Елена Маючая
Обратная сторона радуги

Всякий смотрящий на радугу видит только одну ее сторону…

Глава 1. Кукурузный Боб

Нарастающий шум прибоя. Волны всё ближе и ближе. Вот-вот и меня коснется прохладный морской язык, лизнет за пятку, которая торчит из-под одеяла. Вздрагиваю и просыпаюсь.

– Доброе утро, Боб, – говорит Миа. – Сегодня снова будет замечательный день. Погода 24 °C, солнечно, вечером возможен небольшой дождь, ветер слабый 2 м/с. Сначала у тебя прослушивание вальса «Осенний сон» Арчибальда Джойса, потом завтрак, после работа в кукурузном поле, затем занятия в гимнастическом зале…

– Стоп! – перебиваю я. – После кукурузного поля мне надо еще часок повисеть на турнике? Ты ничего не напутала? Кстати, Арчибальд – клёвое имя. Звучит намного заманчивее, нежели Боб, не находишь? – спрашиваю я, хотя знаю примерный ответ, скорее всего, она скажет «у тебя тоже замечательное имя, Боб».

Миа – моя персональная помощница, у которой все электронные мозги перепрошиты словом «замечательно». До нее был Рауль. Однажды он завис, потом зашипел, задергался голограммой и вместо посева базилика отправил меня мыть посуду. Пустые грядки тщательно и тщетно поливали, а через пару недель в салатниках одиноко лежали помидоры и тосковали по душистому компаньону. Рауля отправили на доработку, а вместо него прислали Мию. Помощница мне нравится. У нее приятный голос, и будит не ором рехнувшегося какаду, а шелестом прибоя. И визуализация намного реалистичней, датчиков куда больше, поэтому, когда в комнате сквозняк, у Мии на руках волоски встают дыбом. Кроме того, это очень продвинутая модель, у которой есть ответы на множество вопросов. Даже на самые каверзные:

– Миа, какой рукой удобнее подтирать задницу? Правой или левой?

– Правой, – уверенно отвечает персональная помощница.

– Почему? – не унимаюсь я, стараясь не засмеяться.

– Потому что ты не левша, Боб. Следовательно, действия, производимые правой верхней конечностью, будут более четкими и уверенными, – обосновывает виртуальная энциклопедия.

 На практике Миа оказывается права. Моя левая верхняя конечность не столь уверенна, я позорно промахиваюсь и потом мою руки с особенным мылом. С ароматом ландыша.

 Утро начинается с приема корректирующих, регулирующих, блокирующих или, наоборот, стимулирующих препаратов. Корректоры мозговой деятельности, мышечные стимуляторы, регуляторы пищеварения, блокаторы стресса… Они лежат в маленьких подписанных пластиковых контейнерах на прикроватной тумбочке. Вот, например, «Регулятор эрекции». Если не пить эти желтые пилюли, у меня будет стоять даже на Мию. Ладно бы на Мию, как-то у меня случился казус: возбудился на Вивальди, вернее, на его «Летнюю грозу». Это настолько потрясающая музыка, что у меня текли слезы, а пах был словно зацементирован. После того происшествия мне повысили дозу и больше не включают «Времена года». Поэтому вместо Вивальди я сегодня буду слушать Арчибальда. Хотя может быть Арчи совсем неплох, чего только жалуюсь раньше времени? После целой горсти разнообразной корректировки нужно заправить кровать и перейти к водным процедурам. Сегодня не третий четверг месяца, значит, не надо нести белье в прачечную, чтобы положить в корзину с моим коротким именем, отлитым в пластмассе.

Зубы необходимо чистить две минуты или сто двадцать секунд. Так написано в Инструкции, которую каждый из нас знает почти наизусть. Я выполнял всё в точности. Особенно пару лет назад. Но за эти годы мне удалили четыре зуба мудрости – они криво росли, могла начаться деформация прикуса. Сегодня я решил, что целесообразно тратить на уход за оставшимися зубами сто пять секунд.

– Надо придерживаться Инструкции. Две минуты, Боб, ровно две минуты, – твердит Миа.

– Надо уметь решать зубные уравнения с одной неизвестной, Миа, надо уметь. Тридцать два относится к ста двадцати, как двадцать восемь к X, все так просто, – иногда я хочу, чтобы Миа засбоила, как Рауль, хотя в целом мы прекрасно ладим.

Следующий пункт в Инструкции – бритье. Я бреюсь по вторникам и пятницам. «Сегодня будет замечательный день» – пообещала Миа, и, наверное, это правда. Потому что сегодня понедельник, и снятие верхнего слоя эпидермиса вместе с щетиной вовсе необязательно. В Инструкции есть пометка «по желанию». Большое спасибо, но нет, еще денек похожу с кожей. Итак, просто умывание. У меня две мыльницы и два сорта мыла: без запаха и ландышевое. Я использую ароматизированное мыло только в экстренных случаях, поэтому сейчас предпочитаю ничем не пахнуть. Теперь причесываюсь. «Направо» – иногда так легко следовать Инструкции.

После одеваюсь, чтобы идти на завтрак. В шкафу семь комплектов чистой одежды – неделя только началась. К серой футболке с нашивкой «Боб» прилагаются серые хлопчатобумажные трусы, брюки, носки, серые лоферы и серая бейсболка. Мы разу не играли в эту игру – бейсбол, но я зачем-то знаю и помню правила – прочитал в какой-то спортивной методичке в Библиотеке. Мы просто носим кепки с длинным козырьком – от солнца. Итак, я одет, умыт и причесан в правильном направлении, а значит, достоин послушать что-нибудь классическое, прекрасное, спокойное. И наверняка скучное. А именно музыку Арчибальда.

– Включай, – говорю Мии и сажусь на единственный стул, приготовившись внимательно поскучать.

Первые две минуты «Осенний сон» спокоен, стабилен и да, уныл. Но потом оркестр просыпается, музыканты очухиваются от Арчибальдовской осенней хандры и начинают пилить на скрипках более резво, я бы даже сказал, ожесточенно. Пилят, пилят, а потом снова затихают. Самое то для понедельника!

– Как оценишь по десятибалльной шкале? – спрашивает Миа, возникая в шаге от меня.

– На шестерку! – я кричу радостно, ибо тоскливая музыка закончилась, и вскакиваю со стула, чтобы взбодриться и быстрее выйти из скрипичного анабиоза. – Пять баллов я ставлю исключительно за имя! Пора завтракать. Не скучай, Миа.

Мы завтракаем в 7.00 в столовой на первом этаже. Такая есть в каждом доме. Одна столовая на семьдесят человек, а еще прачечная, сушильная и клетушка с инвентарем для уборки. Сверху находятся жилые комнаты, по десять на этаже. На каждом есть общий туалет, в нем всего две кабинки. Чтобы не терять тонус, ага. Три раза в месяц я встаю на час раньше и драю сортир на пятом этаже, а потом полдня воняю чистящими средствами, надеюсь, только ими. Места коллективного пользования делают нас более сплоченными – так говорится в Инструкции. Иногда я писаю в раковину в собственной комнате. В Инструкции ведь нет такого запрещающего пункта.

Над окном раздачи гастрономический лозунг: «Мы – то, что мы едим». Скорее всего, имеется в виду экологичность и безопасность наших продуктов, а вовсе не то, что я – овсяная каша или омлет. Хотя после «Осеннего сна» ощущаю себя именно омлетом с руками и ногами. В очереди за завтраком передо мной Аарон – сосед по этажу, который постоянно обрызгивает сиденье унитаза.

– Привет, Боб, – оборачивается он.

– Надо поднимать сиденье, Аарон – широко улыбаюсь я в ответ.

Сосед делает вид будто вовсе не Аарон и пристает с приветствиями уже к кому-то другому. Я знаю всех стоящих в очереди и даже очень многих, живущих в соседних домах, но предпочитаю не здороваться хотя бы до завтрака. Невзирая на корректоры и стимуляторы, у меня каждый замечательный день с утра фиговое настроение. Стараюсь держать себя в рамках приличия, но иногда под руку попадается какой-нибудь Аарон с кривым струйным прицелом, и тогда я не сдерживаюсь. Очередь двигается достаточно быстро, ребята берут подносы и занимают свободные места за столиками. Сегодня на завтрак не овсяная каша, а мюсли с изюмом и орехами. Это в тарелке у Аарона. У меня в молоке плавают просто мюсли, потому что все орехи и изюм достались ему. Злопамятный Аарон полминуты наблюдает фиаско в моей тарелке и расплывается в улыбке:

– Не повезло тебе, Боб, сочувствую.

– Ага, мне вообще редко улыбается удача. Вчера вечером, к примеру, я сел на обоссанное сиденье, – так отвечает мое плохое настроение.

Хорошо, что есть сладкий кофе и соленый крекер. Правильное питание требует некоего равновесия: если кофе сладкий, тогда крекер соленый, если мясо мягкое и с подливой, то рис сухой и жесткий, если много хлеба, то мало масла. Жаль, что на столах нет соли. Я бы нарушил равновесие Аарона, подсолив ему кофе. Доедаю крекер, встаю, хлопаю на прощанье Аарона по плечу, он тут же начинает давиться, багровея и плюясь изюмово-ореховой слюной во все стороны. Мне заметно легчает. Я выхожу на улице, на которой солнце светит всем абсолютно одинаково.

До кукурузного поля, как и до других угодий, фруктового сада, ферм и теплиц, пешком не дойдешь. Я и еще несколько десятков кукурузных работников плотно, как зерна в созревшем початке, набиваемся в автобус. В нем нет мест для сидения – так предусмотрено в Инструкции. Правильный пункт. Чувствую себя максимально равным с остальными ребятами. Правда, из-за чрезмерной плотности я замечаю все изъяны у стоящих рядом: Чарли уже успел вспотеть, у Сары в сегодняшнем расписании не было борьбы с перхотью, у Дилана из носа торчит длинный черный волосок, а от левой руки Робина, которой тот держится за поручень в сантиметре от моей, разит ландышем. Очень, очень подозрительно пахнет ландышем.

– Ты правша или левша? – спрашиваю я.

– Правша. А почему ты вдруг интересуешься этим? – удивляется Робин.

– Неважно, – отвечаю, но внезапно меня озаряет. – Надеюсь, ты сегодня не экспериментировал. Впрочем, забудь.

– Уже забыл, Боб. Прости, друг, но я редко тебя понимаю, – пожимает плечами Робин.

Не обижаюсь, я сам себя редко понимаю, если честно. Куда уж там Робину.

Мимо проплывают дома – одинаковые восьмиэтажные коробки серого цвета с преобразователями солнечной энергии на плоских крышах. Вдали тоже здания, но сейчас в них никто не живет, а навстречу нам едут другие четырехколесные «початки». Поля расположены вокруг города, только на востоке нет сельскохозяйственных земель или жилых строений, там лишь океан с вереницей ветряков на побережье да зеленые горы. На городских улицах вовсю кипит работа: кто-то метет тротуары, кто-то подстригает газоны, кто-то соскабливает с лавочек метки чаек и голубей.

Ближе к месту назначения начинаю клевать козырьком бейсболки ландышевую руку – закончился асфальт, нас подкидывает на кочках. Со стороны, наверное, это выглядит так: люди слушают ритмичную музыку и в такт трясут головами.

На поле растут еще фасоль и тыква, чтобы кукурузе не было одиноко, ага. Эти овощи прекрасно уживаются вместе, совсем как мы в восьмиэтажных домах. Отличие лишь в том, что через месяц кукуруза станет здесь главной. Фасоль будет карабкаться к облакам по высокой соседке, а тыквам вполне хватит места внизу – настолько у нас щедрое солнце.

«Сегодня будет замечательный день…» – вернее, все замечательное закончилось до приезда сюда, потому что, следуя Инструкции, мы должны обработать по четыре полосы каждый. Мотыгой. Ручным инструментом, который помогает нам не вернуться в блохастые ряды приматов. Всё верно, всё правильно. Но каждая полоса – это около ста метров убегающей вдаль кукурузы. Почему бы сразу голыми руками не окучить полкилометра всходов, навсегда поставив точку в вопросе возможной деволюции.

Автобус избавляется от зерен в серых плевлах – нас в одинаковой одежде, оставляя возле ангара с сельскохозяйственным инструментом, сменной обувью и перчатками. Я не тороплюсь, совершенно некуда спешить, и пропускаю вперед и Сару, и Дилана, и Робина, и всех остальных. И ни разу не было случая, чтобы кому-то не хватило мотыги или пары рабочих ботинок из очень жесткой и прочной кожи, которые выставлены на стеллажах у стен по размерам: с тридцать седьмого по сорок пятый. Запасная обувь всегда в избытке, потому что с запасными пальцами ног напряженка. Они не висят комплектами или по одному под самым потолком с соответствующими бирками. Например, «полный набор, сорок первый левый мужской» или «мизинец: тридцать восьмой правый женский». Чтобы в любой момент можно было найти подходящую замену парочке тех, оттяпанных остро наточенной мотыгой.

Землю хорошенько полили позавчера, и теперь она классно липнет к инструменту тяжелыми жирными комьями. Окучиваю росток за ростком и одновременно удобряю почву минеральными солями собственного производства – с меня бежит пот. Ручной труд так же зануден, как и «Осенний сон». Но к концу первого ряда я тоже ускоряюсь, как музыканты, и даже становлюсь первой кукурузной скрипкой, потому что дико, дико, дико хочу пить. Солнце дубасит по затылку раскаленным кулаком, бейсболка уже не спасает, окучиваю росток за ростком, тороплюсь, попутно срубая то фасоль, то тыквы, потому что там, где заканчивается первый ряд, на другом конце поля есть несколько скважин. Я вволю напиваюсь, сбавляю на втором ряду темп и уже неспешно стараюсь не превратиться в шимпанзе. А на третьем снова ускоренно машу мотыгой – опять водопой. И в итоге самым последним добиваю четвертую полосу. Я всегда так делаю. Те, кто не любит ждать, помогают мне. Я бы тоже помогал, конечно помогал бы! Но только последним полевую возню всегда завершаю я. И тот самый момент, когда вижу согнутые спины товарищей, я лучше всех понимаю и полностью разделяю теорию Дарвина. Я – Боб, пусть и кукурузный, но человек, а не какой-то красножопый павиан.

В ангаре нахожу заранее припрятанные лоферы. Я всегда ставлю их в самый дальний угол и накрываю перевернутым ящиком, не кидаю где попало. Один раз я уже ходил в чужих, влажных и вонючих лоферах, потому что кто-то схватил и напялил первые подошедшие по размеру, а именно мои – сухие, чистые и, главное, без запаха гниющих ногтей. Теперь я поступаю так, чтобы моя обувь не попадала в чужое поле зрения. Хотя совсем не боюсь грибка, подумаешь, ножной мицелий. После всех стимуляторов и корректоров, которые принимаю ежедневно, вряд ли на мне может зародиться хоть какая-то форма жизни. Просто я желаю носить персональные лоферы и только их. Кстати, ботинки тоже прячу под ящик и не вижу в этом ничего плохого, в Инструкции о правилах хранения общей обуви молчок.

Не мое сознание, но моя поясница хочет полежать на чем-нибудь мягком и начинает ныть только при мысли о гимнастическом зале. Куда больше бы сейчас подошла рефлексия на белом песке у кромки океана, даже не пришлось бы прилагать больших усилий, чтобы почувствовать гармонию и единение с природой. Хотя слияние с окружающей средой я чувствую уже в автобусе, везущем обратно в город. В транспорте назло Дарвину воняет потными обезьянами.

Гимнастикой мы занимаемся в Спортариуме в центре города. Пятиэтажное здание в форме пирамиды с зеркальным фасадом полное тренажеров и спортивных забав, с большим бассейном, в который категорически нельзя писать.

В гимнастическом зале я более всего тяготею к снаряду «скамейка», она стоит вдоль стены, приглашая передохнуть особо уставших укротителей «коня» и «козла». Но сидеть долго не разрешено. В Инструкции написано «оптимальное соотношение времени тренировки к отдыху 1:3», увы, не в пользу скамейки. Корректоры делают меня намного лучше, чем я есть на самом деле, поэтому отдыхаю всего пару минут и после обреченно вешу на кольцах. А потом высекаю искры из глаз, ударившись копчиком то ли о конскую голову, то ли конскую задницу – ни морды, ни хвоста ведь у спортивной твари нет.

Лучше всего я дружу с перекладиной: сначала подтягиваюсь – в Инструкции написано «минимум 10 раз», вот я и выполняю ровно десяток упражнений, а потом закидываю ноги наверх и отпускаю руки. Я называю это ножным висом, в таком положении удобно наблюдать за стараниями и страданиями других. Во-о-он Жан – тоже трехбуквенный, как и я, но не такой ловкий, в который раз пытается сделать двойное сальто и кричит то на «язык», то на «мостик». Лучше бы отругал собственную тяжелую задницу. Мы все тут парни примерно одного роста и телосложения, но задница у Жана слишком широкая и квадратная, будто взята из другого комплекта и намертво соединена с туловищем позвоночником, как шампуром. Если Жана поставить между двух собеседников, то он не сможет повернуться к каждому одним лишь корпусом, ибо его жопа всегда перемещается в пространстве вместе с торсом. Поэтому стараюсь общаться с этим парнем индивидуально или вовсе не говорить. И вообще, Жан – совершенно банальный человек, это незамысловатое имя ему идеально подходит. А я вот Боб, увы. Квадратный зад младше меня на год, родился в самом холодном месяце – июле. И живет вместе с другими, родившимися в июле. У них дом под номером 2029/7, а я живу под номером 2028/3. Никаких секретов.

Через несколько месяцев мы переселимся в новый квартал, условно новый, просто отремонтированный от и до. По сути это просто дома-дублеры, там и будем жить. А в нашем квартале начнется ремонт, ибо время движется в одном направлении. Скорей бы переехать, у кого-то будет классный вид из окна – на побережье с ветряками и причалом для лодок. Вот только комнаты там меньше. Настолько, что кровать спускается с потолка в 23.30, а утром в 7.00 автоматически поднимается. После обеда я поеду туда, согласно расписанию у меня трехчасовые малярные работы, в дом 2030/4/2. Помещения практически полностью обставлены новой мебелью, иначе как бы я смог сломать кровать на шестом этаже? Когда-нибудь и в доме 2028/3, в моей комнате будет вот такая чудо-кровать. На нынешней я проспал целых пятнадцать лет, но сейчас мне восемнадцать. Нет, я не провел первые три года жизни на полу. Просто это отдельная история. Не люблю предаваться воспоминаниям на голодный желудок. А жрать мне – кукурузному гимнасту – уже сильно хочется.

Пока шел до столовой, нагулял такой аппетит, что сделал вид, будто стою в очереди сразу четвертым. Объяснил так: просто отходил на пять минут в прачечную.

– Зачем? Мы сегодня не сдаем постельное, – нудит сзади Аарон.

Да он меня сегодня просто преследует!

– Аарон, дружище, я заглянул в прачечную, чтобы понюхать твои футболки. Никак не могу поверить, что такой умный и воспитанный человек, как ты, может вонять прокисшим козьим молоком, – максимально громко вру я.

Очередь принюхивается к Аарону. Я торжествую, и уже получив поднос с едой, добавляю:

– Если бросить в свежее молоко одежду Аарона, она выступит в роли сычужного фермента, и в итоге получится отличный радамер. М-м-м, обожаю козий сыр.

Отстояв в очереди, Аарон садится подальше от меня и ест, кажется, безо всякого аппетита. Впрочем, мой тоже угас, вкусовые рецепторы разочарованы – пресно и травянисто. Такое надо жевать под «Осенний сон», а после дремать, уткнувшись лицом в полезную ржаную лепешку. Суп из цукини и костистая рыба с картофелем – много костей и мало картофеля, и, чтобы все это пропихнуть в пищевод, мятный лимонад. «Я чувствую, что ем исключительно качественную и вкусную пищу, но верю, что в этом сезоне будет неурожай цукини» – да, я умею настраиваться, любой научится, если на его подносе окажется силос.

Вечером я должен оценить все съеденное и все проделанное, прочитанное, изученное за день, чтобы Миа передала данные в Ликвидацию. В свою очередь Миа поставит баллы каждому моему занятию, которое произошло в ее присутствии: сну, умыванию, бритью, правильному пробору в волосах… Каждый мой вдох хранится в Базе и анализируется программой «Исправитель». В Ликвидации постоянно размышляют об устранении всего получившего низкий балл. Иногда мне кажется, что дальше размышлений дела не идут. Хотя мне много чего кажется. Потому что надо всем этим трудятся лучшие умы – наши Наставники, заботящиеся о постоянном повышении качества жизни. Именно так написано в Инструкции. Но ведь пустые мюсли на завтрак и суп полный кабачков на обед – это же просто низкокалорийная катастрофа. И почему только у нас нет отрицательной десятибалльной шкалы?! И вообще, когда тебя так пристально изучают и оценивают, ты либо очень важный экземпляр, либо не особо нужный, наподобие тысячелистника – вроде бы сорняк, но может сгодиться в оздоровительном травяном сборе. Я стараюсь быть полезным. А разве можно иначе? Хотя между «стараюсь» и «получается» целая пропасть.

Кабачки ускоряют метаболизм настолько, что кажется, будто лифт поднимает на пятый этаж минут десять. Одна кабинка занята, а из второй выходит человек, который не поднимает сиденье. При виде меня удлиненное лицо Аарона поломам разрезает ухмылка – от уха до уха. Когда леплю батоны, я делаю подобные надрезы на сдобном тесте, чтобы лучше пропеклось. «Хлеборот, батоноголовый, сдобище…» – про себя я могу называть Аарона хоть как. В голове я многих называю иначе, нежели написано на их одежде. На моих вещах коротюсенькое «Боб», если прочитать наоборот, получится тоже самое. Абсолютно неинтересное имя. Лучше бы меня звали Обб или Ббо. Однозначно веселее звучит.

В Инструкции не запрещено иногда мочиться в раковину, увы, сейчас мне хочется большего. После туалета совершенно не желаю мыть руки в общей раковине: к раскисшему мылу прилип сомнительный волосок, а вот на полотенце уже безо всякого сомнения сопля. Не моя. Жаль, я не могу попасть в свою комнату с персональной чистой раковиной, утром мы выходим, и срабатывает замок, который откроется только в 22.00. До сна останется полтора часа. «Достаточного для отдыха и самоанализа» – гласит Инструкция, «достаточно для безделья и трёпа с Мией» – считаю я.

Пока еду на стройку, живот, так и не очухавшись от кабачкового супа, издает плохие кишечные звуки в сторону составителей меню. Это дает мне некоторое преимущество. В автобусе вокруг меня расступаются, вопросительно глядя, как на корову, поднявшую хвост: сейчас исторгнется только вонь или не только, а, старина Боб? Пусть думают что хотят, зато не оттопчут ноги до некроза мягких тканей. Здесь практически все общее, совместное, коллективное, предназначенное абсолютно для всех. Но только не мои ноги. Я очень дорожу ими, как и всем персональным.

На первом этаже дома 2030/4/2 мне выдают валик, которым предстоит водить по стенам туда-сюда, квадрат за квадратом, целых три часа с небольшими перерывами. Это валик для коллективного пользования. Потому он в засохшей краске. Мне страшно подумать о гигиене нижней части туловища, будь она тоже общей. По-хорошему валик надо бы сначала отмыть, но я сразу пихаю его в кювету и перекрашиваю когда-то ярко-зеленую стену в серую реальность с многочисленными подтеками. Впрочем, разводы и щедрые ручьи придают стене некую индивидуальность, но после второго слоя она исчезнет.

Контролирует малярную деятельность хорошо знакомый мне Ян. На него так положительно действуют утренние и вечерние регуляторы, стимуляторы, стабилизаторы, корректоры и прочие, одним словом, усреднители, что он уже второй год трудится в Контроле. Я помню Яна практически с того же момента, что и себя. Этот парень всегда стремился быть лучше других. Честное слово, он успел бы окучить половину кукурузного поля, пока я только-только переобулся. Ян – сверхсущество: человек-мотыга, человек-строитель, человек-электрик, человек-безропотный пожиратель цукини, в конце концов. Поэтому Ян и ему подобные попадают в Контроль, чтобы наблюдать, как мы моем туалеты, стрижем газоны, потрошим рыбу, плаваем брассом, читаем (а не бездельничаем) в Библиотеке полезные статьи и научные работы о мюонах и тау-лептонах, биоценозе и бентосных организмах, вникаем в абразию и суффозию, изучаем океанографию, радиомеханику, астрономию, всё-всё. Сейчас Ян должен оптимизировать мои малярные потуги.

– Хорошо, Боб! Очень хорошо! – говорит он.

Увы, именно со слова «хорошо» всегда начинается плохое. Если его сказал контролер. Они сперва всегда хвалят. Меня тоже научили сначала стимулировать. Коз и коров. Перед дойкой. Так животные дают больше молока.

– Даже отлично…

«Отлично» – провал такой глубины, что Марианская впадина в сравнении покажется обычной канавой. В данном случае это означает «второго раза будет явно маловато». Действительно так. Зато у кого-то будет целых три слоя серой краски – один основной и два бонусных, чтобы стало сере-пресеро – от души! Вообще-то мы редко получаем что-либо дополнительно: еще одно одеяло, порцию фисташкового мороженого больше двухсот грамм, запасные трусы на случай кабачковой диеты или факультативное внимание кого-нибудь из Наставников. Или помытый предыдущим маляром валик.

Однозначно в этой комнате поселится настоящий счастливчик: мало того, что на стенах три слоя краски, так еще из окна видно океанскую даль, в которую по вечерам погружается солнце. Тут можно лежать на кровати, которую я пока не успел сломать, смотреть на темнеющие волны, рассеянно говорить с адаптированными к тебе версиями Мии, Тильды или Кайлы, а в голове включать на полную громкость музыку Вивальди. Сейчас у меня из окна видно окно. В доме 2028/5, что напротив, живет парень по имени Гудбранд. Редкий случай, когда я доволен своим нехитрым ярлыком – Бобом. Кроме кашляющего имени он практически ничем не отличается от меня: носит серую одежду, соблюдает распорядок дня, оценивает каждый прожитый день по десятибалльной шкале, поднимает сиденье унитаза и, наверное, тоже не прочь иметь другой вид из окна. Скорей бы переехать!

Наношу слой за слоем, метр за метром, час за часом. Каждые тридцать-сорок минут рядом со мной возникает Ян, принимает работу, оценивает и дает добрые советы. В Инструкции написано так: «Добрые советы помогают нам стать совершеннее». За три часа я выслушал от этого сверх Яна столько насоветованного добра, что должен стать малярным гением, однако, сжав кулаки, держусь изо всех сил и остаюсь собой. По сути, по отношению к Бобу контролеры, подобно «Регулятору эрекции», выполняют единственную функцию: чтобы не стоял.

Однако же малярные работы затягивают, что-то в этом действительно есть. В следующей комнате обхожусь уже двумя слоями. Вдруг мне приходит мысль оставить послание, и пусть оно совсем ненадолго, наверняка уже завтра закрасят. Я пишу серым пальцем на зашпатлеванной и покрытой белой грунтовкой стене «Боб», а рядом ставлю свой фирменный знак – дугу, которая может выгибаться в разные стороны: направо, налево, вверх или вниз. Как именно – зависит только от моего настроения. Сегодня дуга вниз.

– Это символизирует твою улыбку? Схематичная улыбка, хм, интересно! – надоедает напоследок Ян и протягивает чистую руку, чтобы пожать мою грязную за хорошую работу.

– Нет, это символизирует мою правую ягодицу, – и, видя сверхнедоумение на лице контролера, добавляю. – Схематичная половина задницы. Если лежать на левом боку. Вот смотри, сейчас я будто бы перевернусь на правый, – и уже собираюсь снова макнуть палец в краску.

Но Ян останавливает, настойчиво провожает, даже сам вызывает лифт. Ему явно не понравилась такая художественная интеграция геометрии в анатомию. Анатометрия. Или геометомия. Ого, да я только что создал сразу две новые науки. Целых две науки из одной задницы. Удивительно, да? Хотя Робин с ландышевой рукой прав – меня порой сложно понять. Увы, я и сам себя не всегда понимаю.

После кукурузных, гимнастических и малярных дел, после всех этих физических упражнений наступает действительно замечательный час в Хобби Доме. Хобби Дом у нас любят абсолютно все. У каждого есть собственное увлечение, тут никакие усреднители не помогут.

До Хобби Дома нужно добираться на автобусе, надо пересечь почти весь город наискосок. Автобус будет делать частые остановки. Первая – у квартала-дублера, на ней стою я, минут через десять доедем до Цветариума – огромной вечно пахнущей клумбы, окольцованной синим кариоптерисом: одна половина ее расположена под открытым небом, другая под прозрачной поликарбонатной крышей, состоящей из шести частей, которая раскрывается при дожде, а сейчас издали похожа на огромный бутон. Сегодня тошнотворно воняет дохлыми мышами – здорово, значит, расцвела орхидея фаленопсис и теперь вся облеплена мухами. «Мы гордимся тем, что вырастили у себя редкие растения со всего мира» – говорится в Инструкции. И я тоже горжусь. В любом случае ухаживать за миддлемистом красным намного интереснее, чем за баттернатом. Потому что баттернат – это обычная тыква.

После всяких бальзаминов, монтбреций, кентрантусов, вульфений и кудреватых лилий мы останавливаемся у многокорпусного Оздоровления – разноэтажного и от того похожего на огромного верблюда, с горбом бледно-зеленого гнойного цвета, на вершине которого расположена взлетно-посадочная площадка для коптеров. С их помощью осуществляется бесконтактная, а значит безопасная оздоровительная связь с другими городами. Вторая коптерная площадка находится наверху башни Ликвидации. Какой же с нее, должно быть, открывается потрясающий вид. Который мне недоступен. По Инструкции я не могу подняться на крышу Ликвидации, это разрешено только Наставникам, у них одних имеются персональные коды доступа. За городом есть взлетные полосы для грузовых коптеров, там я был много раз.

В соседнем блоке лечат раны, ушибы и переломы. А здесь удаляют зубы и рассверливают дупла. Тут рассматривают под микроскопом какашки. В Оздоровлении работают специалисты с самыми добрыми сердцами, самыми умными головами и самыми крепкими руками.

Однажды я увидел фекалии под микроскопом, когда оздоровителя Хельгу срочно вызвали к пациенту. Зрелище, признаюсь, очень завораживающее. Элементы слизистой, остатки пищевых волокон, крахмал, макрофаги, эритроциты – все вместе смахивает на марсианский пейзаж, вид сверху. «Вдруг на Марсе тоже воняет дерьмом» – подумал я тогда и сразу же осознал, что не создан для работы с биоматериалом. Не мое это. А в «Лабораторию крови» или в «Отделение генетической коррекции» входить запрещено. По Оздоровлению вообще-то просто так не послоняешься, мы приезжаем сюда целенаправленно, хотя тут столько интересного. Вот у меня, например, недавно было задание забрать мусор и вымыть пол э-э-э… на Марсе.

Далее едем до остановки «Каури-парк». Помимо каури здесь растет много чего: ксеронома, ногоплодник и пушистый дакриум. Все деревья еще относительно молодые, их привезли сюда из других мест. У каури кожистые овальные листья, гладкая кора и здоровенные сине-зеленые шишки: мужские – цилиндрические, женские – шарообразные. Лет четырнадцать назад одну из них я засунул в рот. В те времена трудности не останавливали Боба – это была женская шишка, ага. Доставали ее в Оздоровлении, мне тогда здорово ободрали нёбо всякие добрые Хельги с крепкими ручищами. А на шишку я зла не держу. И вообще, я уважаю деревья, они молчаливые и очень стабильные – не меняются со времен саблезубых тигров, а может и абелизавров. Самое большое в мире каури старше жителей моего дома в сто раз. И, скорее всего, переживет и мое, и следующие поколения. Вдобавок это дерево зовут Тане Махута. Да-да, я просто рыдаю. Но оно растет далеко от нашего города, вряд ли я когда-нибудь плюну в его бессовестно древнюю и длинную тень. Зато одно дерево с цилиндрическими шишками (самое высокое и красивое во всем парке) я назвал Бобом, потому что каури вечнозеленые и почти бессмертные.

После парка автобус едет до «кирпича» Контроля – длинного двухэтажного здания. Тут у сверхлюдей «Центр повышения мастерства», контролеры должны всё выполнять лучше других и советовать остальным, чтобы получалось также. У них распорядок дня более насыщенный, чем у меня: с самого утра учеба и контроль за нашим трудом, а после, вместо Хобби Дома, они едут сюда и заводят в Базу данные о собственных успехах и чужих провалах, потом плавают, бегают, поливают лук-порей, разбирают шахматные этюды, изучают рельеф океанического дна, то есть перестают быть сверхговнюками. Но, и это самое главное, вместо полутора часов безделья перед сном супер-Яны исправляют не свои ошибки. «Это делает наше общество максимально эффективным, в нем каждый член готов подставить плечо другому члену» – так сказано в Инструкции. «Член к члену» – если вкратце. Вообще-то, стать контролером сложно и почетно. Я же предпочитаю трепаться с Мией или ясными вечерами разглядывать Крест, Муху и Центавра. Вот пока не возникало у меня желания перекрашивать стены. Даже за самим собой.

Наконец-то Хобби Дом. Со сферической прозрачной крышей и окнами намного выше моего роста, чтобы внутрь проникало максимум света. Издалека смахивает на парник для рассады баклажанов, огурцов, помидоров и перцев. Этакая теплица для юных, тянущихся к солнцу овощей.

«Хобби Дом – место для самовыражения, здесь разрешается заниматься всем, что доставляет удовольствие» – так написано в Инструкции. Веронике, например, приносит радость рисовать графику, используя голосовые команды. Сначала это были пейзажи. Как-то Вероника наорала на бесчувственный графический конструктор: «Темнее, еще темнее, горы выше, облака пушистее, еще пушистее… Чтобы были пушистые, как гузка у курицы… Нет, это гузка опаленной курицы». Версии графического конструктора обновляются часто, но тогда он не справился и начал выдавать сплошную пикселизацию, а после его долго перезагружали. Однажды Вероника попросила меня позировать. Тут все парни как на подбор, но, чувствую, я самый подбористый. Я стоял целый час, прямо-прямо, не шелохнувшись, как кукуруза в безветренный день. В итоге получился офтальмологический натюрморт: мой отсканированный левый глаз лежал на белоснежном фарфоровом блюдце, моргал и плакал чем-то мелким, черным, похожим на крысиный помет. Вероника сказала, что так видит мое самоочищение. Думаю, она в тот день забыла принять корректоры правой доли головного мозга, в итоге что-то пошло не так. Наверное, потом Веронике увеличили дозу. И теперь девушка рисует тени – чёткие такие, всех оттенков серого, от разных неживых предметов: стула, стола, кружки. Другие ребята в голос хвалят, мол, отличные картины, а мне подобное творчество не нравится. Но вслух Веронику я тоже хвалю. Мы ведь все в Хобби Доме стараемся, по-настоящему стараемся, не как я сегодня в поле. Поэтому сейчас прохожу мимо Вероники и одобрительно прищелкиваю языком. Вот это да, какая офигенная тень задней ножки стула – высший класс! А может я просто ничего не понимаю в тенистых картинах, да и вообще в искусстве, я же Боб. Хотя нет, капельку всё-таки смыслю. Мне «Черный квадрат» нравится, и не только из-за имени художника. Только на картине вовсе не квадрат. Там вход без выхода. Как к нам в город. Мы ведь не можем жить в других городах. Но к этому никто и не стремится – ко всяким длительным поездкам и новым знакомствам, ведь там всё точно также. Если верить Инструкции.

Вероника рисует. Кто-то становится счастливее от выпиливания разделочных досок, но не очень-то балдеет от шлифования – после кухонных работ я частенько вытаскиваю занозы, хотя допускаю, что дело в моих слишком ловких руках. Другие выделывают овечьи шкуры. Мы все занимаемся подготовкой сырья для ботинок, ремней и прочих кожаных изделий, но некоторых настолько тянет скоблить слой подкожной клетчатки, что они и в Хобби Доме этому посвящают время. Удивительные люди, ага. Ведь соленые шкуры воняют ужасней ландышей!

Я же из всех «овечьих страстей» как-то выбрал фелтинг, задумал свалять маленького поссума и кинуть его за шиворот чересчур талантливой Веронике, она как раз боится поссумов. Люблю такие совпадения. Только вместо «страха Вероники» у меня получилась комковатая тушка единственной бескилевой птицы – киви. Но ведь комки и образовались именно потому, что это очень несуразная птаха. Тогда я валял, валял и валял дальше в надежде, что из мокрой шерсти проглянет кто-нибудь ужасный, и чувствовал себя при этом войлочным скульптором. Получился огромный катыш – плотный, ровный и тяжелый. Вероника сказала, что я зря столько шерсти перевел, нет бы похвалить – для нее же старался.

Но не рукоделием единым жив человек. В Хобби Доме вовсе не обязательно печатать на принтере красивые поделки с натуральными ароматами. Кому в принципе нужна искусственная роза, которая пусть и пахнет настоящей и также постепенно увядает за неделю, если в Цветариуме благоухают живые розовые кусты? Зато все не прочь попробовать новый вариант карамели в виде крошечной Эйфелевой башни. Этот рецепт уксусно-шоколадно-горохово-рыбной конфеты придумал я. Вкус получился таким насыщенным, что из носа вылетали брызги, хотелось громко закричать или что-нибудь сломать, кстати, такой эффект ни один из наших стимуляторов не дает. А я-то пробовал и двойную, и тройную их дозу, так вот, мои конфеты однозначно круче. Но за десерт меня никто не похвалил, наоборот, ругали все подряд и девушка Вероника тоже. Не за вкусовое шоу на входе, а за звуковое. На выходе. Через пару часов.

Но главное, в Хобби Доме разрешено петь. В микрофон. Без микрофона и петь незачем. Разве можно поделиться счастьем и хорошим настроением потихоньку? Так-то. Поэтому два раза в неделю я полноценно изливаюсь счастьем в Хобби Доме. До хрипоты. Я наполняю смыслом то, что слышал с утра. Сегодняшний день начался унылым Арчибальдом. Настало время оживить «Осенний сон». Сперва надо проверить оборудование. Я кашляю в визуализацию микрофона и говорю:

– Боб, бббо, обббб, раз-два-три, – а сам настраиваю эффект длинного эха.

Сначала микрофон трещит, шипит, а потом откликается «ббо-о-о-оббри-и-и». Ну и я «бобрю», то есть импровизирую.

О, дорогой Арчи, ты написал клёвую сонную музыку

Под твою музыку хочется оседлать гимнастического коня-я-я

И скакать на плотно набитом иноходце по рядам с кукурузо-о-ой

Пока не выпадут металлические ноги из туловИща-а-а

Это конская боль, это конская боль, бо-о-оль коня-я-я

Парапа-парара-парапам-парабам…

Да! Я неимоверно талантлив! Потому что при этом еще и танцую: кружусь волчком и ловко выделываю ногами сложные кренделя. Я даже умею прыгать на жопе. Я могу петь руками «конская боль». Такое никому не по силам. Я безусловно талантлив, но занимаюсь пением в комнате с толстыми стенами. Впрочем, недостаточно толстыми. Иногда меня слышно на улице. Здорово, когда много слушателей. Правда, зритель всего один, зато подмигивает, улыбается и хлопает в ладоши. Из зеркала на стене. Жаль, что для Хобби Дома выделен всего час. А в другом месте мне или нельзя петь, или совсем не до песен.

После психологической разгрузки (а что мы еще делаем в Хобби Доме?), я должен учиться в Библиотеке. Это большая бетонная коробка, практически без окон, они есть только в конце коридоров – на торцах здания. Потому что за окнами летают всякие отвлекающие моменты – птицы и облака, возможно даже кометы. У меня так точно иногда промелькивают небесные тела.

Сегодня я иду в Библиотеку пешком, наискосок через маленький сквер. Обожаю гулять, еще успею отсидеть ягодицы до абсолютной плоскости. У меня впереди несколько занятий по полчаса, каждое в разных кабинетах. А еще я обязательно должен прочитать то, что индивидуально порекомендует «Исправитель» – аналитическая образовательная прога, написанная Наставниками (а кем же еще?) – нашими преподавателями, нашими светочами, нашим всем. Именно так сказано в Инструкции. Программа подбирает каждому условному Бобу статьи на основании ежедневных, ежемесячных, ежегодных, в общем, пожизненных данных, собранных от нас, которые Мии-Тильды-Кайлы передают в Ликвидацию, а также на основании сообщений о практически каждом нашем шаге, полученных от самих персональных помощников и Наставников, принимая во внимание оценки контролеров и постоянное тестирование по изученным материалам. Цель «Исправителя»: закреплять изученный материал, расширять кругозор и объяснять Бобам-Жанам-Робинам необходимость всего того, что здесь происходит. Причем объяснять как бы невзначай. Например, я сегодня не в восторге от кабачкового супа, о чем непременно скажу персональной помощнице-всезнайке. Миа отправит один балл за овощную похлебку в Ликвидацию, а попросту разместит в Базе, в ячейке «Боб №2028/3» напротив графы «завтрак». Потом в Базу заползет «Исправитель» – эдакий голодный паук, обитающий в городской сети, чтобы исследовать информацию и подготовить для меня статьи о пользе первых блюд из кустовой разновидности тыквы обыкновенной, о большом значении растительной клетчатки и прочих пастернаках. Скорее всего, я прочитаю об этом уже сегодня-завтра – «Исправитель» старается улучшить нас как можно скорее. А так как это будут не самые занимательные строки, то хочется влепить похлебке из цукини десятку. Но если я так сделаю, не придется ли завтра снова хлебать кабачковую жижу? Читать-то можно и по диагонали, а вот питаться по диагонали я не умею. Поэтому вечером я буду предельно честным.

Первым уроком биология, занимаюсь с Изольдой. Настоящая Изольда умерла около десяти лет назад, и меня обучает программа «Изольда» с точнейшей визуализацией Наставницы. Такая же внимательная и вечно подозревающая, как и предыдущая живая версия. Датчики движения вшиты и на ее лице, и на затылке, поэтому я не имею возможности даже почесаться. Светло-зеленая, как полежавшая на солнце картошка, голова Изольды поворачивается на сто восемьдесят градусов и требует:

– Повтори-ка, что я сейчас сказала, Боб.

Я упорствую. И в эту минуту жалею, что рядом нет Мии – помощница знает почти всё, внутри виртуальной черепной коробки электронный фарш, а моя голова наполнена всего лишь жалкими нейронами. Макушка вот-вот задымится под взглядом Изольды. Как же сейчас хочется орудовать мотыгой, красить стены, ловить крабов, мести улицы и выжигать дотла все виды поганых лишайников.

– Так-то, Боб, не надо вертеться. Продолжим, лихенология – наука о лишайниках. А сами лишайники – это симбиотические ассоциации грибов и зеленых водорослей и/или цианобактерий…

Изольда сунет мне под нос изображение эрикоидной микориазы, затем лобарии ямчатой, эвернии шелушащейся и, наконец, черни. Чернь наиболее симпатична хотя бы за краткость. Чернь – просто загляденье на фоне эрикоидной микориазы. Все эти микобионты и фотобионты вблизи кажутся отвратительной заразной массой, и плевать накипные ли они, листоватые или кустистые. И вообще, любое из занятий с Изольдой смахивает на тренировку речевого аппарата и чувства брезгливости. Именно так. Изольда учит меня биологическим скороговоркам и всяким гадостям, типа сальпуги.

– Запомни, Боб, следующее. Лишайники размножаются вегетативным, бесполым и половым путем, – продолжает она урок.

– Ух ты! – завидую я лишайникам.

Хорошо, что Изольда сегодня моя первая Наставница. Конечно, я в полном восторге от совокуплений лишайников, но после познавательной лихенологии смена обстановки и практическое занятие по локальному экстремуму функций нескольких переменных – просто глоток свежего воздуха. Высшая математика реально делает меня – человека по имени Боб – умнее представителей отдела лишайников. Микобионт Боб был бы не в состоянии составить уравнение Лагранжа и вычислить частные производные. А я делаю это легко. И не верчусь. Однако Габриэль – наш математик и шахматист, никогда меня не хвалит. Аарона стимулирует, а меня нет. Понятно, ибо не Аарон когда-то выиграл у него партию на городском турнире. Я в тот день классно экспериментировал со стимуляторами и чувствовал себя прямо-таки всадником на шахматном коне. Вот только ночью настолько жутко болела голова, что глаз не смог сомкнуть. На обследовании в Оздоровлении я обо всем откровенно рассказал. Тогда мне сократили периодичность приема и понизили дозировку. Вторую партию с Габриэлем я, понятное дело, зарубил. Увы, я оказался не настолько силен в защите Шифмана и сдался еще в начале миттельшпиля. Почему бы Габриэлю не помнить исключительно мои слабости?

На уроках он всегда гладко причесан на прямой пробор, но, когда сталкиваешься с ним на улице, замечаешь, что Наставник может быть весьма косматым и вихрастым. В запущенной форме. Вот такая уличная виртуализация живого человека.

В конце занятия спрашиваю Габриэля.

– Я делаю успехи?

– Всё очень относительно, Боб.

Математик до сих пор помнит неправильную шахматную партию, ага.

Но я настойчив.

– Почему? Я ведь решил все задачи правильно и досрочно!

– Ты живешь в доме 2028, так? (киваю) У меня есть ученик из дома 2031/1 – Георгий, он не просто решает, а ищет максимально красивый способ. А ведь он моложе тебя. Понимаешь, к чему я клоню, Боб?

Моя череп раскрывается, и из него выскакивает плохой и чересчур обиженный на локальный экстремум человек. Его тоже зовут Боб. Он подмигивает Габриэлю и говорит:

– Конечно же понимаю! Я мог тогда обыграть тебя нудно и несимпатично, но сделал это так, как Георгий из дома 2031/1 решает задачи. Понимаешь, о чем я, Габриэль?

Габриэль показывает мне на дверь. Молча.

После настают полчаса географии. Всемирной географии. Я со всей приглушенной корректорами и регуляторами страстью тянусь к знаниям о далеких континентах, океанах, морях, островах, мысах Доброй Надежды, Рока, Дежнева, Канальи (почему-то именно туда мне хочется отправить Аарона). Я очень тщательно изучаю карты, маршруты путешественников, шельфовый рельеф холодных морей… Я знаю, где находятся запад и восток, где полюс Южный, а где Северный. А еще легко определю точные градусы широты и долготы точки, в которой, возможно, навсегда застрял я. Просто крошечная точка, которой даже нет на глобусе. Ни один житель нашего города никогда не будет кидать гальку в пингвинов, собирать морошку в тундре, отбиваясь от противного гнуса, покорять снежные конусы Гималаев или топтать ледяной панцирь Антарктиды. Я никогда нигде не побываю, именно поэтому география мне безумно интересна. Как, впрочем, и астрономия. Мир вне нашего города – огромный, манящий и загадочный, как бесконечный космос, в который я никогда не выйду даже в самом надежном скафандре или выйду только посмертно вместе с дымом после кремации. Я не рассказываю об этих мыслях никому, даже Мии. Чтобы «Исправитель» не заменил лекции по всемирной географии на уроки местного почвоведения, особенно на практикумы по прополке моркови. Но ведь внутри себя можно мечтать о чем угодно. Разве нет?

У нашего географа имя тоже короткое, но, в отличие от моего, певучее. Тилли-тилли-тиллилим. Наставника зовут Тилль. В его распоряжении множество интерактивных карт, атласов и разных моделей, но Тилль похоже не любит их. Предпочитает все показывать на старом глобусе, который стоит на небольшом постаменте посреди кабинета. Глобус выглядит неважно, как и сам Тилль, – есть проплешины и возрастная блёклость, поэтому про себя я именую и учебное пособие, и Тилля полезными ископаемыми.

Захожу в кабинет, радостно здороваясь. И вот Тилль начинает вращаться вокруг глобуса, потому что самостоятельно географический реквизит давно не крутится. А после вместе с географом и я огибаю картонную Землю, словно искусственный пронумерованный спутник «Боб 2028/3».

Сегодня подробно изучаем литосферные плиты, лет двенадцать назад я уже ознакомился с некоторыми – теми, что условно рядом с нами. Нынче дошла очередь до остальных. Вот маленькие плиты: Хуан де Фука, Кокос, Карибская и Наска. И огромные, размерами в десятки миллионов квадратных километров: Североамериканская, Южноамериканская, Африканская, Антарктическая и Евразийская. Теперь я знаю, что толща земной коры достигает 150-350 км на материках, а в океанах всего 5-90 км. Вспоминаю и давно пройденный материал о том, что литосферные платформы постоянно движутся и тектонически воздействуют друг на друга, и от этого зависит динамика и структура поверхности. Хорошо, что плиты смещаются всего на 5-18 см в год, плавая на подушке из раскаленной магмы, иначе бы Эверестов могло бы быть несколько сотен, а Боба – ни одного. Жаль, что география у меня в расписании не так часто, как хотелось бы.

На статистике умудряюсь заснуть. Отключаюсь на полминуты на самом интересном месте. Клювоносый и седой, смахивающий на орлана-белохвоста Наставник Александр так неинтересно излагает о показателях тесноты связи по шкале Чеддока, что я выдерживаю только «слабую» и просыпаюсь уже на «весьма высокой».

– Корреляция и сила связи, Боб! – кричит мне прямо в ухо Орлан.

– Где t – коэффициент доверия, а N – объем генеральной совокупности, Александр! – вздрогнув от неожиданности, выдаю я формулу с прошлого занятия.

– Так, так, – хищно потирая лапы, говорит Александр. – Так, так, та-а-ак…

Остаток времени Наставник проводит за тем, что строчит недвусмысленные послания для «Исправителя». Это значит, что мне придется погрузиться в шкалу Чеддока и еще в десяток новых формул самостоятельно, а потом сдать тест, наверняка не один, а если провалю, то учить заново. Жаль, что в ответ я ничего не могу рассказать про статистического орлана «Исправителю», у меня нет доступа к программе. Никакого. Неограниченный доступ есть у Наставников, ограниченный – у контролеров. Кроме того Наставник может просто написать «ученик Боб № 2028/3 не усвоил такой-то материал» и всё. А тому же Яну придется оценить насколько я тупица по шкале от 1 до 10. Контролеры редко опускают нас ниже пятерки, ведь тогда получается, что они сами или плохо советуют, или попросту не умеют советовать, или вовсе не знают, что именно посоветовать. Вот такая получилась «исправительная» статистика. Попрошу сегодня Мию побубнить на ночь про шкалу Чеддока, тогда наверняка можно будет пропустить прием «Корректора сна». Усредненные показатели сами по себе действуют на нервную систему угнетающе.

Завершает мое сегодняшнее просвещение лекция по «Животноводству». Честно сказать, я люблю крупный рогатый скот употреблять в пищу, особенно в жареном виде, а не выращивать или тем более всесторонне изучать. Но сегодня я увлекся. Только не голштино-фризской молочной породой, а Наставницей. Она, наверное, самая молодая из Ликвидации. Теоретическое «Животноводство» у меня в постоянном расписании только последние четыре месяца, а вот практика давным-давно. У Анне Каролины сегодня особенно грустные глаза и такая полная тугая грудь, что, несмотря на хорошую дозу «Регулятора эрекции», я очень сильно хочу ее подоить, дергая одновременно и за Анне, и за Каролину. Вот почему одному человеку дается и шикарное двойное имя, и большая двойная грудь?! Я шепчу «Анне, Каролина, раз, два». Учительница делает вид, а может, и правда, не слышит, переключаясь на симментальскую породу.

– Крепкая конституция, широкая спина, приподнятый крестец, толстая кожа, округлое вымя и крупные соски. Коровы весят до шестисот пятидесяти килограмм, быки больше тонны. Масть от палевой до красной, – говорит Анне Каролина и смотрит мне в глаза.

Чувствую, как кровь из головы устремляется вниз, и я сам становлюсь красным симментальским быком, готовым к безудержному животному спариванию, да такому, что все лишайники обзавидуются. Но тут Анне Каролина переходит на жирность молока, и вот уже проснувшийся голод пересиливает инстинкт размножения. И от прежнего красного быка-производителя остается лишь пылающий стыд на моих щеках. Сейчас бы проглотить парочку голландских годовалых телков в виде стейка, гуляша, бефстроганов или жаркого. И наплевать, если на гарнир дадут паровые кабачки! От голода Анне Каролина постепенно становится все менее и менее молочной, глаза ее все менее и менее грустными, и опля! коровье время почти истекло.

Еле дожидаюсь окончания урока и несусь в читальный зал, чтобы уткнуться в подборку материала для ячейки «Боб №2028/3». Ищу свободный угол, не хочу сидеть за столом в середине огромной комнаты, как другие. Настраиваю экран напротив морды (после «Животноводства» у меня до сих пор не лицо) и делаю сосредоточенный вид. Классно, что я умею читать по диагонали.

Миа все-таки сдала меня! А кто еще мог наябедничать про недостаточно тщательную чистку двадцати восьми зубов? Приходится диагоналить кариесные, пульпитные, периодонтитные и пародонтозные статьи. Ну вот, теперь у меня болят фантомные зубы мудрости, четыре разом. Спасибо, отличная статейка! И голод уже не такой сильный, зато тянет несколько раз прополоскать ротовую полость. Всё-таки «Исправитель» знает свое дело.

Последняя статья всегда самая короткая – пара предложений, но всегда очень важная. Наставники сообща накануне продумывают «настроение дня». Сегодня это всего три послания:

Работая руками, не расслабляй мозг! (это про меня, я ни на секунду не прерываю мыслительный процесс, я могу сунуть в карманы руки, но не извилины)

Полезная еда не всегда должна быть вкусной! (увы, запахло пригоревшими кабачковыми оладьями)

Если ты в чем-то засомневался, просто посмотри в Инструкцию (вероятно, мы много сомневаемся, поэтому Инструкция постоянно расширяется, как Вселенная, хотя почему как, Инструкция и есть наша Вселенная)

После я спускаюсь по лестнице и напеваю «песенку Арчибальда» вполголоса, я же воспитанный человек:

Это конская боль, это конская боль, бо-о-оль коня-я-я

Парапа-парара-парапам-парабам…

И тут моя нога наступает на что-то черно-белое. На твердотельный накопитель памяти. Такие давно устарели, я застал их, будучи совсем маленьким. А сейчас подобные накопители и вовсе не нужны, компьютерные атавизмы и только. Пластиковый корпус под моим весом треснул, но возможно микросхемы и контроллер целы. Поднимаю с пола и читаю информацию на обороте. Ха-ха-ха! Память всего два терабайта – у меня в руках настоящий артефакт! С технологией быстрой записи. Хотя разве может иначе? Неужели информация записывается какое-то ощутимое время, а не практически мгновенно?

– Хм-м, – я озираюсь по сторонам и быстро сую твердотельный раритет в карман. – Хм-м. Надеюсь, Миа сможет это открыть. Вдруг там не кариесные статьи, а, например, про динозавров или мамонтов, которых съели пещерные люди. Тогда можно прочитать, а потом найти хозяина, чтобы отдать. Конечно же я верну. Хм-м.

Я выхожу из Библиотеки чуть умнее прежнего и успеваю поймать в ладонь первую крупную каплю обещанного Мией «небольшого» дождя, который за пару секунд превращается в косой ливень. Эти мгновения и есть то самое ощутимое время. Скрыться негде. Остановка находится между Библиотекой и башней Ликвидации, я подбегаю к ней в состоянии невыжатой половой тряпки. В автобусе некоторые более сухие горожане уважительно образуют вокруг меня просторный круг, а сами отдавливают друг другу ноги и пробуют локтями ребра на прочность. Иногда так мало надо для хорошего настроения.

– Привет. Я – Боб, – говорю я и, лучезарно улыбаясь, делаю полный оборот вокруг собственной оси, чтобы насладиться недовольными лицами.

И мой положительный настрой не в силах испортить даже гастрономические промахи. Это даже не кабачковые оладьи, а пресная запеканка из цукини. Взамен хлеба сверху насыпали горсть сухариков. Вместо бодрящего чая выдали смузи из чего-то кислого. Я пытаюсь заключить сделку с Аароном, мы снова за одним столиком. Люблю такие совпадения, ага.

– Аарон, как ты смотришь на то, чтобы махнуть смузи на мою чудесную кабачковую запеканку?

– Нет, – Аарон жадно делает глоток.

– Осторожно! Не подавись! – предупреждаю я. – А если к запеканке я добавлю половину, нет, добавлю-ка, пожалуй, все сухари. Они отлично насыщают, поверь.

Но тот мотает головой и мычит с полным ртом явно что-то нехорошее. Я допиваю в меру кислый и без меры полезный смузи, встаю и на прощанье хлопаю Аарона по плечу:

– Поднимай сиденье, иначе никакие корректоры не спасут тебя от ночных кошмаров, – говорю я.

Аарон давится, дело выполнено на десять баллов. Вот теперь пора домой.

– Сегодня, в общем-то, был замечательный денек, – первое, что я сообщаю Мии. – Правда, утро выдалось так себе, но к вечеру все наладилось. Кстати, ты умеешь читать артефакты? – и достаю из кармана находку.

– Добрый вечер, Боб. Я рада за тебя, – равнодушно отвечает Миа. – Я всё умею. Но согласно Инструкции сначала ты должен…

– Ой, да знаю, знаю! – обрываю я и тащусь в ванную комнату умываться, чистить ровно две минуты двадцать восемь зубов, чтобы после завалиться на кровать и всё-всё рассказать, оценить, раскритиковать или похвалить, а потом, приняв вечернюю дозу корректоров, стимуляторов и блокаторов, сладко заснуть на подушке, набитой экологически чистой овечьей шерстью.

Выставляю баллы всему сделанному, всему съеденному, всем сегодняшним занятиям, чистоте улиц, пыльным стеклам автобусов, волосу в носу Дилана, жадности Аарона, поту Чарли, неповоротливой заднице скучного Жана, советам сверх-Яна… Не оцениваю только Наставников – Инструкция запрещает ругать их даже перед Раулями-Миами, хотя и хвалить сейчас никого и ничего не хочется, разве что Тилля и еще высокие надои благодаря стараниям Анне Каролины. Однако предпочту промолчать.

 За окном горит Южный Крест. Миа легко открыла твердотельный накопитель. Внутри всего одна папка со странным названием «Грешная радуга», в ней семь файлов, с не менее странными названиями.

– Что значит «грешная», Миа? – спрашиваю я.

Выясняется, Миа не знает значение этого слова. Это то немногое, что персональная помощница слышит впервые.

– Открой первый файл по порядку и перейди в режим «Самостоятельное изучение». Мне иногда нравится, как ты монотонно бубнишь, но сейчас не тот случай, прости, – и я начинаю читать безо всяких диагоналей, пытаясь вникнуть в незнакомый и завораживающий текст…

Звезда Евы

Не завидуй славе грешника, ибо не знаешь, какой будет конец его…

На исходе лета у Евы закончилось детство. Вместо вкуснейшего шоколадного торта «Вузетка» они с бабушкой пили чай со вчерашними «Баядерками», которые вечером за полцены продавали в кондитерской напротив, а за окном зажигались подслеповатые фонари.

Позже Еве не спалось. Именинница залезла на подоконник и разглядывала ночь в августовской двурогой короне. Ветер собирал в саду яблоки, хаотично раскладывая на земле, в колючей проволоке малины запуталась и обреченно вскрикнула невидимая птица, на соседней улице залаял глупый цепной пес. Ева щелкала выключателем ночника, тускло подмигивающего темени за окном. Та в ответ вздрогнула, с расшитого топазами плаща ее отклеилась звезда и полетела вниз, рассыпаясь на тысячи драгоценных пылинок. Одна из них влетела в форточку, покружилась по спирали и замерла на Евиной правой щеке. На отвратительной красной щеке с родимым пятном, которое днем прячется за длинной челкой-шторой. Резко кольнуло. Ева потерла скулу, размазывая астральную пыльцу по коже. Боль исчезла. Ева, зевнула, глотнув прохладный ночной эфир, и вернулась в постель. А звезда пустила корни…

Утром заспанная Ева спустилась вниз на кухню. Женщина в сером костюме сидела на стуле, курила папиросу без мундштука, и, качая в такт ногой, вполголоса напевала вышедшую из моды мелодию. Бабушка наливала серому костюму заварку в любимую Евину кружку и обещала раздобыть радамер и парное молоко. Ева парное молоко терпеть не могла.

– Привет, Евка, – серая женщина первая заметила девочку. – Ты совсем не помнишь меня? Не поцелуешь маму?

Ева не помнила, но узнала. Женщина с папиросой стояла в рамочке рядом с ней трехлетней, и сама была маленькой девочкой на фотографиях с молодой бабушкой. Только уже на тех снимках, что хранились в альбоме. Знакомая незнакомка была раньше, в прошлой жизни. А теперь начала существовать в этой реальности и за минуту перестала быть просто серым суконным материалом. Бабушка обернулась, разогнала рукой папиросный морок и сказала чересчур громко и торжественно:

– Праздник-то какой сегодня! К тебе мама вернулась! Сбегай к соседке, попроси радамера и молока, скажи, с пенсии сразу рассчитаюсь, – и снова засуетилась с чаем.

Ева согласно кивнула – праздник так праздник, послушно шагнула к матери, наклонилась. «Поцелую, обниму, и она станет мамой» – подумала Евка. Чуда не произошло, но кем-то все же стала. Задержала взгляд на пылающей щеке, тронула пальцем, забыв спрятать выражение фальшивой озабоченности куда подальше.

– Оно растет и становится краснее. Показывала ее врачу? – обратилась она к бабушке так, как будто Евы уже не было на кухне.

– Моей пенсии хватает только на еду и Евкины учебники. Да и зачем ей врач? Пятно не болит, как мои суставы в дождливую погоду. Был у нас тут солидный, умный и бесплатный доктор. Так вот, он сказал, что винные пятна не лечатся, зато безопасны. Подумаешь, пятно! Люди живут без рук и без ног. Так говорит наш святой отец, а он точно неглупый человек. Я постоянно вношу пожертвования, часто молюсь и хожу в церковь. Ты теперь тоже должна молиться почаще, – сказала бабушка то ли внучке, то ли дочери.

Так уж получилось. Вместо Евы на свет появилось пятно. Родилось в столице, а потом оказалось в маленьком двухэтажном доме с черепичной крышей. Росло вместе с Евкой, ходило в школу и жило без матери. У пятна не было друзей – в классе учились сплошь светлоликие дети, зачем им дружить с мерзким невусом? Еве не нравилось, когда пятно называли винным. Оно никого не пьянило, зато Ева испытывала постоянное чувство вины за то, что они родились вместе. Пробовала маскировать слоями дешевого тонального крема, но получалось только хуже: из ярко-красного дефект превращался в грязно-бордовый, как перебродившая вишневка. Чтобы меньше обращали внимания, Евка спрятала за светло-русой ширмой свое второе Я, училась так себе – без провалов и без успехов, и вполголоса пела в церковном хоре хвалу Господу.

Соседка в долг не отпустила. Увезла козий сыр на рынок, а парное молоко так и осталось в черной козе – для козлят, которых заколют к большому празднику. В маленьком городе все знали и про Евкино пятно и про женщину в сером костюме, которая продавалась сама, продавала других девушек и отсидела в тюрьме, а теперь вот вернулась домой. Потому что в тридцать шесть лет в столице не продашься даже за бесценок. Зато тут есть дом с кухней и тремя комнатушками – этакими камерами, а еще имеются обычная мать, немного бракованная дочь и завод, на котором выдают серую спецовку (почти одного оттенка с костюмом) и скромную зарплату. А много ли надо на четвертом десятке? Остальное же или бог простит, или святой отец отпустит за небольшое пожертвование, неглупый же человек.

Пару месяцев Ева ждала каких-то больших перемен. Но их не наступило. Размеренное скучное одиночество продолжалось и первые полгода, и далее. Даже в доме ничего особо не изменилось: прибавилась пара ботинок у порога, тарелка во время обеда, появилась уже другая любимая кружка да всё провоняло табаком, вот такие новшества. И, в общем-то, все было неплохо. Бабушка крутилась на кухне, экономила на родных и на себе, но не на боге, а по вечерам слушала прерывистые и сипящие голоса, вылетающие из старого радиоприемника. Мать посещала с одинаковой прилежностью завод, парочку грязноватых шинков и чистенькую церковь. И теперь Ева стыдилась не только пятна, но и матери. У пятна хотя бы не было увлекательных историй, которые так невежливо громко рассказывать длинной очереди в булочную. Ох уж эти истории без срока давности, без срока прощения! Такие пошлые, гадкие, а главное, чужие. Так и хочется слушать, слушать, а после перевирать, добавляя новые сдобные детали с маком – рельефные, плетеные, масляные, чтобы затем ловко распродать вперемешку со свежим хлебом.

Время шло. Евка как-то незаметно из подростка превратилась в девушку с густой длинной челкой, выросла из круглоносых туфель, из белых футболок, которые можно было носить без бюстгальтера. Выросла даже из Евки, став для всех уже Евой. Почти обычная девушка среди взрослеющих одноклассниц, но единственная с красной меткой. И настала пора первой любви.

В конце сентября, когда в маленьких палисадниках увядают разноцветные астры, звезда на Евиной щеке проснулась и начала распускаться. В классе появился Павел – новый ученик, которому начали поклоняться, как тезке апостолу. Он был высок, строен и хорош собой – снежнокожий, сероглазый, с римским профилем и охапкой пшеничных кудрей. Его отца перевели из столицы главным инженером на провинциальный завод. С таким одноклассником хотелось сойтись поближе: парни потянулись за дружбой, девочки за любовью. В длинном листе ожидания Ева оказалась последней, позади толстых и картавых, даже после соседской дочери с волосами цвета козы, разделенными на пробор с перхотью.

Так ужасно быть красивой лишь наполовину. Двадцать восьмого сентября Павла посадили с Евой. Она застыла на несколько часов, словно Галатея, боясь повернуть голову, чтобы не развеять миф. И целых пять уроков Ева была тихо счастлива. А на шестом пятно вызвали к доске. Задача по физике никак не хотела решаться быстро и правильно.

– Прекрати смотреть на меня одним глазом, заправь челку за ухо! Ты же из-за нее ничего не видишь! – приказала учительница.

Ева под дружное, но не дружеское хихиканье класса показала Павлу лакмусовую метку.

– Надеюсь, это не заразно, – сказал он и отодвинулся к краю парты.

А двадцать девятого сентября Павел пересел к более безопасной перхоти. И теперь довольная соседская дочь блеяла на переменах громче черной козы. Недолго. Примерно до жертвоприношения козлят. Павел предпочитал разнообразие и подсаживался к одной, потом к другой… Прямоугольник класса быстро трансформировался в треугольник, а после в порочный круг. Павел приглашал девушек в кино, затем в кафе, после в гараж, где стоял его мотоцикл и автомобиль отца. Брал, что положено по роду (ну неспроста ведь этот римский профиль) и по статусу отца, а затем выбрасывал, как надкушенные червивые яблоки. Ева осталась нетронутой, хотя сама жаждала соблазнить Павла Эдемским плодом.

Она высаливала слезами распустившуюся уже во всю щеку звезду, шлифовала ее о подушку и с горечью подсчитывала, как ходики отмеряют секунды, минуты, часы, дни, месяцы прожитые безответно. Не помогало. Звезда светила все ярче, лучи становились все длиннее. Один из них проник в Евин рот, и теперь, когда она говорила, складывалось впечатление, что она жует красную нить. Вот только нить не выводила из лабиринта, а наоборот, заставляла страдать сильнее, сильнее, еще сильнее. Раньше в школе над ней смеялись, теперь же брезговали и никак не могли оторвать взгляд от щеки, как от уродства прокаженного.

Мать наконец-то скинула рабочую робу, оставила на пару вечеров шинки и повела Еву к местным светилам. Солидный умный и бесплатный доктор (по словам бабушки) находил внешний вид невуса занимательным, он так и сказал:

– Какой занимательный гипертрофичный невус! Вы растете, и он вместе с вами, голубушка. В любом случае абсолютно неопасный, просто родимое пятно, – доктор верил в ересь, которую нес, так же искренне, как священник в силу Божью.

На всякий случай поехали на другой конец города ко второму шарлатану. Платному. В итоге за двухдневную ставку матери потеряли час и получили мудрый совет: «Хорошо бы в столице дерматологу показать, специалист такой по папилломам и прочим лицевым неприятностям». Выписал рецепт: пятно протирать лимонным соком и делать примочки из простокваши. А произнося «прочие неприятности» нагло рассматривал то ли юный второй размер, то ли зрелый четвертый. Ева вышла из кабинета удрученной, мать приободренной. Вечером, напевая веселую чепуху, родительница окислила и увлажнила дочкину щеку. Остатки лимона употребили с чаем, остатки простокваши пошли на омоложение матери. К следующему вечеру бабушка забыла приобрести рецептурные средства. Затем их забыла купить мать. После Ева перестала даже напоминать, все равно бесполезно.

Весной в классе появилась новая ученица, тоже с невусом и тоже на правой щеке, но маленьким, черным, изящным, похожим на бархатную пуговку. И звезда Евы окрасилась в багряный. Генрика была не только красива, но и коварна. Она не приняла приглашение Павла сходить в кино, даже не посмотрела в его сторону. Кроме того отец ее был назначен на завод заместителем директора, а не каким-нибудь там инженером. Пришла очередь влюбиться Павлу. Надкушенные ранетки ликовали. Ведь иногда месть бывает слаще любви.

Павел стал караулить Генрику после уроков, та попросила водителя отца забирать ее из школы, Ева подглядывала за ними, жертвуя новые чулки шиповнику. Павел притащил в класс большую коробку эклеров, раздавал их направо и налево, Генрика не взяла, а Еве не досталось. Павел подстригся по последней моде, Генрика распустила тяжелые каштановые волосы. И теперь Ева смотрела на шикарную гриву чаще и дольше, чем на Павла. Ведь иногда зависть сильнее любви.

***

Мать не повезла Еву в столицу к специалисту по кожным неприятностям. Но тем летом столица сама приехала в козью глушь. В лице фотографа глянцевых девиц. Он привез треногу, канистру с фиксажем, яркие тряпки и пару тощих моделей. Несколько дней снимал то шифоновую, то крепдешиновую дистрофию на фоне пышных зеленых лугов, яркого, как желток домашних кур, солнца и сине-белой небесной глазури. А по вечерам вылавливал из фиксажа проявленных девиц и рвал в клочья – не то, не те. Пока не встретил Еву, вернее, ее пятно. Девушка шла, перекинув через плечо полотенце, с далекого заросшего камышом озера, искупавшись в котором гадкие утята перерождаются в прекрасных лебедей.

– Эй, милая, хочешь, я сделаю тебя знаменитой? – спросил фотограф. – Я могу снять закат на твоей щеке и дождливое утро в твоих глазах. Я подарю тебе славу и номер журнала с моим автографом.

Конечно же Ева захотела автограф. Из скорлупы фотографа вылупился художник, который снимал ее звезду и на восходе, и в жаркий полдень, и утомленными розовыми вечерами. Распинал Еву на рапсовых полях, на изумрудных склонах, на жгучем горчичном песке. А после проявлял свою пасторальную музу, рассматривал и довольно прищелкивал языком – что надо! Глядя на себя застывшую, Ева с верой всматривалась в недалекое будущее, вылетающее из объектива. В начале июля она получила подарочный автограф, а потом еще один, уже в августовском номере.

Неприлично большие тиражи когда-то некрасивой одноклассницы повернули вспять и зависть, и любовь. Прежде слепой Павел прозрел и приглашал Еву на все премьеры и во все кафе, но только она теперь не хотела. И вот уже Генрика отказалась от услуг водителя, но слишком поздно. Девочки в классе обсуждали не пятно, а глянцевую тонкую талию и длинные ресницы. Бабушка чуть меньше стала жертвовать Богу и с пенсии немного расширила возможности Евиного гардероба. Даже серая мать отныне смотрела на дочь не как на бракованную, а как на уникальную, с удовольствием выпивая за ее здоровье и успех.

Сверхновая Ева пылала, и ночь приходила к ней с такими волшебными и многообещающими снами, что в конце октября звезда достигла апогея. Ева стала не просто любимой, а обожаемой. В какой-то ноябрьский вечер Генрика показалась ей обычной и жалкой, как и все остальные одноклассницы. Исчезла глупая длинная челка, превратившись в короткую, прямую, дерзкую. Прежде тихий голос звонко зазвучал в церковном хоре. И в дневнике появились замечания учителей типа «весь урок любовалась собой в зеркальце». Увы, после вознесения следует падение, если, конечно, ты не сам Господь или его заместитель на грешной земле. Так говорил святой отец, по словам бабушки весьма неглупый человек.

В декабре звезданувшийся фотограф приехал в городок снова. Он желал снимать теперь красное на белом: упоительно свистящих клестов, тяжелые кисти рябин, кровь жертвенных козлят, припорошенную черепицу пряничных домиков и, конечно, астральную девушку Еву. А потом, едва сойдя с поезда, уже не Еву, а Генрику. Проклятые отцы-заместители директоров, которые существуют для того, чтобы перехватить фотографа и перекупить счастье на маленькой железнодорожной станции, пожав одними грязными руками другие, не менее испачканные. А у Евы не было отца, даже заместителя отца не существовало. У женщины в сером костюме оказалось слишком много кандидатов на родство с Евой, а значит, никого конкретно.

Однако не все так просто. Как бы не была красива Генрика, ей не хватало той самой «звездной» изюминки. Которую не компенсировали ни мертвый песец на воротнике, ни красное платье в белый горох прилипших снежинок, ни уверенный в отцовских деньгах взгляд, ни каштановое изобилие на голове. Фотограф был явно недоволен, вместо зимней сказки о девушке-звезде на снимках разыгрывалась какая-то буржуазная комедия, такую не захочется пересматривать и хранить в аккуратной подшивке ни одной столичной моднице. Нет, на фото были безупречные вещи: пейзаж, свет, девственные сугробы, нагая березовая роща и голубые еловые лапы. Но новая астральная девушка, увы, выглядела фальшивкой. Взяточник и по совместительству хранитель вылетающих из объектива пичуг назначил встречу в милом ресторанчике, где подают козлят под пикантным соусом. Отобедав плотно и за чужой счет, фотограф отрыгнул правду вперемешку с чесночными хлебцами. Генрика марала соплями шкуру, содранную с песца, и умоляюще смотрела на всемогущего родителя. Заместитель директора не был изобретательным, он просто щедро добавил. И изобретательным стал столичный чародей. А за Еву никто не дал ни гроша.

Красной помадой женщины изображают доступную страсть, которая потом стирается поцелуями, салфетками и пирожками с козлиным ливером. Фотограф нарисовал на правой щеке Генрики пылающую звезду. Яркую, негасимую. И все получилось. Генрика вышла в тираж, а после вылетела в астрал. Звезда ведь так и осталась с ней. Пятно категорически не удалялось. Не помогло мыло, не справился спирт. В последнем полугодии на уроках от Генрики пахло сначала ацетоном, потом керосином. Пятно то отливало глицериновым блеском, то хранило в трещинках кожи следы соды. Поначалу все в классе думали, что Генрика специально малюет его каждое утро и повторяли следом. Красные астры множились сперва в масштабе класса, после и всей школы. Учителя подобное подражательство не одобряли и приказали привести щеки в надлежащий ученический вид. «Носить» пятна разрешили Еве – что Бог дал, и Генрике – по статусу отца и из-за «странной реакции кожи на красный пигмент» (так единогласно назвали инцидент с помадой оба городских доктора). Две звезды в одном школьном периметре – это уже слишком, Павел находился на грани нервного срыва: он то любил их обеих, то обеими же брезговал, поэтому вполне ожидаемо вернулся к непримечательной Евиной соседке – черноволосой и теплой, как парное молоко.

Наступил март. Ева не по-весеннему увядала. Популярность сходит быстро, как опаленный солнцем снег. Снова отрастила челку, притихла в церковном хоре и повторно влюбилась в Павла. Но завидовала теперь обычным девочкам: на равнине спокойнее, ибо на высоте дуют переменные ветра, а в низине затхлый болотный воздух да квакающее одиночество. Через неглупого божьего слугу после бабушкиных пожертвований – вновь основательных, Ева попросила у Господа сделать ее самой обычной. И была услышана.

Другие просьбы передала Богу Генрика. Безо всяких денежных вложений, авторитет отца был надежнее любых монет. Вторичная звезда желала блистать с новой силой, раз уж пятно не выводилось. Мечтала поехать в столицу, найти сумасшедшего фотографа и снова воссиять с обложек новых номеров. Но то ли святой отец осуждал жадность и не донес в истовых молитвах желания Генрики, то ли ангелы в небесной канцелярии что-то напутали: поездка в столицу случилась, но все пошло не так.

Ваятеля глянцевых звезд нашли быстро, уговаривали долго и сулили приличные гонорары.

– У тебя в запасе целая стая пичуг, так потрать с десяток на мою Генрику! – требовал заместитель директора завода. – Я ведь тоже жил в столице, тут дорогая любовь и самые вкусные фаршированные перепелки. Или ты предпочитаешь перепелов?

– Твоя правда, – подмигнул фотограф. – Но мне больше не нужна астральная девушка. Звезды уже всем наскучили. К тому же я собираюсь перейти работать в мужской журнал, на свете много не только красивых девушек, но и симпатичных юношей.

Что тут возразить? Просто потеряли время на глянцевого прохиндея и вернулись ни с чем. Лучше бы потратили драгоценные часы на столичных дерматологов. Но момент был упущен. И когда в апреле березы дали живительный сок, звезда начала сочиться красно-бурой слизью, пускать щупальца глубоко в ткани и питаться плотью Генрики. В мае снова были поездки в столицу, но уже за приговором: все очень и очень плохо. Звезда оказалась меланомой, проросла сначала в правом глазу, потом в левом, растеклась по лимфоузлам, добралась до легких и укоренилась в желудке. На выпускном балу Генрики не было.

Жизнь превратилась в невыносимую черную боль, которая исчезает только со смертью. Подделка под звезду окончательно дотлела в багряной печали сентября и канула в могильную вечность. Во время отпевания и похорон лицо Генрики прикрыли кружевом – та, когда-то красивая, изящная мушка, закрашенная сначала помадой, а позже протравленная химией внешней и химией внутренней, выглядела совершенно неэстетично. Ева плакала. Все плакали. И пусть не вслух, но жалели теперь и Еву – вдруг ее лицо тоже придется спрятать под ажурным саваном. Не пришлось. Спасибо пожертвованиям бабушки.

Дальнейшая жизнь Евы складывалась, как нельзя лучше, а вернее, как нельзя обычнее. Она окончила школу с аттестатом и планами на жизнь ниже среднего. И сразу же, минуя теорию, началась повседневная практика. Ева трудилась плечом к плечу с матерью. Мать в серой робе что-то перебирала, Ева в такой же безликой одежде что-то упаковывала. Впрочем, упаковывала и дочь соседки, в очередной раз брошенная Павлом. И Еву это вполне устраивало, она еще не понимала различия между «в очередной раз брошенная» и «в очередной раз отвергнутая». Устраивал Еву и сам Павел, укативший даже не в столицу, а за границу для получения инженерного образования, необходимого для того, чтобы сменить отца на сытном посту. Так Павел хотя бы не отвлекал от понятной жизни.

Через пару лет Ева, заручившись поддержкой бабушки, попросила у Господа ничем не выделяющегося мужа. И получила его! Она вообще умудрилась из всех одноклассниц выскочить замуж первой. В одно из душных летних воскресений святой отец наскоро обвенчал звездную девушку с самым обычным мужчиной: земным, работящим, недалеким и невзрачным. И в понедельник из проходной Ева вышла не только с серой матерью, но и со спецовочным мужем. Такие же серые, лишенные всякого глянца горожане одобрительно кивали им вслед – ах, какая замечательная неприметная семья! Еще через год молодожены подписали с заводом пожизненное соглашение на рабство, а на вырученные деньги построили домик с черепичной крышей, тремя комнатками и кухней. Пять дней в неделю молодые супруги посвящали труду, в субботу пили чай с бабушкой и матерью, а воскресенье и пару монет жертвовали богу.

Ева с мужем даже побывала в столице. В столице просто обязан побывать каждый обычный человек. Пусть не в рыжем сентябре, так в седом феврале. Они посетили почти бесплатные музеи, поглазели на картины неизвестных художников и лысоватые чучела лесных зверей, посмотрели короткометражный фильм в огромном кинозале, сходили на просроченный спектакль то ли в театр, то ли в драмкружок на окраине. И, конечно же, отужинали незатейливыми блюдами в забегаловках, которым никогда не светит одинокая Мишленовская звезда. В общем, все по полной туристической программе.

Даже больше, чем по полной. Еве неожиданно выпал бонус. На мощеной древними булыжниками улочке Ева увидела объявление: «Удаление волос, бородавок, пигментации и прочих наружных казусов. Новейший метод». За возможность стать абсолютно неприметной белый халат попросил немало. Однако выбор был очевиден. Деньги, которые супруги привезли на пальто с мертвым не песцом, но все же енотом, единогласно решили спустить на обезличивание. Почтенный выжигатель недостатков, прямо-таки образованный факир наводил на Евину щеку красный луч и тушил им красную звезду. Так встречным палом гасят пожары. Еве понадобилось длинных двадцать два года и три коротких посещения, чтобы навсегда стать банальной: после первого раза звезда втянула в брюхо острые лучи, после второго сеанса – вместо заката остался рассвет, после третьего – вместо слепящей вспышки виднелся едва заметный след. Довольная Ева уравновесила скулы легким румянцем и… исчезла в толпе.

Казалось бы, замечательно сложилось: все серы и по-серому счастливы. Но, как назло, в городок вернулся Павел. Еще более красивый, повзрослевший, образованный и искушенный. Это здесь он когда-то довольствовался пастушками коз, а в столице познал дорогих продажных Мессалин, иногда обеих за раз. У него была женщина, которая умела закидывать ноги за голову, и женщина, курившая опиум, и женщина, плеткой укрощавшая гордость. И весь столичный опыт так призывно светился в его глазах, что Еве, столкнувшейся с Павлом на проходной, захотелось напомнить, что девушки-звезды у него так и не было. Она даже забыла о том, что замужем за положительным серым человеком, и о том, что бескостные языки судачили о ее матери, а еще о том, что Бог – не святой отец из местной церквушки и не отпустит грехи за пару медяков.

Ева взяла Павла за руку, не спохватившись о самом главном, – звезды-то больше нет! И Павел ее не узнал. Просто поверил на слово, что та не врет и действительно сидела с ним за одной партой в конце какого-то осеннего месяца, что не звал ее в кино, а после звал, но она не пошла.

– Ну и напрасно. Теперь и не позову. Та была девушка-звезда, на нее все хотели походить, одна перестаралась, как же ее там… Генрика, точно, Генрика. Перестаралась и умерла. Глупая. Но ты еще глупей. Чем ты можешь удивить меня сегодня? – он посмотрел сквозь Еву и пошел по своим инженерным делам.

В домике с черепичной крышей она искала защиту у серого мужа. А нашла правду.

– Мне же лучше без этого пламенеющего невуса? – пытала супруга Ева.

– Не знаю. А вообще-то жаль, что мы не купили тебе пальто. На тебя бы обращали внимание: и на щеку, и на енота. И я бы гордился. Но ничего, мы еще купим тебе зверя с самым полосатым хвостом…

«Но где мне нынче купить новую звезду?» – подумала Ева.

И стала искать утешение у родных. Бабушка читала Библию, мать разминала папиросу.

– У меня больные суставы, но я несу свой крест, – сказала одна и зевнула.

– У меня было прошлое, которое хочется забыть. А у тебя прошлое, которое ты постоянно вспоминаешь. Зарплату платят вовремя, вот и смотри на жизнь веселей, – посоветовала вторая и подавилась дымом.

Тогда Ева спросила соседку, которая так и не устранила себорею, даже пыльный пробор не поменяла.

– Перхоть на спецовке не видно, чего тогда ради стараться? – пожала она плечами. – А на головах у всех одинаковые платки. Тебя же взяли замуж, значит, и мое время придет. А Павлов на всех не найдется, – и пошла в хлев добывать жирное молоко.

От козлиной мудрости Еве не стало легче. Наоборот. Дни показались до омерзения одинаковыми, а ночи опять стали бессонными. Но уже не от девичьей любви, а от тоски понятной только когда-то «бракованным» людям. Фантомная звездная боль не давала покоя – щека горела, как от ожога кочергой.

И Ева стала завидовать снова. Самой себе. Той девочке, что родилась с некрасивым винным пятном. С которой никто не дружил. Которая, стараясь быть незаметной, тихо пела в церковном хоре. Той девушке, на которую каждый обращал внимание, вращая тем самым мир вокруг нее. Той школьнице-звезде подражали, а этой женщине уже никогда не будут. От таких мыслей Ева испускала во тьму звуки, похожие на песни шакалов в глубоких темных оврагах. Теперь даже прошлая жизнь матери казалась настоящим фейерверком: в ней были плохие мужчины, несвобода и уникальная дочка.

Кстати, через несколько лет у Евы родилась исключительно обычная девочка. Вполне здоровая, со средними способностями, безо всяких отметин. Что повергло Еву в еще большую депрессию. Раздражали абсолютно все оттенки серого: заводское бытие, бабушка – слишком живучая, несмотря на больные суставы, мать, муж, собственное дитя, безликая толпа на проходной, безликая очередь в булочную, безликие прихожане в церкви, в общем, весь этот туман, которому так уютно в пределах маленького города. Даже енот, намертво пришитый к пальто, спас ситуацию всего на пару месяцев, у прекрасной половины серой массы тоже появились полосатые воротники. Иных же целей у бывшей астральной девушки не было. Евины дни превратились в камни, камни стали пригорками, пригорки высокими хребтами.

Ближе к морщинам Ева начала кутаться в серую шаль, которую от смертельной скуки побила моль. В этой же шали была на похоронах бабушки, потом умерла мать. Ева выдала замуж дочь, вышла на пенсию и переселила серого супруга в бывшую детскую. Чтобы не храпел и не мешал смотреть на ночное небо – вдруг упадет запасная звезда, чтобы блеснуть хоть напоследок, на зависть всем. Но разве одной и той же щеки может дважды коснуться небесное светило?

И все же на Еву кое-что просыпалось. Не сразу, уже в эпоху зрелого радикулита. Не волшебная пыльца, но самая настоящая небесная труха. Влетела как когда-то через распахнутую форточку и осела на лице, на шее и на руках старушечьей гречневой крупкой.

А более никакой звездной магии в Евиной жизни не было.

***

Я только что прочитал весьма любопытную статью незнакомой мне пока науки. Про девушку по имени Ева, ее мать, Генрику, перхоть и радамер. Весьма интересный доклад в свободной форме о другом городе и совершенно иной жизни, которая и на жизнь-то не похожа – ни персонального помощника, ни расписания, ни Хобби Дома. И люди сначала все разные, а потом немного напоминают нас: ходят в серой одежде, и у некоторых есть перхоть. А Ева вообще смахивает на меня самого: она недовольна красным пятном – то его наличием, то его отсутствием, как я недоволен собственным коротким именем практически постоянно, кроме случая, когда вижу в окне Гудбранда. Это очень странная и, думаю, эмпирическая статейка: там красивая, как звезда, девушка умирает молодой да еще и от рака, а другие люди стараются размножиться любым способом, эдакие люди-лишайники. Но как можно умереть от меланомы, разве Генрику не привили комбинированной вакциной, защищающей практически ото всех видов канцера? И почему в столице даже не попытались изменить генетический код или просто не прекратили неконтролируемое деление клеток, чтобы после запустить процесс регенерации тканей? Вместо этого назначили нечто вредное – какую-то химию, в итоге получилось экологически грязное лечение. Может мне через пару лет в оздоровители пойти? Я люблю анатомию, не боюсь крови и нахожу космическую эстетику в какашках. А главное, у меня крепкие, очень крепкие руки. Но про выбор будущей деятельности нам пока ничего не говорили.

– Пора принять корректоры, Боб, и готовиться ко сну. У тебя тридцать минут, – отвлекает Миа.

Пусть отвлекает. Мне срочно нужна смена обстановки: туалет в конце коридора, горсть разноцветных улучшителей и усреднителей. Но я снова и снова думаю о статье. Еще немного и голова треснет, как перезревший арбуз. Взяточник-помада-шарлатан-тюрьма-заместитель директора-пряничные домики-провинция-старшая школа…Запутался во всем: в Еве, в звездной пыльце, в каких-то докторах, в сером дыму неизвестного слова «папироса» – пусть будет X, вставленных в неизвестный «мундштук» – пусть будет Y. Смешно. Хочу решить абсолютно новое уравнение, используя старую формулу. Я брожу рядом с проходной, пытаясь разглядеть лица людей, еду на автобусе по незнакомым улицам, хотя никогда не покидал пределы своего города. А еще мне вдруг становится не по себе. Впервые в жизни. И появляется ощущение, что у меня грязные руки. Я мою их долго и тщательно. С ландышевым мылом.

Регуляторы и корректоры действуют безотказно, в данный момент я рад этому. Сейчас нужна тишина черного цвета, а не красное излучение, которое насквозь прожгло мой мозг. В комнате выключается свет, Миа растворяется в темноте, даже Южный Крест затягивает дымка.

Но в голове крутятся последние размышления. Кто такой святой отец? Почему ему носят какие-то подношения? И почему святой отец – неглупый человек – не работает, как все, на заводе или, предположим, в кукурузном поле, в парке, в столовой? Кстати, что значит слово «святой»? Или это опечатка? А отец «светой», потому что ходит в светоотражающей одежде?

И почему странные люди делают что-то исключительно на благо себя, а не всего города? Чтобы иметь «пальто с мертвым енотом» или дом, нужны деньги? Разве город не обеспечивает жителей всем необходимым в обмен на труд? Так, так… За работу дают деньги… А что именно подразумевается под «деньгами»? Старинные монеты?

И вообще, кто эти люди: мать, отец, бабушка, дочь, одноклассники… Почему мать, бабушка и дочь живут в одном доме, у которого всего два этажа, а не восемь, как у нас? Судя по описанию местности, ничего не мешает строить дома повыше…

А Господь, кто такой Господь, у которого Ева попросила мужа?..

Твердотельный накопитель с семью файлами с необычными названиями полон загадок, на которые у меня пока нет ответов. Зато я знаю, что такое «радамер», я даже употреблял название этого сыра сегодня, когда отбивался в очереди от навязчивого Аарона. Так, так… Если люди из «Звезды Евы» доят коз и делают радамер, значит, они вполне обычные. Получается, мы как-то связаны…

Перед тем, как отключиться, меня осеняет, и я вижу, наконец-то отчетливо вижу самую суть:

– У них нет Инструкции! Они живут в хаосе! И это их вполне устраивает!

Наутро Миа сообщит в Ликвидацию, что на первой стадии медленного сна у меня были псевдогаллюцинации, а на четвертой явно мучали кошмары. А еще, что в фазе быстрого сна я брыкался и орал: «Ты кто такой?».

Скорее всего, мне повысят дозу «Корректора сна». Я не против. Ибо проснулся от собственного дурного крика.

– Ты кто тако-о-ой?!

– Доброе утро, Боб, – отвечает Миа. – Сегодня снова будет замечательный день. Погода за окном 19 °C, пасмурно, в первой половине суток ожидается дождь, ветер 8-10 м/с. С утра у тебя бритье и прослушивание «Адажио. Концерт для гобоя ре-минор» Алессандро Марчелло, потом завтрак, далее мытье окон в Контроле, затем плавание кролем на четыреста метров и брассом на сто, стирка в прачечной…

– Как будто я в бассейне не наплещусь вволю. Кстати, почему бы контролерам самим не помыть окна? Ко мне, например, никто не приходит убираться, – бурчу я спросонок на Мию.

Я ведь Боб, а не Алессандро, наверняка довольный своим именем. По утрам у меня часто бывает плохое настроение. Особенно от прослушивания гобоя. После утреннего ре-минора от Марчелло я снова думаю о Еве и той, иной жизни. Жизни вне расписания, без корректоров и без нашей понятной и четкой Инструкции.

И вообще, даже после частичного осмысления «Звезды Евы» мне вдруг начало попадаться огромное количество красного: редкие виды растений в Цветариуме и обычные гибискусы и вербены, поздний закат, куриная кровь, помидоры, клубника, акне, туалетная бумага, брошенная в мусорное ведро девушками с моего этажа. Да и не только красный цвет я стал замечать, а еще много другого, яркого, не серого…

***

Но, как и думал, мне повысили дозу «Корректора сна». Я хочу читать файлы со странными названиями дальше, на твердотельном раритете еще шесть штук, но отрубаюсь раньше, иногда даже не успевая оценить очередной гобой или виолончель, очередные рыбные паровые котлеты или вообще салат из салата, очередное гимнастическое занятие на ненастоящем коне и уборку настоящего конского навоза. Кстати, для чего мы держим десяток лошадей, если не едим конину? Мы ведь только чистим жеребцов и кобыл, выгуливаем, кормим и убираем вонючие «яблоки»? Зачем нам эта конская боль? Я же Боб и просто хочу во всем разобраться.

Глава 2. Бо́бовое зернышко

Через две недели, весенним днем я впервые должен сдать генетический материал. Время пришло, я созрел, как батат на грядке. Скоро буду мастурбировать в Оздоровлении, сольюсь в специальную баночку и стану бессмертным.

Вместе со мной будет стремиться передать гены потомкам сосед по дому. Нет, не просто за компанию – ему тоже пора сбросить многолетнее напряжение в стерильный контейнер. И нет, это не Аарон, а вполне сносный парень, у которого давно выработался рефлекс по поднятию унитазного сиденья, его зовут Джо. Как замечательно, что существуют имена еще отвратительнее моего. Так вот, мы с Джо скоро будем самоудовлетворяться в Оздоровлении в «Отделении генетической коррекции». Впрочем, меня и так уже достаточно откорректировали, отрегулировали и простимулировали за эти годы.

Заблаговременно оздоровители отменяют донорам спермы и яйцеклеток все препараты и даже биодобавки. Скажу, что выдаются интересные деньки. Весьма и весьма интересные. Частенько чувствую себя лишайником, который стремится размножаться любыми возможными способами. Однако у нас есть Инструкция, которая предусматривает продолжение рода только на хромосомном уровне с помощью оздоровителей-генетиков и только с выбранными ими же партнершами или партнершей, вернее, с их яйцеклетками или всего с одной яйцеклеткой – кому уж как повезет. Или ни с кем – если ты генетический неудачник. Одного такого я знаю – Лукаса. Его забраковали давно, с самого детства. Нашли ген SETD1A. У Лукаса вероятность стать шизофреником в тридцать пять раз выше, чем, например, у меня. А это значит, что мои предки не имели подобных психических отклонений. Оздоровители исправляют многие гены, да почти все – мы, носящие серую одежду, довольно высокие, отлично видим, слышим, у нас нет аллергии, у нас исключены раки груди и простаты, но вот с болезнями человеческого сознания дела пока обстоят не так оптимистично. Особенно с шизофренией. Хотя Лукас может сойти с ума, а может и нет. Однако ему категорически не стоит отклоняться от Инструкции, тогда шансов остаться вменяемым однозначно больше, так сказали оздоровители. Но кажется, что Лукас уже это, того. У парня иногда такой взгляд, будто он далеко, словно за пределами города и даже за пределами самого себя. А в остальном Лукас ничем не хуже меня. Может даже и лучше. И уж точно правильнее Аарона и того же Жана. Но мне жаль этого неудачника с геном SETD1A, ведь получается, Лукас однозначно смертен. А я нет. Так как абсолютно здоров. И готов покрыть хоть всех девушек города, словно я симментальская скотина. Оставлю в вечности свое Бо́бовое зернышко. А то и целый колос, чтобы выросло поле новых Бо́бов.

Мне нравится эта жизнь без стимуляции, блокировки и коррекции. Хотя я немного боюсь бардака в голове и непривычных ощущений. По Инструкции я имею право мастурбировать раз в три дня, не чаще, в свободное время и только в своей комнате. Чем собственно периодически и занимаюсь. При Мии. Она же не Рауль, в конце концов. Миа наблюдает за моими половыми упражнениями и молчит, нет бы подбодрить, мол, давай, Боб, вперед, Боб, молодец, Боб, ого-го, Боб. Поэтому я обижаюсь и мщу, целясь в персональную помощницу. Не знаю почему, но мне это доставляет удовольствие. А еще мне нравится, когда Миа оценивает точное попадание минимум на 7 баллов. Ей же все равно, какие действия оценивать. Правда, Миа просто дает баллы моей хорошей физической форме. После я тщательно стираю генетический материал. Иногда со стены, иногда с пола. Как-то поскользнулся на миллионе хвостатых Бо́бах и больно ушиб задницу, ага. И если сперматозоиды у меня пока в избытке, то задница одна единственная и потому очень дорога мне.

Без утренних препаратов мир вокруг становится не таким. Или, скорее всего, не таким становлюсь я. Потому что остальное неизменно. Теперь я более рассеян, высшая математика, физика и шахматные задачи даются не так легко, как под препаратами, я часто отвлекаюсь и допускаю ошибки. А отвлекаюсь я на девушек и женщин. Но не на всех, ага. Например, меня не интересует мертвая Изольда, пусть и дальше расширяет границы моих биологических познаний. Но зато я часто думаю о Веронике, даже если ее нет рядом, даже если не видел несколько дней. Иногда смотрю на Мию, а представляю Веронику. И не только ее глаза, губы и родинку на щеке, а всю целиком и не очень одетую. Если уж совсем честно, то абсолютно голую. Еще я сейчас остро реагирую на запахи. Поэтому никогда не представляю Сару – ну ту, из автобуса, от ее волос с перхотью пахнет совершенно непривлекательно. Кстати, неужели среди кучи корректоров и блокаторов не нашлось чего-то устраняющего жирную себорею? Странно, эрекцию ликвидируют легко, а перхоть не могут? Тьфу, зачем я вообще отвлекся на Сару? Я же просто думал про обострившееся обоняние.

Вот у Вероники мне нравится даже запах подмышек. Если б Инструкция разрешала, честное слово, уткнулся бы в её подмышку или еще лучше между грудей. А теперь совсем откровенно признаюсь: хочу, чтобы Вероника снова меня нарисовала, только уже не глаз, а пах. В натуральную величину или в бОльшем масштабе. Пожалуй, масштабность не повредит, 2:1, ага. Смотрелось бы куда эстетичней. Но это не точно, я ведь не художник. Так вот, пусть бы Вероника изобразила мой член, а потом сильно-пресильно вспотела. Если такие мысли настигают в бассейне, то я предпочитаю не плавать на спине. По Инструкции мы не должны мешать окружающим выполнять поставленные задачи и отвлекать всякой фигней. А моя фигня, стоящая прямо-прямо, будто кукурузина под солнцем, сильно отвлекает. Очень сильно. Я разок нечаянно проверил.

Работать становится всё тяжелее – просто на износ. Во-первых, теперь я намного быстрее устаю, в полях я в последнее время хоть и пропускаю сорняки, и окучиваю не каждый куст того же картофеля, чаще через один, все равно прихожу к финишу последним – уже ненамеренно. А во-вторых, меня очень раздражают советы контролеров, раньше тоже не радовали, но сейчас хочется бросить кельму, метлу, лопату, поливочный шланг или газонокосилку и сбежать. И не в Хобби Дом, даже не туда, а далеко в горы, где нет всяких сверх Янов. Хочется удрать туда, где вообще никого. Разве только Вероника, ей можно.

И полезно питаться невыносимее с каждым днем. От утренней каши воротит, от супа-пюре из брокколи кишечник через час ревет кашалотом, а все паровое и несоленое достало донельзя. Когда попадаю на птицефабрику, к сожалению, далеко не каждый день, питаюсь сырыми яйцами, отбираю их у сонных несушек, кроманьонец какой-то и только. И вообще, очень хочется поймать самую жирную курицу или утку, оторвать ей голову голыми руками, а тушку зажарить целиком. Ах да, еще тянет съесть печень. В сыром виде. В такие моменты я сам себе противен, но ничего не могу поделать.

– В тебе проснулись самые низменные инстинкты, Боб, – по вечерам Миа объясняет мое моральное разложение, пытаясь поддержать. – Не переживай, скоро ты сдашь мужские репродуктивные клетки – в первый раз на контрольное исследование, а еще через неделю повторно – для анизогамной формы размножения в лабораторных условиях. Не переживай, Боб, к твоим XY хромосомам подберут наиболее генетически подходящие XX хромосомы, чтобы появилась новая жизнепригодная мутация, у которой будет крепкое здоровье и высокий интеллект…

Тут же успокаиваюсь. Я скоро стану бессмертным, из моей гаметы вырастет здоровый умный мутант или мутантка, или сразу несколько жизнепригодных гибридов. Достойная смена на кукурузном поле, ага. Не конкретно на нашем поле. Города должны обмениваться между собой генетическим материалом: иногда уже готовыми оплодотворенными Бо́бами, а иногда только мужскими или женскими хромосомными наборами. Чтобы в будущем избежать фатальных мутационных ошибок внутри каждого города. Мы же не овцы, в их случае подобное скрещивание даже полезно, чтобы получить еще больше шерсти и мяса. Мы ведь люди – вершина эволюции.

За эти две недели появляется масса всяких новых раздумий и вопросов. Чаще всего они приходят в темное время суток. Несмотря на большую усталость, практически постоянное ощущение голода, регулярные ручные эксперименты, непонятные и частые мысли о голой, а теперь даже и об одетой Веронике, я плохо и мало сплю по ночам. Зато хорошо сплю сидя – на занятиях в Библиотеке, и стоя – в автобусах, и зубы теперь чищу минут десять, словно они растут в пять рядов, как у белой акулы, а ближе к вечеру я начинаю частить в туалет – там тихо, можно чуть-чуть вздремнуть на унитазе. Вряд ли меня сейчас смутят даже капельные последствия. Всё-таки Аарон не человек, а сломанный кран какой-то!

Раньше я думал, что мой предел – это петь руками и прыгать на жопе, но на днях превзошел самого себя. Заснул с открытыми глазами, когда ждал очередь в столовой. Взял поднос с едой и сел за стол. Не просыпаясь. Даже не помню, что съел на завтрак. Лишь позже по диарее догадался, что нечто молочное – я же сейчас не принимаю «Корректор для усвоения лактозы». Постоянно одолевают понос и мысли, оба явления весьма внезапны и нестерпимы – лезут наружу, только разными способами. Мыслепоносие или поносомыслие какое-то. Потому что теперь я думаю о том, о чем раньше ни-ни. Например, в каком именно городе живут те самые XY и XX в серых футболках и бейсболках, которые посеяли меня? Почему я не знаю, как они выглядят? Вдруг всемирный карантин внезапно закончится, и мы выйдем за пределы городов, как же я тогда смогу узнать нужных доноров спермы и яйцеклетки? Но, главное, почему старше людей, живущих в моем доме № 2028/3, только Наставники и оздоровители, а все остальные младше? Но не более чем на пять лет. Почему дома, например, 2033/2 не существует? Миа отвечает на подобные вопросы кратко, уклончиво и иногда пессимистично.

– Дом под номером 2033/2 не был запланирован по проекту.

Или:

– Человеческие особи, из набора хромосом которых создан твой геном, не могут находиться на территории этого города по ряду причин. Как и особи, которые будут воспроизведены из твоих половых клеток. Всемирный карантин не закончится еще как минимум семьдесят два года. К тому времени, Боб, оба носителя твоих генов умрут. Скорее всего и ты тоже…

– Но по каким же именно причинам? – я перебиваю Мию на самом печальном месте и требую конкретики. – И почему карантин не закончится раньше? Вдруг оздоровители в нашем или в других городах изобретут вакцину для абсолютного иммунитета.

– По ряду причин, Боб, – равнодушно улыбается Миа. – По целому ряду. Не раньше семидесяти двух лет, не раньше.

Персональная помощница знает ответы на многие вопросы. Сложные и каверзные. Даже на вопрос про гигиенический выбор руки. Миа знает что, зачем, как и почему. Но это не значит, что персональная помощница решит любую мою дилемму, даст ответ на любой вопрос. Вероятно, Инструкция есть не только у людей. Мии-Тильды, ограничивая себя в болтливости, тоже чем-то руководствуются. Странно лишь то, почему я раньше не задумывался на подобные генетические темы, отчего много лет хватало единственного объяснения «ты вырос уже здесь, Боб», а сейчас мне стали нужны подробности? На помощь снова приходит верная Миа:

– Без стимуляторов, корректоров, блокаторов и регуляторов твои системы дают сбой. Отсюда бессонница и навязчивые состояния. Например, сильное беспокойство о собственном происхождении. Не переживай, Боб, твой геном состоит из качественного набора хромосом, все мутации были запланированы…

Спасибо. Успокоила. Тогда выдыхаю. Я Боб – плановый мутант.

И вот наступает день первой сдачи генетического материала. Я тщательно моюсь и даже бреюсь, хотя сегодня не вторник и не пятница. Просто желаю быть прекрасным перед наступлением бессмертия. Сданные сегодня сперматозоиды будут досконально и окончательно изучены, чтобы получить допуск к яйцеклетке. А вдруг я окажусь идеальным мутантом сразу для нескольких девушек?

– Сегодня будет замечательный день? – я просыпаюсь раньше будильника-прибоя и спрашиваю Мию, которая в режиме ожидания притихла в углу комнаты.

– Доброе утро, Боб. Сегодня снова будет замечательный день…

Главное, что мне нравится в Мии – это неистощимый утренний оптимизм. Жаль, что помощница не может поехать со мной в Оздоровление. За последние две недели я привык упражняться в женском, пусть и виртуальном обществе. Миа могла бы меня поддержать. Впрочем, что-то подсказывает, и так справлюсь.

До обеда у меня в расписании только завтрак и мастурбация. Все логично. Я должен наполнить стерильную баночку будучи чистым и радостным, а не грязным и злым. Уже после меня можно отправлять потрошить рыбу, драить сортир, месить бетон, вдыхать едкий запах куриного помета на птицефабрике, чтобы окончательно вымотанный я смирно сидел и внимательно слушал лекции Наставников об окислительно-восстановительных реакциях, о протуберанцах, о вредоносных мучных хрущаках, о поликристаллических горных породах и прочем нужном и интересном.

С целью до самого обеда сохранить мой половой задор Миа включает «Прелюдию до мажор» Иоганна Себастьяна Баха. Хм, слишком длинно. И.О. Бах. Еще упрощу. Иобах. Классное получилось имя! Не смогу сказать, что мелодия приводит меня в приподнятое состояние, но все же не гобой и то славно. Хотя я бы с удовольствием сейчас размялся под Вивальди.

В одиночестве спускаюсь на лифте с пятого этажа, видимо, соседи причесались быстрее меня и теперь стоят в очереди за полезной полентой – парни с челками направо, девушки с хвостами, завязанными на затылке в положении «лошадь хочет произвести навоз». Однозначно чувствую себя причастным к тому, что все мы будем есть поленту. Боб тоже вкалывал на поле с мотыгой, ага. Поэтому имею право пристроиться сразу за товарищем по сдаче спермы, сомастурбатором, так сказать, за Джо. Он третий с начала. Небольшое волнение наблюдается, но в целом, очередь психически уравновешена. Только с Аароном беда: заметно нервничает и требует восстановить справедливость. Персональную справедливость. Потому что он теперь не десятый с конца, а одиннадцатый. Но не найдя должной поддержки, обиженно сопит и оттаптывает ноги рядом стоящим.

Кукурузная каша, как и Аарон, невыносима: чуть теплая и пресная, к тому же намертво приклеивается к ложке. Я переворачиваю ложку, полента нарушает закон Ньютона о всемирном тяготении и парит в невесомости. Но, понимая важность сегодняшнего мероприятия, соскребаю «полезность» зубами и запиваю овсяным киселем, по консистенции напоминающем то, что я сегодня солью в стерильную баночку. Напоследок хлопаю Аарона по плечу, чтобы максимально поднять настроение. Себе, разумеется.

– Ничего, дружище, как только научишься поднимать сиденье, тебе тоже включат «Прелюдию до мажор» и не заставят до обеда заниматься тяжелым физическим трудом.

– Отстань, Боб! Никакого тяжелого труда у меня сегодня в расписании и близко нет. После обеда я буду поливать люпины и бархатцы в Цветариуме, а сейчас поеду в дублирующий квартал, менять стеклопакеты на седьмом этаже, со мной будут сразу два контролера – Сванте и Лоуренс, мне и делать-то ничего не придется. Буду смотреть на утренний океан, сунув руки в карманы. Зато в конце апреля, пока ты будешь стричь овец или ремонтировать лодки, настанет моя очередь расслабляться в Оздоровлении…

Нет, Аарон всё-таки такой, такой, такой… Как Генрика из «Звезды Евы», вот какой!

– Конечно, конечно, Аарон, – говорю я. – Но только сегодня мой персональный замечательный день. И апрель только начался.

А потом мы с Джо едем к генетическому бессмертию на автобусе. Скорее всего, сделав первый шаг к вечной жизни, на этом же автобусе и вернемся назад. Или пойдем пешком. Если справимся быстро. Когда нужно, я могу прибавить скорости правой руке. Я же правша.

В Оздоровлении тихо и чисто. Тишина немного угнетает, а чистота ослепляет обилием белого цвета. Пахнет озоном, здесь всегда работает система дезинфекции воздуха. Кажется, что руки недостаточно чисты. Не у меня. У Джо. Грязнуля чувствует мой взгляд и прячет их за спину:

– Я вчера работал в теплице, мы рыхлили почву на новых грядках для огурцов, – пытается оправдаться он.

– Руками? – спрашиваю я, в конце концов, Джо сам провоцирует.

Прямо на входе нас встречают дежурные оздоровители, чтобы сопроводить в нужное отделение. Без них туда не попасть. Доступ в помещение только по скану радужной оболочки. Я как-то пробовал проникнуть, закрытые двери особенно манят, но мои глаза не подошли. Нет, ну как не подошли. Кое-что ведь в итоге сработало. Сигнализация.

Оздоровители одеты не как мы. Они ходят в просторных белоснежных наволочках с прорезями для рук и горловиной. Интересно, а белье под такой просторной одеждой есть? Если я о таком думаю, значит нахожусь в идеальной репродукционной форме. Что и нужно именно сейчас.

– Я тоже хочу стать оздоровителем, – говорю я и широко улыбаюсь людям в наволочках. – Я не боюсь крови и ловко разделываю кур, и меня нисколько не тошнит при виде кишок. Кстати, вам нравится кровяная колбаса?

– В прошлом году мне вскрыли чирей на левой ягодице в «Гнойном», я целую неделю не мог сидеть, – Джо приветствует оздоровителей по-своему.

Нас ведут мимо «Стоматологии», я задерживаюсь напротив кабинета, где в кресле с испуганным видом сидит раздражитель из дома напротив. Гудбранд. Я подавлюсь его именем, если произнесу вслух. Поэтому зову этого парня просто «эй, ты».

– Эй, ты! Расслабься! Лечить зубы не так уж больно, – успокаиваю я «вид из окна». – Тебе же сначала введут в десну анестетик.

Гудбранда начинает трясти. Его руки закрепляют на подлокотниках с помощью ремней две широкоплечие оздоровительницы. Я справился без пристегивания, потому что я Боб, но «эй, ты» слишком амплитудно-частотно функционирует руками, едва увидев иглу.

– Не отставай, Боб, – окликают дежурные оздоровители.

Мы идем прямо, затем налево, после поднимаемся на лифте, снова налево, прямо, направо… Я умудряюсь несколько раз споткнуться и даже врезаюсь плечом в угол. Удивительно, две недели я нисколько не волновался и не сомневался в своих половых способностях, а сейчас чувствую, как деревенеют ноги. Да что там ноги, чем ближе подходим к тяжелому, похожему на двери лифта, нержавеющему входу в бессмертие, тем больше я превращаюсь в каури-Боба. Джо как бы незаметно чешет задницу, наверное, беспокоит иллюзорный чирей. Что ж, у каждого собственные переживания.

Дежурные передают нас Гаспару и Софье – генетикам, которым мы должны сдать баночки с эякулятом. Софья – голубоглазая, русоволосая и высокая, почти одного роста со мной, и даже под балахонистой наволочкой видно, что у нее покатые бедра и большая грудь. А какого цвета у Гаспара были когда-то волосы, не узнает уже никто в городе. Сколько себя помню, а помню с трех лет, столько оздоровитель и лыс. Он даже плешивей моих колен, на них хоть редкие волоски растут. У генетика круглое лицо с жирной кожей и темно-коричневыми пигментными пятнами, прямо какой-то пережаренный панкейк. Генетики разбирают нас и уводят в отдельные кабинеты. Увы, красивому и чистому человеку сегодня пока не везет. Мне достается панкейк по имени Гаспар.

В кабинете у правой стены стоит кушетка, возле нее шкаф безо всяких запретных дверей с сигнализацией, полный оздоровительного инвентаря, слева окно с видом на Хобби Дом, а посередине стол с двумя стульями. Гаспар садится на один из них и жестом приглашает меня сделать то же самое. Потом включает и настраивает экран напротив панкейка, отгораживаясь таким образом от меня. Но преграда условна и прозрачна: я вижу схему всего города – отзеркаленную, и одинаково круглое со всех сторон лицо генетика. Гаспар находит дом под номером 2028/3, приближает его, увеличивает и сквозь стены проникает внутрь, поднимается на пятый этаж и открывает дверь с моим именем. В виртуальной комнате нет замков, которые срабатывают после моего ухода. Впрочем, там и мебели нет. Там только подробная оздоровительная информация за все мои молодые годы.

– Итак, Боб, – говорит Гаспар. – Последнее обследование ты прошел месяц назад.

– Итак, Гаспар, – отзываюсь я.

– Еще тебе удалили четыре зуба мудрости, – читает он. – Кардиограмма в норме. Кровь тоже. Моча… Кал… Хм-м… У тебя иногда бывает расстройство кишечника?

– Я плохо перевариваю кабачки. Особенно кабачковый суп, – подтверждаю я.

– Как ты себя сейчас чувствуешь? Ничего не болит?

Гаспар встает, идет к шкафу с инструментами, освобождает от упаковки шпатель и долго рассматривает мои вполне здоровые миндалины и высунутый язык. И только добившись от меня четкого рвотного рефлекса, успокаивается и принимается за измерение температуры, а после заносит данные в оздоровительный журнал.

– Боб, как часто за последние две недели у тебя возникала эрекция? – и сам тут же подсказывает возможные ответы. – Пять, семь, десять раз?

– Последние две недели она возникала у меня … я бы сказал, что всегда. И везде.

– Очень хорошо! Просто прекрасно! – хвалит мой член Гаспар.

– Да, эрекция – это просто прекрасно, – соглашаюсь я.

– Ты мастурбировал в последние три дня?

– Нет, а можно было? – спрашиваю я.

Гаспар качает головой.

– Нет, но можно и нужно сейчас, – генетик достает из шкафа запакованный контейнер и вручает мне. – Я вернусь через полчаса. На кушетке одноразовые салфетки. Контейнер поставь на стол, я сам отнесу его в лабораторию на контрольное исследование. Постарайся не промахнуться, Боб.

– Постараюсь не огорчить тебя, Гаспар. Я тренировался каждые три дня. На персональной помощнице, – успокаиваю я спину Гаспара и остаюсь один.

Домашние упражнения не прошли даром, и первый раз я сливаюсь, довольно-таки быстро, стоя у окна, глядя на Хобби Дом и представляя голую потную Веронику. Потом жду Гаспара и от нечего делать использую фонендоскоп как микрофон и наушники одновременно. За стеной в соседнем кабинете воодушевленный беседой с Софьей громко окает Джо.

Проходит еще какое-то время, генетик, наверное, забыл про полчаса, и тут я нахожу древнему тонометру из шкафа новое применение. Ух ты! Спустить воздух, а теперь снова накачать, спустить, накачать… Я едва успеваю открыть крышку контейнера, чтобы отправить на исследование вторую порцию будущих Бо́бов. Наконец-то возвращается Гаспар.

– Ого! – удивляется он. – Ну ты даешь, Боб! А еще жалуешься на кабачковый суп, рацион тебе отлично подходит! Вот это объем!

– Просто не хотелось скучать, – честно признаюсь я.

После я жду сотоварища по эякулированию. В первый раз он промазал мимо контейнера. Через десять минут под раскатистое оканье наступает второй финал. Теперь удачный. Джо выходит из кабинета и протягивает мне правую руку, чтобы пожать, мол, какие мы молодцы. Делаю вид, что не замечаю. Не хочу обидеть человека с еще более дурацким именем, чем мое, но я брезгливый. У Джо и до мастурбации были грязные руки. К тому же он тоже правша. Прости, Джо, но нет.

Генетики сообщают дежурным, что забор генетического материала в обоих случаях произошел успешно и нас можно проводить к выходу. Хотя на самом деле забор произошел успешно трижды. Со счетом 2:1 в пользу Боба.

Из-за Джо мы не очень быстро управились, после завтрака прошло часа два. Но до обеда в расписании не назначено ничего, значит, можно просто погулять. Мы – почти бессмертные – выходим из прохладного Оздоровления под теплое солнце, продумывая пеший маршрут до дома, но тут из-за угла выезжает автобус, в котором я успеваю разглядеть испуганные лица контролеров – Сванте и Лоуренса. Я хорошо знаю их, я ведь тоже менял стеклопакеты в дублирующем квартале.

На крики контролеров выбегает, наверное, весь персонал Оздоровления. Становится очень шумно, как на птичьем базаре, на котором подрались чайки с бакланами. Через пару минут из автобуса выносят человека, одетого как мы с Джо, и кладут прямо на асфальт. Я с ужасом замечаю, что вместо головы у него кровавая каша. Джо бежит к ближайшим кустам и блюет. Я узнаю лежащего по нашивке на серой футболке.

– Что случилось? – Гаспар трясет за плечо сидящего на бордюре и громко скулящего Сванте.

– Он упал с седьмого этажа, мы меняли стеклопакеты. Не понимаю, как это произошло, мы ведь были рядом. Мы с Лоуренсом дотащили его до остановки. Но ведь транспорт ходит строго по расписанию! К тому же эти автобусы такие медленные. Я знаю, как быстро задать маршрут, но скорость изменить не смог. Может, мы успели бы довезти его живым?

– Нет, он умер сразу. Автобус тут не причем. Пойдем, и ты, Лоуренс, тоже, вам надо срочно принять двойную дозу «Блокатора стресса», – и Гаспар ведет контролеров внутрь, в оглушительную тишину и ослепительную чистоту, а потом оборачивается и показывает на кровавую слякоть на асфальте. – Да накройте же наконец это!

Я первым выхожу из ступора, снимаю футболку и кладу ее поверх бывшей головы Аарона. Внутричерепная жижа быстро проступает сквозь серую ткань, и вокруг нашивки «Боб» образуется красный круг. Оказывается, люди умирают молодыми не только внутри файла со странным названием на твердотельном накопителе. Утром я сравнил Аарона с Генрикой. Наверное, они были ровесниками.

Потом я вытаскиваю из кустов заблёванного полентой Джо, мы идем к дому и оба ревем. Может быть, я в чем-то и лучше Джо, но плачем мы одинаково горько. Крыша Цветариума сложена плотным бутоном. Конечно, ведь сегодня такой погожий и ясный день, который мог бы стать замечательным. Вот только люпины и бархатцы вместо Аарона польет уже кто-нибудь другой.

В столовой объявляют новость по общей связи. Раньше Наставники использовали ее для предупреждений о быстро надвигающемся шторме. А сейчас Тилль срывающимся голосом рассказывает о бедняге Аароне и просит

всех строго следовать Инструкции, не пренебрегать правилами безопасности, и, главное, не отвлекаться при выполнении сложных работ. Утром Аарон планировал «просто смотреть на океан». Досмотрелся! Дался ему этот океан! Хотя океан – не просто вода, а целая подводная галактика.

В конце печального объявления Тилль желает всем приятного аппетита. Его у меня как раз-таки и нет. Плевать, что дадут на обед. Остальные тоже расстроены, но им везет больше, нежели нам с Джо. Блокаторы блокируют, регуляторы регулируют, корректоры корректируют. В очереди вовсю обсуждают технику безопасности и внимательность, а не то, что Аарон никогда уже не придет в столовую. Бедняга теперь вне очереди.

В туалете сухое сиденье. Я рыдаю в полную силу, пока в дверь не начинают стучать сразу несколько пар рук. Потом, правда, становится легче. Работа и занятия в Библиотеке отвлекают. Вот только в Хобби Доме сегодня я не пою. Не хочется. Просто час сижу молча и смотрю на стену. Пялюсь на штукатурку, хотя можно на Веронику. И такие желанные прежде шестьдесят минут теперь в тягость. Потому что вокруг вышивают и лепят из глины с таким обычным видом, будто ничего и не произошло. Джо пытается то рисовать, то строгать, то выпиливать, но у него все валится из рук. От его суеты уже тошнит. Но я всё понимаю.

Вечером, чтобы не думать об Аароне, я быстренько ставлю баллы сегодняшним самым обычным событиям (кроме смерти Аарона, ее нет в списке персональной помощницы) и прошу Мию открыть второй сверху файл на устаревшей давным-давно версии накопителя памяти. Нет, не выбираю какой именно. Просто первый сверху файл я уже прочитал. Наставники учат нас быть последовательными. Вот и буду таковым.

Кихи. Рожденный на вулкане

Не будь духом твоим поспешен на гнев,

потому что гнев гнездится в сердце глупых…

Эта история случилась на островах, которые выплюнули из раскаленных глоток подводные вулканы. На одном из них родился Кихи. Тогда там не было ни дорог, ни автомобилей, ни телефонов, зато было много лодок и все люди знали друг друга. Или, что еще хуже, приходились дальними родственниками. Про Кихи островитяне говорили: «Злой ребенок». Но разве дитя виновато, что отец назвал его Огнем? Где вы видели добрый огонь? Да и разве может быть огонь добрым на острове, который и не остров, в общем-то, а просто заснувший вулкан. Но ведь вулканы не тухнут, а лишь дремлют. Сменится несколько поколений Кихи, и вулкан снова проснется. Или уже проснулся?

В детстве у Кихи было много друзей. И постарше, и помладше. Надружил силой. Огонь запомнил мудрость, которую сказал отец, доедая за сыном бурый рис: «Или ты, или тебя», и всегда бил первым – кто ж захочет, чтобы «тебя». Кихи лупил даже камни, и те передали его кулакам тяжесть и мощь. Но это осталось в прошлом.

В доме, в котором родился Кихи, была книга. Единственная. Старая, в черном кожаном переплете с тисненым золотым крестом. Книгу то ли забыл на берегу заблудший давным-давно на остров пастырь, то ли выменял ее на жемчуг еще у деда Кихи. Она стояла на верхней полке рядом с пустой жестяной банкой и служила основанием для паучьего бунгало. Кихи пару раз листал черную книгу, однако это занятие быстро наскучивало – никаких картинок, сплошная занудная мораль. Вот только не надо преждевременных выводов! Ведь Кихи закончил целых шесть классов. И тогда это было хорошо – шесть-семь. Выпускник Кихи умел быстро писать под диктовку, помнил назубок таблицу умножения и немного таблицу Менделеева, а еще что Земля не совсем плоская, звезды не совсем многоугольные, что нефть есть даже в океане, что природный газ и газы в кишечнике – это разные вещи, что током может убить и прочие научности. После мать почти задаром отдала учебники соседям, у них было много детей и еще меньше денег.

Зато куда больше Кихи нравилось учиться настоящей жизни: латать сети, чинить отцовскую лодку, кидать гарпун в акул и скатов и приносить на прибрежный рыночек полные корзины рыбы. Которую торговцы увозили на другие острова, чтобы перепродать намного дороже. По вечерам Кихи ел жареную морскую мелочь, приготовленную матерью и честно разделенную на три части, а днем солнце жарило его самого так, что желтокожая наследственность уступила место темной бронзе. Хотя какая может быть наследственность на островах, где смешалось полмира, где даже своей кухни толком нет? Но зато есть гитара, которая поет томным мяукающим голосом, и есть доски, на которых по высоким волнам катались и грациозная Калеа, и простые смертные еще два века назад.

Когда полуночный океан проглатывал пекло и свет, и вылетали полчища кровососов, Кихи спал в гамаке под балдахином из москитной сетки. И приходили сны про то, как он станет самым сильным и уедет на другой остров, а то, бери больше, на материк. Что будет поставлять рыбу в дорогие рестораны, а не ловить сам.

Но сны редко сбываются полностью, чаще наполовину. На материк Кихи не попал. Надо сказать, что и на большом-то острове очутился по чистой неслучайности. Когда Огню минуло четырнадцать, он «передружил» с одним мальчишкой: выбил дурь, а заодно и барабанную перепонку из левого уха. Родители пострадавшего требовали компенсацию в размере десятка кур и цемента – из него планировалось построить фундамент дома, чтобы пережить ураганы, нищету и поневоле не стать хиппи.

– Или куры и цемент, или кормите сами нашего полуглухого сына! – топали ногами потерпевшие. – Ему приходится всё повторять в правое ухо! А в море он вообще ничего не слышит и кричит так, что распугивает мурен. И как теперь инвалиду жениться, а ему ведь скоро пятнадцать? Отдавайте! Или на все есть закон!

Отец Кихи упорствовал. А как же иначе? Или ты, или тебя. Но потом пришел человек в форме – троюродный дядя вымогателей, пришлось откупиться, только теперь еще и от представителя закона. Самой крупной купюрой, спрятанной между ветхим и новым. Погодите с обвинениями в святотатстве! Ведь не между Заветами, а между большой стопкой ветхого барахла и новым отрезом ткани, из которой пока не решили, что лучше пошить: простыни или нарядные рубашки.

 Тихо, без суда, прокуроров и адвокатов принесли в жертву барабанной перепонке и десяток несушек, и мешки с фундаментом будущей жизни. Последняя одиннадцатая курица оказалась петухом и стала бульоном, которым Кихи напоследок накормили и отправили на другой, более просторный остров, в самостоятельную жизнь, ибо накануне в сумерках под хлебным деревом названный в честь Огня подкараулил наполовину оглохшего «друга» и отомстил за семейное разорение, сделав абсолютно глухим. Не нужно ходить в сумерках под хлебным деревом – вот еще одна райская мудрость, пользуйтесь и не благодарите.

В новую жизнь Кихи взял куриные крылья, смену белья, а также кулаки и остатки родительского состояния в размере одного беззаботного месяца жизни на большом острове. Первое что он сделал – купил рубашку с пальмами, как у туристов. Почему бы и нет, если тебе целых четырнадцать лет! Молодость пролетит быстро, в пятнадцать у многих уже есть дети, когда еще будет время на глупости? А потом пришлось тяжко работать.

Рыбу Кихи ловил и продавал одновременно. Не совсем как во снах. Но дело все же было именно на рынке. Напарник, стоящий полжизни в позе краба, сортировал рыбин на больших и средних, на маленьких и совсем мелюзгу. И когда попадались белые лисицы, стремительные парусники, синие тунцы, длинноносые марлины, черноперые акулы, яркие попугаи или хуму-хуму-нуку-нуку-апуах, человек-краб кидал их в хваткие руки человека-огня. И Кихи ловил, вот такая рыночная рыбалка. Огонь ловко отрубал лисьи головы и попугайские хвосты, вырезал у тунцов мертвые глаза, вырывал печень у уже безопасных акул, очищал трюмы навсегда застывших парусников от кишок. После, взвесив товар на врущих весах и используя школьную арифметику, обсчитывал еще незагоревших людей с пальмовым раем на рубашках, торговался с поварами местных чистеньких ресторанчиков, и, распродав все, вместе с ракообразным напарником в грязной забегаловке хлебал суп из алюминиевой миски, которую невозможно разбить. Вот такое райское благолепие: выручку сдай хозяину, отмой прилавок от рыбной расчлененки, потом радуйся и ешь варево из лисьих голов, из попугайских хвостов, из грошовых плавников дорогущих гадов, а после дрыхни в комнатке с видом на рынок, в обнимку с мерзким, сладковатым, отравленным солнцем запахом протухших деликатесов. Спи сладко-пресладко в раю на кокосовой шелухе, обернутой мешковиной, спи крепко под шуршание крыс в черном заплесневелом углу, под треск раздавленных вонючих клопов и крабий храп. То ли от укусов постельных насекомых, то ли от однообразия супов стоимостью меньше чашечки крепкого кофе, а то ли просто так, но через год существования в такой райской преисподней у Кихи начался нестерпимый зуд в кулаках.

Были биты обнаглевшие крысы – в бесстыжие усатые морды, были биты кусачие клопы – в кокосовое логово, был бит страдающий апноэ краб – в панцирь. Не помогло, жжение в кулаках лишь усилилось. Тогда Кихи пытался усмирить внутренний бунт алкоголем: не разноцветными коктейлями с кубиками льда, а мутным райским пойлом, жгучим, как гнев самой богини Пеле. Но вместо нисхождения благости и крепкого сна в недрах Кихи закипало что-то огненное и всепожирающее. И ноги несли не на людные неспящие улицы, а на окраины с редкими, очень раздражающими своим ночным одиночеством прохожими. Кихи не курил, но всегда спрашивал закурить. И если сигарет, папирос, сигар или спичек не находилось, обрушивал раскаленные кулаки на равнодушных к его никотиновым страданиям полуночным обитателям рая. А после исчезал во тьме. У женщин и стариков Огонь, хвала доброй Пеле, сигареты не стрелял, исторгнутая лава жгла только некурящих мужчин. Безразлично смотрела на это луна, зевая широкой оранжевой пастью, да безучастно вдалеке тихо мяукала гитара.

Однажды Кихи шел мимо и попросил огоньку у дымивших парней в черных футболках с бейджиками «security». Они стояли у входа в заведение, где извиваются на хромированных стволах змеи – без трусов, но в цветочных венках. А иных змей на островах нет, не верите, спросите у местных, особенно у тех, которые собирают пустые бутылки среди прекрасных орхидей. Бейджики охраняли райских танцовщиц от навязчивых бесплатных поползновений. «Некурящих» было трое, но прикурили они весьма крепко, высекая лицами об асфальт кровавые искры. Казалось, должна была повториться история с барабанной перепонкой. Но, увы, гневная Пеле на сей раз благоволила Кихи. На шепелявые вопли потерявших зубы security выбежал управляющий и вместо того, чтобы вызвать полицию, предложил Огню черную футболку, зарплату выше, чем на рынке, и комнату без крыс, клопов и крабов. Правда, совсем без флоры и фауны не обошлось, но то были уже практически приятные мелочи: вместо клопов лишь тараканы, вместо крысиного писка всего-то тропические жабьи рулады, вместо черной плесени – настенный «дор блю», подумаешь. Нет, однозначно жизнь попёрла в гору, а вернее, на вулкан, ближе к кипящему кратеру.

Из-за средне оплачиваемой жестокости началась конечно же еще и профессиональная деформация. Хотя причем тут она? Еще бы вспомнили кулачный завет отца: или ты, или тебя. Просто нареченный Огнем, не станет крабом, сколько не перебирай гастрономические дары моря на протухшем рынке – все равно не станет.

Нет точных данных, сколько змей в цветочных венках спас Огонь от пьяных хватаний за потное филе, но количество помятых его кулаками существенно росло от месяца к месяцу. Через полгода коллеги по мордобою уже привыкли вместо рукопожатия получать дружескую оплеуху, а бармены перед окончанием смены перестали недоливать пиво в кружку Кихи. Вот так Огонь вполне благополучно дрался и выпивал. А потом влюбился в официантку. В заведении со светящейся пальмой на вывеске и дымящимися стволами в брюках туристов работали не только нагие змеи с венками на шее, но и вполне приличные островитянки. Униформа у них была куда пристойнее: хоть стринги, но присутствовали, и венки были попушистее, редкий случай, когда сквозь лепестки выглядывал девичий сосок. Но как-то раз именно такое недоразумение и приключилось. Проспиртованный турист, хотя и не турист вовсе, а просто материковый житель этой же страны, посмел ущипнуть официантку за выпуклость цвета спелого финика. Бледнолицый земляк был телесно наказан и позорно изгнан. Официантка благодарно прижалась финиками к черной футболочной груди Кихи. Меж ними пробежал ток, который вопреки школьным знаниям об электричестве не убил, но пронзил сердца взрослых пятнадцатилетних людей.

И Кихи решил жениться. На финиках. И как можно быстрее. Уже через месяц молодожены отпраздновали свадьбу в лучших островитянских традициях и переехали в хибару с трубопроводом времен чуть ли не графа Сэндвича. На брачной церемонии со стороны супруги присутствовала тридцатилетняя незамужняя теща, полувековая бабушка и много ежегодно производимых на свет сводных братьев и сестер. А со стороны Кихи – поздравительная телеграмма, ибо родители снова занялись разведением кур и боялись воровства: глухой друг Огня очень недобро косил правым глазом со времен их последней встречи под хлебным деревом.

Медовый месяц был упоителен и прерывался лишь трапезами, раздавливанием поганых мокриц, пауков, стридуляцией гигантских стрекоз да пением ржавых труб, выплевывающих мутную питьевую взвесь. За сладким временем потянулись серые тропические будни. Представьте себе, будни даже в тропиках серые.

Молодая жена, а звали ее Алани или «оранжевое дерево», действительно имела янтарную кожу и пекла абсолютно дубовые лепешки. И рис то недоваривала, то превращала в диетическую размазню, и поке ее изобиловало мелкими рыбными костями и толстыми кольцами лука. Но, справедливости ради стоит заметить, что сервировала она невкусный обед очень изящно: зубочистки и ложки были строго на своих местах. Ибо с двенадцати лет Алани привыкла подавать блюда, а не готовить их, чего уж тут.

От дрянных семейных завтраков и обедов Кихи за год совершенно озверел. И сломав дерзкому иностранцу пару костей, которые Адам пожертвовал (на свою голову!) на сотворение Евы, потерял работу в серпентарии. Пару дней Кихи закипал: сыпал проклятиями в адрес туристов и женщин без трусов, колотил стены дома, прореживал зубья у вилок, швырял стульями в мокриц и даже сделал из одной трубы много маленьких труб – пришлось раскошелиться на ремонт. А потом Алани дала «настоящий» повод. О, нет, она не укоряла своего спасителя ни в чем, но вместо сочного куриного хули-хули подала на стол чесночно-имбирные угли. Огонь выжигал на Дереве отметины то руками, то ногами и тыкал лицом в слишком поджаристое хули-хули. Пока супруга не взмолилась:

– Остынь, я ношу твоего ребенка!

Кихи затих и раскаялся. В первый раз, когда бьют женщину, всегда раскаиваются. Плакал, положив голову жене на колени, просил родить сына, а не набор из двух фиников, и обещал в раю тропическом подарить рай семейный. Девять месяцев держался, забрасывая в жерло и переперченное, и пересоленое. И, кстати, вполне нормально переваривал. Устроился в порт, таская то огромные лотки с рыбой, то связки сахарного тростника, то родительскую цементную мечту. Но самое удивительное, Кихи носил на сильных руках потяжелевшую Алани. И еще приволок всякого хлама из порта в дом и пристроил к семейной хибаре маленькую хибарку – детскую. Молодые мечтали, что родится ребенок, немного подрастет, и Алани снова будет разносить коктейли и креветок на гриле, что Кихи станет старшим грузчиком. И как вместе они накопят денег на лодку с мотором, небольшую, с корпусом белым, как кожа туристов под плавками. Что дети закончат все классы школы и не станут сортировать и потрошить рыбу на рынке… И жена, будучи благодарной за совместные мечты, одарила супруга сразу двумя сыновьями: один был вылитый Кихи, а второй не очень вылитый. Так казалось Кихи, хотя родились близнецы. Их назвали Моук и Кэй. Сын и Море.

Алани посвятила жизнь детям, Кихи – поиску новых настоящих поводов. Еда уже не раздражала. Он обвинял жену в измене с соседом, но вместо соседа была только старуха с запекшейся и потрескавшейся, как глина на солнце, кожей. Тогда он подозревал, что неверная отдавалась местным, ведь Море был чересчур черноглаз и смугл. Огонь бушевал в поисках правды, хватая жену то за руки – до синяков, то за волосы – до клочков, остающихся в ладонях. Алани рыдала и бессмысленно жаловалась матери, у которой и без нее было полно ртов. А правда лежала на мокрых пеленках и сучила ножонками: близнецы были разнояйцевыми. Но про это в шестом классе учителя ничего не говорили Кихи.

Когда Огню показалось, будто Алани чаще предлагает финики Кэю, чем его Моуку, он обрушил на голову «изменницы» кулачный гнев. Две недели Алани чудилось, что вместо затылка у нее теперь дупло, в котором завелись осы. И пока через полгода не перестало сочиться из фиников детское питание, в дупле селились то осы, то жуки, то птицы, клевавшие мозг. Молоко сменили бананы, бананы рисовая каша, синяки наливались спелыми сливами, волосы редели, внутричерепная живность множилась. Дети сели, встали, пошли, заговорили.

«Райская» жизнь продолжалась до перелома. Увы, не в отношениях, а позвоночника.

– Я упала с лестницы, – вот и все, что ответила Алани людям в форме.

– Я очень неловкая, – лгала она другим, в белых халатах.

– Уже бесполезно жаловаться, а так у детей будет ходячий отец, я даже батат самостоятельно почистить не смогу, это теперь не руки и ноги, а сухие ветки, их можно отпилить, я ничего не почувствую, – сказала Алани плодовитой матери.

Эх, видели бы вы ту лестницу из трех ступеней, которые можно перемахнуть одним шагом. Высоченная лестница, чего уж сказать.

Мечты о белой лодке сгорели и стали вулканическим пеплом. Зато Кихи теперь стало не до рукоприкладства. Он снова носил на руках Алани, но уже по иной причине. Пришла его очередь варить еще более невкусные обеды, подтирать задницы всему семейству и работать, работать, работать – пособия по обездвиженности не хватало даже на оплату недвижимости. Иногда приходили родные Алани, чтобы посидеть на краешке кровати и посочувствовать, лишь единожды приехали мать и отец Кихи – послушали историю с лестницей, с укором посмотрели сыну в глаза, поцеловали одинаковые макушки близнецов и уплыли обратно к куриным и рыбным заботам, к черной книге с крестом, которая теперь лежала возле кровати на деревянной тумбочке, похожей на обычный перевернутый ящик.

Алани воспитывала сыновей смиренным примером, Кихи же к воспитанию детей подходил с пылом и жаром – кто бы сомневался. Прежде чем Моук и Кэй слезли с горшка и сумели залезть на стул, отец научил их дубасить друг друга. «Или ты, или тебя» – повторял Огонь ту единственную мудрость, которую передал ему родитель. Увы, Кихи так и не поумнел. Или просто не задумывался. Или же у него и времени-то поразмыслить не было между тасканием портовых грузов, переворачиванием Алани и переворачиванием лепешек. Сами выбирайте, что меньшее зло.

Моук и Кэй сначала тренировались дома, потом «подружились» с ребятами с соседних улиц, после впервые пришли из школы с разбитыми носами – злые, а на следующий день с разбитыми кулаками – довольные. Алани плакала от стыда, Кихи гордился. Огненный круг замкнулся – слезами не потушишь. Да что там слезами! Вулканы не потухли даже за восемь месяцев дождя, который смыл туристов с пляжей, как вода смывает нечистоты в унитазе, даже старые хиппи размокли так, что стали обычными бездомными, опустившимися людьми. А вулканам хоть бы что.

Чужие дети быстро растут, чужие родители быстро старятся. Были приливы туристов, были отливы молодых дней, да сменили много раз струны на кошачьих гитарах. Сначала близнецы поколачивали одноклассников, поколачивали окна, околачивались возле девочек, околачивали бананы вместо того, чтобы хорошо учиться. Кихи выбивался изо всех сил в старшие грузчики – самое тяжелое, что те носили, это руки, скрещенные на выпуклом брюхе. И дело-то было почти в кармане, осталось пройти собеседование с самым главным грузчиком, у которого кабинет был больше, чем хибара Кихи.

– Вы родились и окончили целых шесть классов на острове, где нет дорог и телефонов? – спросил кабинетный докер у Кихи.

Огонь радостно закивал, в груди стало горячо. Жизнь вот-вот перестанет быть серой, можно будет кричать на других грузчиков, а после обеда кататься на доске по волнам вместе с сыновьями.

– Там живет человек, которому не нужен телефон, ведь прикладывай он его то к левому, то к правому уху, все равно ничего не услышит. Он хоть и косит правым глазом, но очень похож на моего двоюродного брата теткиной снохи. Знаете, тот человек давно доел ваших кур, ему совсем не помешает четверть вашей зарплаты, – самый главный грузчик оказался родственником барабанной перепонки, увы, на маленьких островах такое сплошь и рядом.

Тем вечером Кихи всыпал Моуку и Кэю и за прошлые разбитые окна, и за настоящие, и даже наперед. И все выговаривал Алани, что лучше б она родила финики, которые умели бы жарить сочное хули-хули. Бить жену не было никакого смысла, она ничего не чувствовала и получала хоть какое-то пособие. Тогда Кихи напился с горя настойки то ли на цикадах, то ли на сколопендрах и отлупил собственную тень на заборе. Или же сама тень свалила на него забор. Поди-ка разберись в сумерках, кто кого победил.

Прошло три года. Из островного бездорожья пришла плохая новость. Отец поплыл на лодке навстречу солнцу, а на закате лодка к берегу причалила пустой. Океан дает в долг много рыбы, а потом приходит время собирать долги. Книга в кожаном переплете тоже дает в долг много наставлений, а после настанет час воздаяния.

Прошло девять лет. Сложно сказать, у кого больше испортился характер: у Огня или у Дерева. Огонь обжигает всегда, если не веришь, сунь руку в костер. Но ведь и трухлявое поваленное дерево только преграждает путь, из него не сделаешь крепкие стены, разве что пустить на дрова, хотя из-за дождей даже на растопку не пойдет – вместо тепла лишь едкий дым. И тогда проклятое время снова постучало в дом – открывай, я за новой потерей.

Не стало пособия. Ночью, когда дождь выбивал модный твистовый ритм на крышах, Алани перестала дышать. Кихи спал рядом. Крепко спал, очень крепко. Слегка заплаканный он все отрицал перед людьми в форме. Синяков и новых переломов у Алани не обнаружили. А подушка, в любом случае, никому ничего не скажет. Но сыновья-то уже стали взрослым, взрослее Кихи, когда тот приехал на большой остров. Теперь близнецы полдня учили людей в рубашках с пальмами седлать волны, а после вечерами сушили доски и осушали стаканы – без трубочек и зонтиков, и заставляли страдать гитарных кошек. Так Огонь освободился и от тотального отцовства, и от пособия. Можно было дотлевать без супруги, но куда как лучше найти новый очаг.

С новым очагом Кихи очень повезло. Шестиклассникам в этой жизни вообще-то отчаянно везет, разве вы не замечали? Второй избранницей Кихи стала женщина с пудовыми финиками, колышущимися, как океанские волны, ягодицами и большими мужскими ступнями. Звали ее Калама, и значило это «пылающий факел». Наконец-то соединились две половинки, не иначе как с одобрения богини вулканов!

У Каламы была лавчонка с ракушками без жемчуга, панцирями без черепах, статуэтками Пеле, сделанными из ее же остывшего нутра, и прочими безделицами. И был дом без мужчины и семейных ценностей. Она не стала давать Кихи обещаний в лучах заката о вечной любви и спала с ним просто так. Неофициальный супруг забросил вьючные заработки и сторожил ракушки и черепашьи доспехи за щедрую порцию ломи-ломи и ночные забавы с финиками. Несколько лет из кокона по имени Кихи можно было добывать нити, чтобы шить красивые дорогие платья. Но все-таки однажды в коконе заискрило: то ли муж забыл о своей неофициальности, то ли порция ломи-ломи показалась не совсем щедрой и наверняка вчерашней. И Кихи снова задымил, расправил плечи, распустил огненные кулаки… и поджег Факел. Калама наотрез отказалась быть в роли Алани. Она сдержала натиск Огня сначала чугунной сковородой, затем стулом с металлическими ножками, загнала в угол битой, которой ни разу не играли в бейсбол, придавила тяжелыми финиками к полу и в довершение всего попрыгала «океанскими волнами» на лице оскорбленного Кихи. А после выгнала взашей на улицу – всё кончено, развелась и точка.

Прихрамывая, Кихи бродил по дикому пляжу, слушал жужжание несуществующих пчел, видел ложные падения звезд, лечил первичный шок алкоголем вторичной перегонки и издавал звуки нарвала, раненого в бивень. А утром вспомнил про сыновей, про кровь от крови и плоть от плоти в двойном экземпляре. И пошел к ним.

Со стены ему улыбалась молодая Алани – в цветочном ожерелье и в черной рамке, а в дверном проеме, скрестив руки груди, стояли и исподлобья смотрели Моук и Кэй.

– Ты можешь пожить здесь, но недолго. Под навесом, где сушатся доски. Но скоро мы приведем в дом девушек, у нас родятся дети и места совсем не будет. Зато на побережье теплые ночи и километры песка, – сказали они отцу в один голос.

– Да как вы смеете, неблагодарные побеги финиковой пальмы! – заорал Кихи. – Я заставлю вас уважать и чтить меня, я выбью из вас всю дурь! – и кинулся с кулаками на сыновей.

– Или ты, или тебя, – вспомнил родительское наставление Сын и поприветствовал Кихи слева.

– Или ты, или тебя, – повторил Море и уже справа отблагодарил отца за науку.

Умудренный до алых соплей, но так и не просветленный Огонь остался на улице. Но, хвала великодушной Пеле, тридцать седьмой теплой ночью, на сто восемьдесят первом километре песка Кихи встретил женщину с двумя именами: с ненастоящим Свобода и настоящим Бренда. Что значит «свобода» Кихи хорошо знал по собственному пустому желудку и звездным небом над головой, но что Бренда есть «меч», увы, нет.

Пять лет тому назад Свобода завязала с Брендой, со скучной работой в магазине скучной одежды, со скучной прической и сбежала со скучного материка на остров, чтобы познать мир и себя. Внутривенные познания привели к центральным тупикам на руках, к грязным дредам, к одиночеству в переполненной палатке и к нескольким комам. После которых уже Бренда завязала со Свободой, но осталась жить на острове – будто на островах не нужны продавцы скучной одежды, будто на островах нет съемных квартир.

Они жили ни плохо, ни хорошо каких-то два года. И скучная Бренда из магазина скучной одежды постепенно стала выводить Кихи из себя. То он три месяца получал слишком маленькое пособие по ничегонеделанию, то часто жаловался на ломоту в суставах, когда вернулся в порт, чтобы таскать мешки, то плохо ловил рыбу из рук уже Краба-младшего, который нынче предпочитал самостоятельно обвешивать туристов. Поначалу Кихи отмахивался от Брэнды крепким словцом, потом крепким тумаком, потом крепким пинком, потом принялся затыкать скучный рот чем придется.

И однажды Бренда замолчала. И уже никто не поверил урожденному Огню, хоть в съемной квартире было целых два алиби – и по-настоящему высокая лестница, и по-настоящему неловкая, но, увы, упорно мертвая Бренда. Меч настиг Кихи, о хвала справедливой Пеле, в суде. Желающих затоптать пламя было много: соседи с полным набором барабанных перепонок, сыновья, припомнившие очень схожее падение Алани, и храпящий Краб, положа клешню на черную книгу, сказал давнюю рыночную правду, и даже «волнующийся океан» Каламы возражал против «несчастного случая». Во время оглашения приговора Огню показалось, что все присяжные – это одинокие некурящие тени из прошлого.

Свобода, так некстати разбившаяся и помещавшаяся теперь в урне с прахом, отняла у Кихи много лет. Для Огня тысячи солнц и тысячи лун теперь плавали в решете, в нем же плескался жадный океан, с которым рассчитался отец, а по клетчатым пляжам ходили люди в пальмовых рубашках. Не повезло с сокамерниками – грубыми, густо татуированными и слишком сильными для перевоспитания. Переломать бы им пальцы! Но переломали самому Кихи.

Несколько лет мать слала ему однообразные весточки: «Болею. В почках завелись камни. Куры плохо несутся», позже «Болею. Почки совсем окаменели. Сдохли четыре курицы. Во сне отец звал меня в океан». А последнее письмо было такое: «Уже скоро. Ураганом разрушило дом. Остался курятник и последний цыпленок». Вскоре люди в форме передали Кихи книгу в черном переплете и свидетельство о смерти матери. Судьба последнего цыпленка так и осталась неизвестной.

Кихи прочитал книгу и сделал вывод: таков его пылающий крест. И более к обоим Заветам не возвращался. Но прихлопывал Библией то мух, то бабочек, то стрекоз. К окончанию срока из книги и вовсе исчезли многие страницы, и вряд ли Кихи использовал их на самокрутки, ибо не курил. Если у тебя не самые тяжелые кулаки, характер изгаживается окончательно. Даже бывшие святые от отчаяния выщипывают перья из задниц падших ангелов. Поэтому не надо строго осуждать Кихи как минимум по двум причинам: во-первых, слишком поздно, во-вторых, устройте-ка лучше ревизию собственному оперению, а Кихи оставьте в райской тюрьме на долгие годы. Которые не несутся, а отвратительно тянутся, тянутся, тянутся…

Но каждому сроку приходит конец. Когда подросло третье поколение змей без трусов, когда из икринок снова вылупились крабы, а по некогда гладкому «океану» Каламы побежали морщинистые волны, тогда навстречу с распростертыми объятиями вышла встречать бывшего заключенного одинокая старость – никакого огня, сплошное пожарище.

Теперь у Кихи есть сарай, который он называет домом, и есть весло без лодки, которым он отпугивает увертливого ничейного пса. По старой привычке Огонь спрашивает у прохожих закурить.

– Нет, может быть завтра, – отвечают они.

– Посмотрите на меня. Где я и где завтра? – ворчит под нос Кихи, но держит кулаки в карманах.

Нынче Огонь слаб, потихоньку дотлевает. Скоро останется лишь гарь. Артрит точит суставы, как жуки-короеды дерево, а руки с кривыми пальцами похожи на кораллы, что пускают на сувениры – на долгую память о рае, в котором дремлют вулканы. Когда-нибудь древние исполины проснутся и расплавят в оранжевом гневе и Кихи, и Моука, и Кэя, и тех сильных татуированных пальцеломателей, и даже Каламу, и много, очень много кого. И, как знать, не расплавятся ли амальгамные люди в зеркалах, в которые каждый день смотритесь вы.

***

И как мне теперь заснуть? Начитался, ага. Прости, Аарон, лучше бы думал о тебе и раскаивался за треп про сиденье. Э-эх, Аарон, ну правда, дался тебе тот океан, как мне сиденье. Сейчас пойду и забрызгаю его сам, заполню продуктом жизнедеятельности этот пробел, потому что теперь мне тебя не хватает. Раньше тебя было слишком много, а теперь вот слишком мало. Даже за ужином никого не хотелось подколоть. Кто теперь будет поднимать мое плохое настроение? Интересно, меня тоже станет хоть для кого «слишком мало»? Или я Боб, никому и дела не будет…

Стоп. Пора притормозить думать о тебе, бывший сосед, эдак я совсем раскисну. Тебе-то, Аарон, уже все равно. Тебе даже плевать на предстоящее сожжение в Утилизаторе, словно ты биологический мусор. От тебя ничего, понимаешь, ничего не останется. Черный дым вылетит из трубы, золоотвал пополнится горстью пепла и всё. Помнишь утилизацию Изольды? Правда после смерти Наставницы появилась программа, а от тебя ни-че-го. Аарон, зачем ты поспешил выпасть с седьмого этажа, не оставив в лаборатории сперму. Ты всегда куда-то торопился, особенно в очереди в столовой. А теперь, увы, исчез навсегда.

– Тебя больше нет, Ааро-о-он! Я видел твой мо-о-озг на асфальте! Оставь меня в покое! – громко кричу я.

– Успокойся, Боб. Здесь только ты и я – твоя персональная помощница. Меня зовут Миа. Человек по имени Аарон в комнате не обнаружен, не обнаружен, не обнаружен…

Ну вот, даже у Миа засбоила. Наверное, в Базе сейчас делают цифровую утилизацию ячейки «Аарон 2028/3». Надо поставить Мию на перезагрузку. Жаль, что меня нельзя обновить за пару секунд. Сейчас это было бы весьма кстати. Лучше переварю прочитанное, если смогу.

Эта статья повергает меня уже не в недоумение, как предыдущая «Звезда Евы», а в полный ужас. Что это за общество, где один человек бьет другого? За что можно ударить человека? И, главное, зачем? В том непонятном обществе неактуальны слова? А Кихи бьет и в лицо тоже. Вот она жизнь без корректоров и регуляторов! Точно, теперь понимаю про что были обе статьи, они про жизнь без препаратов. Про то, как давно, наверняка очень давно, существовали люди с неизвестными мне именами, да к тому же с коричневыми сосками. Ну да, у Алани соски «цвета спелого финика». Значит, коричневые. А если бы у нее были соски «цвета незрелого финика», тогда бы я вообще подумал, что вытащил статью из пораженного шизофренией разума Лукаса, которому нельзя размножаться. Потому что зеленые соски это уже перебор. Коричневые еще допускаю. Тогда вполне объяснимо. Странные люди неправильно одеваются в жарком климате, вместо того, чтобы защитить себя от палящего солнца, они ходят полуголые. Соски пигментируются, но не от возраста, как кожа у Гаспара, просто под воздействием ультрафиолета активизируются меланоциты. Уф, ну хоть одну загадку я разгадал.

– Миа, а что это за съедобный человек граф Сэндвич? – спрашиваю я.

Даже перезагруженная помощница не знает ответа.

– А где у кур находится хули-хули? Тоже не подскажешь?

Хм, все-таки существуют вопросы, на которых валится даже искусственный интеллект.

В статье описано первобытное общество, не иначе. Да, да. Один первобытный человек написал о других людях, а потом разместил это на твердотельном накопителе. Нет, не получается. Первобытные люди и мамонты жили в период плиоцена и в начале голоцена, а подобные прецетроны памяти хоть и гораздо старше меня, но не такие уж и древние. Однако же эти люди спариваются, не задумываясь о генетической совместимости. Да что там о совместимости, о генетической пригодности к размножению не ведают, судя по скромным знаниям Кихи о «не совсем многоугольных звездах». В лаборатории Моука и Кэя уничтожили бы и дело с концом. Но нет, у Кихи и Алани другие планы: производить на свет неправильных мутантов, которые потом кормятся прямо из женских молочных желез – животные и только! Потому и желания у них непонятные. Например, лодка. Неужели правда, что люди когда-то мечтали о средстве производства? Я в период приема корректоров и стимуляторов мечтаю сделать научное открытие или даже стать Наставником, вот было бы здорово крутить глобус вместо Тилля, нескоро, хоть бы нескоро, но когда-нибудь. Вот только, кажется, Тилля постигнет участь Изольды – запрограммированное бессмертие. А сейчас без препаратов я мечтаю о том, чтобы понюхать подмышки Вероники. Но я никак не могу грезить о лодке. У нас полный причал этих лодок. К тому же их надо периодически ремонтировать. Хм-м, хуже только хотеть мотыгу или лопату.

А как мне разобраться с какими-то хиппи? «Стать, как хиппи» – вроде как деградировать. Хотя куда ещё дальше деградировать? Наверное, хиппи – это промежуточная стадия от обезьяны к человеку, о которой нам почему-то не рассказывали Наставники. Всё. На этом я окончательно ломаюсь.

Лежу и давлю ладонями глаза. Сначала появляются оранжевые круги, потом оранжевые близнецы, Кихи, Калама, следом за ними косматые хиппи, потом финики под защитой «security», затем к этому кавардаку присоединяется Краб… Еще немного и моя внутричерепная центрифуга взорвется, и из нее вытечет лава. Встаю и подхожу к зеркалу. Внимательно разглядываю «амальгамного» себя: голубые глаза, глубокая ямочка на подбородке, темно-русая челка, зачесанная направо, маленькие розовые соски. Что ниже зеркало не показывает, оно небольшое. Да и не надо. Главное, отражение точно не оранжевое Можно спать спокойно.

Не сразу, но получается. Снится неизвестное прежде место – тюрьма. На полу сидит Кихи и читает черную книгу. Просыпаюсь от собственного предположения. Наверное, я настолько умный, что думаю даже во сне, ага. Кихи изучал Инструкцию! Наша Инструкция тоже написана на черном фоне. Белыми буквами. В рамке. Чтобы на серых стенах легко найти ответ на любой вопрос. В столовой висит Инструкция для столовой, в автобусе – Инструкция для пользования городским транспортом, в Библиотеке – для Библиотеки. То есть везде только нужная информация. А у Кихи было сразу два раздела. Или два завета. Думаю, это одно и то же. Вот он и запутался.

И еще, я знаю о судьбе последнего цыпленка. Никакой неизвестности. Его пустили на перья для задниц каких-то «падших ангелов». Что за форма жизни такая? Однако Наставники учат нас быть логичными. Вот я и стараюсь во всем увидеть связь. У нас «падших ангелов» нет. Поэтому куриные перья мы используем как органическое удобрение, в них много азота. Всё-таки «Почвоведение» очень нужный предмет.

А вот и прибой зашуршал. Пора вставать.

– Доброе утро, Боб. Сегодня снова будет замечательный день…

Вечером «замечательного» дня после ужина и объявления по общей связи мы из домов, словно серые ручьи, стекаемся к Утилизатору. Чтобы попрощаться с деревянным, грубо сделанным ящиком. По очереди вслед за Наставниками, оздоровителями и контролерами касаемся рукой верхней части этого прямоугольного параллелепипеда. Нам сказали, что внутри него находится Аарон. Но мы не видим Аарона сквозь доски, поэтому, выходит, прощаемся именно с ящиком, Наставники учат нас быть материалистами. Судя по всему, знания закрепляются успешно. На крышке нарисован круг – схематичное изображение головы Аарона, условной головы, до которого и нужно дотронуться. Но я-то знаю: у Аарона в ящике бе-зус-лов-но нет головы. Поэтому касаюсь деревянной поверхности ниже, сантиметров на двадцать-двадцать пять – там, где сердце. Пусть оно не бьется, но до сих пор является материальным объектом. В любом случае Инструкция не запрещает поступать так. В Инструкции про прощание с трупом вообще ни слова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.