# Точка отсчета

Аким Сарр

Когда последствия одной нашей ошибки, прихоти, неконтролируемого желания оборачиваются бедой – очень важно получить второй шанс…

© Аким Сарр, 2024

ISBN 978-5-0064-0448-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


Глава 1.

Димка любил свой город. Да, вот именно так. Любил центральную площадь с извечным памятником Ленину, любил уютную тропинку вдоль заросшего и грязного пруда, любил заброшенный сад текстильной фабрики, плохоосвещённые улочки, темные переулки, яблони, вишни, дворовых котов и собак, полуразвалившийся дом культуры с хрипящими каждые выходные на дискотеке колонками, скамейки в парке, исписанные всяким непотребством, рынок по субботам… В общем все вместе и по отдельности любил Димка в своем городе, с того момента как мог себя вспомнить.

Но сейчас это был не он – не его город… Улицы были пусты, нет, даже пустынны – ни людей, ни животных, ни птиц, только ветер, гоняющий вдоль и поперек мусор словно перекати поле, да завывающий в разбитых стеклах как будто вмиг состарившихся и осунувшихся домов. Облезлые стены в потеках грязи как будто пропитанные пылью одним своим видом вызывали першение в горле и щекотание в носу. Покосившиеся дорожные знаки то ли печально склоняли головы, то ли приветствовали одинокого путника, недоуменно озиравшегося на до боли знакомые и, в то же время, пугающе чужие окрестности. Впрочем, помимо визуальной составляющей было и еще что-то, невидимое, но стойко ощутимое вселяемой в Димкину душу тревогой. Ну или казалось ему это… Что тоже было бы неудивительно, потому что, если не считать ветра, то в городе стояла такая тишина, что в книжках обычно называют мертвой, именно такая, которая давит и кажется, что сама начинает порождать какие-то неведомые звуки, даже не слышимые, а скорее улавливаемые. Наверное, что-то подобное улавливают животные, чуя приближающуюся беду.

Димка тоже чуял. Он вообще уже ощущал себя не совсем Димкой, а кем-то иным, просто так вышло, что он очень хорошо знал того Димку и, почему-то обладал его мыслями и воспоминаниями.

– Фу ты, черт… – еле слышно чертыхнулся Димка – Лезет вечно в башку всякая ерунда…

Он даже головой тряхнул. Ерунда немного отступила, но совсем, конечно же, никуда не делась. Как, впрочем, и всегда.

Димка двинулся вдоль по улице, по его родной улице Есенина, на которой он прожил все свои 20 счастливых лет. Впрочем, родной она сейчас была только по названию и, видимо, по географическому положению, на уровне чувств же это совершенно не ощущалось. Димка вздохнул… При мысли обо всем этом ему стало как-то совсем не весело. Нет, он не подвергся безотчетной тоске, и прожитые годы его были безусловно счастливыми… но с небольшой поправкой – ровно до вчерашнего дня, а вернее вечера.

А потом он оказался здесь. Димка зажмурился от неприятных мыслей и воспоминаний, причиняющих почти физическую боль, и от старания припомнить все подробности вчерашнего вечера – почему-то он был почти уверен, что причина столь разительных перемен произошедших с ним и городом кроется именно там.

Вчера суббота была, а значит – танцы, дискотека. Димка долго ее ждал. Не просто субботы конечно, она-то каждую неделю наступала, а именно этой субботы. СУББОТЫ, как он мысленно у себя в голове ее стыдливо обозначал. И суббота эта вроде бы была самая обычная, летняя, вторая суббота июля – если быть точным (Димка даже сам не понял зачем ему понадобилась эта точность), но было в ней и еще что-то, что кардинальным, решительнейшим образом отличало ее от любой другой субботы на земле или же иной планете, и имя этому чему-то (а вернее кому-то) было вполне известно – Нина. Вернее только для Димки она была Нина, для всех же остальных – Нинка, Нинон, ну или просто Калачева. Была она Димкиной однокашницей, жила в соседнем с Димкой подъезде и слыла самой красивой, и поэтому самой недоступной девочкой в округе. Всегда и для всех. Ну и само собой для Димки, который никогда не отличался красотой, остроумием или мужественностью – всеми теми качествами, которые так ценила Нина. Вернее так казалось Димке, конечно же не имевшего ни малейшего понятия о том, что ценила или любила его возлюбленная. А это была именно она, хотя знал об этом только сам Димка, да и то так, что себе самому боялся в этом признаться до помутнения в глазах.

А признаться очень хотелось, да так чтоб ей, чтоб как-то по-особенному, решительно и, в то же время, небрежно, как бы мимоходом, сохраняя свое мужское достоинство, и тем самым, отрезая у нее все пути к отступлению, ведь всем же известно еще издавна – чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. Классика. Тут Димка сбился с мысли и усиленно принялся вспоминать – кто же из великих, и по какому поводу, произвел на свет эту глубокомысленную и точную сквозь века фразу. С ним такое часто бывало – уж как привяжется что-то, то никакого покоя не даст.

Глава 2.

Пейзаж вокруг, меж тем, неуловимо изменился. Погруженный в воспоминания, Димка сначала совсем перестал обращать внимание на происходящее вокруг, потом, немного выбитый из стройного течения мыслей, начал смутно улавливать какое-то движение в окнах домов по обе стороны улицы. Отбросив на время изречения великих, Димка резко остановился и заозирался по сторонам.

– … тем больше нравимся… – задумчиво пробормотал Димка поводя головой. Открывшееся его взору зрелище немало удивило и еще больше напугало его, особенно если учесть неожиданный контраст между только что совершенно пустым городом с гуляющим в закоулках ветром и тем, что он увидел. В каждом окне каждого из домов по пути его следования виднелось лицо. Это были мужские и женские лица, в головных уборах и непокрытые, лысые и с нелепыми прическами, в очках и без, объединяло их всех только одно – все они принадлежали старикам. Сморщенные морщинистые лица, потемневшие от времени, они выглядывали через грязные стекла, через пробоины в разбитых окнах, закрываясь руками от ветра, вытягивали шеи поверх подушек и тряпья, служившего в них утепляющими пробками. Их полинялые глаза следили за одиноким путником без всякого выражения, но с упорством любопытствующего обывателя. Когда Димка отходил от дома достаточно далеко, они приникали к стеклам, стараясь подольше продлить наблюдение, но больше никаких действий не предпринимали.

Димка нервно оглянулся, решив проверить не вздумалось ли кому-то из этих жутких стариков выйти на улицу, повинуясь каким-нибудь своим неясным мотивам, шутка ли – целая улица одних стариков, неотступно следящих за ним, будто бы за вторгшимся на их территорию чужаком, и, казалось, обдумывавших план дальнейших, возможно агрессивных, действий. Опасения оказались напрасными – никто не вышел, но зато Димка заметил то тут, то там лежащие вдоль улицы огромные кучи белой или черной шерсти, похожей на собачью, которые он раньше не замечал. Кто и почему свалил здесь шерсть оставалось загадкой, но она была еще одним неожиданным новшеством в пейзаже, отчего тоже немного пугала.

– Что за чертовщина, сплю я может… – Димка уже вслух проговаривал свои мысли – Что-то с городом стало, старики эти, шерсть… Они массово тут носки что ли вяжут?.. Смотрят, жуткие… Надо куда-нибудь спрятаться, подальше от них – обмозговать эту гоголевщину.

Димка приметил чуть в стороне небольшой закоулок – в его, в нормальном городе там был задний двор супермаркета, поэтому окон, из которых за ним можно было наблюдать, там не было. Зато там была здоровенная шерстяная куча, раза в полтора больше обычных, разбросанных по улице, на которой он тут же решил расположиться – передохнуть и все хорошенько обдумать.

– Жуть, блин, жуткая – ежился Димка, поудобнее устраиваясь на куче шерсти, которая неожиданно оказалась довольно жесткой, но на удивление теплой. – Зато не замерзну…

Пушкин это, в общем – с ходу продолжил свои размышления Димка – Как сразу только не вспомнил… позорище. Вертелся ведь на языке Александр Сергеевич… Эх… Ладно. О чем это я…

Глава 3.

Так вот, СУББОТА. Именно на этот день Нина назначила Димке свидание, на дискотеке. Сама, вот просто позвонила и назначила. Нет, Димка сначала конечно же не поверил, решил, что кто-то шутки с ним шутит, что не раз бывало, но голос был точно ее, четко узнаваемый даже по телефону. Могла шутку с ним сыграть и сама Нина, но Димка решительно не мог представить зачем бы ей это могло понадобиться. Да и телефона она его никогда не знала, да что телефона – она его самого-то никогда не замечала, не смотря на близость проживания. Зачем ей узнавать телефон совершенно ненужного ей человека? Ради какой-то нелепой шутки? Да ладно… В общем правда ли он так думал или же успешно себя в этом убедил, но Димка поверил в искренность своей избранницы. Ну, а потом захлестнувшая его с ног до головы радость от осознания этого совсем лишила его способности к рациональному мышлению. Ну конечно же в субботу он был на месте, минута в минуту. Пришел он за полтора часа, так как не мог усидеть дома в такой день, ну и дожидался счастливого часа за углом ДК.

Зазноба пришла вовремя, особой радости встрече с милым она не выказала, хотя и была достаточно весела и игрива, и Димка с удовольствием списал это на волнительность момента. Они вошли внутрь, подошли к компании, с которой обычно тусовалась Нина, она мельком его им представила, и все пошли танцевать. Ну почти все… Димка по традиции разместился у стены, сославшись на больную ногу – танцевать он стеснялся, так как думал, что делать этого не умеет, хотя на самом деле, как обычно это бывает у людей стеснительных, просто не пробовал. Потом был белый танец – Димка напрягся до дрожи в руках, и думал, что упадет в обморок, когда Нина подошла к нему, приглашая его на медляк, с ее обычным и любимым выражением: «Пошли? Крутая песня вообще». Большего он и желать не смел. Поэтому ему на миг показалось, что он умер, когда во время танца Нина взяла и поцеловала его в губы. Димка не помнил, как закончился танец, не помнил, как его партнерша быстро ретировалась в уборную, не видел ее хохочущих друзей – он был счастлив.

Не зря говорят, что чем выше поднимаешься, тем больнее падать. Димка это всё ощутил на своей шкуре. А уронил его с высоты тот же человек, что и поднял, и ровно с той же легкостью. Когда Димка, очнувшись от своего счастливого забытья, подошел к щебечущей среди своих товарок Нине чтобы пригласить ее на очередной медляк, то вместо радостного согласия получил только хохот в лицо: