как она искусна, вернуло бы веру в себя.

Эсбар долго смотрела ей в лицо, потом кивнула:

– Добрая мысль. – Она расстелила накидку на камне и подсела к Тунуве. – Прости. Ты знаешь, как я увлекаюсь в состязаниях.

– Потому ты и мунгуна. – Тунува потрепала подругу по колену. – Не за что тут извиняться.

Эсбар сжала ее пальцы. Тунува пробежала глазами по пятнышкам на ее кисти. У нее тоже руки с возрастом изменилась: распухли костяшки, сильней проступили вены.

– Тува, – позвала Хидат, стоя по колено в воде, – чуть не забыла: с тобой хочет поговорить настоятельница. Если желаешь, иди к ней сразу. С долгорогом мы управимся, верно, Эс?

– Я думаю. – Эсбар, покосившись на Тунуву, понизила голос: – Если это насчет Сию…

– То я тебе расскажу.

Тунува поцеловала ее и встала. Эсбар подставила лицо солнцу.

Тень леса обняла Тунуву. Она, держа сапоги в руке и почти беззвучно ступая босыми ногами, вернулась на поляну. Кое-кому деревья дарили не только священный огонь, но и молчание тени.

Она направила Нинуру к обители, миновала невидимые сторожки, передававшие весть о ее приходе наложившим чары магичкам.

Кто не знал, где искать, никогда не нашел бы входа, скрытого под толстыми, широко раскинувшимися корнями гигантской смоковницы. Тунува спустилась в тоннель и шла по нему, пока земля под ногами не сменилась гладкой плиткой. Поднявшись в солнечную комнату, Нинуру прилегла вздремнуть на балконе, а Тунува переоделась.

Сагул подкреплялась в собственной солнечной комнате, в палате Невест. Тунува застала ее над тарелкой горячего риса с копченой козлятиной и креветками под соусом из трав и орехового масла.

За ее окном гремел Плач Галиана. Водопад, падая в долину Крови, становился притоком Нижней Минары и с ней убегал на юго-запад, к морю.

– Настоятельница, – позвала Тунува, – позволь присоединиться?

– Тунува Мелим. – Сагул махнула на кресло. – Садись. Ешь. Ты, должно быть, проголодалась.

Тунува, омыв руки в тазу, положила себе риса.

– Успешна ли была охота?

– Самец долгорога. Отличное мясо. – Тува, сдобрив рис маслом, слепила его в комок. – Хидат сказала, ты хотела со мной поговорить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.