Юлия Волкодав
Кигель Советского Союза

Часть 1

Утро начинается с телефонных звонков. Он их так и называет, «утренний обзвон». Едва открыв глаза, тянется к тумбочке за очками и записной книжкой. И пока тело привыкает бодрствовать, мозг уже включается в работу. Кого нужно поздравить с днём рождения? Кому напомнить об отправленных бумагах? Какие встречи запланированы на сегодня? Электронных календарей он не признавал. Мобильником пользовался исключительно как телефоном, набирая номер вручную, как привык делать всю жизнь. Новомодные гаджеты, как называли телефон и прочие приблуды внуки, презирал. И всегда сердился, если дети утыкались в экраны в его присутствии. Ничего там хорошего нет. Настоящая жизнь, настоящие друзья и настоящее общение – вот они, вокруг тебя, а не в телефоне. Уж он-то, Андрей Кигель, и о жизни, и о друзьях знал всё. И за модой не гнался никогда – ни в вещах, ни в песнях.

– Алло! Марик? С днём рождения тебя, дорогой. Кавказского тебе долголетия, человеческого и творческого. Я сегодня заеду. Знаю, что не празднуешь. И очень зря. Зритель по тебе соскучился. Мы могли бы сделать творческий вечер. Ну, что сейчас говорить! Я заеду, Марат. Передавай супруге мои поздравления. Как с чем? Это и её праздник тоже, что бы ты без неё делал. Всё, давай, до встречи.

Андрей Иванович откладывает телефон и решительно поднимается с постели. Разлёживаться не в его характере, даже если позволяет время. Хотя время ему никогда не позволяет. Вот уже полвека у Кигеля дел всегда больше, чем помещается в один день. И это хорошо, он так и хотел. У него и движения быстрые, стремительные. Войдя в ванную комнату, первым делом нажимает на кнопку магнитофона. За десять минут, что уходят на умывание и бритьё, можно послушать две или три песни. В магнитофоне всегда стоит флешка с новым музыкальным материалом. Тоже вот технологии. Раньше композитор звонил и говорил, что у него есть для тебя песня. И ты бежал, бросив все дела, только бы успеть первым. Потому что песню могут отдать кому-то ещё. Лёньке, например, или тому же Марику. Нет, ему грех жаловаться. Уж ему-то песен в репертуаре всегда хватало, и всё же… Ты приходил к композитору, и тебя сразу же сажали за стол. Или хотя бы вручали чашку чая и какие-нибудь домашние пирожки, испечённые любимой супругой. И ты, вечно голодный артист, только приехавший с одних гастролей и уезжающий на другие, сидел, уминал те, что с картошкой, твои самые любимые, и слушал новую песню, которую автор исполнял тут же, на чудом впихнутом в по-советски скромные квадратные метры пианино. И, дожевав пирожок, тут же принимался разучивать, напевать под ревнивое ворчание творца, борющегося за чистоту каждой нотки. Это было творчество. А сейчас что? Флешка! Придумали же. Оркестровки живые никто делать не хочет. На синтезаторе запишут все инструменты и довольны. Халтура везде.

Андрей Иванович с раздражением вытирает лицо полотенцем. Погружённый в свои мысли, он даже не особо уловил, что прослушал. Ну и чёрт бы с ним. Была бы хорошая музыка, мимо ушей не прошла бы. Значит, очередная посредственность.

В столовой светло и солнечно. Удачный у них всё-таки дом. Скромный по сегодняшним меркам, роскошный по меркам того времени, когда молодой ещё артист всеми силами пытался свить семейное гнездо. В Москве дети часто болели, хотелось организовать для них свежий воздух. Влез в сумасшедшие долги, два года гастролировал по всему Союзу, но дом в Подмосковье построил. Сто двадцать метров всего-то. Теперь, если все дети и внуки вдруг решат переехать к ним с Зейнаб, пожалуй, и не поместятся. Другой вопрос, что не решат. У них свои дома. Построенные тоже им, вечно поющим отцом и дедом.

– Доброе утро!

На Зейнаб изумрудная блузка и длинная, в пол, юбка цвета ультрамарин. Синий массивный кулон. Какой-то самоцвет. Она любит смелые эксперименты. Его красавица. Он зовёт её «девочка» до сих пор, спустя столько лет.

– Что у тебя сегодня?

Она ставит перед ним тарелку борща и садится напротив. Длинные, всегда распущенные чёрные волосы и серые, как озеро, ясные глаза. Неизменная улыбка и искреннее желание узнать его планы на день. И он начинает перечислять:

– С утра в офис, хочу хоть немного посидеть с бумагами. Мне кажется, их накопилось столько, что они скоро подопрут потолок. Днём выступление в «Мире», благотворительный концерт детского фонда. Ближе к вечеру заеду Марика поздравлю с днём рождения. Он не отмечает. Ну ты же его знаешь, придумал себе депрессию. Постараюсь его взбодрить. Борщ сегодня отменный!

Зейнаб цедит кофе крошечными глотками. Утром ей больше ничего не нужно. От ядрёного запаха борща слегка подташнивает. Он так привык. Первое блюдо на завтрак, потому что обед при его графике может наступить ближе к вечеру. И просто потому, что так приучила его мама. «Мама. Первое слово, главное слово в каждой судьбе». Была такая пронзительная детская песня. Андрей её тоже пел. А что он не пел? Голосом Кигеля озвучено примерно всё, написанное советскими композиторами. Но строчка про маму подходит ему как нельзя точно. И первое слово, и главное. Поначалу Зейнаб даже ревновала, потом смирилась. Аида Осиповна умерла тридцать лет назад. Но живёт в их доме и поныне.

***

– Аида Осиповна! Ваш Андрюшка опять дерётся!

Соседка стояла на пороге общей кухни, раскрасневшаяся, возмущённая. Аида Осиповна отложила палку, которой мешала бельё в огромном тазу-выварке, медленно распрямила спину. Мокрые и уже седые волосы лезли в глаза. Спокойно посмотрела на соседку:

– С кем дерётся?

– Сашку моего побил! В песке извалял. Я и так стираю каждый день!

– Хорошо, если раз в неделю, – припечатала Аида Осиповна. – Мне-то хоть не ври. Сашка твой вечно как порося ходит. Андрей!

Это уже в окно, громким и грозным голосом. Натренированным. Андрею семь, и его первый раз в первый класс пришёлся на первый же военный год. Сорок первый. И в школу он пошёл в первую, номер один. Потому что другой в маленьком сибирском посёлке, куда их забросила волна эвакуации, просто не было. И даже дом, в котором нашлась для них крохотная комната, был первым от сельсовета. С единицей на покосившемся деревянном боку.

Андрей появился спустя секунду. Раскрасневшийся, взъерошенный, но счастливо улыбающийся. Портфель, старый, потрёпанный, доставшийся от старших братьев, держал под мышкой – ручку оторвал ещё Борис. Или Вовка? Наверное, Вовка. На том всегда вещи горели, хотя мать миллион раз просила быть бережнее: младшему донашивать.

– Марш в комнату! – рявкнула мать и пошла за ним следом.

Только закрыв дверь и привалившись к стенке, спросила устало, что не поделили с Сашкой и почему сын такой довольный.

– Пятёрку по пению получил! – отчитался Андрей, раздеваясь и поглядывая в сторону стола.

Есть хотелось неимоверно, а на столе уже ждала тарелка затирухи – жидкого супа из воды и муки.

– Лучше бы ты по математике пятёрку получил. Что это за предмет такой, пение? Велика наука – песни голосить. А с Сашкой что? Садись ешь. Руки помой!

Чтобы помыть руки, надо идти на общую кухню, а там наверняка ещё торчит недовольная Сашкина мать.

– У меня чистые, мам! А Сашку я просто пихнул, чтобы не болтал лишнего. Не бил я его.

– Лишнего?

Андрей нахмурился. Вдаваться в подробности не хотелось, но надо говорить, раз уж начал, мать не отстанет. Иногда он даже жалел, что матери до всего есть дело: до его оценок, до разбитого колена, до чистоты его рук. На того же Сашку, да что там, на почти всех ребят из его класса взрослые почти не обращали внимания. Поел, да и ладно, иди, своих забот море.

К счастью, на кухне уже никого нет, только бельё, матерью забытое, булькало в выварке. Андрей нарочно долго мыл руки, надеялся, что мать отвлечётся, забудет, о чём шёл разговор. Но когда она забывала? Стоило вернуться в комнату, как прозвучало грозное:

– Ты не ответил.

– Да глупости, мам. Сашка говорит, что наш папа не на фронте погиб.

Андрей отвечал ровным тоном, берясь за ложку. Потянулся к куску хлеба, оставшемуся от завтрака.

– А ты? – таким же ровным тоном поинтересовалась мать.

– А я что? В зубы я ему дал, – неохотно признался Андрей. – Написано же на плакате: «Не болтай». Вот пусть и не болтает.

Аида Осиповна покачала головой, но больше ничего не сказала. Потянулась за противнем, который каждое утро убирала на шкаф, подальше от глаз Андрея. На противне маленькие подушечки из муки и сахара. Она делала их вечерами, а днём продавала на рынке, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Андрей твёрдо знал, что таскать конфеты нельзя. Если он их съест, у матери не будет денег, чтобы купить ещё сахара и муки. И чего-нибудь к завтраку и обеду. Потому что на две их иждивенческие карточки не прожить. А у них, в отличие от соседей, даже огорода нет. Комнату-то им выделили, а землёй кто сейчас поделится? Да и не успело бы ничего вырасти, даже если бы дали им клочок суровой сибирской земли. Аида Осиповна молча выбрала самую пухлую подушечку и так же молча положила её на стол перед сыном. Не замечая или стараясь не замечать, что со вчерашнего вечера конфеты слегка «похудели». Андрей знал, что нельзя есть подушечки, предназначенные на продажу. Но ведь можно их облизать, не уменьшив общего числа.

– От Вовки письмо пришло, – сказала мать всё так же спокойно, но Андрей тут же вскочил, забыв и про недоеденный суп, и про конфету. – Да доешь ты сначала. Хорошо всё. Жив, здоров.

Но Андрей уже не мог думать ни о чём другом. Схватил затрепавшийся по дороге треугольник, быстро развернул и начал читать. Оба брата на фронте, сражаются за нашу родину. И только он, самый младший, дома. И даже сбежать на передовую нельзя. Далеко бежать-то придётся из Сибири. Да и как мать оставить? Вот и Вовка пишет, что он, Андрей, теперь за старшего в семье, пока Борька не вернётся. А вернётся он только, когда фашистов разгромим. Но это скоро, наверное. Можно потерпеть.

Андрею и на фронт очень хотелось, ведь читал же он в газете про детей полка. И старшим быть ему нравилось. А то всегда младший, надоело уже! Хотя Андрей знал, что самый любимый. Мать сама про него говорила «моё позднее счастье». Когда думала, что Андрей давно спит и не слышит.

– Дочитал? – сурово спросила мать. – А теперь доедай, горе моё! И уроки делать, живо! На улицу сегодня ни ногой.

Андрей вскинул голову. В глазах ни обиды, ни мольбы. Только живой спокойный интерес. Мол, почему такая несправедливость?

– Потому что бить одноклассников в зубы нельзя, – пояснила мать ровным тоном. – Даже если они… кхм. Даже если они балбесы, Андрей. И поможешь мне бельё отжать и повесить.

– Помогу, мам, – весело согласился самый младший Кигель, который теперь остался за самого старшего. – Обязательно помогу!

***

Петь Андрею нравилось всегда. «Скажи за меня всё, что я не сумею, песня моя». Эти строчки он спел, уже став популярным артистом. Да и сами они появились много позже. Но чувствовал так Андрей ещё в детстве. Когда переполняли эмоции, будь то тревога военных хроник или радость наступившей весны и скорых каникул, выливались они в песни. «Вставай, страна огромная», – выводил он тонким мальчишечьим голосом вслед за репродуктором. Или «А ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер», шагая из школы и норовя наступить в каждую лужу. Жаль, что не рука об руку с верным другом, конечно. С друзьями у Андрея были проблемы. Все его дворовые друзья-товарищи или остались в Москве, или эвакуировались с родителями куда придётся. А с местными сельскими ребятами Андрей взаимопонимания не находил. Они не очень-то интересовались учёбой и после уроков, а иногда и вместо помогали матерям в поле, в огороде, во дворе. Многие, несмотря на юный возраст, умели и за скотиной ходить, и дрова колоть. Скотины у них с матерью не было, а вот дрова Андрея волновали. Печку топить каждый день надо, и смотреть, как мать унижается, упрашивает соседа-старика, одного из немногих оставшихся в деревне мужчин, наколоть им несколько чурочек, как отдаёт ему за услуги те жалкие копейки, заработанные на рынке, было невыносимо.

Андрей выбрал момент, когда во дворе, возле большого щербатого пня, служившего колодой, появился с топором Мишка. Мишка был старше его, но учился в том же классе. Андрей так и не понял, на второй год тот остался или поздно в школу пошёл. Здесь, далеко от столицы, и не такие чудеса случались. Многие взрослые считали учёбу бесполезной тратой времени, что уж о детях говорить.

– Мишка! – Андрей подошёл поближе. – Научи дрова колоть!

– Чего? Комсомол, ты с дуба рухнул, что ли? – усмехнулся Мишка. – Куда тебе? Ты топор-то не поднимешь.

У Андрея в классе была кличка Комсомол. Это потому, что его одним из первых в октябрята приняли. И октябрятский значок он носил, не стесняясь, даже после школы не снимал. И командиром звёздочки сам захотел стать. Ему казалось, так правильно. Почему нет? Кто же не захочет, командиром-то? Но многие почему-то не захотели. Он, удивлённый, тогда пришёл к матери, рассказал, как всё прошло. Спросил, правильно ли поступил. Мать сказала, что правильно. А потом ещё Вовка в письме написал, что гордится им, октябрёнком. И Андрей успокоился.

– А ты мне его дай и посмотрим, подниму или нет.

– Ну да. Ты себе руку отрубишь, а мне отвечать? Иди отсюда, мелюзга, не маячь.

– Мишка, завтра контрольная по математике.

– И что? – вскинулся Мишка, но по глазам было видно, что прекрасно он Андрея понял. – У меня всё равно другой вариант.

– А я тебе твой сделаю.

Андрей хорошо учился, даже отлично. И сделать два варианта ему несложно. Главное, чтобы учительница не заметила.

– Ладно, Комсомол, иди сюда. Вот так встаёшь. Руку сюда. Замах. Да подожди, куда спешишь? Вместе давай.

Первое разрубленное полено приземлилось Андрею на ногу, но он и виду не показал, что больно. Второе, уже без Мишкиной помощи, разрубить до конца не получилось – сил не хватило, топор застрял на середине, и Андрей долго пыхтел, чтобы его вытащить. Но он пробовал снова и снова. Третья чурка, четвёртая, пятая. Пусть кривые и косые, какие-то совсем тонкие, вмиг сгорят, а какие-то толстые, с трудом в печь запихнёшь. Но он тренировался, пока руки не начали отваливаться. Все Мишкины дрова переколол, а тот и счастлив. И работу за него сделали, и контрольную ему завтра напишут.

– Смотри, Комсомол, ты обещал, – сказал он, собирая чурки и забирая топор.

– Обещал – сделаю, – кивнул Андрей и пошёл домой, искать, куда мать их топор прячет.

Где лежат их брёвна он и так знал. А чтобы скучно не было и руки не так болели, он напевал услышанную по радио «Широка страна моя родная». С песней как-то всегда легче работа делалась.

***

– Мама, мама, меня взяли в хор! Запевалой!

Это уже четыре года спустя. Родная, любимая Москва. Как Андрей был счастлив вернуться! Их старый домик в Замоскворечье. Тоже коммунальный, на три семьи, но каждая семья давно была как своя. У Мартыновых отец погиб под Сталинградом. Из Воробьёвых осталась только бабушка, Софья Матвеевна, и теперь Андрей отоваривал ей карточки и дрова приносил конечно же. Наколотые. Он стал большой мастер колоть дрова. А у Кигелей вернулись все, и это тоже счастье, самое настоящее. Борька восстановился в своём геологоразведочном институте, Вовка на заводе измерительных приборов слесарем трудился. А мама шила на дому, как и раньше, до войны. Только он, Андрей, без дела болтался. Мама говорила, что его работа – ходить в школу и учиться. Но какая же это работа? Так, слова одни правильные.

– Ты же и так в хоре, – изумилась Аида Осиповна.

– Так то в школьном. А меня в хор Дворца пионеров взяли! И форму выдали новую! Смотри!

Андрей развернул свёрток. Белоснежная рубашка и новенький красный галстук. У него и рубашка есть, и галстук, но те потрёпанные, сотни раз стиранные, никакого сравнения.

– Это для выступлений, – серьёзно пояснил Андрей. – А на репетиции в своём ходить, в старом.

– Ты учиться-то когда будешь, артист? – вздохнула мать. – Нужно оно тебе, твоё пение? Уже и голос скоро ломаться начнёт.

– Сергей Сергеевич сказал, что ещё не скоро. Ещё пару годиков попою. Я запевала, мам! Целый куплет один пою!

– И не страшно тебе? Одному-то?

– А чего страшного? – искренне удивился Андрей. – Здорово же!

– Например, что слова забудешь?

– Да как их можно забыть? Там совсем простые слова. Давай я тебе спою!

И Андрей, сияющий, как медный пятак, не особо смущаясь тонких деревянных стен их домика – день же, никто не спит, да и детей маленьких в доме нет, – запел про пионерский строй весёлый, замерший по команде «смирно». А мама только головой качала. Ишь ты, Народный артист!

***

– Народный артист! Мусор не забудь вынести, пожалуйста. – Зейнаб стоит в дверях спальни и смотрит, как он одевается. – Что у тебя за галстук? С пчёлками? Серьёзно, Андрей? Где ты его вообще взял?

– Подарили, – хмыкает Андрей Иванович, сооружая виндзорский узел. – А почему бы и нет? Смотри, как с пиджаком сочетается. И весёленький. У меня сегодня никаких официальных встреч не запланировано, можно и с пчёлками. Вот завтра на заседание Думы поеду, там пчёлки уже ни к чему. И когда я забывал вынести мусор?

– Вчера и забыл. Я уже приготовила в коридоре.

– Ты сегодня дома?

– Не знаю, – улыбается. – Может быть, соберусь на дискотеку.

Они оба смеются. Андрей Иванович целует её в щёку и уходит, не забыв прихватить дипломат и мусорный пакет. На улице уже ждёт Петрович, его бессменный водитель. Пакет отправляется в багажник. Мусорные баки стоят от них через три дома, можно дойти пешком или, что логичнее, отправить домработницу. Но они так привыкли, это их ритуал с первого дня совместной жизни, случившегося почти полвека назад. С их первой, съёмной квартиры. Правда, она была с мусоропроводом, и далеко ходить молодому артисту Андрею Кигелю не приходилось.

– Хорошая сегодня погода, Андрей Иванович. Куда мы едем?

Кигель называет маршрут, устраивается на сиденье и берёт приготовленную для него газету. Ещё один ритуал. Водитель покупает свежую прессу и оставляет на сиденье. Андрей Иванович читает по дороге в город, потому что другого времени у него нет. Всегда три издания, как отображение трёх его интересов: политика, бизнес и шоу-бизнес. В его понимании одно неотделимо от другого. В советское время певец всегда был трибуном власти, даже если отрицал это. По крайней мере, певец популярный. Сейчас ты можешь петь что угодно, но если хочешь появляться в федеральном эфире, получать гонорары (и весьма недурственные) за государственные концерты, то обозначить политическую позицию тебе всё равно придётся. А бизнес… Что ж, Кигель всегда хотел зарабатывать много денег. Раньше он делал это горлом, давая по три концерта в день. Теперь появились другие возможности. Он не видел ничего плохого в том, что в Подмосковье одна за другой появлялись частные пекарни его сети, обеспечивающие людей хорошим, вкусным хлебом без химических добавок. А линия одежды от Зейнаб Кигель, что в ней предосудительного? Качественная, красивая одежда для взрослых женщин. Зейнаб сама придумывала дизайн, да и не зря же она училась на технолога текстильной промышленности. Вот, пригодились знания! А скорее пригодились её безукоризненный вкус и его уставной капитал. Но это уже мелочи жизни.

Забавно, но за наличие бизнеса журналисты его редко ругают. Ну печёт знаменитый артист хлеб, его, мол, проблемы. Чаще критикуют за политику. Член одного общественного совета, другого, депутат областной думы. Зачем это всё востребованному певцу? Андрей Иванович и сам не мог бы дать ответа на этот вопрос. Да и не посчитал бы нужным давать. Он просто так привык: думать и о себе, и о своей семье, и о своей Родине. Участие в политической и общественной жизни он искренне полагал заботой о Родине.

***

Первый раз в жизни Андрей в Большом театре. И в каком качестве! В качестве артиста. Да, солиста хора, но шутка ли сказать, в ложе будет сидеть сам товарищ Сталин!

– Имейте в виду, – строго внушает Сергей Сергеевич, – на товарища Сталина глазеть нельзя! Смотрите в зрительный зал.

– А он не в зрительном зале сидеть будет? – удивляется Андрей.

– Нет, – рявкает Сергей Сергеевич.

– А где?

– Кигель, ты меньше болтай, связки береги! Где надо, там и будет. Ваше дело выйти, спеть песню и уйти за кулисы. После выступления все пойдём в буфет, там для вас накроют отдельный стол с пирожными и лимонадом.

Пирожные Андрей ел до этого момента всего один раз. Лимонад даже не пробовал. И всё равно ему интереснее увидеть товарища Сталина. Настоящего! Живого! С усами! А если он от волнения слова забудет? Ладно, если кто другой испугается, в хоре не страшно, никто не поймёт. Но если запевала собьётся, беда!

Последний прогон в пустом зале, во время которого Андрей старается изо всех сил своего уже начинающего ломаться голоса. Только бы не дать петуха, только бы голос слушался. Но не погонит же его Сергей Сергеевич из хора накануне такого ответственного выступления! Как жаль, что скоро всё равно придётся уходить. Почему природа так несправедлива и мальчикам приходится замолкать на несколько лет? И никто не знает, будет ли вновь обретённый голос таким же приятным и звучным, как звонкий мальчишеский дискант? Андрею очень не хочется уходить со сцены. Особенно теперь, когда он стоял на подмостках Большого театра! Видел ослепительную позолоту балконов и революционно-красный бархат кресел. А занавес! Огромный, величавый, в серпах и колосьях, выплывающий из волшебного закулисья. Правда, закулисье как раз Андрея разочаровало. Какое-то оно оказалось совсем не волшебное, а серое, тесное и захламлённое. Но тем ярче ощущался контраст, когда из него ты шагал на освещённую сцену и запевал про пионерский строй весёлый. Изо всех сил стараясь не смотреть в царскую ложу. Конечно же он понял, где сидит товарищ Сталин. Уже на концерте понял. Перед самым выступлением к ним подошёл суровый дядька с непроницаемым лицом и объяснил, куда именно смотреть нельзя ни в коем случае. Именно туда невольно устремились глаза Андрея, стоило ему встать посреди сцены. Но ничего не случилось! Товарищ Сталин улыбался, смотрел как-то даже ласково. Или Андрею так показалось? Расстояние всё-таки приличное. И текст Андрей не забыл, и голос не сорвался. И пирожные в буфете были необыкновенно вкусные. Андрей съел половинку, а вторую половинку отнёс домой. Маме.

***

Офис у Кигеля просторный, целых четыре комнаты. Одна для секретаря, остальные в его личном распоряжении: мини-студия с электрическим фортепиано, если нужно быстро разучить песню или просто распеться, непосредственно кабинет, где он работает с бумагами или принимает гостей, и ещё одна комната, куда особо дорогие гости плавно перетекают в процессе беседы. Там уже мягкие кресла, столик, кофемашина и мини-бар. Содержать такое помещение, да ещё и в историческом здании в самом центре Москвы – удовольствие не из дешёвых. Но и Кигель человек не бедный. Да и без офиса никак. Даже будь он просто артистом, пришлось бы бесконечно таскать в дом журналистов, организаторов гастролей и прочий полезный люд домой. А он ещё и не просто артист.

– «Я депутат советской… улицы», – насвистывает Андрей Иванович, кивая помощнице Марине и проходя в кабинет.

Он всегда что-то поёт. Даже несвойственный ему репертуар. Это вот явно из шансона. Сашка её пел, что ли? Кигелю нравилось петь. Он искренне полагал, что настоящий певец петь любит. Не может не петь, дома ли он, на концерте или на рыбалке. Но общение с коллегами доказывало обратное. Взять хоть Лёньку Волка. Этот может неделями рта не открывать, если никуда не приглашают за гонорар, и ему нормально. Как в том анекдоте: могу копать, могу не копать. Кигель «не копать» не мог никогда. С самого детства.

– Андрей Иванович, – в кабинет заглядывает Марина, – звонила Лилия Ахундова, хотела узнать, когда вы будете на месте. Я ей сказала, что с утра, она обещала заехать.

Он кивает, уже зарывшись в бумаги. Марина тщательно сортирует их, стараясь отделять те, что связаны с его депутатской и общественной деятельностью, от текстов песен, договоров на выступления и всего, что касается Кигеля-певца. Но разделить это порой невозможно. Он уже и сам не знает, где заканчивается артист и начинается политик и общественник. Хорошо, хотя бы у пекарен есть управляющий. И то нужно ездить, контролировать, вникать в производственные процессы, иначе давно бы потеряли и качество, и бренд. А бренд – это его имя, на которое он работал всю жизнь.

Вот, например, письмо от директора детского дома маленького-маленького города. Его и на карте не сразу найдёшь. Другой бы и не нашёл, но Кигель так много гастролировал за свою жизнь, что географию поневоле выучил. Ещё и не обычный детский дом, а для детей с отклонениями в развитии. Неудивительно, что в глуши – сослали подальше, чтоб глаза не мозолили и совесть не будили. Финансирования практически нет. На еду хватает, одежда кое-какая имеется, а всякие излишества, типа футбольных мячей и кроссовок, уже не предусмотрены. Да и зачем им мячи, если спортивный зал давно в аварийном состоянии, того и гляди потолок на голову упадёт. Фотографии в письме тоже были. Чем дальше Андрей Иванович читает, тем большее негодование поднимается в душе. Вот фотография воспитанников. Бритые головы, серые какие-то, застиранные рубашки и одинаково угрюмые лица. Кигель невольно переводит взгляд на стену. У него вся стена напротив стола увешана фотоснимками: он с коллегами, он на сцене, на гастролях, на приёме у Президента, есть даже кадр с папой Римским! И есть старенькая чёрно-белая фотография в самом начале стены, как в самом начале большого пути, пропетлявшего от деревянного барака Замоскворечья до Кремля и Ватикана. На этой фотографии тоже мальчишки с бритыми головами, потому что в военные и послевоенные годы только такая причёска спасала от вшей. У них тоже застиранные рубашки и хмурые лица с вечно голодными глазами. Но их детство пришлось на сороковые. И как бы ни любили их уцелевшие на фронте родители, как бы ни пытались скрасить суровое время единственной мандаринкой или шоколадной конфетой к празднику, их возможности были весьма ограничены. Но сейчас! Сегодня! Смотреть в те же затравленные детские лица просто невозможно!

Андрей Иванович ищет номер телефона в конце письма и тут же снимает трубку. На минуту задумывается, качает головой и лезет в записную книжку. Вот и как он должен поступить? Как депутат и общественник? Звонить в соответствующее ведомство, направлять депутатский запрос, искать деньги, требовать, ругаться, пробивать какое-то финансирование, в сотый раз выслушивать, что денег нет, что всем помочь невозможно, бюджеты не резиновые. Или проще взять и перевести им денег. А потом приехать в их город с шефским концертом. А лучше с двумя. Один для жителей города, чтобы как раз деньги и собрать. Второй для ребят. Певец Кигель для них, конечно, не кумир, им бы кого помоложе. Придут с недовольными лицами, из-под палки воспитателей, но послушают две песни, три и втянутся, к концу уже будут хлопать и подпевать. Уж он-то знает. Не в первый раз.

Ему приходится сделать три звонка. Директору детского дома, своему администратору и в мэрию того славного города, который трудно найти на карте. Последний – в профилактических целях. Чтобы ждали дорогого гостя. Концерт можно и без них организовать, но с ними эффективнее и быстрее.

Он едва успевает положить трубку, как дверь кабинета открывается и буквально врывается Лилия Ахундова. В откровенно театральном гриме, который только человек с плохим зрением мог бы назвать дневным макияжем, фиолетовом лохматом боа и в слезах. С размаху падает в кресло, обдав Кигеля волной тяжёлого парфюма:

– Андрюша, я больше не могу.

Он смотрит на неё спокойно и устало, раздумывая, догадается Марина принести чаю или нужно вызывать её селектором.

– Я просто не могу дальше существовать в этом статусе! Мне шестьдесят четыре, Андрей! Ну уже даже неприлично!

– Ты сейчас про своего… как ты там его зовёшь? Котика? Зайчика?

– Оленёнок! Я зову его Оленёнок, Андрей! И нет, я не про него. Я про звание!

– А… вот оно что. А я уж испугался, – усмехается Кигель и благосклонно кивает Марине, появившейся с подносом. – Так вы не расстаётесь? В прошлый раз ты заявляла, что тебе стыдно жить с молодым любовником, будучи всего лишь Заслуженной.

– Андрей, хватит ёрничать! Я пришла к тебе как к другу!

Слёзы уже не только в глазах, но и в голосе. Но Кигель знает Лильку сорок с лишним лет, на него её театральные эффекты давно не действуют.

– Лилька, не разводи сырость. Пей чай.

– С коньячком, я надеюсь?

– Естественно. Другого не держим. Я же сказал, будет тебе звание. На шестьдесят пять будет.

– Ты позвонил?

– Я лично поговорил. В бане. Все дела такого уровня решаются исключительно там. – Он улыбается, и совершенно непонятно, серьёзно говорит или шутит. – Но и ты не плошай. Пусть в маленьком, камерном зале, в том же «Мире», но концерт должен быть. Афишный! Если нужно, я помогу с организацией. И выступлю, конечно. И Лёнька выступит. Да всех наших соберём, старую гвардию. Потому что юбилей певицы Ахундовой – это её личные проблемы. А юбилейный концерт певицы Ахундовой – это событие, на которое нельзя не отреагировать. Особенно если документы на звание собраны, поданы и пролоббированы.

– Андрюшка, я тебя люблю!

– Даже не сомневаюсь, – хмыкает Кигель. – Только не целуй, я потом такое количество помады не отмою. А у меня концерт сегодня.

Когда за Лилей закрывается дверь, Андрей Иванович снова берётся за телефон. Позвонить одному важному человечку и напомнить про документы Ахундовой не помешает. А то затеряются в министерстве, сколько раз такое бывало. Припозднилась Лилька, конечно. В шестьдесят пять толку от этого звания? Разве что прибавка к пенсии и льготный проезд в метро. Вспомнилось, как они, Андрей, Лёнька и Марик, соревновались. Кто первым получит Заслуженного, кто Народного: сначала РСФСР, потом и СССР. Андрей Иванович до сих пор требовал, чтобы его объявляли в концертах Народным артистом СССР. Народным артистом несуществующей страны. «У меня отобрали страну, но не звание», – всегда говорил он.

***

Лилька с родителями въехала в дом напротив. Большой дом, новый, кирпичный. На его фоне их деревянный домик казался почти бараком. По слухам, в новом доме имелись центральное отопление и горячая вода прямо из крана. Глядя из окна, возле которого он спал, на светящиеся окна и тюлевые занавески большого дома, Андрей иногда думал, как хорошо было бы тоже переехать туда. Не топить каждый день печку, не таскать воду и дрова, не вставать утром, трясясь от холода, потому что за ночь их буржуйка остывала, а тонкие деревянные стены совсем не держали тепло. Да и чтобы попросторнее было, им бы хоть ещё одну комнату. У Борьки девушка появилась, мать говорит, если женится да родят, не протолкнёмся. Вовка в очереди на отдельную комнату, от завода, но сколько та очередь продлится? Андрей не столько за себя переживал. У него что? Козырное место у окошка, самый удобный топчан. Братья спали один на раскладушке, другой вообще на полу. Андрею хотелось для матери лучших условий. Чтоб не таскала выварки с бельём, чтоб не ютилась в уголке со своей швейной машинкой.

Так вот, Лилька въехала в большой дом. Андрей возвращался со спортивной секции, теперь он, помимо хора, ходил ещё и на бокс. А почему нет? Хор три раза в неделю, два дня свободны. Шагая через родной двор, и внимания бы не обратил на мелюзгу с большим бантом и голыми расцарапанными коленками. Если бы мелюзга не ревела. Она сидела на лавочке, поставив ранец на землю, и рыдала, громко шмыгая носом, уже икая от слёз.

– Чего случилось?

Всхлипывания.

Андрей уселся рядом:

– Кто-то умер?

Девчонка подняла на него испуганные глаза:

– Нет.

– А чего ревём? Если никто не умер, реветь решительно не о чем.

В книжках про пионеров в таких случаях полагалось дать малышу конфету. Но лишней конфеты у Андрея не было. Да и не лишней тоже.

– Двойку получила, что ли?

Девчонка всхлипнула и кивнула:

– Я домашнее задание не сделала. У нас свет выключали вчера! И я не сделала…

Андрей хмыкнул. Свет выключали – вот проблема. А свечки на что? Когда они в эвакуации жили, проще было сказать, когда тот свет включали. По воскресеньям и большим праздникам и только в местном клубе. Сразу видно, мелочь жизни не нюхала. Но сказал он совсем другое:

– Всё равно плакать нельзя. Вот посмотри – я же не плачу.

И он размотал тряпку, которой был обёрнут его правый кулак. Девчонка только теперь обратила на него внимание.

– Это что? – поразилась она.

– Это бокс. Спорт такой. У нас был спарринг. Учебный бой. Ну и я перестарался немножко.

– Больно? – Девчонка осторожно потрогала его руку выше сбитых костяшек.

– Больно, – спокойно кивнул Андрей. – Но я же не плачу. Вот и ты не реви. Подумаешь, двойка. Сегодня двойка, завтра пятёрка. Мама тебя заругает, что ли?

– Нет. Мама работает много, ей некогда мои уроки проверять.

– Так тем более. Хочешь, я тебе помогу? Что у тебя там? Математика? Русский?

Так и подружились. Ну как, подружились. Андрей вдруг решил, что должен опекать это юное недоразумение с косичками. А Лилька и правда была недоразумением. Расстраивалась по любым пустякам: то двойка, то лента для банта потерялась, то промокашка испортилась, а другой нет. У Андрея всегда находились лишняя промокашка и час свободного времени, чтобы посидеть с мелочью над её уроками. Лильке решительно не давалась математика, и он взялся помогать. Потом, чтобы не болталась после уроков без дела, отвёл её в Дом пионеров. В хор брали только мальчиков, но Лильку он пристроил в кружок народного творчества. Сначала она научилась «Русский танец» отплясывать, а потом и запела неожиданно. Так они вместе и ходили, он запевать в хоре про «перелётных птиц», она плясать вприсядку и петь про «бараночки». А одному шутнику из дворовых ребят, пошутившему про жениха и невесту, он в зубы дал. Зря, что ли, боксом занимался.

***

Бокс стал его главным увлечением, когда с хором пришлось завязать. Андрей пел до последнего, но в шестнадцать голос перестал его слушаться окончательно, а прорывающийся то и дело то ли бас, то ли баритон стал всерьёз раздражать Сергея Сергеевича.

– Андрей, я очень тебя ценю, но дальше так продолжаться не может. Ты басишь. Даже если у тебя быстро пройдёт ломка, бас или баритон, во что ты там превратишься, в детском хоре не нужен.

Андрей стоял перед своим наставником и чуть не плакал. Пожалуй, первый раз в жизни, если брать сознательный возраст. Сергей Сергеевич был абсолютно прав. Андрей и сам чувствовал себя неуютно, взрослым дядькой среди поющих малышей. Но разучивание новых песен, репетиции, выездные концерты в Домах культуры, школах и подмосковных санаториях давно стали смыслом его жизни. Андрей быстро учил с листа, запоминал стихи за два-три прогона, не боялся сцены и зрителей, и Сергей Сергеевич тоже грустил, понимая, что звонкий мальчишеский голосок найти не сложно, а вот где найти готового артиста, коим был Кигель?

– Подожди годик. Посвяти время учёбе, закончи как следует школу. И если голос к тому времени оформится, подумай насчёт вокального образования.

Сергей Сергеевич открыл окошко и закурил, усевшись на подоконник. В репетиционном зале было пусто и гулко. Бывшая зала в бывшем доме какого-то бывшего генерала. Мозаичный пол, знакомый Андрею до последнего камушка. Огромные окна и огромные тополя. Другие ребята из хора часто с тоской смотрели в эти окна во время репетиций, ожидая момента, когда можно сорваться на улицу, гулять, играть в пристеночек, просто валять дурака. Для них хор был интересным, но рядовым занятием. «Лишь бы на улице не болтались», – говорили родители. Для Андрея хор значил гораздо больше. Внимание публики. Ощущение важности того, что ты делаешь. Ты несёшь людям прекрасную советскую песню. Которая строить и жить помогает.

– Вокального образования?

– Ну да. Ты куда поступать-то думаешь?

Андрей не то чтобы думал. Когда он заканчивал восьмой класс, дома возник вопрос, продолжать ли учёбу. Вовка сказал, нечего штаны протирать, пусть идёт рабочую специальность получает. Боря и мама возмутились. Андрей учился не просто хорошо, а отлично. Почему бы не закончить десять классов и не поступить в институт? Но какой именно институт, дома пока не обсуждалось. Может быть, геологоразведочный, который окончил старший брат? Он теперь часто работал в экспедициях на Урале и получал очень хорошую зарплату. Романтика экспедиций, которую Боря подробно описывал в письмах, Андрея не слишком впечатляла. Но впечатляла пачка рублей, вытащенных Борей из кармана и положенных перед матерью на стол после очередной поездки.

– А куда поступают, чтобы петь?

– Смотря что. Чтобы петь в опере, поступают в Консерваторию. Если в оперетте, то в ГИТИС, на отделение музыкальной комедии.

– Я хочу петь песни! – возмутился Андрей. – Какая оперетта? В которой визжат и юбками трясут?

Сергей Сергеевич усмехнулся, очевидно вспоминая их недавний культпоход в театр. Сводил мальчишек, называется. Решил приучать к искусству. Потом неделю только и было разговоров, что Пепита вопила как резаная и юбки перед моряками задирала. И вообще, что за пение такое? Половину слов не понять.

– Чтобы петь песни, всё равно нужно получить классическое образование, – наставительно сказал Сергей Сергеевич, а сам подумал про Утёсова, его любимого певца, учившегося то ли в одесских дворах, то ли в бродячем цирке. – Попробуй поступить в Институт имени Гнесиных.

Домой в тот день Андрей пришёл совершенно разбитый. Долго сидел во дворе, ковыряя песок прохудившимся ботинком. Надо бы сказать матери, что нужны новые ботинки, но момент неподходящий. У Вовки на заводе подошла очередь на холодильник, и весь семейный бюджет ушёл на приобретение урчащего и фырчащего гиганта, очень мешающего спать по ночам, зато сохраняющего продукты чуть ли не неделю. Мать нарадоваться не могла, хотя класть на хромированные полки было нечего. Разве что кастрюлю с супом туда торжественно водрузили. Когда уже будет хватать денег на всё? И не придётся выбирать между ботинками и холодильником? Да и просто противно, что нужно просить. Андрею хотелось зарабатывать самому. Прошлым летом он ездил в колхоз, заработал приличную сумму, которую отдал матери до копейки. Этим летом тоже поедет, всё равно больше нечего делать. И купит себе ботинки. Только бы старые раньше не развалились.

Андрей порылся в карманах, достал пачку папирос и спички. Курить он начал недавно. На Вовку насмотрелся. Хотелось быть таким же взрослым, как брат. Папиросы тоже у него таскал, по одной, чтобы не так заметно было. Складывал их в одну и ту же, уже изрядно помятую пачку. Без пачки папиросы смотрелись жалко, и взрослым он себе уже не казался. Андрей закурил. Ну ничего, годик ещё поучится, больше времени уделит боксу. Может быть, удастся КМС получить? Он бы давно получил, если бы не хор. Тренер говорил, у него есть способности. Андрей только плечами пожимал. Он считал, что если что-то делаешь, то надо делать хорошо. А способности там, таланты – это всё глупости, которые бездельники придумали, чтобы отсутствием таланта безделье своё оправдывать.

– Андрей? Ты чего тут болтаешься?

Не узнать голос брата было сложно. Кинуть сигарету под ноги? Поздно, заметит. Андрей просто спрятал её в кулак, стараясь держать пальцы максимально широко, чтобы не обжечься.

– Сижу. Уже хотел домой идти.

У Вовки смена заканчивалась в четыре часа дня, и обычно он после работы ещё гулял с девушкой. Они ходили в кино или просто в парк. Но сегодня, видимо, свидание отменилось.

Вовка сел на скамейку рядом:

– Проблемы?

Андрей помотал головой. Какие у него проблемы? Ну голос ломается, ну из хора попёрли. Стыдно на такое жаловаться брату-фронтовику, отпахавшему только что рабочую смену.

– Что не жалуешься – молодец. Ты мужик. Есть проблемы – решай. Но знаешь, чего тебе не хватает?

Андрей поднял глаза, надеясь, что разговор не затянется – папироса неумолимо тлела в кулаке.

– Чего?

– Смелости!

Вовка неожиданно положил свою руку на руку Андрея и крепко сжал. Андрей едва сдержался, чтобы не вскрикнуть. Тлеющий окурок впился в ладонь.

– Хочешь курить? Кури открыто! Что ты тихушничаешь? И папиросы у меня не таскай. Свои купи.

Вовка резко встал и пошёл в дом. Андрей втянул воздух сквозь зубы, потёр обожжённую ладонь о штаны. Стало ещё хуже, ну и пусть. А может, ну их, эти десять классов? Можно уйти из школы прямо сейчас и устроиться на завод учеником. А отработав год на заводе, и в институт поступить легче.

***

Покончив с административными делами, хотя это и громко сказано – административные дела не заканчиваются никогда, Андрей Иванович начинает подготовку к концерту. Рядовое выступление, благотворительный концерт, слепые и слабовидящие дети и в зале, и на сцене. Его попросили принять участие как-то внезапно, за три дня до концерта. Обычно такие вещи согласовываются заранее, иногда за несколько месяцев, особенно с артистами его уровня. Организаторам очень повезло, что он оказался в Москве и относительно свободен. Конечно, сейчас он не гастролирует так активно, как в юности. И всё же в каждый месяц у него с десяток поездок.

Номер репетировали один раз. Ему предложили спеть «Вечную любовь» с незрячей девочкой-подростком. Кигель вначале возмутился. Песня, безусловно, красивая, но с ребёнком? Про любовь? А потом посмотрел, как решил номер режиссёр: на фоне звёздного неба, смотря не друг на друга, а в Вечность, – и согласился. Получилось не столько про любовь мужчины к женщине, сколько про поиск любви в безумном мире. Андрей Иванович вздыхает и идёт в дальнюю комнату, к шкафу с концертной одеждой. У него, в отличие от того же Лёньки с его легендарной Ленусей, нет костюмера, мамки и няньки в одном лице. У него даже бэк-вокала нет. Он артист старой закалки и считает, что свита ему не к чему. Достаточно одного аккомпаниатора, который может сыграть на фортепиано что угодно, подобрав мелодию за считаные секунды. А девки в коротких юбках на заднем фоне только отвлекают зрителя от главного – от Песни! Именно так, с большой буквы.

Андрей Иванович открывает шкаф и придирчиво осматривает костюмы. Девочка будет в белом вечернем платье. Значит, нужен смокинг и галстук-бабочка. И белая рубашка. Все концертные вещи висят в кофрах, уже выглаженные в ближайшей химчистке. Ему остаётся только достать нужный кофр и кинуть на спинку кресла, чтобы не забыть. И туфли, конечно. Но тут особенно выбирать не из чего, в шкафу стоят три пары чёрных лаковых и одни белые. Тоже лаковые. Бабочку можно красную. Переоденется он уже в гримёрке концертного зала – в машине брюки неизбежно помнутся. И там же наложит грим. С этим он тоже сам справляется – невелика наука: тональным кремом убрать возрастные пятна, карандашом прочертить брови, чуть поярче сделать губы, чтобы с дальних рядов лицо не казалось бесформенным пятном. Впрочем, для сегодняшнего концерта это не так важно, но Кигель с детства помнил слова Сергея Сергеевича, что нет «рядовых» выступлений. Каждый концерт, пусть он в сельском Доме культуры, должен быть для тебя так же важен, как тот, незабываемый, перед Сталиным в Большом театре.

Поэтому, покончив с выбором одежды, Андрей Иванович приступает к распевке. Он всегда поёт «живьём». Не просто презирает фонограмму, но и активно ратует за то, чтобы её запретить. И искренне не понимает, почему коллеги его не поддерживают. Тот же Лёнька Волк всерьёз на него обиделся, когда Кигель публично заявил, что фонограмма – это узаконенное мошенничество.

– Ну это невозможно – петь живым звуком два-три часа в нашем возрасте! – горячился Лёнька в их общей гримёрке на одном из сборных концертов. – Мы своё честно отпахали и на БАМе, и в сельских клубах, как молодёжи и не снилось. Теперь можно и расслабиться, хоть немножко себя пожалеть.

– Ты себя всю жизнь жалеешь, – отрезал тогда Кигель. – Поэтому у тебя голос и садится через полчаса.

Андрей Иванович себя никогда не жалел, а голос тем более. Связки что? Те же мышцы, им тренировка нужна. Ему казалось, Лёнька больше капризничает со своими вечными ларингитами и несмыканиями. Марик тоже не без капризов. Но у него другая история: он почти всегда в хорошей певческой форме, но ему важен психологический настрой. Он два концерта в день эмоционально не тянет. Один Кигель тянет и два, и три, и даже четыре концерта в день, если надо. До сих пор. Потому что есть такое слово «надо».

Распевается он быстро: подышал, помычал, пропел гаммы – и порядок. Можно вызывать водителя и ехать. И, как всегда при мысли о скорой встрече со зрителем, настроение, и без того бодрое (плохого настроения он себе никогда и не позволял), поползло вверх. Всё же верную профессию он выбрал. Единственно верную.

***

А мог бы стать геологом. Или фрезеровщиком на худой конец. Школу он всё-таки закончил, десятилетку. Мать настояла. И, получив аттестат зрелости, положил его перед Аидой Осиповной на стол, накрытый старенькой, но всё ещё нарядной кружевной скатертью.

– И что дальше, сын? – спокойно спросила она, глядя на ровный столбик пятёрок. – Куда дальше?

– Не знаю. – Андрей мотнул головой. – Я хочу быть артистом, мам. Хочу петь со сцены песни, как Утёсов. Но, наверное…

– Но, наверное, надо получить нормальную профессию, – продолжил за него Борис, входя в комнату.

Он давно уже жил отдельно, женился, но мать навещал часто. Входил всегда без стука, и Андрей не ожидал, что брат появится в самый неподходящий момент. Второй брат, Вовка, сидел у окна и сосредоточенно что-то паял в радиоприёмнике. Который вроде и не ломался, но Вовка говорил, что если его «модернизировать», то тот станет принимать короткие волны. Зачем эти короткие волны нужны, Андрей не знал. Но тихо радовался, что хотя бы Вовка не лезет в столь серьёзный разговор.

– Нормальную – это как у тебя? – вскинулся Андрей.

– Не обязательно. Можно рабочую специальность. Но чтобы кусок хлеба ты себе мог заработать. Что это за профессия такая – песни петь? И потом, ты знаешь, какой конкурс в эту твою Гнесинку?

– Знаю. Пять человек на место.

– Вот. А если ты не поступишь? Будешь год болтаться без дела? Или два? А потом армия. Есть в твоей Гнесинке военная кафедра? Не валяй дурака, Андрей. Иди на завод учеником – и деньги будешь получать, и профессию.

– Борис, – негромко начала мать.

– А что Борис? Я разве неправду говорю? Ты считаешь, что песни петь – это работа? Вовка, ну хоть ты скажи! И с чего ты, Андрей, решил, что станешь Утёсовым? Утёсов уже есть. Сколько стране нужно таких вот певцов-бездельников? Одного, я думаю, вполне достаточно.

– Я попробую поступить, а если не получится, пойду на завод, – сказал Андрей, разглаживая складки на скатерти. – Год отработаю, ещё раз попробую поступить. Не волнуйся, сидеть у вас на шее я не стану.

– Если поступишь, то станешь, – хмыкнул Борис. – Или ты надеешься на стипендию прожить?

– Борис, ты пять лет учился и жил на стипендию, – спокойно заметила мать.

– На повышенную стипендию! – взвился тот. – И я подрабатывал каждую свободную минуту!

– С чего ты решил, что Андрей не будет подрабатывать?

– Кем? Клоуном в цирке?

– Борис!

– Так, всё! – это уже не выдержал Андрей. – Я понял, мам! Не надо. Я всё понял. Я пойду на завод.

– Там тоже есть самодеятельность. Если уж так приспичило петь песенки, – припечатал Боря.

Андрей вспыхнул, но больше ничего не сказал. Не выбежал, как это часто бывает в фильмах, из комнаты, хлопнув дверью. Спокойно кивнул, встал и вышел из комнаты. Погода стояла отличная, солнечная, но не жаркая. Он с удовольствием прогулялся до трамвайной остановки, дождался нужного трамвая и отправился на завод «ЗИЛ», куда всегда требовались ученики. Разведывать обстановку.

***

«Я не прошу судьбу иную,

Мне ни на что не променять

Ту заводскую проходную,

Что в люди вывела меня».

Эту песню Андрей Иванович очень часто пел в концертах, народ её любил, подпевали чуть ли не всем залом. Но сам Кигель, при всей искренности исполнения, никак не мог сказать, что его в люди вывела заводская проходная.

С заводом не сложилось как-то сразу. Он пришёл с твёрдым намерением получить рабочую специальность. Не просто отработать год ради льгот при поступлении в институт – Андрей на тот момент не очень понимал, будет ли вообще куда-то поступать. Ему хотелось быть полезным и семье (всё лишняя копеечка, и дармоедом никто не назовёт), и стране, радостно вступившей в очередную пятилетку, которую нужно было выполнить за четыре года. Но первый же рабочий день его жестоко разочаровал. Никто не рвался быстрее занять место у станка в погоне за трудовыми рекордами, а мастер, которого определили Андрею в наставники, не спешил ничего объяснять.

– Стой вот тут и не крутись под ногами, руки никуда не суй, инвалиды родине не нужны, – проворчал он. – Смотри покамест.

«Покамест» продлилось час, по истечении которого все дружно отправились на перекур. Андрей, хоть и немного стеснялся, закурил вместе со всеми, что вызвало одобрение бригады. Разговорились. Мужики начали расспрашивать, как Андрей попал на завод, сильно удивились, что по собственному желанию.

– Фора для института нужна, что ли? – усмехнулся один. – Экзамены завалил?

– Нет. Я ещё не поступал. Только собирался, но передумал. Рабочую специальность получить хочу.

– Зачем? – мрачно спросил мастер. – Сынок, у тебя на лице написано, что не твоё это. Знаешь, сколько вас таких, с комсомольским задором и горящими глазами, я перевидал? Через год спиваются. Сюда надо идти либо за рабочей ставкой, либо за блатом для поступления, либо от безысходности. Но уж точно не родине помогать. И сдаётся мне, не много родине от тебя тут пользы будет.

– Почему? – вспыхнул Андрей. – Вы же мне ничего не показали ещё! Научите! Или пустите за станок, я покажу, что умею.

Труд-то в школе у всех был, и с какой стороны к фрезеровочному станку подходить Андрей знал.

– Морда у тебя интеллигентная потому что, – вздохнул мастер. – Ладно, вот тебе пять рублей. Давай дуй.

– Куда? – не понял Андрей.

– В магазин, куда ещё. Возьмёшь бутылку водки и плавленый сырок.

– Меня ж через проходную не пустят.

– Пустят, – хмыкнул мастер. – Там сегодня Михалыч сидит, он через полчаса сам за чекушкой пойдёт. С сырком.

Словом, представления Андрея о трудовом подвиге и рвении рабочего класса к выполнению плана пятилетки оказались несколько преувеличенными. За бутылкой он сходил, а после обеда и ещё за одной. До станков дело так и не дошло. Ему, как молодому, налили всего четверть стакана. С кусочком плавленого сырка, да на июньской жаре Андрею хватило. Как вернулся домой, он не помнил. Помнил, что очень болела голова, когда мама кричала, а он никак не мог продрать глаза и посмотреть, на кого она кричит. Вроде не на него, потому что явно звучали имена братьев. Потом он окончательно уснул, а проснулся уже на следующий день. Солнце освещало всю комнату, значит, он катастрофически проспал. Андрей подскочил, глянул на часы и похолодел. Был полдень. Смена на заводе не то что давно началась, она уже близилась к концу.

Он заметался по комнате, не зная, что делать, но в этот момент на пороге появилась мать.

– Проснулся? – усмехнулась она. – Ну теперь лезь в кладовку, доставай банку огурцов. Нацеди себе рассола в чашку, а я картошки сварю к огурцам, чтоб добро не пропадало.

– Мам, ты почему меня не разбудила? – практически завопил Андрей, не слушая про огурцы.

– А куда торопиться? Приёмная комиссия до пяти работает. Сейчас поешь, умоешься, почистишь зубы и отправишься в свою Гнесинку подавать документы. Хватит нам в семье рабочего класса.

Спорить с матерью Андрей не посмел. Да не очень-то и хотелось.

***

Стоило машине Кигеля подъехать к концертному залу, и настроение у Андрея Ивановича стало и вовсе замечательным. Что бы он делал без сцены? А сколько раз порывался уйти. Не потому, что тяжело, не из-за проблем с голосом. Ему не тяжело, и с голосом никаких проблем он не ощущал в отличие от коллег, постоянно на что-нибудь жалующихся. Просто посещали иногда мысли, что надо дать дорогу молодым, что он мог бы больше времени уделять внукам, бизнесу, общественной деятельности, наконец, чаще путешествовать с женой. Они практически нигде не были вместе, кроме как на его гастролях. С гастролями – да, полмира объездили, но он видел только концертные залы, где выступал, а она – гостиничные номера, которые пыталась хоть как-то обжить к его возвращению. Кигель перед каждым юбилеем обещал себе, что закончит карьеру. Отклонял приглашения в течение двух-трёх недель после праздника. А потом обязательно находилось предложение, от которого нельзя отказаться – круглая дата со дня основания легендарного завода или вывода советских войск откуда-нибудь, благотворительный вечер в пользу детей, инвалидов или ветеранов, День города, строителя, медика и кого-нибудь ещё. И Андрей Иванович соглашался, потому что не согласиться было нельзя. И втягивался в привычную концертно-гастрольную кутерьму и чувствовал себя живым и счастливым. В отличие от тех нескольких недель, когда он якобы должен был наслаждаться покоем.

– Андрей Иванович, здравствуйте!

– Ой, а можно с вами сфотографироваться?

– Андрей Иванович, вам вот сюда, ваша гримёрная. Давайте я вас провожу.

– О, Андрей! Сто лет не виделись! Как ты сам?

Пока дойдёшь от машины до гримёрки, сто раз остановишься. В фойе его ловит стайка детей с телефонами, в одинаковых матросских костюмчиках: какой-то детский коллектив. Кигелю не жалко, он всегда старается уделить пару минут любителям селфи. Но на этот раз он задерживается дольше обычного, позирует не только для группового фото, но и со всеми желающими по отдельности – у большинства детей чёрные очки и белые трости. Что, впрочем, не мешает им висеть на нём со всех сторон и требовать, чтобы шебутная рыжеволосая тётушка, явно их руководитель, быстрее «фоткала».

– Я прошу прощения, Андрей Иванович, у вас одна гримёрка на двоих. Очень много участников, зал маленький.

Администратор тараторит, волнуется. Видимо, не часто ей приходится работать с артистами первого эшелона. Кигель морщится, но не от необходимости делить гримёрку, а от лишней суеты. Подумаешь, одна на двоих. С умывальником и туалетом, зеркалами, вешалками и подсветкой. С мягкими креслами и накрытыми столиками, без которых теперь не обходится ни одно выступление. На сборных концертах всем по умолчанию ставят минералку и кофе, колбасные нарезки и фрукты в вазочках. Как будто они сюда жрать пришли. Бедные администраторы привыкли к звёздным капризам, к райдерам. Даже слово это Кигеля раздражает. Ишь ты, взяли моду. И чем мельче «звезда», тем длиннее райдер. Они вот в прежние времена, где-нибудь на БАМе в палатках переодевались, а гримировались вообще вслепую. Грим потом смывали вместе с потом водой из Ангары. Там же и рубашку концертную стирали, одну-единственную. А сейчас… Эх…

– Но, мне кажется, Леонид Витальевич уже переоделся, он в самом начале выступает, – продолжает тараторить администратор.

– Кто? Лёнька, что ли? У нас с Волком гримёрка? Ну и чудесно. Мне сюда? Всё, я понял. Спасибо.

Девушка понимает намёк и исчезает. Андрей Иванович без стука толкает дверь и усмехается: Лёнька сидит за гримировальным столиком без штанов, чтобы не помять раньше времени, зато в рубашке и бабочке и что-то жуёт.

– Ты опять жрёшь, что ли? – протягивает руку и крепко сжимает мягкую кисть Волка.

– Здравствуй, Андрей. Да только с самолёта, ты понимаешь. Из Америки прилетел. Там три концерта, успех бешеный. Но ни поспать, ни поесть сегодня не успел. Глаза вообще не открываются, голос не звучит. Ну семь часов перелёт…

– За семь часов ни разу не покормили? На международном-то рейсе? Или ты опять на бизнес-классе сэкономил?

Лёнька удивлённо моргает, не знает, что сказать, и Андрей Иванович мысленно укоряет себя за колкость. Сколько раз обещал себе не задевать «младшенького». Разница в возрасте у них небольшая, у всех троих. Но как-то так повелось, что Лёнька – «младшенький», которого надо опекать. Собственно, он и Марата опекал, как мог. Особенно раньше, в советские времена. Это теперь они все трое легенды, Народные, обеспеченные. Что не мешает Лёньке жрать всё, что не приколочено.

– Марика не забыл поздравить? – ровным тоном интересуется Кигель, пристраивая кофр с костюмом на вешалку и начиная переодеваться. – Я к нему вечером заеду. Он не отмечает, но надо его как-то поддержать. Совсем он расклеился. Может, со мной?

Лёнька колеблется минуту, видимо соображая, какие у него планы.

– Девки твои подождут один вечер, – хмыкает Кигель. – Ну или с собой возьми для компании.

– Какие девки? – оскорбляется Волк. – Вечером мне к одному уважаемому человеку надо заехать, тоже день рождения, но там буквально пару песен спеть, отметиться, и я свободен.

– Ну вот и отлично. Вместе посидим, выпьем. Тебе на сцену не пора? Штаны надеть не забудь только.

Андрей Иванович с олимпийским спокойствием наблюдает, как уважаемый Леонид Витальевич, такая же легенда, между прочим, как и он, спешно надевает брюки, дожёвывая бутерброд, поправляет бабочку, впихивается в пиджак и вылетает из гримёрки. Да уж… Лёнька всегда был со странностями. Ну и как такого не опекать? Особенно трогательной казалась его привычка постоянно жевать. Родом из голодного детства, между прочим. И не менее голодной юности. И тут Андрей его отлично понимал. Его собственная юность тоже была не особо сытой.

***

Андрей поступил с первого раза. Во что потом, когда пришло время давать интервью и делиться воспоминаниями о молодости в гримёрках, никто не верил. Без блата, без гениальности Марика или абсолютного слуха Лёньки? Без начального музыкального образования, не считая хора? Просто захотел и поступил, подав документы в последний день? Позже Андрей и сам не понимал, как у него получилось. Наверное, очень хотел. А когда он чего-то хочет, препятствиям лучше уйти с дороги – он их проломит собственным лбом, если потребуется.

Аида Осиповна, узнав о том, что Андрея приняли, почему-то заплакала. Он решил, что из-за денег.

– Мам, я буду подрабатывать, – затараторил он, видя, как мать прижимает руки к лицу, и уже раскаиваясь, что затеял эту историю с поступлением. – Я говорил с ребятами, мне сказали, уже после первого курса на гастроли отправляют, в агитбригады. А осенью в колхоз поеду, на картошку. Там тоже платят немножко. И стипендию буду получать. Мам, ну ты чего? Ну хочешь, я заберу документы?

Аида Осиповна замотала головой, отняла руки от лица, вытерла глаза краем фартука:

– Даже не вздумай! Учись как следует, может, хоть один счастливым человеком станет.

– А чего ты плачешь?

– Я плачу, что ходить тебе на занятия не в чем. Хуже всех будешь, оборванцем.

Андрей так растерялся, что даже не нашёл что ответить. Он и не думал в этом ключе. Привык уже как-то за братьями донашивать. Привык, что мать на своей дореволюционной машинке всё время что-то перешивает, переделывает. Не голый ходит, и ладно.

И напрасно он её убеждал, что ему всё равно, что первый год как-нибудь, а потом заработает. Мать была неумолима: если уж сын выбился в люди, то и выглядеть должен по-человечески. К началу учебного года где-то достала материал в рубчик и сшила ему костюм. А рубашек целых две получилось, и тоже из нового материала. И неважно, что «в люди» Андрей выбился много позже, а пока был просто одним из двух десятков ребят и девчат, с чего-то решивших, что родине важнее их пение, чем их трудовые руки. Так им преподаватель на первом занятии и сказал. Мол, сильно не обольщайтесь, столько певцов стране не нужно, все диплом не получат, к выпуску хорошо если половина останется. Андрей твёрдо решил, что он-то останется. Но реальность оказалось иной.

В сентябре поехали на картошку, и Андрея сразу выбрали командиром бригады. Ну как выбрали, он сам вызвался, и все согласились. Первокурсники толком друг друга не знали, знакомились по дороге в подмосковный колхоз.

– Говорят, в бараках будем жить, – сокрушался парень в квадратных очках. – Удобства на улице наверняка. Целый день в грязи, а вечером и помыться негде. А у меня руки.

– Руки? – удивился Андрей.

Он бы ещё понял «у меня голос». Тут половина переживала за бесценные связки, за горло, которое можно простудить на сентябрьском ветру. Андрей к подобным разговорам относился с лёгким презрением. Что ему будет, голосу? Он или есть, или нет. А если нет, то хоть всеми шарфами обмотайся и в бункере запрись, он не появится.

– Ну да, я пианист. И композитор. Музыку сочиняю. Меня Алик зовут, кстати. Алик Зильман.

– Андрей Кигель, – усмехнулся Андрей и протянул ладонь. – А как ты на вокальном отделении-то оказался?

– На композиторское провалился, а сюда взяли. Я и пою немножко.

– А крестиком не вышиваешь? Ладно, давай ко мне в бригаду, многостаночник. Придумаем, как твои руки беречь.

Руки пианиста – это совсем другое дело, подумал тогда Андрей, это тебе не голос, их и правда перетрудить можно. Пианистам лучше лопатой особо не махать. К людям, владевшим музыкальными инструментами, Андрей относился со священным трепетом. Сам-то он мог разве что на ложках сыграть.

Жить им пришлось даже не в бараках, а в палатках, разбитых в чистом поле. Удобства за палаткой, куда дойдёшь. Ночи уже были холодными, и Андрей, посмотрев, как трясётся Алик в своём спальнике, пошёл к председателю колхоза – выбивать лишнее одеяло. Норму по картошке Андрей выполнял за него, но Алик тоже без дела не сидел – к возвращению работяг готовил обед и ужин из общих продуктов. И пока в соседних бригадах голодные и уставшие парни приплясывали у костра, изнемогая от ожидания и готовые грызть полусырую картошку прямо из чугунка, в бригаде Кигеля чинно рассаживались и с аппетитом уплетали стряпню Алика. Кто-то попытался возмущаться, мол, все пашут, а этот в палатке весь день прохлаждается, но Андрей быстро успокоил недовольного: план выполняется, их бригада впереди всех, чего тебе надо? Ешь свой ужин и не возникай. Недовольный умолк, то ли аргументы бригадира подействовали, то ли его внушительные бицепсы – днём Андрей работал без майки, и боксёрское прошлое сильно отличало его от в большинстве своём тщедушной творческой интеллигенции, с трудом поднимавшей лопаты.

– Зачем ты этого очкарика опекаешь? – спросил его председатель колхоза, выдавая лишнее одеяло. – Впрягся за него. Нет, если хочешь – дело твоё. Просто интересно.

Андрей только плечами пожал. Он сам себе ответить бы не смог. Инстинкт у него просыпался – опекать того, кто слабее. Почему-то сразу о Лильке вспомнил, и вечером, после смены, когда ребята уже отползали спать, он в отблесках догорающего костра писал ей письмо о колхозной романтике, смешном Алике и осточертевшей картошке на завтрак, обед и ужин.

***

Учёба давалась легко, но большого удовольствия не приносила. Нет, Андрей с одинаковым интересом шёл и на занятия по научному коммунизму, и на вокал. К многочисленным теоретическим предметам, никак с творчеством не связанным, от которых буквально выли его сокурсники, он относился спокойно: если нужно учить историю съездов КПСС, он выучит, не вопрос. Проблема была в том, что и вокалом он занимался без какого-то внутреннего подъёма. Ставить голос ему не требовалось – он у него был правильно поставлен от природы. В чём, вероятно, и крылся секрет лёгкого поступления. Распевать по сорок минут вокализы было не сложно, но скучно. А сходив на отчётный концерт старшекурсников, он и вовсе приуныл: оперные арии и романсы звучали, конечно, красиво, но очень уж оторванно от жизни. Ну да, Чайковский, Глинка, Мусоргский. Воспевание природы, родной земли и вечных ценностей. Сидели в своих имениях, смотрели в окно, как крепостные горбатятся, и воспевали. Каким-то пыльным казался Андрею этот репертуар. Новое время требует новой формы – чёткой, короткой и понятной. То есть песни. В песне за три минуты можно целую жизнь рассказать, причём жизнь настоящую, а не какую-то там мифическую, из прошлого века. «Смело, товарищи, все по местам. В последний парад выступаем!» Вот где живые эмоции.

К концу полугодия Андрей даже начал задумываться, правильно ли он выбрал профессию. На кого он, собственно, учится? На академического певца, которым быть совсем не хочет. Может быть, стоило пойти в ГИТИС? Там учат артистов музыкальной комедии. Тоже не лучше. Кривляться в оперетте он точно не хочет. Да он бы и не поступил, играть Андрей не любил и не стремился. Чтобы не терять время попусту и чувствовать себя хоть немного полезным, Андрей старался занять себя общественной работой. Вскоре он уже отвечал за проведение субботников, возглавлял комсомольскую ячейку, стал членом студсовета. А перед первой сессией на том же студсовете объявили, что набирают желающих для работы на «ёлках». Председатель студсовета Толик Ветров явно смущался и мял в руках бумажку:

– Вы своим ребятам расскажите, может, найдутся желающие. Надо десять человек минимум. И денег немножко заработают, и с сессией легче будет. Не все преподаватели, конечно, навстречу идут, но многие. Я в позапрошлом году участвовал, так мне всё, кроме специальности, автоматом закрыли. Так что начните с отстающих, это для них шанс.

Все как-то странно захихикали. Андрей посмотрел на товарищей с недоумением и громко спросил со своего места:

– А что надо делать-то на этих ёлках? Деда Мороза играть, что ли?

Народ уже откровенно заржал.

Толя ещё больше смутился:

– Да ну какого Деда Мороза, Андрей? Мы же всё-таки не культпросвет. У нас ёлки для взрослой публики. Концерты в районных Домах культуры. Но проблема в том, что к ним с серьёзным репертуаром не пойдёшь. Им эстраду подавай, песенки всякие, куплеты, танцы. Танцы от нас, к счастью, не требуются, но песни петь придётся.

Так сказал, как будто что-то неприличное предлагал.

Андрей пожал плечами:

– Меня запиши.

– Да? – обрадовался Толя. – Пойдёшь? Вот молодец, выручил! У нас на потоке никто не хочет, вся надежда на вас, младшие курсы.

– И Алика Зильмана, – добавил Андрей. – Аккомпаниатором. Остальных спрошу. Наберём мы тебе бригаду.

И набрал. Десять человек, как и просили, включая себя и Алика. Никто не мог отказать Андрею. Даже приверженцы «высокого искусства», плохо сочетающегося с новогодними ёлками в Домах культуры, помнили, что за кого-то Кигель копал картошку в колхозе, кому-то помог через студсовет комнату в общежитии получить, за кого-то заступился на комсомольском собрании, когда речь зашла об отчислении за «аморальное поведение», заключавшееся в ночных экспедициях на женскую половину всё того же общежития. Каким-то волшебным образом оказалось, что Андрей за несколько месяцев, прошедших с начала семестра, умудрился поучаствовать в жизни чуть ли не каждого человека с их курса. И теперь поучаствовать в ёлках пришлось всем, к кому он подходил.

Руководителем их стихийной «культурной бригады» выбрали, разумеется, Андрея. Все подготовили по номеру, выбрав кто романс, кто популярные арии из опер. Когда стали утверждать репертуар, Андрей, прослушав третий подряд романс Чайковского, возмутился:

– Слушайте, мы концерты к Новому году готовим или гражданскую панихиду? Повеситься от тоски можно! Люди праздника хотят, а вы им романсы свои пихаете.

Ответом ему были недоумённые взгляды.

– А что нам теперь, танец маленьких лебедей плясать? Или клоунов изображать? Тогда не нас надо было привлекать, а эстрадно-цирковое, – заметил Денис, лирический тенор, которого Андрей как раз выгораживал после ночных походов к даме сердца.

– У меня времени нет что-то новое учить – сессия скоро! Я могу только романс, который мы на специальности учим, спеть!

А это Салтанат, самая красивая девушка на курсе. Ей Андрей помог очень банальным способом – разбил нос слишком навязчивому ухажёру. Совершенно случайно разбил, она даже не просила.

– Но ведь у нас будут живые концерты! Перед живым зрителем! Разве это не самый главный экзамен? – поразился Андрей. – Мы не для этого учимся?

– Нет, – спокойно возразил Денис. – Лично я учусь не для того, чтобы по Домам культуры петь. И, кстати, Галина Васильевна только недавно рассказывала про свою ученицу, которую на третьем курсе отчислили за увлечение эстрадой.

Андрей посмотрел на ребят как на сумасшедших. Историю про ученицу он тоже слышал, но воспринял как глупую страшилку. Пожал плечами и ни в чём переубеждать не стал. Не хотят? И не надо, пусть поют свою тягомотину. А он подготовит несколько хороших номеров. «Подмосковные вечера», например, они сейчас из каждого окна несутся. Конечно, не дело чужие песни перепевать, но свои-то где взять?

Первый концерт состоялся первого же января в Рузе. Добирались на автобусе, промёрзлом и тряском пазике. Хмурые, опухшие, не выспавшиеся после ночного застолья. Алик чуть не опоздал, прибежал, когда автобус уже собирался отъезжать без аккомпаниатора, к тому же он забыл дома перчатки и теперь грел руки под дублёнкой и жаловался, что не сможет нормально играть. Андрей отдал бы ему свои перчатки, если бы они у него были. Но он даже и не задумывался о существовании такого предмета одежды. Андрей думал, что они весело проведут время в дороге. Можно было бы что-нибудь спеть, например, заодно распеться. Обсудить предстоящий концерт. Его переполняло радостное возбуждение от предстоящего выхода на сцену. Он не пел перед зрителями со времён пионерского хора! Отчётные концерты в институте не в счёт. Но остальных ребят, похоже, переполняли похмелье и плохое настроение. Даже девочки, явно не пившие в Новый год ничего, крепче шампанского, грустно смотрели в заиндевевшие окна и повыше натягивали шарфы, боясь застудить горло. Ничего, думал Андрей, приедем на место, увидят сцену, и всё изменится.

Но когда они увидели сцену, стало ещё хуже. Дом культуры отапливался еле-еле, и первые зрители, которых уже запустили в зал, сидели в верхней одежде.

– Пианино здесь, наверное, со времён революции, – в ужасе шептал Алик, стоя в кулисах и разминая руки. – У какого-нибудь графа из дома вынесли. И зуб даю, его никто с тех пор не настраивал.

– Слушай, творческая интеллигенция, – возмутился Андрей, – хватит стенать! Ты ещё даже не пробовал играть, а уже зуб даёшь. Так беззубым останешься.

Нытьё коллег его уже начало раздражать. Ему хотелось проникнуться такой родной с детства, но уже подзабытой атмосферой закулисья. Почувствовать волнение перед встречей со зрителем. Настроиться, в конце концов! А вместо этого приходилось слушать бесконечные жалобы.

– Я не буду переодеваться! – заявила ему Салтанат. – Здесь холод лютый и гримёрки без дверей!

– Давай я постою спиной в дверях, чтобы к тебе никто не зашёл, – предложил Андрей. – Я широкий, никто подглядеть не сможет.

– Нет! Я простужусь и не смогу сдать экзамены! Человеческие условия надо для артистов создавать!

– Не стыдно? – не выдержал Андрей. – Утёсов и Шульженко на фронте выступали, под пулями для наших солдат пели. И то переодевались в концертное, чтобы создать людям праздник. А вы… Да ну вас…

До начала концерта стоял в кулисах раздосадованный. Не туда он пошёл учиться. Что-то не складывалось у него с этими, в общем-то хорошими ребятами. Им что Шульженко, что Утёсов… У них другие авторитеты. Застывшие на портретах в Большом зале Консерватории.

– Здравствуйте, товарищи! Мы начинаем наш новогодний концерт! Перед вами выступают студенты Института имени Гнесиных.

Вела концерт Салтанат. Вышла на сцену в своём повседневном шерстяном платье, правда, украшенном жёлтыми бусами. Но улыбалась приветливо, вошла в образ и номера объявляла бойко. Чайковский, Шуберт, Шуман. Отстрелялся Денис. Алик вроде бы разыгрался, больше не морщился при каждом звуке, извлекаемом из несчастного пианино.

– Выступает Андрей Кигель. «Подмосковные вечера»!

Андрей сделал шаг на сцену. Маленький скромный зал, скрипучий дощатый пол сцены. В зале бабушки и дедушки. Ну а кто ещё первого января днём пойдёт на какой-то там концерт начинающих артистов? Пианино и правда расстроенное. Но встретили его доброжелательными аплодисментами. А может, вовсе и не его, Андрея, а Соловьёго-Седого, чья музыка была у всех на слуху. Неважно! Важно, что он на сцене!

– «Не слышны в саду даже шорохи. Всё здесь замерло до утра…»

И даже хорошо, что зал маленький. Петь-то нужно без микрофона, и голос легко достигает последних рядов, отражается от стен и возвращается к нему на сцену. Вместе с голосами зрителей, вдруг начавших охотно ему подпевать. Как все вдруг оживились после Чайковского с Шубертом! Как радостно подхватили про вечера! И вот Андрей уже дирижирует хором из зрителей, подсказывает им слова. И сам не замечает, что улыбается во весь рот и абсолютно счастлив. Даже больше, чем в детстве, когда стоял перед хором, маленький звонкий запевала.

– Ещё! Ещё! – раздавалось из зала вместе с аплодисментами. – На бис!

– Что вам спеть? – неожиданно для самого себя спросил Андрей, обращаясь к залу.

Ну действительно, какой смысл что-то там придумывать на ходу, когда можно просто спросить. И пусть люди сами скажут, что они хотят услышать.

– «Катюшу» можешь?

– «Артиллеристы, твёрдый дан приказ»!

– «Синенький скромный платочек»!

Фронтовики в зале, догадался Андрей. А может быть, песни военных лет были особенно душевными? Или память о войне, ещё совсем свежая, жила в людях постоянно?

– Могу, – легко согласился он и обернулся к Алику: – Подыграешь?

У Алика глаза были по пять рублей. Он собирал ноты всех произведений, вошедших в концерт, за неделю, он репетировал. А тут ему предлагают сыграть по слуху, да ещё и что? Популярные песенки? Впрочем, сыграть по слуху классику было бы сложнее. А Андрей, не дожидаясь ответа, уже запел! И пришлось Алику срочно, на ходу аккомпанировать. Сначала «Катюшу», потом «Платочек» и даже «Марш артиллеристов». А потом снова «Подмосковные вечера» – на бис!

Как ему хлопали! Андрею казалось, что волна аплодисментов собьёт его с ног. Он чувствовал невероятный душевный подъём, хотелось петь ещё и ещё. Но в кулисах ждали однокурсники со своими номерами. И Салтанат уже сверкала на него глазами, мол, закругляйся. И он ушёл за сцену, ошарашенный успехом.

– Ну ты даёшь, – фыркнула Салтанат, вернувшись после объявления следующего номера. – И как после тебя выступать? Всё, можно концерт заканчивать. Они больше ничего не будут воспринимать после твоих песенок. Тоже нашёлся Народный артист!

***

– Выступает Народный артист Советского Союза Андрей Иванович Кигель!

Он выходит на сцену стремительно, как будто с разбега ныряя в холодную воду. Аккомпаниатор безмолвной вышколенной тенью следует за ним. Андрей Иванович сразу чувствует, как все взгляды сосредоточиваются на нём, как меняется энергия зала, концентрируется в одной точке у микрофона, там, где он встал. Аплодисменты пока сдержанные, такие принято называть вежливыми. Мол, мы тебе похлопаем из чистого уважения, но сам по себе ты не очень-то нам интересен. Оно и понятно, в зале дети и подростки. Для них Кигель – ископаемое, мамонт, сошедший со страниц учебника истории. Андрей Иванович и сам себя так иногда ощущает, но мрачные мысли гонит прочь.

– Добрый день, друзья! Я рад приветствовать вас в этом прекрасном зале. Очень приятно видеть столько талантливых ребят и девчат на сцене и за кулисами. Я спою для вас несколько песен, которые вы наверняка слышали от своих бабушек и дедушек.

В зале недоумённое молчание. Ну да, по задумке режиссёра все известные артисты поют с подопечными фонда. Но Кигель никогда не ограничивался одной песней. Какой смысл ехать на концерт, тратить время на дорогу, переодевание, грим, ожидание своего выхода, чтобы уделить зрителю три минуты? Кигель всегда пел две-три песни в сборных концертах, и сегодняшний не собирался делать исключением. Администраторы только кивнули на его просьбу, прозвучавшую скорее как утверждение. И теперь Нателла, девочка, с которой ему предстояло петь дуэтом, ждала в кулисах, а Андрей Иванович уже запевал самую подходящую, с его точки зрения, песню: «Солнечный круг, небо вокруг, это рисунок мальчишки». Вечная классика детской песни. Вот что нужно петь детям. «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо…» Он практически скандирует, жестом приглашает зал подпевать. Но современные дети конечно же не знают слов. Что они сейчас слушают? Рэп этот свой, без мелодии, без смысла. Андрею Ивановичу трудно работать, трудно расшевелить зал, и он чувствует лёгкое раздражение. Перед взрослой аудиторией легче выступать. Даже если в зале соберутся люди среднего возраста, их всё равно одолеет ностальгия. Не по советскому строю, так по комсомолу, который чётко связан в их сознании с юностью, с первой любовью, с романтикой колхозных полей и первыми поцелуями в палатках у костра. И тогда он найдёт ту песню, которая заденет нужные душевные струны, раскачает зал. А с молодёжью сложнее.

Кигель заканчивает песню, чуть сгибается в лёгком поклоне, поднимает глаза на зрителей. Сидят, смотрят выжидательно. Аплодисменты по-прежнему ровные. Ну нет. Он всегда уходит только победителем.

– Вот вы сидите, не поёте. А почему? – обращается он к залу. – Потому что вы не знаете слов, вы впервые слышите эту мелодию. Но если я попрошу вас назвать ваши любимые песни, не будет ни одной, которую могли бы подхватить все. Нет объединяющих песен – вот что печально. А у нас были. Например, есть песня, которую пели ваши мамы и папы, даже ваши бабушки и дедушки. Хотя бы послушайте! – Чувствуя, что пауза затянулась, он поворачивается к аккомпаниатору: – Бетховен, ты играть сегодня будешь?

Алик, то есть Александр Исаевич Зильман, тоже Народный артист, поседевший, в неизменных квадратных очках, спохватывается, смеётся и ударяет по клавишам. «Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры, дети рабочих». Бессмертная песня. Каждый раз, исполняя её, Кигель снова чувствует себя бойким запевалой в пионерском хоре.

Кигель всегда предпочитал работать либо с живым оркестром, что по нынешним временам большая роскошь, и не столько из-за финансовых сложностей (уж он-то может себе позволить), сколько из-за организационных. Попробуй потаскай за собой коллектив человек в сорок. Ещё ладно если по Москве. А на гастролях никто не хочет связываться. Либо с аккомпаниатором, в роли которого неизменно выступал Алик. На втором курсе он перевёлся на композиторское отделение, с третьего курса начал писать песни, не без тлетворного, как говорили преподаватели, влияния Андрея. К пятому курсу уже был членом Союза композиторов, сочинив несколько очень удачных композиций про подвиги дорогого Леонида Ильича на Малой земле. И так до самого развала Советского Союза сочинял. А после развала Зильман резко утратил вдохновение, а Кигель – возможность таскать за собой оркестр. Так Андрей Иванович обзавёлся поистине гениальным аккомпаниатором, способным сыграть что угодно без нот. Очень ценное качество, если работаешь с непредсказуемым Кигелем, который в любой момент может превратить обычный концерт в вечер по заявкам слушателей.

А «Взвейтесь кострами» подпевают, вот ведь удивительно! И откуда-то знают слова. Дети, никогда не стоявшие на пионерской линейке перед поднятым знаменем, поют вместе с ним. Андрей Иванович улыбается ещё шире. Он почти всегда улыбается, когда поёт. Так требует русская вокальная школа, полуулыбка открывает верхний регистр, звук становится больше, сильнее, объёмнее. Забавное получается сочетание: серьёзные глаза, тяжёлый взгляд и улыбка. Но это сочетание тоже стало визитной карточкой Кигеля.

– Спасибо, ребята! – Он снова делает лёгкий поклон. – А теперь я хочу пригласить на сцену прекрасную молодую певицу Нателлу.

Кигель доходит до кулис, берёт за руку Нателлу и ведёт к микрофонам. Нателла не слепая, слабовидящая. Но в ярком свете прожекторов, бьющих в глаза, и с нормальным зрением чувствуешь себя не слишком уверено. Алик играет вступление «Вечной любви», и Кигелю приходится призвать на помощь весь свой актёрский арсенал, чтобы изображать хоть какое-то подобие любви, пусть даже абстрактной и вечной, стоя на сцене с угловатым, хрупким подростком в белом платье, из которого торчат острые плечи, и тёмных очках. Нет, всё-таки, выбирая между песнями о любви к родине и любви к женщине, он всегда отдавал предпочтение первым. И звучали они у него гораздо органичнее. А это, прости господи, педофилия какая-то. Это вон по Лёнькиной части с юными дивами на сцене чувства изображать.

***

Вопрос поиска собственного репертуара остро встал перед Андреем на втором курсе. После триумфальных «ёлок» в коридорах института бродили легенды о потрясающе работоспособном и очень харизматичном парне, который чуть ли не в одиночку вытянул новогодние концерты. Вскоре Андрея начали звать на все студенческие мероприятия подряд: шефские выступления, капустники и огоньки. Восьмое марта или Первое мая, День строителя и День учителя – неважно. В Академии Гнесиных все, от комсорга до ректора, знали, кто без лишних уговоров споёт «Мы говорим „партия“, подразумеваем Ленин» и прочую программную чушь, от которой воротили нос будущие академические певцы. Преподаватели, правда, тоже нос воротили. И культмассовый энтузиазм студента Кигеля одобряли далеко не все.

– Вы, Андрей, я вижу, активно нарабатываете сценический опыт, – выговаривал ему на экзамене по истории музыки седой профессор Терентьев. – Это прекрасно. Но не кажется ли вам, что, прежде чем выплеснуть что-то на зрителя со сцены, нужно что-то накопить? Вы, Кигель, вероятно, полагаете, что вы некий светоч, который должен одаривать всех искусством? Но я вас, увы, разочарую. Искусство не в вас, оно вокруг. И без определённого уровня культуры и суммы накопленных знаний то, чем вы будете со сцены фонтанировать, вряд ли можно считать приятной субстанцией.

Озадаченный Андрей смотрел на профессора, на «неуд», который из чистой вредности (ведь ответил же он на два дополнительных вопроса из пяти!) выводил тот в ведомости, и думал сразу о двух вещах: о повышенной стипендии, которая проплывала мимо, прощально помахивая зачёткой, и о том, что пересдачу назначат на каникулы, которые у него полностью расписаны под концерты их студенческой агитбригады. Где он бригадир, солист и к тому же конферансье, то есть без него точно не обойдутся. И он не обойдётся – концерты хоть и шефские, но оплачиваемые.

Ну а третьей мыслью, к которой Андрей вернулся, уже выходя из гулкой аудитории в коридор, где на корточках, уткнувшись в конспекты, сидели ещё не отстрелявшиеся однокурсники, была мысль о необходимости своего репертуара. На шефских концертах он пел популярные песни, которые звучали на радио, песни из кинофильмов. Но всё это были не его песни. Андрей очень старался не копировать манеру законного исполнителя, следил, чтобы в его «Чёрное море моё» не прорывались интонации Утёсова, чтобы в «Тёмную ночь» не закрадывались эмоции Бернеса. Но прекрасно понимал, что зритель сравнивает с «оригиналом». Хотелось иметь свой собственный репертуар. Но где его взять?

– Напиши мне песню! – подбивал он Алика, когда они встречались в студенческой столовой.

Алик со второго курса перешёл-таки на композиторское отделение, и теперь они виделись только за обедом. Денег у обоих было в обрез, поэтому брали по тарелке супа и по пять кусков хлеба. Хлеб в столовой давали бесплатно, а если его намазать бесплатной же горчицей, стоявшей на столах, получалось и вкусно, и сытно.

– Как я тебе песню напишу? – Алик, бедный, чуть не подавился. – О чём? А стихи где брать? И вообще, я никогда песни писать не пробовал.

– Странный ты композитор. – Андрей энергично поглощал хлеб с горчицей и улыбался, так что было непонятно, шутит он или всерьёз. – А стихов мало тебе, что ли?

Он потянулся к стопке книг и тетрадей, которые, за неимением портфеля, таскал на учёбу в руках. Извлёк пухлый томик «Гражданская лирика советских поэтов» и раскрыл на первой же попавшейся странице:

– Держи. Готовые стихи, выбирай любой!

– Андрей, ты серьёзно, что ли? – Алик даже жевать перестал, но в книжку заглянул. – «Депеша. Легли на лица сумрачные тени, и боль сдержать республике невмочь. Как чувствует себя товарищ Ленин? Как бьётся сердце? Спал ли в эту ночь?» Андрей! Ты собрался это петь? На концертах?

– Почему нет? Хорошие стихи, серьёзные. Алик, мне нужна песня! Своя песня! Свои эмоции. Чтобы меня ни с кем не сравнивали. Видели на сцене меня, Андрея Кигеля, а не Леонида Утёсова или Марка Бернеса, понимаешь? Слушай, ты там уже концерты целые пишешь, симфонии какие-то. Тебе песню на три минуты написать сложно?

– Да мне не сложно! Ну хорошо, я напишу. Дальше что? Я не член Союза композиторов. Тебе не дадут петь песню неизвестно кого! Нет, ну в сельском клубе ты можешь петь, конечно, что угодно. И то я не уверен. Но тебе же нужен не сельский клуб.

Андрей побарабанил пальцами по столу. Он сам пока не очень понимал, что ему нужно, куда он движется. Но какая-то волна – то ли удачи, а может, самой судьбы – уже несла его, и явно не в сторону академической музыки, к диплому Академии Гнесиных и распределению в какой-нибудь оперный театр необъятной родины. Нет, скорее волна несла его от альма матер. А вот куда – ещё предстояло понять.

– Значит, надо думать, как стать членом Союза композиторов. Ты, кстати, подал заявление на вступление в партию?

– Нет, – пробормотал Алик, захлопывая сборник стихов.

Он был одинаково ошарашен вопросом и концовкой слезоточивого стихотворения о раненом Ленине, которое ему предлагалось положить на музыку.

– Почему? Давно пора. Я вот подал, характеристики собираю.

– Да я даже не планировал. На собрания ходить, взносы платить. Нет, ну, может, потом заставят, тогда вступлю, но зачем торопиться-то?

Андрей серьёзно посмотрел на друга, покачал головой:

– Когда заставят, тогда уже поздно. То-то и оно, что надо торопиться. Инициативу проявлять. Чтобы потом не думать, как в Союз композиторов попасть, например.

Андрей встал, собрал грязную посуду и пошёл относить на мойку. По дороге галантно отодвинул стул какой-то девушке, идущей с полным подносом, поздоровался с вошедшей в столовую уборщицей, обменялся с ней парой фраз, отчего та сразу заулыбалась. Алик, глядя на это, только головой покачал. Но сборник стихов с собой прихватил – на всякий случай! Вдруг ночью вдохновение посетит, мало ли.

***

– Кто сегодня идёт по контрамаркам? Есть две штуки! – громко объявил Андрей, едва войдя в аудиторию.

До конца большой перемены оставалось пара минут, он только что вернулся с очередного заседания студсовета с заветными картонными квадратиками.

– А куда? А что дают? – раздались не слишком оживлённые голоса с передних парт.

Обитатели задних парт даже не обратили на Андрея внимание. Он почувствовал лёгкое раздражение. Как будто одолжение делают! Ещё и торгуются: сюда пойду, туда не пойду. И так каждый раз. На первом курсе чуть не дрались за эти контрамарки, а теперь приелось. Им, как студентам творческого вуза, государство даёт возможность ходить на лучшие спектакли и концерты, а они нос воротят. Андрей не понимал, как можно отказаться от билета на спектакль, пусть даже в драматическом театре. Или в музей. Ему было интересно всё: выставка художников соцреализма на ВДНХ и «Ревизор» в Малом театре, концерт классической музыки в Зале Чайковского и экспозиция, посвящённая Марксу в Музее коммунизма. Если оставалась свободная контрамарка, шёл, не задумываясь.

– Так что сегодня дают? – повторил кто-то вопрос.

– Цирк, – уже предчувствуя реакцию, самым спокойным тоном ответил Андрей. – Программа называется «Весёлый аттракцион».

– Цирк? Ну в цирк сам иди!

– Да у нас тут свой цирк каждую сессию.

– Какой ещё цирк? С ума они там посходили? Тут не знаешь, когда истмат учить!

– Точно никто не хочет? Ну, ваше дело!

Андрей убрал контрамарки во внутренний карман пиджака и пошёл на своё место – в открытую дверь он уже видел, как к аудитории идёт преподаватель. Ну и что, что цирк? Разве в цирке не интересно? Он вот, например, был в цирке один раз в жизни – Вовка получил премию на заводе и от широты душевной сводил младшего брата – вскоре после войны. Андрея заворожили танцующие собачки, девушки в блестящих трико, фокусник, достающий из шляпы яркие бумажные цветы. А когда в антракте по рядам пошла мороженщица с большим ящиком на плече и Вовка купил им по эскимо в серебряной фольге, счастью не было предела.

Конечно, сейчас его мороженым и собачками не удивить. Но ведь цирк – это тоже искусство. Да, не концерт Рахманинова. Но на студсовете ребята говорили, что в программе какой-то удивительный аттракцион с мотоциклами. Чуть ли не под куполом мотоциклы ездят. Андрей пожал плечами, как бы отвечая своим давно примолкшим из-за появления лектора оппонентам. Странные они.

После занятий сразу помчался домой, даже на трамвай от метро разорился. Обычно он предпочитал последние полтора километра пешком проходить, чтобы зря деньги не тратить. А иногда и зайцем проезжал, чего уж там. Но сегодня решил не рисковать. Добравшись до родного двора, свернул в «большой дом», который так и не обрёл другого названия.

– К Ахундовым, – на ходу сообщил консьержке.

Да тут его знали, та только кивнула. Андрей быстро поднялся по широким ступенькам на третий этаж, позвонил в обитую коричневым дерматином дверь три раза. Два коротких, один длинный, чтобы Лилька сама открыла. Она и открыла. Всё такая же смешная и рыжая, в форменном школьном платье, которое было ей совсем чуть-чуть коротковато, но Андрей даже не позволял себе думать в этом направлении.

– Привет! В цирк пойдёшь? – с порога выпалил он.

– Куууда? – Зелёные Лилькины глаза округлились. – Эй, артист, ты чего? Мне пять лет, что ли? Ты меня ещё на качелях качаться позови.

– Ничего ты не понимаешь! Там знаешь, как интересно? Ты видела когда-нибудь, чтобы мотоциклы под куполом ездили? Вот! Собирайся, представление через два часа начинается. Пока доберёмся, пока мороженое поедим.

На мороженое уйдут последние оставшиеся от стипендии деньги, но неважно.

– Под каким куполом? А как они туда попадают-то, мотоциклы твои? По стенам, что ли?

– Может, и по стенам. Я ещё не видел! Вот пойдём и посмотрим!

Лилька всё ещё недоверчиво фыркала и ворчала, что только в цирк она ещё и не ходила со всякими там артистами. Но тем не менее усадила Андрея на кухне перекусывать бутербродами с докторской колбасой и молоком, а сама убежала в комнату переодеваться. Не в школьном же платье идти. У неё и сарафаны приличные имеются, и туфли лаковые, которые с белыми носочками просто шики-блеск!

– Ешь, не стесняйся, я быстро!

А Андрей и не стеснялся. В доме Ахундовых он бывал часто. Давно познакомился с Лилькиными родителями, знал, что её мама инженер, а папа какой-то очень ответственный партийный работник. Милейшие люди, всегда радовавшиеся появлению Андрея. Но оба они работали допоздна, и чаще всего Андрей приходил, когда их не было дома. Аида Осиповна однажды решила сделать замечание сыну по этому поводу. Мол, не ходят в дом к девушке в отсутствие родителей, неприлично это. Андрей сначала не понял. А когда понял, так посмотрел на мать, что она сама глаза опустила.

– Мама, ты чего? Лилька же как сестрёнка мне.

– Тебе как сестрёнка, а люди болтать начнут, – буркнула Аида Осиповна, уже жалея о сказанном.

– Люди всегда болтают, мне-то что с того? – пожал плечами Андрей.

Лилька выбежала к нему в синем ситцевом сарафане в белый горох, в рыжих волосах красовался огромный белый бант. Какой она всё-таки ещё ребёнок, хоть и строит из себя взрослую девушку, подумал он, спешно дожевал последний кусок бутерброда, запил молоком и поднялся:

– Пошли?

– Поехали! На трамвае!

Андрей с тоской подумал, что остаткам стипендии точно конец. Надо срочно искать источник заработка, так жить нельзя.

Студентов по контрамаркам загоняли обычно на самый верх, на галёрку, откуда ничего не видно, или предлагали садиться на свободные места после начала представления, а свободных мест почти никогда не бывало. Но сегодня Андрею повезло – два сектора почти полностью пустовали. После трудового дня нашлось мало желающих повести ребёнка в цирк. Так что они с Лилей устроились с комфортом.

– А у цирка свой особый запах, ты заметил? – спросила Лилька, когда свет уже погас. – Я его помню! Мы когда с мамой и папой в цирк ходили, так же пахло. Чем, как ты думаешь?

Андрей подумал, что пахнет опилками и лошадьми. А вслух сказал:

– Детством, Лиль.

И ничего добавить не успел, потому что заиграл оркестр. На манеж один за другим выходили нарядные артисты, приветствуя зрителей. Играла песня про советский цирк. Андрей с интересом рассматривал всё: и переливающиеся платья гимнасток, и дирижёра в оркестре, и хлопающих в такт зрителей. Но особенно его заинтересовал певец с микрофоном, занявший место в середине манежа. Когда парад-алле закончился, он остался перед зрителями. Инспектор манежа объявил начало представления, оркестр снова заиграл что-то бравурное, и певец запел. Про то, что мы мирные люди, но наш бронепоезд… Андрей знал эту песню, она часто по радио играла. Но меньше всего ожидал услышать её в цирке!

Тем временем на манеже появились гимнастки с яркими красными полотнами, взлетели на трапециях почти под самый купол и закружились там так быстро, что Андрею захотелось зажмуриться. Стоило признать, номер получился красивым и очень патриотичным, хотя от цирка он ожидал чего-то другого.

Но дальше были и клоуны, и дрессировщицы с голубями, и собачки, катающие обезьянок на спине. Певец вышел ещё один раз, в конце первого отделения, спел весёлую песню про дружбу, под которую артисты вышли на поклон.

– Это всё? А мотоциклы? – разочарованно протянула Лиля.

– Во втором отделении! Пошли поищем буфет.

Мороженщица по рядам почему-то не ходила. Может, их отменили за то время, что Андрей не бывал в цирке?

В буфете собралась огромная очередь, так что последним страждущим лимонада и мороженого пришлось стоять аж в коридоре. Андрей пристроился в конец, мысленно подсчитывая деньги, и вдруг увидел того самого парня, который пел в первом отделении. Он шёл с каким-то помятым мужиком по коридору, не обращая внимания на людей. И на него никто внимания не обращал – зрителей куда больше волновали лимонад и эскимо, которые надо за антракт не только добыть, но и съесть.

– Всё, говорю же тебе, ухожу я. Заявление уже написал. Да не могу я больше! Меня в такой коллектив пригласили, закачаешься. Секрет пока.

– Знаю я эти коллективы. По ресторанам поют, пока их не поймают. А тут официальная работа, надёжная.

– Даже не уговаривай! Говорю же, заявление подал.

В этот момент Лилька дёрнула Андрея за рукав и сказала, что ей не так уж и хочется мороженого. По крайней мере, не настолько, чтобы на начало второго отделения опоздать и самое интересное не увидеть – как мотоциклы будут под купол по стенам заезжать. Андрей вздохнул с облегчением и повёл её в зал.

По стенам, конечно, никто не заезжал. И вовсе не под купол. На манеже стоял огромный шар из толстых железных прутьев. С дверцей, через которую в него заехали три рычащих мотоцикла и начали движение внутри. Сначала по кругу, потом всё выше и выше. То есть по куполу-то они катались, но не цирка, а всего лишь железного шара. Но три мотоцикла! Одновременно! Всё равно это было очень впечатляюще, даже немножко страшно. Лилька вцепилась в руку Андрея и причитала, что сейчас они обязательно столкнутся. Но всё закончилось благополучно.

– Сумасшедшие эти циркачи всё-таки, – поделилась Лилька впечатлениями, когда они уже шагали домой по вечерней Москве. – Каждый день жизнью рисковать! Ведь в таком шаре проще простого шею себе свернуть. И ради чего? Ради аплодисментов?

Андрей кивнул, не желая спорить. Ради аплодисментов тоже. Но ему казалось, что главное тут не аплодисменты. Важнее победа над собственным страхом, над собой. Какое самоуважение наверняка испытывает каждый из артистов, успешно отработав такой сложный аттракцион? А какой восторг каждый испытал, когда номер впервые начал получаться? Вот, что по-настоящему ценно.

Андрей даже почувствовал лёгкое сожаление, что выбрал такую мирную профессию. Всего лишь певец. Стоишь, вечно чистенький, на тёплой сцене, поёшь себе. Никакой опасности, никакого риска. Даже испытать себя негде. Ну разве это испытание, если автобус попадётся старый или пианино расстроенное, как тогда, на «ёлках»? Это же ерунда. То ли дело цирк!

На следующий день Андрей не пошёл на занятия, чего с ним не случалось почти никогда. Он пошёл в цирк. В буквальном смысле, потому что деньги кончились совсем – накануне они всё-таки угостились лимонадом на улице.

– Что вам нужно, молодой человек? Представление только вечером, – сообщил сторож, с удивлением рассматривая Андрея.

– Мне нужно к директору, – спокойно сообщил Кигель. – Он ищет певца, а я студент Академии Гнесиных, пришёл пробоваться на место.

Он говорил так уверено, что у сторожа не возникло ни единого подозрения. Ну и что, что его не предупредили? Забыли, наверное. Директор у них рассеянный и не такое забывает. Ну не с улицы же парень заявился, право слово? Пропустил.

– Певец, баритон. «Каховку» знаю, вторую песню разучу за пару часов, готов выйти хоть сегодня! – отрекомендовался Андрей с порога, едва постучав в директорскую дверь.

– Наглец и прохиндей, – восхитился директор, даже не положив трубку телефона, по которому разговаривал. – Потрясающе. Сегодня, пожалуй, не надо, Антон ещё две недели отработать должен. Ладно, чёрт с ним, пусть катится в свой ансамбль хоть завтра. Но завтра! А сегодня ты хоть порепетируй. Баритон…

Потом они подружились. Андрей рассказал, как узнал про готовящееся освободиться место, спел с десяток песен, демонстрируя свои возможности, и даже выпил с директором коньяку. С шоколадкой. И то и другое попробовал первый раз в жизни.

На манеж он вышел через три дня, в первое воскресное представление. И только после него рассказал матери, что устроился на работу. И положил перед ней на стол десять рублей – аванс, выданный ему лично директором. Что заставило старого и, по слухам, прижимистого импресарио советского цирка расщедриться, Андрей так и не узнал. Может быть, та, исчезнувшая за несколько минут шоколадка?

Аида Осиповна неожиданно расплакалась. Вовка усмехнулся:

– Я же говорил, клоуном станешь. Вот уже и в цирке работаешь.

Андрей посмотрел на них обоих и только плечами пожал. Он был абсолютно счастлив – ему сегодня аплодировал целый зал, больше тысячи человек. Разве этого недостаточно?

***

«Советский цирк…» – так и хотелось подпеть Андрею. Музыка Дунаевского, которой начиналось каждое представление, его завораживала. До торжественного марша оставалось ещё пять часов, в будние дни давали только вечернее представление, но мелодия упорно звучала в голове, стоило только зайти в круглое каменное здание и вдохнуть специфический запах. Детства, как выяснили они с Лилькой.

Андрей старался сбегать в цирк, как только выдавалась свободная минутка. Его два номера были давно отрепетированы, да и не требовалось ему особенно репетировать. Не велика наука, вышел и спел. После институтских вокализов, от которых уже порядком тошнило, непритязательные эстрадные песни казались семечками – щёлкай хоть целый мешок. Но Андрей всё равно приходил на манеж, если выдавалось окно между парами, а порой и вместо очередной лекции по историческому материализму. Знал, что перед сессией будет жалеть, но ничего не мог с собой поделать – цирк притягивал его словно на аркане. Сначала он старался из кулис посмотреть все представления. А потом понял, что гораздо интереснее наблюдать за репетициями. Цирковые репетировали совершенно не так, как он привык в Гнесинке. Сколько раз он слышал от своих однокашников в ответ на замечание преподавателя: «Да, вот здесь на полтона выше… Да, здесь смазал, я понял. Я учту обязательно на следующем занятии. Сегодня уже не могу. Да, голос подсел». Бывало, студент с самого начала урока заявлял, что «не звучит», «связки не смыкаются», «ларингит замучил». У девочек было и ещё одно оправдание, вгонявшее пожилых профессоров в краску, но тем не менее неизменно принимаемое. Андрей всеми этими ухищрениями почти никогда не пользовался. У него почему-то не случалось ларингитов и несмыканий, и повторить партию по горячим следам, исправив только что выявленные ошибки, не казалось ему сложным. Но он был скорее исключением из правил. В цирке же действовали совершенно другие законы, главный из которых звучал как «Не получилось – повтори». И касался он абсолютно всех: и летающих под куполом гимнастов, и клоунов, показывающих шутливый эквилибр на низко натянутой проволоке, и дрессировщиков слонов, и даже самих слонов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.