Яцек Галиньский
Пани Зофья. У вас колесо отвалилось

Kółko się pani urwało

Copyright © by Jacek Galiński, 2019

Copyright © by Grupa Wydawnicza Foksal, 2019

© Елена Тепляшина, Мария Крисань, перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2023

Глава 1

Жизнь – она как куры по акции в супермаркете. Цена вроде привлекательная, только куры могут закончиться в любой момент. В тот день именно так и произошло. Когда я добралась до магазина, акционных кур и след простыл, но об этом в рекламной газетке сообщить не удосужились. Жулье. Дальний поход оказался неудачным, я вышла из магазина несолоно хлебавши и направилась к трамвайной остановке.

– У вас сейчас колесо отвалится, – сказал какой-то молодой человек, взглянув на мою хозяйственную тележку.

– Да катитесь вы к чертовой матери! – недовольно бросила я. – Нострадамус выискался.

Дальнейшие заботы о тележке казались неуместными. Она, правда, была уже не первой молодости, однако вела себя безупречно. Я без нее никуда не ходила. Если бы у нее отвалилось колесо, это стало бы, наверное, предвестником конца света. И вообще – что за манера приставать на улице к незнакомым людям и совать нос не в свои дела!

К остановке подошел трамвай. Я схватилась за поручень и втащила себя на подножку. Больное бедро несколько дней меня не беспокоило, но теперь снова напомнило о себе. В моем возрасте на такие боли не стоит смотреть сквозь пальцы. Я слежу за здоровьем и потому вознамерилась попасть на обследование. Целую неделю я вставала в четыре утра, и мне наконец удалось записаться к ортопеду – мне уже давно так крупно не везло. Я всего-то двухсотая в очереди на операцию, которая будет через четыре года.

Вагон оказался почти пустой, и я, чтобы никому не мешать, сидела себе тихонько, как подобает немолодой даме. Трамвай то мягко качался, то метался из стороны в сторону, как разъяренный бык на родео. Ничего не стоит разбить себе голову – колею уже давно следовало отремонтировать. Погода стояла вроде бы славная, но солнце так светило в глаза, что и не разобрать, чем занимаются люди на улице.

Я оглядела пассажиров, но никого, достойного внимания, не обнаружила. Вдруг я почувствовала не слишком приятный запах мужского пота и обернулась. Пара ребятишек, лет под тридцать. Я подкрутила слуховой аппарат на максимум. Аппарат мне купил сын. Первым аппаратом я была очень довольна, но теперь, говорят, электронику не ремонтируют, пришлось покупать новый прибор. И даже при моих невысоких требованиях этот новый аппарат оказался просто ужасным. Я своего сына знаю – небось решил сэкономить. Я практически не слышала, что происходит на другом конце трамвая.

– Я видела, как ты пялился на ее сиськи, – сказала девушка парню. Не то обиделась, не то пыталась заставить его попросить прощения.

– А если и пялился, то что? – проворчал парень.

Довольно высокий, но с брюшком. Стрижка ежиком. Мятая футболка, короткие штаны, кроссовки. Она: всё на виду. Футболка коротковата, а на заднице даже не шорты, а что-то вроде трусов. Одним словом, цвет нации.

– Мои тебя уже не устраивают?

– Да не, ничего так.

– Спасибо.

– Помолчи уже, а то у меня сейчас башка треснет, – огрызнулся парень.

– Извини.

Девушка придвинулась, и парень небрежно обнял ее.

– Ты меня любишь?

– Ну а то.

– А сильно любишь?

– Охренеть как люблю.

Жалко, что уже пора было вставать – не хотелось проехать свою остановку. Давеча так и случилось, пришлось потом возвращаться по отвратительному, старому, разбитому тротуару. Вот на таких тротуарах у людей тележки и ломаются. У некоторых даже колеса отваливаются.

Ну и дура ты, девочка, думала я, направляясь к дверям. Я эту пару уже несколько раз видела. Оба вечно то с похмелья, то пьяные. Он каждую девицу готов облапать, а она делает вид, что этого не замечает.

– Дура.

– Чего? – Девушка удивленно взглянула на меня.

Неужели я произнесла это вслух? Не может быть. Что теперь делать? Я схватилась за поручень и хотела сбежать по ступенькам, но двери еще не открылись. Я вдохнула поглубже и выпалила:

– Ну как можно быть такой глупой? Он же эту Маженку еще на прошлой неделе оприходовал. – Я так и держалась за поручень. – Уважать себя надо, девочка моя. Не позволяй так с собой обращаться.

– О чем это она? Ты ее знаешь? – спросила девушка своего донжуана со сломанным носом.

– Первый раз вижу. Врет она все.

– Тогда откуда она знает, как зовут Маженку?

Двери открылись, надо было бежать поживее, но мне хотелось хоть минутку посмотреть, как с его морды сползает идиотская улыбка. Это заняло несколько секунд. Парень обдумывал, как отреагировать. Он глубоко задумался, а потом рявкнул:

– Отвали, старая кошелка!

– Кто? Я? – Я удивилась. – Ты же сам приятелям рассказывал, как эту Маженку отымел по три раза и спереди, и сзади.

Девушка расплакалась. Зря я это сказала.

Взбешенный парень стал шарить в карманах, будто что-то искал. Я испугалась, что он вытащит нож. Может, он и правда собирался это сделать, но в кармане нашлась только шариковая ручка. Парень недовольно взглянул на нее, но раз уж решил мне угрожать, отступать было нельзя. Он нацелил на меня ручку.

– Убил бы, – процедил он сквозь зубы, после чего посмотрел на свое оружие. – Вот этой ручкой.

– Ну-ну, – заметила я. – Тоже мне. Видали, граждане?

Никто даже головы не повернул. Зря я так рисковала. Бежать и никогда больше не совершать подобных ошибок. Трамвай подошел к следующей остановке, двери открылись. К счастью. Я заспешила вниз по ступенькам. Даже про больную ногу забыла. Такие эксцессы не для меня. Надо вести себя как мышь. Сидеть спокойно в углу и не высовываться, пока опасность не минует. Зарубить себе это на носу. Все так делают и хлопот не знают.

Едва я успела сойти на тротуар, как двери закрылись. Я перевела дух. С минуту я еще видела, как парень снова просит у девицы прощения. Но она ведь и вправду дура. Простит, а он снова за свое возьмется.

Я поспешила к дому. Уже в который раз мне приходится проделывать такой долгий путь. Однако я недалеко ушла: предсказание сбылось. Колесико моей тележки покатилось по тротуару, сделало несколько эффектных пируэтов и замерло возле бордюра. А ведь тележка так верно мне служила. Еще сегодня я ее хвалила. Проклятое барахло, купленное за гроши у пузатого торгаша на рынке. «Да ей сносу нет», − уверял продавец, кривя толстую рожу в мерзкой улыбке. И я купила. А что мне еще оставалось? На собственном горбу таскать покупки с другого конца города? Матерь Божья, как теперь до дому-то дойти? Еще и лишнюю остановку проехала из-за этого паскудного специалиста по сиськам.

Я привязала колесо веревочкой от пучка редиски. Оно больше не крутилось, но тележка хоть перестала скрежетать по асфальту. Как же я намучилась под этим чертовым солнцем! Пот лился по лицу и не только. И хотя я для своего возраста была в неплохой форме – так, во всяком случае, утверждала тренерша по аэробике в районном клубе для пенсионеров, – я все равно страшно устала.

Возле нашего дома я увидела одного из местных алкашей – он выгуливал свою карикатурную собачонку на маленьком газоне. Обычно их там, в так называемой курилке, бывало двое: он и еще один тип, без ноги, – мой сосед по этажу. Ногу ему ампутировали несколько лет назад. У людей, плохо знакомых с его биографией, он возбуждал сочувствие. Немолодой человек без ноги – печальное зрелище. Но те, кто представляет себе, что такое алкоголизм, знали: сужение кровеносных сосудов, ведущее к полному прекращению кровообращения и некрозу, – прямое следствие алкоголизма. Одноногий сам виноват.

Как бы то ни было, я в то утро настолько измучилась, что, проходя мимо человека, который низко мне поклонился и сказал «здравствуйте», только «небрежно» ответила:

– Ну да. Видите же – старая больная женщина мучится со сломанной тележкой. А вы только поздороваться и можете. Я не ожидаю, что вы втащите мои покупки по лестнице или хоть дверь мне откроете, но проявить хотя бы каплю сочувствия и понимания… – Я неодобрительно покачала головой. – Стыдно, знаете ли. Стыдно.

Сосед только удивленно взглянул – а ведь он видел меня издалека, мог бы догадаться, в каком я положении. Мог бы сообразить, как тяжело тащить полную покупок тележку, у которой одно колесо не крутится.

Дом наш расположен в старом районе Воля. Его продолжали так называть, хотя прежняя застройка осталась только на нашей улице. Вокруг повырастали деловые центры со стеклянными стенами. Мне эти перемены даже нравились. Так красивее. Новые здания не выглядели уродливыми, не воняли. Я только не понимала, зачем они нужны. Не было в них ни магазинов, ни мастерских. Я как-то зашла в одно такое здание. Просто чтобы посмотреть, что там внутри. Оказалось – ничего. Только лифты. Люди один за другим, вереницей впихивались в эти лифты. Людей, правда, было множество, и все невероятно элегантно одетые.

– Здесь только офисы разных фирм, – вежливо сообщил мне какой-то господин приятного вида, в черной униформе.

Вот почему за продуктами теперь приходилось ездить все дальше и дальше, а новых высоток становилось все больше и больше.

На нашей улице все пока оставалось по-прежнему, поэтому на ней еще сохранились кое-какие деревья. А также сапожник и стекольщик. Последние старые мастерские в этой части Варшавы.

В подъезде пахло застарелой мочой; я скорым шагом направилась к лифту. В лифте тоже часто воняло то водкой, то куревом, а бывало, что и собаки там гадили. В тот день мне повезло: в лифте просто стоял затхлый запах, который мне удалось вынести. Лифт наш ходил очень медленно и примерно раз в месяц вставал намертво. Ему, конечно, требовался капитальный ремонт, но не надо быть Больцеровичем[1], чтобы понимать: работы могут обойтись в гигантскую сумму. В тысячу злотых, а то и больше. Может, в тысячу сто. Кто же потянет такие расходы? Ну а пока кооператив предоставил одного любезного, хоть и не особенно умелого человека, который время от времени ремонтировал наш лифт, и тот худо-бедно ездил.

При мысли о доме мне стало полегче. Я достала ключи и, задумавшись, хотела сунуть один в замочную скважину, как вдруг поняла, что двери нет. С минуту я думала, что моя подруга из клуба для пенсионеров права насчет телесериалов, которые разрушают мозг. Я отступила и осмотрелась. Нет, я не ошиблась этажом, как на прошлой неделе, когда пыталась отпереть дверь соседки со второго. Моей двери не было, и квартира просматривалась прямо из общего коридора. Очень странно. Как будто моя квартира начинается прямо на лестничной площадке.

Матерь Божья, что же делать-то? Кто мог со мной так поступить? Как я теперь жить буду? Я испуганно прикрыла рот рукой; случившееся не укладывалось у меня в голове. Где я возьму такую хорошую дверь? Прочную, с четырьмя замками, с глазком, в который видно всю лестничную площадку?

После минутного оцепенения я бросилась внутрь. Слава богу, дверь не украли. Она обнаружилась в квартире, прислоненная к стене.

Разгром говорил сам за себя. Кража со взломом. Мне стало жарко. Почему я? За что? Мне захотелось еще раз выйти из лифта – и чтобы все оказалось неправдой. В нашем доме столько квартир, а какой-то бандит выбрал именно мою.

Я не знала, заходить в квартиру или нет. Вдруг злодей все еще там? Если я застану его на месте преступления, он может отреагировать очень нервно. Осыпаемый самыми страшными проклятиями, он наверняка утратит храбрость. Но надо признаться: с моим давлением и больным бедром я не смогу ему сопротивляться. Может, еще лет пять тому назад…

Я как можно осторожнее прокралась дальше. С первым же шагом старый паркет предательски заскрипел, но я все-таки пошла дальше. Напряженная, настороженная, как дикая кошка. Кошка, которая сегодня прихрамывает на левую ногу. Дикая кошка, у которой высокое давление. Но еще выше ее решимость защитить свою территорию в сорок два квадратных метра плюс подвал.

Изувеченную входную дверь кто-то приставил к стене. Петли повисли на винтах, замки взломаны. Все четыре, а ведь такие крепкие были замки. Широченная трещина указывала на силу, с какой ломали дверь. Чтобы взять такую дверь штурмом, нужен танк. Шкаф и зеркало не пострадали. Выдвижной ящик тумбы валяется на полу, содержимое рассыпано. Ключи, квитанции, отвертка, спички. Я осторожно заглянула в гостиную. Никого. В гостиной тоже царил хаос. Полки, шкафчики, выдвижные ящики – все нараспашку. Содержимое на полу. Книги, одежда, документы. То же самое – на кухне и в ванной.

Едва я вошла в спальню, как меня покинуло болезненное ощущение странного любопытства, порожденное ситуацией. На полу валялся измаранный – может быть, даже попранный ногами! – парадный мундир Хенрика. Злодеи перешли все границы! У меня подкосились ноги, пришлось опереться о стену. Какой негодяй мог сотворить такое? Какой бездушный скот дошел до того, чтобы осквернить мои самые светлые воспоминания о муже? Жизнь стала мне не мила.

Я присела на кровать. Мне было все равно, даже если бы преступник вышел из шкафа и ударил меня ножом или задушил. Мундир годами висел на портновском манекене. Он так лучше всего выглядел. А может быть, я приладила его на манекен потому, что если смотреть из прихожей, то казалось, будто это Хенрик? Вернулся и стоит, смотрит в окно, как при жизни. Он часто так делал. Тогда меня это раздражало, но сейчас я все бы отдала, лишь бы увидеть мужа хоть на минуту.

Мной овладело ужасное бессилие. У меня отняли нечто, но дело было не в вещах. У меня отняли мое безопасное, интимное, личное место. Дом, в котором я чувствовала себя уютно, который принадлежал только мне, дом, полнившийся моими воспоминаниями, чувствами, всем, что у меня было самого дорогого. Кто-то вторгся в него. Кто-то, не спросив моего позволения, хватал вещи, коснуться которых даже у меня не всегда доставало духу. Кто-то осквернил дорогие мне памятные вещи. Низвел их до уровня обычных никчемных предметов. Листов бумаги, металлических фигурок. Он лишил мой дом души. Надругался над памятью о моих близких, которая жила в этом доме, унизил ее. Он отнял у меня все.

Через минуту грусть сменилась яростью. Я встала и вернулась в прихожую. Подобрала с пола колесико, которое все-таки окончательно отвалилось, и изо всех сил сжала его.

– Ах ты!.. – взревела я и запустила колесиком в зеркало, по которому побежали трещины. Что ж это за животное, для которого нет ничего святого? – С меня хватит! Я не сдамся! Не позволю!

Я достала телефон и набрала номер; нельзя было терять ни минуты. Я решила действовать. Найти эту сволочь и добиться справедливости. Хватит покорно отступать, хватит молча сидеть в углу. Хватит.

– Алло, – начала я разговор.

– Оперуполномоченный Михал Собещанский. Чем я могу вам помочь? – спросил какой-то юнец.

Своим вопросом он совершенно сбил меня с толку. Я нуждалась в помощи, как никогда.

– Хм-м… А у вас силы хватит?

– Вы там что, развлекаетесь? Если да, то прошу вас сейчас же положить трубку.

– Нет, не шучу! Но раз уж вы предлагаете помощь, то неплохо бы вернуть на место входную дверь. Она, понимаете ли, в ужасном состоянии. Какой-то медведь выломал все четыре замка. Можете себе представить?

– Речь о краже со взломом?

– Разумеется! А зачем я, по-вашему, звоню?

– Расскажите, пожалуйста, подробнее, что произошло. У нас много работы. Слушаю вас.

– Сами же сначала уводите разговор в сторону, а меня потом понукаете. Если вы такой занятой, то примите у меня заявление и беритесь за дело. Меня же обокрали, и преступник, может быть, еще близко. Неплохо бы его изловить, правда?

– Насколько я понимаю, вас ограбили?

– О господи, ну а что еще? Не изнасиловали же! В моем-то возрасте. Побойтесь бога.

– Где вы живете?

– Медзяная, десять, квартира номер четыре. Записали?

– Мы кого-нибудь пришлем.

– Вот спасибо. Как мило с вашей стороны! И прошу прощения, что помешала вам работать, вы же такой занятой человек.

– Это все?

– Да, все. У меня больше нет квартир, которые можно было бы обокрасть. До свидания.

Тут до меня наконец дошло, почему мне казалось, что преступник все еще здесь. Я унюхала отвратительный запах застоявшегося сигаретного дыма. Отчетливая вонь, какой в моей квартире никогда не было и быть не могло.

Я бросилась в гостиную. Преступник отыскал и разграбил обувную коробку, которую я прятала в шкафу с постельным бельем. Значит, не такой уж он дурак, раз ее нашел. Я поискала в книжках. Денег и след простыл. Ах ты черт. Я отложила неплохую сумму на будущее для внука, целых две тысячи двести злотых, и вот они исчезли. Сколько же этот головорез сможет всего себе накупить! Лучше не думать. За такие деньги можно и машину приобрести. Не новую, но все-таки. Документы Хенрика тоже исчезли. Это плохо. Я много лет в них не заглядывала, но все хотела привести в порядок.

До меня вдруг донеслись звуки шагов. Я замерла. За какую-то долю секунды в уме пронеслись все эти не особенно умные фильмы, в которых жертва, как дура, сама лезет под нож маньяка.

– Что тут произошло? – спросил сосед из квартиры напротив.

Я выдохнула. Фамилия соседа была Подгурский, но все называли его Голум. Видимо, это персонаж какого-то фильма. Наверняка молодежного, потому что молодежные-то я не смотрю, но вообще кино люблю, и мне нравится сравнивать людей с киногероями. Поэтому и я называла соседа Голум. По-моему, красивое имя. Я и сама похожа на одну актрису, Дануту Шафлярскую[2]. И не только я так считаю – мне это говорили еще два или даже три человека. К сожалению, она уже умерла. К сожалению − потому что, пока она была жива, я могла выдавать себя за нее. В клубе для пенсионеров, где у многих плохое зрение, я сходила за кинозвезду. Честно говоря, я выше и худее ее – в основном потому, что мало ем. Не то чтобы я заботилась о фигуре – просто пенсия не слишком большая. Сыну я в этом не признаюсь. Еще расстроится.

– С каких это пор можно входить без стука? – спросила я.

– Во-первых, я не вошел, а на пороге стою, а во-вторых, двери нет.

– Ну и что? Не ваше дело. У меня ремонт.

Голум пожал плечами и ушел.

Ну что мне делать? Можно было бы позвонить сыну, но у него всегда столько дел. Он бы стал за меня волноваться, а ему и так есть о чем подумать: ребенок, работа. Да и что я буду себя обманывать. Сын у меня – хер лысый. Как он мне поможет хотя бы дверь навесить, он же спортом не занимается. Растолстел, щекастый стал, живот висит. Ну да, стресс, слишком много обязанностей, я все понимаю, но когда я его попросила заменить кран в ванной, он три раза приезжал – и то у него нужного ключа нет, то он прокладку порвал, а мне сказал, что кран так просто не поменяешь. А в магазине, когда я его покупала, мне ясно сказали, что с этим краном любой дурак справится.

Вот черт. Мало того что какая-то сволочь меня обокрала, так еще и всю квартиру мне провоняла. Я открыла окно, потому что меня уже тошнило; пора и суп варить. Я так планировала. Потому и поехала в этот чертов магазин. Может, если бы я туда не поехала, сволочь бы меня и не обокрала. Тяжко, вот что я скажу. Но умирать от голода я не собиралась, а ела между тем в последний раз еще утром. Одно яйцо всмятку, как всегда. И еще – не особенно свежее печенье, оно вкусное и дешевое. Неудивительно, что я жутко проголодалась. А на голодный желудок и думается плохо. Так что я потащила проклятую тележку на кухню и стала доставать оттуда покупки. Мне удалось дешево купить много отличных овощей. Помидорчики с бочками, зато цена подходящая. Какая разница – все равно варить. Я поставила кастрюлю на огонь и принялась нарезать овощи.

– Помощь не требуется?

– О господи! Смерти моей хотите?

Меня снова напугал Голум.

– Вы что тут делаете? Будьте любезны уйти.

– Я вижу, у вас квартиру взломали.

– Какой вы наблюдательный. Вам бы на телевикторину.

– Вы в полицию звонили?

Я, прищурившись, смотрела на Голума. Нож мелькал, кроша овощи.

– Я посмотрю, что можно сделать с дверью.

– Ну так за работу. Чего стоите, языком треплете?

– А?

– Я говорю – вот спасибо за помощь. Или вроде того…

– Всегда рад. – Голум, не двигаясь с места, смотрел на меня.

– Хватит любезностей. Дело само не сделается. А пустая болтовня уж точно не поможет.

Голум ушел, и через минуту до меня донеслись громкие стоны. Я прервалась и выглянула в прихожую. Голум раскорячился у стены, придавленный дверью, которую он поднял с очевидным намерением вернуть на место.

– Вы мне не поможете? – с трудом проговорил он.

Стоя с картофелиной в одной руке и ножом в другой, я смотрела, как Голум безуспешно пытается выбраться из-под двери.

– Сделайте что-нибудь, вы же задохнетесь, – констатировала я. – Ногой толкните – и высвободите голову.

– Вы так думаете? – слабеющим голосом проговорил Голум.

– Конечно. Смелее! А я вам буду говорить, получается у вас или нет.

– А может, вы тоже немножко… – Голум внезапно замолчал. Он уже еле дышал.

– Что-что? Громче, вас не слышно… И не копайтесь там, иначе дверь вас совсем раздавит.

Голум собрался с силами и толкнул дверь ногой. Дверь сдвинулась на несколько сантиметров – не много, но она явно перестала давить на Голума: его лицо приобрело нормальный цвет, Голум с шумом втягивал в себя воздух.

– Ну, раз вы уже выбрались, то я вернусь к своим занятиям, – с этими словами я отступила на кухню. – Если что – зовите. Я помогу.

Во что превратились мужчины? Предлагают помочь, а потом им самим оказывается нужна помощь. Не будь я прямо сейчас занята, я сама навесила бы дверь. Безо всякой жалости к себе. Позорище.

Я снова занялась приготовлением супа. Вода уже закипела. Я бросила в кастрюлю бульонный кубик (курицы же мне не досталось) и продолжила резать овощи.

БАБАХ! – донеслось из прихожей.

– Ой-ой-ой! – взвыл Голум.

– Вы чем там занимаетесь? – осведомилась я. – Решили окончательно доломать дверь?

Голум не ответил. Как невежливо. Я занялась супом и вышла к Голуму, лишь когда услышала, что он с кем-то препирается. Оказалось – с полицейским. Соизволили появиться.

– Это я звонила. Приехали наконец. Сколько можно ждать?

– Очень приятно. Оперуполномоченный Михал Собещанский. – И полицейский протянул мне руку.

Досадно, но ни на одного актера он не был похож, а такое сложное имя мне и не запомнить – я его забыла, как только услышала. Я решила дать полицейскому шанс и назвала его Боревич, хотя он ни капли не походил на того умного и красивого детектива[3].

Рукопожатие у него оказалось вялым. Не люблю таких.

– Так вы, будьте добры, принимайтесь за дело – мне надо как можно скорее отыскать свои вещи. Неплохо было бы арестовать преступника, и я бы уже заперла общую дверь – сами видите, мне придется покупать новые замки.

– Должен вам сообщить, – как-то неуверенно начал Боревич, – что раскрываемость подобных дел, к сожалению, невысока. Мы, конечно, сделаем все, что в наших силах…

– Что значит «невысока»? Какая еще раскрываемость? Вы что хотите сказать?

– Ну, так я пойду, – решил Голум. – Дверь худо-бедно, но держится.

– Держится? – Я критически оглядела плоды его трудов. – Дерьмо, а не работа. Еще хуже, чем было. Определенно хуже.

И я схватила Голума за рукав рубашки. Голум испуганно вытаращился на меня.

– Никуда вы не пойдете. Будете свидетелем, – прибавила я.

– На первый взгляд такие дела кажутся простыми, но это не так. У нас их много, а людей мало, ну и есть еще приоритеты… – продолжал полицейский.

– Меня это не интересует. Зачем вы мне вообще об этом говорите? Я хочу вернуть свои вещи. Вызовите, пожалуйста, этих, как их там… экспертов, собаку, прокурора – и ищите, вынюхивайте, выслеживайте!

– К сожалению, у нас нет таких ресурсов. Я бы очень хотел…

– Вы не могли бы меня отпустить? – спросил Голум, кривясь от боли.

Да, хватка у меня крепкая. Как у каждого, кто ездит в общественном транспорте.

– Слушайте… – с этими словами я втолкнула в квартиру Боревича, за ним – Голума и наконец заперла за ними дурно отремонтированную дверь. – Я никого отсюда не выпущу, пока досточтимый пан детектив не отыщет следов взломщика.

– Уважаемая, так нельзя, – воспротивился Боревич.

– Время у меня есть. Я могу вас продержать довольно долго. Прошу. Вот место преступления. Покажите, на что вы способны. Или я вам должна показать, как вести расследование?

Полицейский тяжело вздохнул и закатил глаза. Голум не протестовал – он был доволен уже тем, что я ослабила хватку, и в запястье у него снова начала циркулировать кровь.

– Не нужно сердиться. Я сделаю все, чтобы вычислить и задержать виновного, – заверил Боревич. – Я только хочу, чтобы вы знали: когда дело касается преступлений такого рода, отыскать украденное бывает нелегко, а в течение одного дня и вовсе невозможно.

– Ладно, ладно, принимайтесь за дело, а то у меня из-за вашей болтовни суп выкипит. – Я повернулась к кухне и велела Голуму: – А вы за ним приглядывайте.

Я смерила обоих грозным взглядом, так что оба поняли: я не шучу.

Суп обещал выйти неплохим. Хотя картошку я бросила поздно. Теперь надо решить, что делать: оставить картошку недоваренной или еще подержать суп на огне, рискуя переварить капусту.

– Перечислите, пожалуйста, что у вас пропало, – начал полицейский – он наконец приступил к работе.

– Большая сумма денег, важные документы и кое-какие ювелирные украшения. Телевизор оставили, потому что он сломан. Доберусь до этой сволочи – убью.

– Успокойтесь, пожалуйста. Не надо так говорить, это противоправные угрозы.

На его невежливое предупреждение я ответила молчанием.

– В котором часу вы вышли из дома? – допытывался Боревич.

– Сегодня?

– Да, сегодня. Полагаю, что вчера с вашей квартирой еще ничего не случилось.

– Браво. Вы угадали. Я вышла из дома незадолго до девяти. До магазина несколько остановок, а мне надо было приехать к открытию. Заманивают людей несбыточными обещаниями, а потом выясняется, что курицы давно уже нет. Сами знаете, как оно обстоит. Покупать продукты по обычным ценам не каждому под силу…

– Когда вы вернулись домой?

– Недавно. Вы, я вижу, несколько нелюдим. А значит, с вами не поговоришь, как с нормальным человеком.

– Сколько могло быть времени?

– Около одиннадцати, – внезапно вклинился Голум.

– А вы кто? Муж? – спросил полицейский.

– Я? Нет! – отперся Голум.

– Вы что, спятили?! – Я повернулась к Боревичу. – Я – с ним? Как вам такое в голову-то пришло!

И я посмотрела на бедного Голума. Волос на голове – раз-два и обчелся. Пусть бы вообще лысый был, но нет. Жалкие пучки, произраставшие у него на голове, пробуждали болезненные воспоминания о былой шевелюре. На бледном лоснящемся лице – огромные голубые зенки. Сутулый, с тощего зада мешком свисают тренировочные штаны. Абсолютно никаких достоинств, вот вам крест. Как можно было дать такому человеку имя киногероя? Голум из фильма небось богатырь, красавец, высокий и сильный, с буйной шевелюрой. А этот что? Лысое чучело с Медзяной, десять.

– Кем вы приходитесь потерпевшей? – спросил Боревич.

Я ответила за Голума:

– Никем.

Лицо у Голума еще больше вытянулось, что придало ему исключительно неприятный вид.

– Сосед. Я живу напротив, – все-таки ввернул Голум.

– Вы ничего подозрительного не видели? Между девятью и одиннадцатью?

– К сожалению, ничего.

– Удивительно… – усомнилась я. – Я хорошо знаю, что вы постоянно сидите возле дверного глазка. А владелец хозяйственного разболтал, что вы себе купили панорамный глазок, и вам даже лестницу видно.

– Как же так? – напирал полицейский. – Вы обычно ведете наблюдение за лестничной клеткой – и именно сегодня ничего не видели?

– Да, я и правда смотрю в глазок, но именно сегодня преступника не видел.

– Что, без перерыва смотрите?

– Без малейшего!

– И как это у вас получается?

– Признаюсь, я на минутку отошел. В туалет. Пописать.

– Сколько времени вы могли отсутствовать? Минуту?

– Нет, уважаемый, нет! – Голум снисходительно захихикал. – Пописать обычно занимает у меня от двенадцати до пятнадцати минут.

Как же меня поражал этот человек. Я уж думала, что он не сумеет стать еще ничтожнее в моих глазах, а оказалось – сумеет, да еще как! Как можно рассказывать такие неинтересные и даже отвратительные подробности своей жизни, да еще совершенно посторонним людям в прихожей?

– Вы не помните время? – спросил полицейский.

– Глупый вопрос! – вмешалась я, видя, что такой разговор никуда не приведет. – Откуда ему знать, сколько было времени, когда он пошел в туалет?

– Было десять часов тридцать минут, – проговорил явно довольный собой Голум. – Я это знаю, потому что если в воскресенье утром выпью один стакан молока, то писать пойду только в одиннадцать, но сегодня суббота, а по субботам я выпиваю два стакана.

– Отлично. – Боревича явно не смутила урологическая исповедь моего соседа. – И когда вы вернулись, вам показалось, что дверь сломана?

– Дверь мне вообще никак не показалась, потому что ее уже не было.

– И это не возбудило у вас подозрений? Вы не позвонили в полицию?

– А зачем? Я же не знал, что произошло. Если бы я увидел разломанную дверь, то, конечно, забеспокоился бы, но двери же просто не было.

– И что вы сделали?

– Ничего. Сел на стульчик…

– У вас стул стоит под глазком? – спросила я.

– Да.

– Высокий, барный?

– Я вам скажу, где такой можно дешево купить.

– Ладно, только потом. – Я фыркнула. Я, конечно, была бы не против что-нибудь выгодно купить, но еще больше мне хотелось поймать преступника.

– И, как я уже сказал, я снова сел на стульчик.

– Вы никого не видели?

– Нет. И только потом появилась соседка. Вошла в квартиру. Она так странно двигалась, такая была напряженная… – Голум, говоря это, сгорбился, вытянул голову и сделал пару шагов.

– Да успокойтесь вы, – перебила я.

– Но я зашел спросить, что произошло, – продолжал он.

– Итак, кража со взломом имела место между половиной одиннадцатого и без двадцати одиннадцать, – подытожил Боревич. – Большое вам спасибо.

– Можно я уже пойду?

– Пора пописать? – Я так беспокоилась о его здоровье!

– Да. Можете идти, – отозвался полицейский.

И Голум зашаркал к себе.

Боревич достал блокнотик и стал что-то записывать.

– За пятнадцать минут дверь не взломаешь, – заметил он, поднимая взгляд от своих записей. – У вас есть враги?

– У меня? Что вы! Откуда? Меня любят. – Я проводила взглядом Голума. – Точнее, уважают.

– Преступник мог знать вас. А мог и ранее у вас бывать.

– Что вы такое говорите!

– Возможно, преступник − человек из вашего близкого окружения.

Боревич нес околесицу, но в конце концов он все же сдвинулся с места, шагнул в квартиру и оглядел разбросанные по полу вещи. Поднял книгу – «Пятьдесят оттенков серого» – и внимательно посмотрел на меня.

– Мне ее подарили. – Я пожала плечами.

Боревич полистал книгу, еще раз взглянул на меня и отложил томик. Мне стало скучно; я ушла на кухню и взялась за уборку. Бандит устроил бог знает что. Высыпал содержимое кофейной банки – судя по всему, искал деньги. В каком-то смысле неплохой тайник. Мне бы в голову не пришло хранить деньги в банке с кофе. Так или иначе, я не собиралась долго печалиться. Смела зерна в совок, высыпала в дуршлаг и промыла под краном. Сегодня солнечно, зерна быстро высохнут, а кофе вещь дорогая.

– Тут кое-что странное, – подал голос полицейский.

– Умничка. Долго вы искали, но говорите, что там у вас.

– Разбитое зеркало. Очень нетипично.

– Шерлок Холмс, мать вашу за ногу.

– Что-что?

– Ничего. Маловато, говорю. Экая невидаль – разбитое зеркало. Может, вы еще что-нибудь найдете?

– Нет, это интересно. Понимаете, взломщики обычно стараются не привлекать к себе внимания, оставлять как можно меньше следов и поменьше шуметь. Даже любители. У них это инстинктивное. Может быть, злоумышленников было двое, и между ними произошла ссора? Может быть, зеркало разбили инструментом, при помощи которого преступники проникли в квартиру? Может, это зацепка?

– Я уже поняла, что у нас ничего не выйдет. – Я со вздохом посмотрела на колесико от тележки.

Боревич нагнулся, чтобы получше рассмотреть треснувшее зеркало. Кажется, оно его сильно заинтересовало – через минуту он встал на колени, а потом опустился на четвереньки и ткнулся носом в пол.

– Видели? – спросил он.

– Вы же не ожидаете, что я вместе с вами буду ползать на четвереньках?

Боревич взял телефон и сделал несколько снимков пола, после чего поднялся и показал мне экран.

– Ничего не вижу, – объявила я, рассматривая фотографию паркета.

– Нечеткий круглый след. – И он обвел пальцем что-то на экране. – Их тут полно. Что это может быть?

– Костыли! – воскликнула я; меня охватила эйфория. – Это костыли!

Какая же я дура. Табачная вонь, такая знакомая. Я ее чувствовала чуть не каждый день. В лифте, на лестничной клетке, даже во дворе. Черт.

– Это безногий! – выкрикнула я.

– Не понял.

– Все, буквально все указывает на преступника: взломщик знал меня; следы костылей на паркете – и еще одна зацепка, которой вы вообще не заметили!

– Какая? – смутился детектив.

– По всей квартире пахнет сигаретами. Вы что, не чувствуете?

– Я чувствую, что суп варится.

– Мне пришлось открыть окно, иначе я бы задохнулась от вони. Вот уж зацепка так зацепка. А я не курю. От меня же не пахнет куревом?

– И что из этого следует?

– На моем этаже живет один безногий тип. Алкоголик. Очень подозрительный. У него уже были неприятности с полицией. Курит как паровоз, от него на километр сигаретами несет. А у этих, контрабандных, особенный запах. В лифт с ним лучше не заходить. Ясно же – это он меня обокрал. Я что, сама все за вас должна делать?

– Я, конечно, с ним поговорю, но это еще не доказательство.

– У меня к вам вопрос.

– Так?

– Вас там много? В полиции?

– Кадров не хватает, но сколько-то народу наберется. А что?

– И как вы себя чувствуете среди своих коллег? Уверенно? Может, ваш начальник решил, что обворованная старушка – не такое уж важное дело, и можно ее передоверить какому-нибудь желторотику? Вы же сами сказали: «приоритеты».

Боревич промолчал. Примерно с этой минуты он утратил мотивацию и перестал быть приятным, зато начал поворачиваться то в одну сторону, то в другую. Класть руки в карманы – для того только, чтобы тут же их вытащить. Он что-то хотел сказать, но промолчал. Мне показалось, что ему стало неуютно в моем обществе.

– Вы куда это?

– Опрашивать соседей, – ответил Боревич уже из-за двери.

Обиделся. И как он с такой чувствительностью собрался делать карьеру в полиции? Я-то человек деликатный, но не все же такие. От людей такого можно наслушаться! Ему нужно научиться терпению, иначе эта работа его доконает.

Я вышла на лестничную площадку и выкрутила слуховой аппарат на максимум. Боревич стучал в дверь безногого. Господи, какой же он нерешительный! Нет бы распахнул дверь пинком да и вошел – вот как в девятой серии, которую показывали в семьдесят восьмом году. А то стоит, стучит, как хороший мальчик. Безногий-то без зазрения совести мне дверь выломал, вместе с замками – весьма крепкими, – а этот стучится, и всё.

– Да пните вы хорошенько и высадите дверь. Он же не откроет! – крикнула я.

Боревич обернулся и посмотрел на меня:

– Не мешайте мне работать, ладно?

Небось опять обиделся.

– С удовольствием, но вы мне уже какой-нибудь результат покажите!

Боревич отвернулся и снова принялся стучать, произнося при этом всякие красивые формулы, которым наверняка научился в полицейской академии. Так наивный ребенок произносит заклинания в надежде, что какое-нибудь из них сработает, и свершится чудо – например, учителя удар хватит или в окно влетит единорог.

Ничего у Боревича не вышло. Хотя признаюсь – я и сама недолго надеялась, что безногий откроет. Может, он к двери очень медленно идет – в конце концов, у него всего одна нога. Может, он пьяный. И так понятно, что он заливает за воротник. Худой, синюшный весь какой-то, опухший. Нос сломан в нескольких местах, зубы повыбиты. Да еще и курит сколько. До сего дня я понятия не имела, откуда он деньги на все берет. Теперь-то мне стало ясно, на чьи деньги он покупал контрабандный алкоголь и сигареты.

Боревич немного прогулялся по нашему дому, силясь собрать нужную для расследования информацию. Эта, из второй квартиры, ему не открыла, хотя была дома. Наверное, собиралась на свидание с одним якобы симпатичным господином из клуба для пенсионеров. Да и какая разница. Она вечно ничего не знает.

Единственная молодая пара, жившая в нашем доме, обитала в квартире номер один. После ежеутреннего соития, которое было слышно через вентиляционную решетку, она готовила ему завтрак, а потом начинался скандал из-за того, что он вообще не занимается ребенком. После этого он в течение нескольких минут или через полчаса выходил на лестничную площадку с коляской, а она болтала по телефону с подружкой с работы. Они не только ничего не знали – они вообще не интересовались, что происходит в доме. Такие молодые, а ничем не интересуются. Непонятно, на каком свете живут. Боревич от них ничего не дознался.

Еще в нашем доме обитали разные чудики. Иные безобидные, а иные даже бывали милыми. Все они в тот день обманули мои ожидания. Преступника никто не видел. Никто мне не помог. Поздороваться и обменяться парой фраз о погоде они всегда готовы. Но когда дошло до дела – оказалось, что они ничем не интересуются. Захватчик вторгся в мою тихую крепость, попрал ее священный покой – а во всем доме не нашлось никого, кто бы хоть добрым словом поддержал пожилого человека.

Боревич вернулся и объявил:

– Я опросил соседей.

– Я слышала. – Я прикрутила аппарат до обычного уровня, при котором почти ничего не слышу.

– Потом еще посмотрю записи с камер видеонаблюдения – тех, что на соседних улицах, – и составлю рапорт.

– То есть мне надо ждать?

– Да. Пожалуйста, проявите терпение.

– Что ж, подожду. Вдруг чудо случится, – разочарованно подытожила я.

– Я уже говорил: я приложу все усилия, чтобы отыскать украденное у вас имущество.

– Вы меня подвели, и сильно, – начала я. – Я позвонила вам, просила помочь, а вы ничего не сделали…

– Я должен соблюдать процедуру, – перебил Боревич.

– Да какие там процедуры? Я вам виновного на блюдечке подала.

– Ну, вы преувеличиваете. Его нет дома.

– Так получите ордер на обыск. Тип, который меня обокрал, наверняка – повторяю: наверняка – у себя в квартире.

– Почему вы так полагаете?

– Я не полагаю, я знаю. Я же вам говорила: у меня в квартире невыносимо воняло куревом. Знаю я этот запах. Я его ежедневно чую в лифте. Иногда приходится ждать, чтобы он хоть немного выветрился, но это не помогает, у нас в лифте нет вытяжки, и вонь по полчаса держится.

– Давайте отвлечемся. Из того, что вы говорите, ничего не следует, а у меня еще много работы.

– Как это ничего не следует? Вы что, вообще ничего не понимаете?

Боревич вздохнул и закатил глаза.

– Безногий после того, как вломился ко мне, на лифте не спускался. Никуда он не сбежал, – продолжала я.

– Может, он по лестнице спустился.

– Вы когда-нибудь ходили по лестнице на одной ноге?

– Если он настолько инвалид, то как он мог выломать дверь вашей квартиры?

– Хороший вопрос. Вот вы у него и спросите! А я утверждаю: он у себя. Вы должны и ему выломать дверь.

– Без ордера не могу.

– Ну так еще раз говорю: получите ордер.

– Я, конечно, запрошу ордер на обыск, но боюсь, что прокурор потребует доказательств или хотя бы достаточно серьезных косвенных улик.

– Прокурор-шмокурор.

– До свидания.

Боревич поклонился и ушел. Бросил меня. Все меня бросили. С разбитым зеркалом, разбросанными по полу книгами, незакрывающейся дверью, затоптанным мундиром Хенрика и кастрюлей пригоревшего супа. А ему бы это не помешало. Он бы и подгоревшее ел и нахваливал. Сказал бы, что вкус такой… оригинальный. При всех достоинствах Хенрика одно меня в нем поражало: он был жутким обжорой. Ел что угодно и сколько угодно. И на его безупречной фигуре это никак не сказывалось. Не то что какой-нибудь Боревич. Вот что значит бездарный подражатель.

До меня, конечно, доходили нелестные отзывы о полиции, но мне все-таки трудно было поверить в беспомощность моего старшего оперуполномоченного. Интересно, что это значит в их иерархии? На уполномоченного не похож, на старшего – и подавно. Может, оперуполномоченный – это который еще и поет в опере? У нас в клубе для пенсионеров был такой курс, мы учились писать посты в интернете. У меня в общем и целом неплохо получалось. У других – по-разному. Мне даже удалось познакомиться с одним богатым африканцем, оперным певцом. Он хотел перевести свои громадные сбережения в Европу, и ему требовалась помощь. К сожалению, преподавательница запретила мне с ним переписываться. Обозвала его жуликом и прощелыгой. А потом курсы кончились, и наш с певцом контакт прервался.

Так или иначе, время шло, а мое имущество все еще оставалось в руках безногого. Я не могла с этим смириться. К счастью, он не сбежал, а значит, не растратил деньги. Надо до него добраться, и поскорее. Вдруг к нему кто-нибудь явится. Тот, кто захочет купить мои вещи. Барыга. С двоими мне не управиться. А на Боревича полагаться нельзя. Ордер, прокурор, бюрократия.

Надо действовать. На кухне я взяла нож – тот самый, которым резала овощи. Я не собиралась его использовать, но глупо же заявляться к преступнику и угрожать ему, будучи совершенно безоружной. Нож я вымыла, чтобы на потенциальном орудии преступления не висела картофельная кожура и огуречные ошметки, отчего оно выглядело бы жалко, и уверенно шагнула в коридор. Никакого плана у меня не было. В руке я сжимала свое оружие.

Я забарабанила в дверь безногого и тут же услышала, как отодвигаются щитки на глазках у соседей.

– Открывайте, мать вашу раздери! Я же знаю – вы дома! Преступник! – крикнула я.

Дверь открылась, но не та, в которую я стучала.

– Извините, но его, наверное, нет дома. Тот полицейский уже проверял. – Голум снова влез не в свое дело.

– Да идите вы… молока выпейте. Я разве вас о чем-нибудь спрашиваю?

Я уже все поняла. Да, все! Никто не встал на мою сторону. Я не сошла с ума. Я знала, что происходит и как это называется. Мы смотрели такой фильм в клубе для пенсионеров. Названия я, разумеется, не помню, что в моем возрасте неудивительно, но там ясно говорилось, как устроены такие вещи. Я – жертва, и поэтому никто не хочет иметь со мной ничего общего. Все боятся, что сами станут жертвами преступления. Вот почему люди ищут объяснения случившемуся. Они хотят верить, что я заслужила это наказание, и произошедшее со мной – справедливо, а в остальном мире царит порядок и жизнь продолжается. Они не допускают мысли, что такое может случиться с каждым, а значит, угрожает и им тоже. Этого же никто не хочет. Никто не хочет и думать, что с ним может случиться что-то подобное. Всем хочется жить спокойно. Бабку обокрали, потому что она дура. Дело скверно пахнет, поэтому лучше не соваться. Еще нас заразит, и мы тоже станем жертвами.

Я им всем еще покажу. Да. Я им покажу.

Я вернулась к себе. Хватит церемониться, хватит просить о помощи. Пора брать дело в свои руки. Голум, криво повесивший мне дверь, забыл у меня кое-какие инструменты. Причудливую гнутую металлическую штуку – наверное, что-то сломанное – и странное приспособление с ручкой. Из тумбочки в прихожей я достала старый молоток, которым Хенрик забивал гвозди, чтобы повесить картины в гостиной. Спички, застиранные тряпки, дырявый чулок, солнечные очки, керосин.

Вот только супа поем – и в путь. Тьфу, гадость! Горелым пахнет. Что за день такой. Из-за этих придурков я испортила столько хороших овощей, да к тому же таких дешевых. Ну что за день! Ладно, пойду голодная – наверное, так в бой ходили с пустым желудком. Когда в животе время от времени раздается грозный рев, шансов на победу больше.

Я уложила в тележку все необходимое и выступила в поход. Тележка, у которой осталось всего одно колесико, скребла по земле. Чтобы запереть дверь, я прижала ее коленом; с трудом, но мне удалось справиться. Работал всего один замок. Неважно. Вряд ли меня обворуют дважды за один день. Я спустилась на лифте вниз и прошла через дворик, к помойке. Вот где самый настоящий парад вони. При обычной чувствительности к запахам там можно было находиться не более пятнадцати секунд. А человеку с тонким обонянием, вроде меня, следовало еще больше ускориться.

Тряпки, керосин, спички. Скрученный факел полетел в один из мусорных контейнеров. Содержимое бака – бумажки, пластик и прочий мусор – должно заняться.

Я бросилась через дворик назад.

На минуту я задержалась в подворотне – удостовериться, что мне удалось добиться желаемого эффекта. Поначалу ничего не происходило, и на меня нашло минутное сомнение. Что ж, недостаток опыта. Бывает. Однако вскоре я поняла, что все не так плохо. Из контейнера потянулись первые клубы белого дыма.

Я подняла взгляд на фасад нашего дома. Посеревший, где погрязнее, где почище. Окна все старые, как у меня, и два новых. На отливе одного окна топтались два голубя.

– Горим! Люди, пожар! Глядите! – выкрикнула я – не особенно громко, потому что вчера спала с открытым окном, и меня, наверное, продуло. Во всяком случае, на меня напала хрипота, которая разговаривать не мешала, а кричать – мешала. Мне даже казалось, что из-за хрипоты может случиться воспаление горла, а оно мне совсем ни к чему. Если я разболеюсь, то потеряю место в первом ряду на гимнастике в клубе для пенсионеров, а я всегда занимаюсь в первом ряду. Всегда.

Сработало. Во всех окнах замаячили фигуры. Кто-то высунулся из окна настолько, что едва не выпал, а кто-то обозначил свое присутствие, еле заметно сдвинув занавеску, но каждый занял позицию и ждал, что будет дальше. Я бросилась к подъезду. По дороге мне никто не встретился. Никто и не собирался тушить помойку. Все ждали второго акта пьесы.

Я так нервничала, что мне казалось, будто лифт спускается на первый этаж дольше обычного. Стоны давно уже ждавших ремонта шестеренок и тросов продолжались целую вечность. Я вошла в кабину и закрыла за собой дверь. В который раз вдохнув затхлый запах шахты, я уверилась, что в нем нет и следа сигаретного дыма, которым вонял безногий. Лифт тихо звякнул, сообщая, что я приехала на свой этаж. Если кто уверен, что на второй этаж надо подниматься пешком, то заверяю: в молодости, когда мне было лет пятьдесят, я на второй этаж не то что поднималась, а прямо взбегала.

Я заняла позицию под дверью безногого. Он за пятнадцать минут обработал мою квартиру, а я чем хуже? Вряд ли пожарная команда прибудет раньше. Достав из тележки домкрат, который забыл у меня Голум, я задумалась над тем, как работает это устройство. Я довольно быстро сообразила, для чего тут нужна ручка, но хоть убей не могла понять, как приладить все остальное, чтобы поднять дверь, чтоб ей пусто было. Как бы я ни прикидывала, проклятый домкрат попросту не помещался. Я уже почти восхищалась безногим, который оказался в состоянии одолеть мою дверь. Мне уже не казалось таким очевидным, что преступник – безногий. Ну и глупо же я буду выглядеть, если выяснится, что он ни при чем. К счастью, у меня не было времени на сомнения. Я была бы не первой и уж точно не последней, кто оказывался в столь неловком положении. Огромное преимущество преклонного возраста состоит в том, что все можно свалить на старческую деменцию. Мне уже не раз приходилось пользоваться этим преимуществом.

Я замахнулась тяжелым молотком и грохнула им по порогу. Раз, второй, третий. Наконец порог треснул, давая место для лапки домкрата. Маскировку мне обеспечила пожарная машина – она как раз въезжала во двор, и ее вой заглушил мои забавы. Домкрат вошел в развороченный порог в лучшем виде. Складная ручка странно взвизгивала при каждом движении. Когда приспособление поднялось настолько, что дверь явно начала подаваться, ручка стала оказывать решительное сопротивление. Пришлось заняться гимнастикой. Я сначала наступала на ручку, а потом руками тянула ее вверх.

Трах! Я испугалась, что дверь обрушится на меня, но это просто подались петли. Замки выдержали. Мне, однако, хватило места протиснуться в квартиру. Таких эмоций я не испытывала даже у витрины с пирожными!

– Вы здесь, негодяй? Бандит? – Я была уверена, что вот-вот увижу его. – Отдавайте мои вещи! Слышите? Полиция уже едет!

Спесивый подлец наверняка где-нибудь прятался. Это было немного странно, но мне и не с такой публикой приходилось иметь дело. Как, например, когда молодожены из первой квартиры въехали в наш дом. С ними был старичок, чей-то отец – или его, или ее. Они о нем заботились – ребенка у них тогда еще не было. Этому старичку не разрешали выходить за ворота, а он все время хотел вернуться к себе домой. И просил у всех, чтобы ему отперли ворота – ему надо захватить кое-что, а живет он недалеко: из ворот направо, потом прямо, два перекрестка – вот он и дома. Он бы сразу вернулся. Я что, буду издеваться над беднягой? Открыла ему ворота. Пусть идет… Какой шум потом поднялся! Полиция примчалась, три дня его искали. Оказалось, что он из Гданьска. Потом еще вмешалась социальная служба, и молодожены отправили старичка в дом престарелых. После этого они перестали со мной здороваться. Это нормально. Я все понимаю. Не каждому дано наладить отношения с людьми. Между нами, как выражается молодежь, не случилось химии.

Безногого, похоже, все-таки не было дома. И из-за этого мой план несколько изменился, но я все равно не собиралась отказываться от идеи найти свои вещи. Я уже слишком далеко зашла, чтобы идти на попятную. Я решила, что справлюсь сама. Шаг за шагом я углублялась с тесную, прокуренную, заваленную всяким хламом квартиру; я погружалась в незнакомый мне до сего дня мир. С возбуждением я сознавала, что я не только в первый раз вскрыла чужую квартиру – я в первый раз нахожусь в притоне! Прихожая маленькая, как у всех в нашем доме. Темная. С одной стороны шкаф, с другой – дверь в ванную. Вытянув шею, я осторожно заглянула в гостиную. На продавленном диване – свернутая постель. Рядом столик, заставленный грязной посудой, бутылками и заваленный окурками. Но не это оказалось интересным. Неожиданными и совершенно не вписывающимися в остальную квартиру оказались книжные полки. Все свободные места были заставлены книгами. Бесшумно ступая, я пошла через гостиную. Изрядно повозившись с задвижкой, я наконец открыла окно. В затхлом воздухе возникло какое-то движение. Стало получше, и я смогла сделать глубокий вдох. С минуту постояла у окна, чтобы отдышаться. Над двориком еще висел дым, но воздух на некотором отдалении казался уже посвежее. Пожарные трудились в поте лица. Лихие парни. Пусть подвигаются, им полезно.

Из размышлений меня вырвал телефонный звонок. Я перепугалась. Чей это телефон? Звонок все не умолкал. Тут я сообразила, что это мой телефон, и ответила:

– Здравствуй, сынок.

– Привет, мам. А чего шепотом?

– Шепотом? Да помешать тебе не хочу.

– У тебя там все нормально?

– Да. Но ты позвони попозже. Я немножко занята.

– А что делаешь?

Какой же он любопытный. Я огляделась. В таком свинарнике мне бывать еще не приходилось, если не считать санатория в девяносто третьем году.

– Я, сынок, в гостях у одного знакомого, – продолжила я.

– О, класс. Передавай ему от меня привет.

– Обязательно. Как только его встречу.

– Не понял.

– Ну, мы разговариваем на разные темы. Вспоминаем прошлое. Помнишь тот развалину-санаторий в Крконоше?

– Слушай, может, я к тебе заеду? – предложил сын.

– Зачем? Тебе делать нечего? Займись своей семьей.

– Я бы тебе как-нибудь помог по дому.

– Да что ты несешь! Как ты мне нужен, у тебя вечно времени нет, а теперь, когда я занята, хочешь мне на голову свалиться?

– Я помочь хотел.

– Не морочь мне голову. Все, мне надо обыскать квартиру, вдруг меня кто услышит.

– Ты о чем это?

– Займись чем-нибудь. Приберись, что ли. Ну, пока. Целую.

Я нажала «отбой». Что за недисциплинированный парень. Намучилась я с ним. Зато было уже ясно, что в квартире безногого я одна. Наивно думать, что он прячется где-то здесь. Признаю – в первый раз интуиция настолько меня подвела. Времени на сомнения у меня не было. Я приступила к поискам.

Начала с книжного шкафа. Это было несложно, потому что за ним оказались главным образом пустые бутылки. В ящиках – мусор и окурки. Как этот человек может тут жить? Я обыскала его берлогу. Каждый угол. Даже под диван заглянула – наверное, в последние десять лет туда никто не наведывался. Мне хотелось отомстить, устроить настоящий шмон, но в квартире царил такой бардак, что любой шмон выглядел бы уборкой. Я буквально вывернула барахло безногого наизнанку. Тщетно.

Я пролистала пару книжек. Пожелтевшие страницы, рваные закладки. Хласко, Стахура, Бурса[4] – ну что за старье. Этот человек давно остановился в своем развитии.

И ни следа денег, украшений, документов.

Оставалась только кухня. Много шкафчиков – это много потенциальных тайников. Я обыскала их все, даже те, что висели повыше. В ящиках просроченные лекарства, какие-то бумажки. Счета. Посуда и кастрюли грязные, липкие. Мне пришлось несколько раз вымыть руки. Какая гадость. Теперь-то я поняла, зачем преступники надевают перчатки. Жалко, что я не подумала об этом заранее. В перчатках обшаривать чужую квартиру гораздо удобнее.

Через минуту меня ждала приятная неожиданность: я заметила банку с кофе. Вот будет сюрприз, если украденные у меня вещи я найду именно там. Но ничего не вышло. Увы.

Похоже, безногий оказался сообразительнее, чем я думала. Мне теперь только пришло в голову, что я могу никогда больше не увидеть дорогих моему сердцу памятных вещиц. Конечно, я уже давно не могла позволить себе покупать драгоценности, поэтому те, что остались, были тесно связаны с моей молодостью. Я редко носила их, но сам вид колечек и брошек вызывал приятные воспоминания. Я словно переносилась в другое время. Не говоря уже о документах Хенрика и деньгах, которые я так заботливо откладывала внуку на будущее. Лентяя и балбеса, но все же внука.

Я наплевала в кофе, и мне определенно полегчало. Приятного аппетита.

Решив, что поступила правильно, я закрепила успех: нашла ручку и написала на дверях холодильника: «Чтоб ты сдох, ворюга!»

Получилось неплохо. Я огляделась и решила, что спуску ему не дам. Безногий подлец небось сидит себе где-нибудь в парке и попивает вино, купленное на мои сбережения по хорошей цене в известном продуктовом дисконте – а у меня дома только и есть что подгоревшая кастрюля с выкипевшим супом? Я открыла холодильник. Ну вот, пожалуйста. Образцовые запасы. Маринованные огурчики, да такие хорошие, с хреном и укропом; консервированная скумбрия, яйца, кетчуп. Кое-что я трогать не стала. Банка супа – неизвестно еще, что там за суп. Открытое молоко, масло, йогурт. Ну ты гляди: яблоки, сливы, консервированный ананас. Весьма дорогостоящие продукты. В тележке у меня еще осталось немного места. Не допущу, чтобы этот пьяница обжирался за мой счет. Я опустошила почти весь холодильник. Пусть не думает. В нижнем шкафчике я отыскала еще два кило сахару и чай – вот удивится, когда вернется, а сахара нет. Я подумала, и чай все-таки оставила. Пускай горький пьет.

Настроение у меня стало получше. Остальное содержимое шкафчика превзошло мои самые смелые ожидания. Четыре плитки шоколада, все целые, все с орехами. Сокровища… Столько добра я давно уже в руках не держала. Видать, у безногого сахар в норме, у сукина сына.

С лестничной клетки вдруг донеслись голоса. Пока издалека. Вроде этажом ниже. Надо бежать! У двери я споткнулась о ботинок безногого. Пинком повалила его, чтобы освободить дорогу тележке. И тут… Я увидела, что из-под закрытой двери ванной пробивается полоска света. Он что, в ванной? Нет, это невозможно. Я никак не могла собраться с мыслями.

Голоса на лестничной клетке становились все громче. Это пожарные спрашивали у жильцов, не попало ли в квартиры опасное количество дыма.

Надо бежать. Но в жизни у меня не всегда получалось сделать правильный выбор. Надо было все проверить, чтобы потом не пожалеть. В конце концов, этот негодяй обчистил мою квартиру. Отнял у меня драгоценности, воспоминания, документы, будущее балбеса-внука, попрал ногами мундир Хенрика. Сжимая ручку тележки, я смотрела на дверь ванной.

В любую минуту в дверь могли постучать пожарные, но я двинулась вперед. Все неважно. Никто не сможет удержать меня. Я должна выковырять оттуда этого типа.

Я схватилась за ручку двери. Дернула.

Он был там.

Я ничего ему не сказала.

Безногий сидел на унитазе весь в крови. Из груди торчала рукоятка кухонного ножа.

В руках он сжимал перетянутую резинкой пачку денег и металлическую шкатулку с украшениями.

Я забрала свою собственность.

Наверное, я могла бы извиниться перед ним за то, что наплевала ему в кофе. Нехорошо все-таки так обходиться с покойником. Ну что ж. Как вышло, так и вышло.

Глава 2

С Хенриком я познакомилась в декабре 1970 года. Я тогда была молодая и красивая. Познакомилась я с ним в свой первый рабочий день, и он сразу произвел на меня впечатление приятного молодого человека с интересами. Хенрик, служивший тогда в звании мичмана, уже начинал взбираться по ступенькам иерархической лестницы. В стране тогда дела обстояли совсем не так, как сейчас; военнослужащие были привилегированными людьми. Статус сводился не к деньгам, которых у всех было одинаково, а к знакомствам и тому подобным неофициальным связям. Я, неопытная секретарша, не очень-то понимала, что происходит вокруг, но неплохо разбиралась, кому из окружавших меня офицеров есть что сказать, а кому сказать нечего.

Хенрик пригласил меня выпить кофе в казино. От удивления я отказала, но подружки меня убедили, что я совершаю ошибку. Такие свидания – не бог весть что, а неплохо было бы время от времени появляться на людях с молодым мичманом. И когда Хенрик снова пригласил меня, я согласилась. Теперь, оглядываясь на прошлое, я понимаю, что казино называлась самая обычная пивная, но тогда встречались в основном там. Тем больше я удивилась, а под конец и разозлилась, когда Хенрик не явился. Я ждала его минут пятнадцать – худшие четверть часа, какие мне на тот момент довелось пережить. Четверть часа, исполненные стыда и смущения. Тогда-то все и началось. В казино вошли несколько моряков. Они ходили от столика к столику и сообщали сидевшим там офицерам какую-то информацию. Те, вне зависимости от того, были они с женщиной или одни, сразу становились серьезными, обменивались с матросами парой коротких фраз, после чего вставали, кланялись своим спутницам и быстрым шагом покидали казино. Я не знала, о чем речь. Матросы подошли и ко мне, и я испугалась. В голове у меня пронеслось: «война».

– Зофья Кристошик? – спросил красивый молодой человек в отвратительно сидевшем мундире.

– Да, – ответила я.

Я хотела улыбнуться, но так удивилась, что лицо мое, наверное, превратилось в какую-то непривлекательную странную гримасу.

– Мичман Хенрик Вильконьский нижайше просит прощения за то, что не может явиться на свидание. Его срочно призвали в часть, – объявил молодой человек.

У меня подкосились колени. С минуту я не могла двинуться с места, а потом на ватных ногах пошла к выходу. Надо было предупредить родителей.

На улице было подозрительно спокойно. Я со всех ног бежала по обледеневшему тротуару, оскальзываясь в нарядных сапожках на каблуках.

Увидев меня, папа и сам испугался. Оказывается, он уже все знал и объяснил мне, что произошло.

– По радио вчера передали, что правительство собирается поднять цены на продовольствие на двадцать три процента, – объяснил он, сидя за кухонным столом в своих огромных очках. – Это значит, что простой человек едва ли будет в состоянии сводить концы с концами. Люди требуют отменить повышение, требуют сменить руководство партии.

– А зачем мобилизуют военных?

– Хотел бы я знать. Как бы то ни было, я запрещаю тебе встречаться с этим молодым человеком, – заключил отец.

***

Как же мне их не хватало в самые трудные минуты – Хенрика и папы. Они бы знали, что делать. А я – нет. Я хотела бежать, но было уже поздно.

От входных дверей донеслось «тук-тук», а потом «бах-бах». Я понятия не имела, кто стоял по ту сторону, однако знала одно: кто бы там ни был, этот человек вот-вот обнаружит меня в чужой квартире, где на унитазе сидит покойник, из груди которого торчит рукоятка ножа. Я чувствовала, что проиграла. Мне не хватало воли к победе, я не могла собраться и придумать, как объяснить, что я здесь делаю. Что ж, надо отдаться на милость судьбы. Я открыла дверь.

– Здравствуйте, – сказал гигант с топором в руке и в каске на голове.

– Вы так на дверь набросились, что и покойника разбудите.

– Извините. Мы насчет задымления. У вас все нормально? Вы хорошо себя чувствуете?

– Хорошо. Вот бы раньше такой здоровяк пришел – он бы мне очень пригодился. Все мужчины одинаковы. Когда они нужны, их не сыщешь. Зато когда хочется побыть одной, они так и ломятся.

– Здесь еще кто-нибудь живет? – спросил пожарный.

– Да. Один безногий… В смысле – жил, потому что, видите ли… как бы это выразиться? Больше не живет.

И я посмотрела на пожарного. Вроде добродушный. Я с минуту раздумывала, не попросить ли его, чтобы он меня не выдавал, но решила, что это ни к чему. Какой-нибудь зануда-полицейский допросит его и дознается правды.

– Простите за беспокойство, – на автомате забарабанил пожарный. – Не открывайте, пожалуйста, окон, пока дым не рассеется.

Он поклонился и пошел стучаться дальше. Я в удивлении стояла на пороге, чувствуя себя невидимкой. Я могла бы сбежать с места преступления незаметно, и меня никто бы не заподозрил. Могла бы вытащить из покойника большой окровавленный кухонный нож и размахивать им у пожарного перед носом, а он наверняка решил бы, что оторвал меня от нарезания печенки.

– В четвертую не стучитесь, там никого нет, – крикнула я пожарному. – Может, видите – там дверь еле держится. Еще сломаете.

– Вы уверены?

– Как в том, что сейчас разговариваю с вами, – с этими словами я скрылась в квартире безногого.

Мало-помалу ко мне вернулось присутствие духа. Я решила подождать, пока суета во дворе и на лестничной площадке не уляжется. Нельзя, чтобы меня еще кто-то увидел. Занятый по горло пожарный оказался неопасным, но рисковать снова было бы слишком легкомысленно. Я ведь угрожала безногому смертью, да еще в присутствии полицейского. И вот безногого нет в живых, а я обшариваю его квартиру. Не надо быть Агатой Кристи, чтобы сообразить, что в случае неудачи я гарантированно угодила бы в круг подозреваемых.

Подстрекаемая любопытством, я подошла к окну. Во дворе, как это часто бывает в жизни, образовалось много шума из ничего. Над нашим небольшим двориком висел белый дым; ему было некуда деваться, и он медленными клубами расползался по пространству между домами. Внизу угадывались лишь очертания фигур; их там суетилось на удивление много. Люди нервно сновали туда-сюда в разноцветных отсветах мигалок. Вот именно. Многовато иллюминации для одной пожарной машины. Пожарные как будто привезли с собой диско-шар вроде того, что висел в гарнизонном казино. Я напрягла взгляд и рассмотрела машину скорой помощи. Что-то не так; надо бы узнать, в чем дело, но сначала следует прибраться. Матерь Божья, сколько же я должна была оставить здесь отпечатков пальцев! Похоже, меня ждет генеральная уборка. Убираться в такой конюшне мне еще не приходилось, но никто и не обещал мне легкой жизни.

Я высунула голову в коридор. Никого. Стиснув пальцы на рукоятке тележки, я живо посеменила к себе. Дома я надела фартук и старые шлепанцы. Взяла несколько тряпок, жидкость для мытья – ту, что похуже, из гипермаркета. Как же мне ее было жалко. Но что поделаешь. На руки я надела перчатки – не хозяйственные, таких у меня не было, они слишком дорогие. Своей единственной парой я пользуюсь уже много лет, когда крашу волосы. Нет у нас тут богачей, которым по карману красить волосы в парикмахерской. К тому же парикмахерши страшные болтушки. Одна такая, я у нее была несколько лет назад, когда собиралась на новогоднюю вечеринку в клубе для пенсионеров, так меня заболтала, что я еле успела на танцы. Еще немного – и я встретила бы Новый год в парикмахерской, с краской на голове, слушая слезливые любовные истории молоденькой парикмахерши. Я тогда слишком долго просидела с краской на волосах, и цвет вышел такой насыщенный, что в клубе меня не все узнали. Кое с кем из подружек пришлось знакомиться заново.

Я снова выглянула в коридор. Все спокойно. Соседи наверняка с увлечением следят за тем, что происходит во дворе. Пожарные, «скорая». Хе-хе, такого кино в нашем доме давно не показывали. Минута – и я снова в квартире безногого. Раз-два, засучила рукава и взялась за работу. Какой же тут грязный пол. Я решила не полоскать тряпку слишком часто – мне же нужно не навести чистоту, а всего-навсего ликвидировать следы. Я когда-то смотрела такое кино по телевизору. А может, и не по телевизору. Не помню, где смотрела, но там тоже ликвидировали следы. Осталось только протереть пистолет – и дело сделано. Зря я потратила на мытье такую хорошую жидкость. Непорядок. Надо посмотреть, нет ли у безногого какого средства в ванной, я бы тогда компенсировала себе убыток.

Я обтерла ручки дверей, шкафчиков, ящиков, оконные шпингалеты, перемыла стаканы, бутылки – все, до чего дотрагивалась. Да, времени я потратила немало, но это же дело первостепенной важности. Посуда вымыта, протерта и прибрана так, что безногий может гостей приглашать. На поминки, естественно.

Закончив, я так же быстро и незаметно ретировалась. Многовато эмоций для одного дня. Да и бегать туда-сюда между квартирами мне тоже случалось далеко не каждый день. Я вернулась к себе, отдохнуть. Если бы меня застали в квартире с трупом, я бы наверняка влипла в нешуточные неприятности. Что подумал бы обо мне Хенрик? Я надеялась, что если он вдруг уже умер и попал в рай, то какие-нибудь неотложные дела помешали бы ему наблюдать за тем, что я тут вытворяю. Я славно справлялась все эти годы, и мне не хотелось бы запачкать свое доброе имя, а еще меньше мне хотелось бы оказаться замешанной в убийство соседа – бандита и алкоголика. Абсолютно не моя компания.

Я немного посидела на кухне. Вонь от сгоревшей кастрюли еще не до конца улетучилась. Я глубоко вздохнула. Вот наберусь сил – и надо будет разобраться в ситуации и узнать, какого черта примчалась «скорая». Может, кто из соседей не выдержал наплыва эмоций, и его пришлось забрать? Я взяла тележку, как будто я – пенсионерка, которая собралась в магазин, а не поджигатель, который решил вернуться на место преступления. Вниз я ехала на лифте, а зря. В кабину попало много дыма, вытяжки в лифте нет, а ездит он с остановками, и мне пришлось наглотаться гари. Неприятно и опасно. Когда я на первом этаже выходила из кабины, у меня слегка кружилась голова. Кто-нибудь послабее мог бы в такой ситуации и сознание потерять. К счастью, ко мне это не относится. Что за бездарь спроектировал лифт так, что во время пожара в него набирается дым! Я страшно разозлилась, хотя сама же и подожгла помойку.

Выйдя во двор, я даже подпрыгнула и захлопала в ладоши от радости. Какое впечатляющее зрелище! Чисто Грюнвальдская битва. Пожарные, парамедики, даже полиция. Никаких скучающих праздных зевак – все носятся как ошпаренные, все при деле.

– Уже известно, кто этот негодяй? – спросила я первого попавшегося полицейского.

– Отойдите, пожалуйста, – ответил полицейский и выставил руку, не пуская меня дальше.

– Я здесь живу, это и меня касается. И помойка загорелась тоже моя, я еще утром мусор выносила. Волнуюсь.

– Не мешайте, пожалуйста. Здесь реанимация.

– Минуточку. Что значит − реанимация? Я думала, вы поджигателя ищете. Вы что, поджигателя реанимируете?

– Мы пока ничего не знаем. Поджигателя еще не нашли.

– Ну, удачи. – Я усмехнулась, а зря.

– Но есть пострадавший. Вы его родственница?

– Да ну что вы! Я – родственница? Я ко всему этому не имею никакого отношения. Я в магазин иду. Вы что, тележку не видите? И помойку эту я вижу в первый раз в жизни. О чем вы вообще мне говорите? Пф! – фыркнула я на него.

Я подняла тележку, чтобы он ее разглядел и понял, что я всего лишь посторонняя, которая собралась по магазинам.

Что же здесь произошло, встревожилась я. Пострадавший? Родственница? О господи, а вдруг чей-нибудь ребенок увидел огонь и подошел поближе? Или играл возле помойки и не успел убежать? Нет! Только не это! Я же не переживу. Такого я себе никогда не прощу. Никогда.

Дети, правда, раздражают, и в большинстве своем они глупые. Некоторые с возрастом не становятся умнее, и из них вырастают такие же глупые, вызывающие раздражение взрослые. Наверняка какой-нибудь ребенок мог пострадать. В нашем доме жила только одна молодая пара, из первой квартиры. Они много лет пытались завести ребенка, она даже начала ходить к психологу. Я об этом знала, потому что они ссорились из-за счетов, которые выставлял психолог, а когда люди ссорятся, то говорят всегда громче, и слышно лучше. Ссоры – это хорошо, батарейки в аппарате на дольше хватает. Но когда выяснилось, что бесплодием страдает он, стало совсем плохо. Из чванливого гордеца он за несколько дней превратился в слабого малыша. На глазах съежился. Мне стало его почти жалко. Как они себя мучили! Попыткам не было конца. Не знаю, почему они так долго тянули с ЭКО. Может, дело в деньгах, но тогда мир еще не перевернулся с ног на голову, и правительство платило за ЭКО. Может, они были религиозными фанатиками. Не знаю. Как бы то ни было, я из третьих рук узнала, что она трижды была беременна. И после каждой неудачи она устраивала ему такой скандал, что слышно было на полдома. Уж она ему все припоминала. Даже то, что он чавкает, когда ест, хотя все знают, что он чавкал, еще когда они познакомились, и тогда ей это не мешало. Потом она просила у него прощения, и они начинали по новой. Так или иначе, но она в конце концов забеременела. Он с нее пылинки сдувал. Ездил по ночам то за виноградом, то за селедкой. Наверняка понимал, что еще одной неудачи он может и не пережить. Она или себя убьет, или его. В зависимости от настроения.

Это было четыре года назад. Ребеночек подрос. Пошел в детский сад. Не сильно красивый, не сильно умный, но чего еще ожидать, глядя на родителей. Особенно на папу. Однако каким бы тот мальчик ни был, вряд ли он сумел бы натворить столько, чтобы заслужить такую судьбу. Это невозможно. За четыре года не успел бы.

Я не выдержала. Подбежав к дверцам «скорой», я оттолкнула человека в красном комбинезоне и попыталась заглянуть в машину.

– Кто там? Покажите, кто там? – крикнула я, вцепившись в дверцы.

– Что вы делаете? Отойдите, пожалуйста! – запротестовал санитар. – Мы боремся за его жизнь.

Они не хотели меня пускать, а мне надо было все выяснить. Их больше, они сильнее. Я поставила на один из моих козырей – на хитрость.

– Пустите. Я его бабушка! – Я рвалась в машину.

– Да ну? – засмеялся санитар. – Какой он у вас большой.

– На бабушкиных харчах подрос! – ответила я не задумываясь.

Спасатель хотел отпихнуть меня, но у меня хватка-то сильная, и я вцепилась в дверцы «скорой» как клещ. Сила – результат многолетних тренировок в общественном транспорте. Тот, кто не в состоянии удержаться во время резких поворотов и торможений, рано или поздно раскроит себе голову. Держась за дверцы, я подтянулась и заглянула в машину.

Босая ступня с большими черными пальцами. Это не соседский ребенок. Они что, за дуру меня держат? А то я не знаю, как выглядит нога четырехлетнего малыша. Уж наверное, она не такая здоровая и обожженная.

– Это что? – выкрикнула я. – Там бомж какой-то!

– Может, хотите поцеловать внучка? – пошутил санитар.

– Очень остроумно.

Парамедикам удалось запустить бедняге сердце, он снова задышал. В такие минуты меня обуревает восторг.

– Просто какой-то бомж. Ну и прекрасно, – сказала я себе.

– Ну как вы можете так говорить! – вмешался врач, который как раз вылез из «скорой». – Он такой же человек, как вы и я.

– Я хотела сказать «бездомный», – поправилась я. – И не преувеличивайте наше с ним сходство. Куда вы его везете?

– На улицу Банаха. Вы его знаете?

– Я? Ну откуда? Ни в коем случае. Первый раз в жизни его вижу. Я в магазин иду. – Я подняла тележку. – Вы что, не видите?

Я еще раз потянула дверь «скорой» и увидела пострадавшего целиком. Стоящие дыбом лохмы и борода еще дымились. Лица я не разглядела – на него надели кислородную маску.

– Он выживет? – спросила я, глядя врачу прямо в глаза.

– Будет ясно, когда мы доставим его в больницу и обследуем, но прогноз хороший.

– Пожалуйста, отойдите сейчас же! – услышала я решительный голос.

Полицейский. Вот с ним цапаться не надо.

– Ну хорошо, хорошо. Чего вы такой нервный? Я же «скорую» не держу. Хотели бы – уехали бы. – Я отпустила дверцы и ретировалась.

Помимо грабежа и трупа в соседней квартире мне теперь приходилось думать и об этом бедолаге. Надо будет выбраться в больницу на Банаха, выяснить, выжил он или нет. Но это потом. Пусть его сначала подремонтируют.

Из-за всех этих дел у меня закружилась голова. Может, виноват дым, а может, у меня сахар упал. Я не помнила, когда ела в последний раз. Двор закружился вокруг меня. Я оперлась о стену. Никто не обратил на меня внимания. Один из пожарных разговаривал с полицейским, прочие укладывали снаряжение в машину. Им было чем заняться. «Скорая» включила сирену и уехала. Всё начало понемногу успокаиваться. Пора и мне прийти в себя.

Я вернулась домой совершенно без сил и решила прилечь буквально на минутку, отдохнуть. Потом я собиралась съездить в «Карисас», поесть супа. Готовят там не особенно вкусно, да и общество оставляет желать лучшего. Но когда мне не хочется ходить по магазинам и торчать на кухне, то я, бывает, заглядываю в их столовую.

Ничего у меня не вышло. Едва я успела улечься на диване и закрыть глаза, как меня разбудил сын.

Я посмотрела на него заспанными глазами. В юности он определенно был симпатичнее. Прямо хорошенький. Когда он родился, акушерка сказала, что жалко тратить такие длинные ресницы на парня. Он и правда был красавчик – а чему тут удивляться, если посмотреть на родителей. Но потом, как в жизни бывает, все изменилось. Он вбил себе в голову, что у матери ему плохо, самостоятельности захотел. Съехал и от великой самостоятельности перестал следить за собой. Как-то он попал в аварию на улице, недалеко от дома, где жил. Я, конечно, страшно перепугалась, но авария оказалась совершенно неопасной. Сын поправился, но как же я с ним тогда намучилась! Наверное, другого такого нытика во всей больнице было не сыскать. После этого происшествия сын окончательно махнул на себя рукой. Растолстел. Отрастил животик. Начал сутулиться. Стал какой-то неповоротливый, неуклюжий. Говорил, что после аварии у него все время все болит. А у кого не болит?

– Мам, а что у тебя с дверью? – обеспокоенно спросил сын.

– Ничего. Дверь как дверь. Сразу «что у тебя с дверью». Старая была, вот и развалилась. У других-то дети интересуются, как там родители. Двери им иногда ремонтируют или, если надо, меняют, а я что? Как есть, так и есть.

Сын закатил глаза и ушел на кухню, разбирать принесенные авоськи с продуктами. Сейчас опять рассует как попало, а мне потом убираться. Ну что за парень!

– Мам, если ты мне не скажешь, что случилось, я пойду к соседу напротив и так или иначе, а все выясню, – не отставал сын.

– Ну хорошо, хорошо. Меня немножко ограбили, – призналась я, чтобы он наконец отвязался, и тут же заговорила на другую, более увлекательную тему: – А знаешь, как у нас тут интересно! Во дворе пожар был, и пожарные приезжали, и «скорая»…

– Что?! Как ограбили? – Сын так завопил, будто это его обворовали.

Он примчался с кухни – в одной руке пучок редиски, в другой бутылка молока. Забавно он выглядел с таким продуктовым набором.

– Ограбили, и все. Делов-то. – Я пожала плечами, давая понять, что волноваться мне абсолютно не из-за чего, – и снова улеглась на диван. – И не кричи так, пожалуйста, а то у меня сейчас голова разболится, и тебе придется бежать в аптеку за порошком.

– И ты так спокойно об этом говоришь?! С тобой все в порядке? Когда к тебе вломились, ты была дома?

Сын подошел ко мне и стал как сумасшедший дергать меня за руку – наверное, хотел убедиться, что меня не изрешетили пулями.

– Не дергай меня! С ума сошел?

– Ты звонила в полицию? У тебя ничего не болит? Может, врача вызвать?

– Успокойся, сыночек, ничего у меня не болит. Из полиции только что были, да ничего пока не сделали. По-моему, такие кражи не представляют для них ни интереса, ни важности.

Сын внимательно слушал, выпучив покрасневшие глаза с набрякшими мешками. Занимается по ночам неизвестно чем, потом без слез не взглянешь. Я и то куда свежее выгляжу.

– Ты даже не спрашиваешь, что пропало? – удивленно спросила я. – Тебе не интересно?

– Я о тебе беспокоюсь. Вещи – это не так важно.

– Тебе легко говорить. Не тебя же обокрали.

– И то правда.

– Но ты не волнуйся, часть вещей я уже нашла.

– Как нашла? Ты о чем?

Ох, вот зря я это сказала. Надо себя контролировать, всего не говорить. Особенно если что-то натворила, не стоит болтать направо и налево. А то еще неприятностей наживешь.

– Да ничего особенного, – начала я. – Просто нашла эти вещи, и все.

– Как нашла? Где?

– Неважно. Их украли, я их нашла, и оставь уже меня в покое, – сухо сказала я. – Поесть бы приготовил, раз уж ты здесь. Хоть бутерброд. Господи, обо всем тебя надо просить. Я у тебя на глазах от голода умирать буду, а ты и не спросишь, не хочу ли я есть.

– Мам, а может, сходим куда-нибудь, поедим?

– В смысле – куда-нибудь? – Интересное предложение. – Я же не одета для выхода.

Я надеялась, что сын станет настаивать. Как-то он водил меня в красивый ресторан, где официанты были молодые и высокие. И почти одинаковые. В ресторане было темновато и потому не особенно приятно, но все официанты были в белых рубашках и фартуках – любо-дорого посмотреть. И бегали без остановки! Один на кухню – и другой тут же с кухни выходит. Да, вот это было зрелище. А сын даже не заинтересовался. Его вообще мало что интересует.

– А все же? – неуверенно спросил он.

– Ну ладно, ладно, не упрашивай. Ты так лебезишь, что жалость берет. Пойдем, раз уж ты так просишь, только дай мне минуту, я переоденусь. Ты меня от дела оторвал.

Я пошла в ванную – хоть причешусь. Посмотрелась в зеркало. Ну что ж. Чудес не ждите, раз у меня всего пара минут. Я поправила прическу, подкрасила губы. Может, мы опять поедем в тот ресторан, и там опять будет темно?

– Платить будешь ты, да? Раз уж приглашаешь… – спросила я. В наше время уверенности нет, потому что теперь если мужчина приглашает женщину на ужин, то ожидает, что она будет платить за себя.

– Да, мама, я заплачу, – заверил он.

Сын великодушно помог мне запереть дверь, закатывая при этом глаза и бормоча что-то себе под нос. Он все твердил, что нам надо серьезно поговорить и что такими вещами не шутят. Я не отвечала, потому что мыслями была уже в том ресторане, с красивыми официантами, и не хотела портить себе чудесные мечты скучной банальной ссорой.

Мы сели в машину сына. Он, как всегда, припарковался далеко, как будто не мог, как все люди, поставить машину в подворотне. Какой же он у меня лентяй. И машина у него неудобная. Вроде ей уже несколько лет, хотя она почти новая – сын мне не говорил. В машине было много кнопок и маленький экран неизвестного назначения. Видно, что возможностей у машины много, но какая же она низкая! Как провалишься в сиденье, так потом не выберешься. Господи, каких же мучений мне стоило вылезать из этой машины, а ведь я в общем и целом в хорошей форме.

– Мам, ты понимаешь, что я беспокоюсь за тебя? – Сын снова завел свою любимую тему.

– Знаю, знаю. Я тебя люблю, – успокоила я его. – Мне ничего не нужно, у меня все есть. Не волнуйся.

– Дело не в этом.

– А в чем? Ты нашел новую тему для беседы?

– Ограбление? Да, это серьезно. Вдруг бы с тобой что случилось.

– Ты лучше на дорогу смотри. А то врежешься вот в этого, что перед нами, и развалится твоя чехословацкая «феррари». В ней и так-то ездить ужас как неудобно, а если еще и развалится? Тогда что? Придется в ресторан пешком идти?

– Я серьезно, – разозлился сын.

Да, он говорил серьезно. Не похоже на него. От его серьезности мне стало ужасно скучно, и я решила смотреть в окно. Сколько машин. И в каждой кто-то сидит. Один или с кем-нибудь. Едет куда-то. Какие-то планы у него в голове. Приехать куда-нибудь или другое что. И им это все не мешало – они так и перескакивали из ряда в ряд. Совсем недавно здесь была узкая улица. Узкая и вся в колдобинах. По ней тащился в сторону центра автобус номер сто девять. Вместо старых оранжерей, где с довоенных времен выращивали цветы и всякие саженцы, выстроили торговый центр, а улицу расширили – прибавили с каждой стороны по три полосы. А теперь даже метро сюда тянут. В голове не укладывается. Еще бы аэропорт тут построили.

Мальчишка, сидевший в соседней машине, показал мне язык. Я ответила ему тем же. Мальчишка тут же донес родителям и ткнул в меня пальцем. Стукач.

– Мам, ты чего? – спросил меня сын.

– Оставь меня в покое. – Я отмахнулась.

– Мы говорили о твоей безопасности. Это очень важно!

– Да что ты. – Я выпрямилась на сиденье – от езды у меня разболелся копчик. – Мне, наверное, надо было заткнуться. Извини. Ты говори, говори, это очень интересно. Важная тема.

– Потому что тот преступник может вернуться и что-нибудь тебе сделать.

– Какой преступник? А, тот. Нет, тот уж не вернется.

– Откуда ты знаешь, как грабят квартиры? Вдруг он захочет уничтожить следы? Не надо от этого отмахиваться. Преступники злые люди, вдруг они тебе навредят.

– Да не похоже, что он теперь сможет мне навредить. – Сын явно удивился, и я спохватилась: – Ну то есть не похоже, что он смог бы мне навредить. Не преувеличивай. Ты как-то слишком разволновался.

Машина замедлила ход. Я подумала – вот и хорошо, а то уже в животе урчит, а ведь еще придется ждать, пока заказанное приготовят. В последнее время я наловчилась заказывать еще и суп. Даже если я потом не смогу доесть остальное, суп всегда подают быстро. Ха! Обожаю эти минуты: все сидят голодные и ждут, когда принесут заказанное, а я уже ем суп.

– Я собираюсь тебе кое-что показать, хорошо? – спросил сын. – Тут недалеко. Несколько минут. Нам по дороге.

– Мне что-то не хочется.

– Я еще раньше об этом думал, а теперь и момент подходящий.

– Ну давай, раз уж тебе так надо.

– Думаю, тебе понравится. Да, понравится. Сама увидишь.

– Ну, признаюсь, мне даже стало немножко любопытно. А то я думала, что ты все время будешь занудствовать и ничего интересного не скажешь.

Сын свернул в переулок и несколько минут петлял, сначала бурча себе что-то под нос, а потом уже ругаясь вслух. По-моему, сейчас все ездят с навигатором, а он – нет. Наверняка не сумел его подключить.

Наконец мы приехали. Мы были или уже где-то за Варшавой, или на самой окраине. Во всяком случае, мы оказались в районе частных домов. Какие-то развалюхи, кое-где все заросло, но в общем и целом довольно мило и элегантно. Сады уже успели зазеленеть. Живые изгороди подстрижены. Тишина, покой, солнышко. Приятно.

– Ну что, нравится? – Сын раскинул руки, словно ему принадлежала вся улица.

– Неужели ты сюда переехал? – Мое любопытство усилилось.

– Идем. Я тебя кое с кем познакомлю.

Признаюсь, ему удалось меня одурачить, пообещав поездку в город. Однако я человек умный и под конец все поняла. Я хорошо разбираюсь в таких делах – лучше, чем он думает. Ему больше не удастся делать тайну из цели нашей поездки.

– У тебя тут любовница? – уверенно спросила я. – Надеюсь, она богатая.

Сын только рассмеялся и показал, куда идти. Ну-ну, не ожидала. Лицо держит. Не хочет ее обсуждать у нее за спиной. У меня самой другие принципы, но я его отлично понимаю. Уважение – дело нешуточное.

– Идем, тебе понравится. – Сын вел меня, как ребенка на встречу с Санта-Клаусом.

Если она богатая, то наверняка уродина – обычно одно прилагается к другому. Зная вкусы моего сына, ничего особенного ждать не стоит. Хоть бы ожирением не страдала. Такие особы не только вечно что-то жуют; у них еще и всех разговоров только о еде. Нет у них других тем. Просто невыносимо. То картошечка, то мяско, то хлебушек. Только о том и говорят, когда бы и что съели. Одно могло спасти наше еще не состоявшееся знакомство: вдруг она хорошо готовит.

Мы остановились у какой-то калитки. За высокой деревянной оградой тянулись вверх величественные каштаны, среди которых стоял большой дом, похожий на дворянскую усадьбу. Ну-ну. Весьма многообещающе. Не дом, а недвижимость. Может, я ошибалась насчет своего сына? Недооценивала его. Может, у меня были завышенные ожидания. Я смутилась. Какой бы ни оказалась эта его новая женщина, она наверняка не дура – такое состояние сколотила. И вкус у нее тоже есть.

Сын позвонил в домофон, и тот загудел, давая понять, что калитку можно открыть.

Мы двинулись через сад, полный цветов. Должна признаться, я была под впечатлением. Наверное, потому, что по дороге домой я проходила через нашу вонючую подворотню. Иногда даже приходилось задерживать дыхание.

Сын позвонил. Дин-дон. Через минуту дверь открылась.

Да, день выдался полный неожиданностей. Решив, что мне померещилось, я потерла глаза, но это не помогло. Передо мной стояла улыбающаяся женщина в белой блузке и черной юбке.

– Да ты с ума сошел! Она же старая! – воскликнула я, увидев перед собой едва ли не свою ровесницу.

Но этот сопляк даже не собирался объяснять, что, мол, любовь слепа или что она была как солнечный удар. Он только улыбнулся.

– Здравствуйте! – сказала женщина и протянула мне руку.

– Это пани Малгожата, владелица пансиона «Золотая осень». – Сын повернулся ко мне и указал на женщину, после чего, указывая на меня, прибавил: – А это моя мама.

«Золотая осень»? Мне показалось, что я куда-то падаю, хотя я стояла на ровном тротуаре.

– Держи меня, – сказала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Сын схватил меня за руку.

– Уйди! Не прикасайся ко мне! – заорала я. – Как у тебя духу хватило?

– Да ты просто посмотри, – ласково, как с ребенком, заговорил сын. – Никто же не заставляет оставаться. Смотри, как тут красиво.

– Я с удовольствием покажу вам сад, – подхватила женщина. – Потом можно посмотреть дом, клуб, столовую и комнаты. Я уверена, вам понравится. У нас сейчас как раз полдник.

– Немедленно отвези меня домой! – потребовала я. – А ты помалкивай! – Я наставила на женщину палец. – Ишь разулыбалась. Не знаешь разве, что от улыбки морщины бывают?

Сын взял меня под руку и повел к машине. Мне было нехорошо. Я еле двигалась – как когда снится, что у тебя слишком тяжелый рюкзак или что ты все ворочаешься и не можешь встать. Цветы пахли слишком сильно, и трудно было дышать. Солнце палило немилосердно. Каштаны не давали чаемой тени. Наверное, они только и делали, что осенью засыпáли весь район кучами гниющих листьев. У нас во дворе росла когда-то ива. Бог весть, как ей удалось вырасти, несмотря на то, что на нее вечно мочились собаки, и на вечный недостаток солнца. Каждое лето все меньше ее веток покрывались листьями, пока она не засохла окончательно. Я все думала – почему. И пришла к заключению, что на нее некому было залезать.

В машине мне не полегчало. Сын включил кондиционер, от которого у меня разболелась голова. Он говорил мне что-то, объяснял. Вроде такой хороший, но мне было все равно. Я не ожидала, что родной сын заманит меня в такую подлую ловушку! Есть вещи, о которых даже и не помышляешь. Кажется, что так будет всегда. Ребенок любит свою мать. Это самая очевидная правда в мире. Ее никто не ставит под сомнение. Над ней никто не задумывается. Так есть, и измениться не должно. Мне бы и в голову не пришло, что родной сын выбросит меня на помойку, как компьютер с устаревшей материнской платой.

Помню, каким он был в детстве. Наше сокровище. Мое и Хенрика. Когда он родился, мы наглядеться на него не могли. Он был такой маленький. Мы лежали в кровати и смотрели на него. А он корчил всякие рожицы, которые мы пытались истолковать так и сяк. Хенрик щелкал фотоаппаратом. Я до сих пор люблю рассматривать эти фотографии.

– Приехали. – Сын грубо вторгся в мои воспоминания. – Я поднимусь.

– Спасибо, не надо.

– Мам, ну не сердись. Я хотел как лучше. Отличный центр, все по высшему разряду. Ты понятия не имеешь, сколько это стоит и какая там очередь из желающих.

– Не лезь ко мне. – Я грозно взглянула на него. – Видеть тебя не хочу.

– Мам…

– Завтра купишь и поставишь мне новую дверь. Только смотри мне не мешай. Лучше вообще на глаза не попадайся.

– Ты же знаешь, я завтра на рыбалку. Забыла?

– Нет, конечно. От тебя только и слышишь что про рыбалку. И судьба родной матери тебя нисколько не интересует! – Я закончила дискуссию и вылезла из машины.

Дома я упала без сил. Надо подольше отдохнуть. Я легла на диван и задумалась. Все так плохо. Я надеялась перехватить денег у родного сына. Мне уже несколько раз письменно напомнили про долг в домовом кооперативе. А сын, похоже, за меня не заплатит. Узнай он о моих бедах – и у него появится отличный предлог засунуть меня в это гадкое место. Надо как-то самой вывернуться. Я решила употребить на уплату долга сбережения, отложенные для внука. И это бы ладно. Но у меня помимо мелких обыденных неприятностей появились проблемы побольше. Следовало разгадать криминальную загадку. Куда девались документы Хенрика? Какого черта эта идея вообще взбрела преступнику в пустую его голову? Ну, тут он попал на нужного человека. Кому-кому, а мне отлично удается разгадывать загадки. Я сделаю выводы из фактов, я разберусь, с какой целью совершено гнусное преступление, – это всего лишь вопрос времени. В ожидании озарения я заснула.

Глава 3

Утром меня разбудил стук в дверь. Все тело у меня болело. Спать на диване в моем возрасте – не лучшее решение. Я, не умываясь, пошла поглядеть, кто это ко мне ломится.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Больцерович Лешек – польский экономист, бывший премьер-министр, бывший министр финансов (1989−1991, 1997−2000), вдохновитель польской «шоковой терапии». – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Шафлярская Данута (1915−2017) – польская актриса театра и кино.

Вернуться

3

Лейтенант Славомир Боревич (актер Бронислав Чешляк) – главный герой детективного сериала «Вызываю 07», который шел по польскому телевидению с 1976 по 1978 год.

Вернуться

4

Хласко Марек (1934−1969), Стахура Эдвард (1937−1979), Бурса Анджей (1939−1957) – видные представители польской литературы.

Вернуться