# Манино счастье

Наталья Владимировна Алексеева

Маленькая Маня провела детство в деревне. Затем мама забрала ее в большой город, жить с ней и старшей сестрой. Маня вынуждена заново узнавать свою семью, с их тайнами и неудачами в личной жизни.

Бесследно исчезнувший отец, одинокие и несчастливые мать, бабка и прабабка не позволяют девушке создать свой собственный благополучный мир.

Трепетная первая любовь с врачом-ливанцем Амином, казалось, вот-вот приведет к счастью, но вмешательство семьи ломает планы влюбленных. Да и дальнейшие попытки Мани найти любовь терпят крах.

Разгребая снежный ком своих и чужих ошибок, она постепенно осознает причину неудач. Пусть интуитивно, понемногу, но Маня начинает приводить свою жизнь в порядок.

Остается сделать последний важный шаг – стать первой в семье, кто исправит ошибки предыдущих поколений. Первой, у кого все сложится.

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.


© Алексеева Н., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

* * *

> Моим родителям, семье, роду

Дисклеймер:«Все имена и события в романе вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живущими ныне или ранее жившими, случайны».

## Часть 1

О своем детстве Маня рассказывать не любила. И если ей задавали вопросы о ее детстве, то она что-нибудь сочиняла. На Манин взгляд, история ее происхождения была тем, что следует скрывать. Еще бы: Маню и ее сестру-близнеца мать родила от некоего таинственного мужчины, за которым некоторое время была замужем и который очень быстро из их жизни исчез. Дети знали только его имя – Борис. И то не от матери, а просто потому, что в документах каждой в графе «Отчество» значилось «Борисовна». Отцовской фамилии в документах не оставили – обеим девочкам поменяли фамилию на материнскую – Казариновы.

Младший их брат Киря был и вовсе приемным: когда он только-только родился, его родители уехали на заработки на Крайний Север, оставив внука на бабку (мать матери). Пообещали, что через полгода вернутся. Но не вернулись и пообещали, что еще через полгода точно приедут домой. Но они снова не приехали. Бабка Кири обиделась на дочь и зятя и тоже перестала им писать. И даже когда они захотели вернуться за своим ребенком, она делать им это запретила – так сильно была обижена. Она растила внука в любви и обожании. Но как только ему исполнилось семь лет, умерла. И над мальчиком нависла угроза в виде страшного слова «детдом».

Но мальчик в детдом, к счастью, не попал: правдами и неправдами, проскандалив несколько недель с сельсоветом и местной опекой, его усыновила бабушка Мани и Вари – Капитолина Ефимовна, жившая в Сибири, в деревне Петухово, – старинная подруга родной бабушки Кири. В то время Маня и Варя уже жили в доме у своей бабушки – Капитолины Ефимовны, ибо их мать вечно была занята своей работой. «А что? Где двое – там и трое», – говаривала бабка и растила детей.

Обе сестры и их названый брат жили между собой дружно: помогали друг другу, правда, время от времени ругаясь с бабкой и между собой. Иногда девочки поддразнивали Кирю, называя его своим «дядькой». Но он не обижался и даже в ответ называл их «племянницами». И вроде бы все было неплохо, если б только Маня и Варя не скучали по матери, постоянно жившей в Москве.

* * *

Когда-то давно Манина мать, Людмила Казаринова, была настоящей красавицей и при этом вполне уважаемой преподавательницей физики в одной московской физико-математической школе-интернате, где жили и учились одаренные дети, собранные здесь со всего Советского Союза. Ее ученики побеждали на олимпиадах, после школы поступали в университет и со временем становились гордостью научно-исследовательских институтов страны – открытых и закрытых.

По мнению Мани и ее сестры Вари, эти дети и были смыслом и единственной любовью их матери. Но девочек мучила не одна только эта обида. Вторая их обида заключалась в том, что мать никогда им не рассказывала про их отца.

Девочкам лишь однажды сказали, что он был человеком героической профессии, которому нельзя было раскрывать ни своего имени, ни своего местонахождения. Когда-то Мане и Варе такого объяснения было достаточно: главное, что их папа был героем. Возможно, даже разведчиком или космонавтом. А не каким-нибудь там механизатором, или трактористом, или просто алкоголиком: таких отцов у соседских детей было пруд пруди. Но потом тоска по отцу стала сильнее, правда была какой-то неявной. Эта тоска как будто впиталась в обои, наклеенные в их деревенском доме. Со временем сестры, не сговариваясь, этой темы почти не касались, тем более что судьба Кири была еще более странной и печальной, чем их судьба.

Когда Маня и Варя появились на свет, мать до года продержала их при себе: кормила грудью, но потом отправила к своей матери – к бабке Капитолине Ефимовне. У нее не было другого выхода: будучи преподавателем в ТАКОЙ школе, она не могла позволить себе сидеть дома с детьми. Так что она продолжала свою таинственную жизнь в Москве, а ее дети тем временем жили в далекой сибирской деревне Петухово.

Их бабка, баба Капа, бывшая учительница математики в деревенской школе, вышедшая к тому моменту на пенсию, была раздражительной и скорой на расправу. Детей она колотила всем, что попадалось под руку. Нельзя сказать, что у нее было злое сердце или скверный характер, просто так сложилась ее жизнь. Она, как и ее мать, растила детей одна. Капитолина Ефимовна не стала жить со своим мужем, который был горьким пьяницей и, по ее словам, слабаком. Ее мать тоже почти всю жизнь прожила в одиночестве: она рано потеряла мужа, который не выдержал высылки из Москвы в Сибирь.

Баба Капа по этим причинам относилась ко всем мужчинам и мальчикам (и к ученикам, и даже к Кире) с подозрением: ей казалось, что они все – слабаки и потенциальные пьяницы.

Киря знал, конечно, что бабка в глубине души любит его (иначе не усыновила бы), но вечно чувствовал себя виноватым из-за своего происхождения, поэтому он старался бабке Капе угодить – по хозяйству и особенно в учебе, потому что в школе спрос с него – приемного сына бывшей учительницы – был большим. Но усмирить мальчишескую натуру окончательно он, конечно, не мог: и с обрыва в реку сигал с друзьями, и по деревьям лазал. Даже несколько раз с медведем в лесной сибирской глуши встречался, хотя знал, что дальше заимки ходить было нельзя. Так что перепадало ему за это изрядно и регулярно.

Правда, Кире повезло: с самого раннего детства его взял под свое крыло бывший бригадир-механизатор Трофим Матвеич, живший по соседству. Уже много лет он был вдовцом. Его сын с дочкой жили в Свердловске, приезжали нечасто. Вот ему и было в радость возиться с Кирей. Поговаривали еще в деревне, что давно когда-то захаживал он время от времени к их бабке Капе, да она не больно об этом распространялась, так как, по ее словам, «дело это было прошлое». А Киря с Матвеичем и на охоту ходил, и в моторах тракторных ковырялся, и мастерил что-нибудь. Так что и в самом деле ему повезло.

Сестры, конечно, в чем-то были похожими друг на друга, но все-таки у них была разная внешность и абсолютно разные характеры.

Варя считалась старшей, так как родилась на несколько минут раньше Мани. Она была тихой и усердной и очень похожей на мать: с тонким профилем и темными миндалевидными глазами. Она тоже рано поняла, что лучше стараться – и в школе, и в бабкином доме, – и потому без конца сидела над книжками. За что бабка ее, кажется, любила больше и поощряла частенько. То конфет ей купит и в ранец незаметно подсунет, то юбку новую, то тетрадку красивую. За старание ее и учителя хвалили, и бабка.

Отрадой Вари были книги – целый мир, в который можно было убежать от почти нищей жизни, от ощущения беспомощности и от осознания своего странного положения. Когда она была совсем маленькой, она любила книги про животных и растения. Они казались ей иной цивилизации, пришельцами с других планет, которые чудом остались жить с людьми и на любовь отвечали любовью, и с ними ей все было понятно. В отличие от мира людей, где на любовь отвечали холодом и разлукой.

Но когда Варя стала старше, мать однажды привезла ей книгу Якова Перельмана «Занимательная физика», и Варя влюбилась в эту науку. Она постоянно читала и перечитывала книгу, подаренную матерью, а потом часами просиживала в библиотеке, читая старые и новые энциклопедии, открывая удивительный и таинственный мир, в котором всем и всему было место – от атомов до далеких планет.

* * *

А Маня была средней сестрой. То есть младшей из двух сестер, но так как детей в семье было трое, то все считали ее средней. В ней не было ни одной материнской черты, но у нее были огромные голубые, сияющие глаза, которые придавали ей совершенно ангельский облик. Да еще светлые волосы с золотистым отливом. Может быть, она была похожа на отца. Но сказать этого точно было нельзя, ведь сестры никогда его не встречали.

Собственная внешность ей не нравилась. Глаза ей казались какими-то несоразмерными лицу, волосы – тонкими и бесцветными, уши казались ей почти лишенными мочек, а нос – слишком острым.

Часами она стояла перед зеркалом, смотрела на себя и думала, как ей можно было бы стать красавицей. Такой, как мать. Но в голову, кроме отчаяния, ничего не приходило.

Да еще и бабка подливала масла в огонь. Бывало, выпьет рюмку водки в субботу после бани, посмотрит на Маню, и затянет: «Да-а-а-а-а, средняя и есть средняя. Во всем ты, Манька, средняя. И ум средний, и лицо – смотреть не на что. Одно слово – ненормальная. Потому мать вас и не забирает к себе. Гордиться-то нечем… Ты, Манька, в школе-то старайся, тебе в люди надо выбиться хоть как-нибудь, раз умом и красотой ты обойденная. Даже папашка ваш сбежал. Да что с мужиков брать, со слабаков…»

Потом бабка ложилась и начинала храпеть, а Маня плакала под одеялом, чувствуя нарастающую ярость, смешанную с беспомощностью, и жалость к себе, к брату, сестре и матери.

А однажды она, дождавшись, пока все уснут, пошла к Большой Реке и хотела броситься в ее ледяную осеннюю воду, но, к счастью, одумалась.

Одумалась, решив, что она нужна брату и сестре. Ей казалось, что всем им она заменяла мать. И ей нравилась эта мысль. Во-первых, как ей казалось, она была источником тепла для всех, а во-вторых, какая-никакая, а это уже была власть над обстоятельствами. Так она могла контролировать ситуацию. Причем с самых ранних лет. Незаметно, исподволь, она проталкивала свои варианты решений тех или иных вопросов. Мирила всех, находила для каждого свои слова, умела убедить каждого члена семьи в чем угодно. Даже бабку. Особенно бабку! Хоть бабка почему-то считала Маню недалекой, Маня умела так с ней поговорить (по просьбе ли сестры и брата или по собственным надобностям), что бабка делала так, как Мане было надо.

Маня умела наблюдать за людьми. Она знала о каждом жителе деревни довольно много: кто куда по вечерам ходит, кто кому симпатизирует. Она, будучи ребенком, порой даже легко предсказывала, кто за кого выйдет замуж или кто на ком женится.

И все же Маня очень переживала о том, что она не так умна, как ее сестра и брат. Но к пятнадцати годам она научилась выживать в этих сложных условиях, поняв одну главную вещь: внимательное наблюдение и умение находить общий язык с любым человеком дают надежный контроль над любой ситуацией. А значит, и власть.

* * *

Мама время от времени присылала детям письма, а сама появлялась в их деревне только раз в год, в конце июня, ровно на три дня, после того, как принимала у своих учеников выпускные экзамены и перед тем, как уезжала в отпуск – всегда на Кавказ.

Дети не знали, одна ли она отдыхала на Кавказе или с кем-то, но они совершенно точно знали, что мать их с собой на Кавказ никогда не возьмет. Как бы им ни хотелось увидеть таинственное Черное море и волшебные горы, на вершинах которых даже летом, неизвестно каким образом, лежал снег. Все, что им доставалось, это открытки с видами Кавказских гор и любительские фотографии моря, сделанные то ли матерью, то ли еще кем-то, им неведомым. Бабка приучила сестер на мать за это не обижаться: говорила, что матери нужно отдохнуть от своих учеников-оболтусов. Втайне же бабка надеялась, что ее дочь все же устроит свою судьбу – если не в Москве, так в своих черноморских отпусках.

Вернувшись с Кавказа, Людмила Казаринова появлялась в доме своей матери сияющая неземной красотой, как принцесса из чехословацкой киношной сказки, с подарками и ласковыми словами.

Но терпения ей не хватало: уже на второй день они с бабкой начинали отчаянно ссориться, обе курили и кричали друг на друга страшными громкими голосами, в которых, как от удара сабель, то и дело звенел металл.

Бабка называла детей «си́ротами» и «брошенными», а свою дочь – «гулящей». И детям было страшно. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, в своей комнате и молчали, не в силах смотреть друг другу в глаза. (Ведь так их называли соседи: и в глаза, и за глаза.) Им было невыносимо страшно и стыдно тем самым жутким видом стыда, когда они верили в собственную ущербность, но совершенно не видели никакой возможности хоть что-то исправить. Потому-то они были друг за дружку горой.

Прекращала ругань всегда средняя, Маня. Она выходила из укрытия и дрожащими руками пыталась обнять то мать, то бабку, которые в своем запале порой стряхивали Маню с себя словно назойливое насекомое. Но все же благодаря ей, Мане, ругань скоро прекращалась, и все ее участницы, тяжело дыша, расходились кто куда.

Да и в школе она всегда мирила ссорившихся детей: ей казалось, что, если ссору или драку не остановить, произойдет что-нибудь страшное, непоправимое, и что только она в ответе за всё и за всех.

Правда, иногда, все еще находясь в круговороте ярости, мать начинала паковать вещи детей в свой маленький чемоданчик, а бабка налетала на нее с криками: «Себя сгубила, так хоть детей оставь в покое!» – и мать, вдруг обессилев, опускалась на стул. А потом уходила на берег Большой Реки…

Последний день ее пребывания всегда тянулся долго и бывал мучительным. Бабка демонстративно не выходила из своего угла, мать поминутно курила, дети чувствовали вину и беспросветную беспомощность.

И только Маня, средняя, притворно глупыми вопросами и репликами, как могла, сглаживала этот острый, как лезвие, последний день визита матери.


Это был год, когда Варя уехала в Москву – учиться в той самой физико-математической школе, где преподавала ее мать. То, что она будет физиком, было давно решено.

Маня хотела ехать с ней: ведь они никогда в своей жизни не расставались даже на минуту. Маня даже ходила на почту, чтобы позвонить матери и разрешить ей приехать в Москву вместе с сестрой, но мать была неумолима.

«Варя – будущий физик, и ее место – в моей школе. А ты здесь учиться не сможешь», – как заведенная повторяла мать, а потом и вовсе положила трубку.

Варя обещала безутешной Мане писать каждую неделю, но слова своего не сдержала. Ее поглотила новая жизнь. Пять дней в неделю Варя училась не поднимая головы, а на выходных вместе с матерью они ходили в театры, музеи, кино, на ВДНХ и даже несколько раз – в лабораторию одного научно-исследовательского института. Они обе мечтали, что Варя выучится в университете, а со временем станет ученым-физиком или будет работать вместе с матерью в той же самой физико-математической школе.

Варя боялась писать сестре еще и потому, что сейчас, здесь, в Москве, мама была только ее. Наконец-то. А если бы Маня приехала сюда, то мать снова пришлось бы делить. К тому же (думала Варя) Киря не должен был один оставаться с сердитой бабкой, которая отчаянно скучала по старшей из сестер.

Так что Варя была в Москве, а Мане и Кире все чаще доставалось от бабки, отчего Маня все больше чувствовала страшное бессилие и бесправие. И тоску по своей любимой сестре.

* * *

В те годы Маня очень сблизилась со своей школьной подружкой – умницей и отличницей Валечкой. Валечка была дочкой петуховской докторши и, как ее мать, собиралась стать врачом. Она без конца читала книжки, которые брала в библиотеке, и те, которые ее мать выписывала из Новосибирска. Валечка на будущий год собиралась в медицинское училище, и тоже в Москву. Валечка говорила, что потом поступит сразу на третий курс медицинского института: ей давно не терпелось приступить к делу. Она-то и придумала для Мани отличный план.

Однажды зимним вечером, сидя в библиотеке и готовясь к завтрашнему докладу по физике, подружки разговорились снова про Валечкин отъезд.

Сверкая глазами, Валечка жарким шепотом сказала Мане:

– А поехали летом в Москву вместе со мной! Тоже поступишь в медицинское училище, а?! Будет легко! Вот увидишь! А я тебя подготовлю! Вместе будем жить в общежитии! Давай?!

Маня изумилась и застыла. А через минуту вдруг ее осенило. И в самом деле! Здесь ей жить было невыносимо. Варя уехала и забыла ее. Мать тоже не приезжала. У брата тоже были свои дела, он только и знал, что возиться со своими тракторами. Бабка без Вари стала совсем раздражительной. К тому же Маня никак не могла решить, кем ей быть. Ни к одному школьному предмету она не испытывала интереса. Она даже взяла в библиотеке детскую книжку «Кем быть?» в надежде найти там хоть какую-нибудь идею для будущей профессии. Но книжка так и не дала ей ответа. Она чувствовала, что ее призвание состоит в чем-то, о чем не было написано в этой книге. Но что это могло быть – кто бы ей сказал…

Потому-то ей и понравилась Валечкина идея. Наконец она увидит в своей жизни что-то другое, интересное, захватывающее и, возможно, поймет, кем ей нужно стать! К тому же Маня смогла бы уехать к матери и сестре: без матери она, конечно, привыкла обходиться, но без сестры она была как без руки.

Дело оставалось за малым: нужно было эту идею выложить бабке. Маня несколько дней собиралась с духом, все ходила вокруг да около, пока сама бабка однажды вечером не спросила ее:

– Да что ты маешься всё? Спросить хочешь? Или сказать? Ты там не ребенка нагуляла, часом?

Маня в ответ засмеялась, да и выложила бабке все как есть. Сказала, мол, хочу с Валечкой в Москву ехать, профессию медсестры получать. Сказала и зажмурилась. И, зажмуренная, выговорила что-то бессвязное, вроде: «Чтобы тебя, бабуленька, лечить и других хороших людей».

Бабка выслушала Маню, но не заругалась, а, наоборот, задумалась, глядя куда-то в потолок.

– М-м-м-м… – медленно промычала бабка после затянувшейся паузы. – А что… Это идея… Медсестра – хорошая профессия. Ты и в Москве сможешь работать, и… тут, если захочешь вернуться. – Тут бабкин голос дрогнул, и она нахмурилась и даже как будто всхлипнула. Впервые в жизни она всхлипнула при Мане. – Езжай, девочка, езжай. Только не забывай свою бабку Капу, – надтреснутым голосом продолжила она.

Манино горло сдавило невидимой рукой, а из глаз покатились крупные слезы.

– Ну не плачь, не плачь, – проворчала бабка уже своим обычным голосом. – Иди ложись. А завтра позвоним из сельсовета в Москву матери, пусть она там все узнает про документы и… и… уладит.

* * *

Дальше ситуация развивалась очень быстро. Через несколько дней мать приехала в Петухово, воодушевленная и разгоряченная происходящим. Она обняла Маню и Кирю, раздала им подарки, и сразу они пошли с бабкой прогуляться к реке. А когда вернулись, бабка была неправдоподобно тихой. Только ее красное лицо говорило о том, что пронеслась буря. У матери лицо было заплаканным, но по-прежнему светилось воодушевлением.

– Дети, – сказала бабка тихим хриплым голосом. – Дети… Вашей маме дали в Москве большую квартиру. Там места хватит всем. Вы можете поехать с ней. – Потом бабка откашлялась: – Кто хочет… может поехать с ней.

– Дети мои любимые, поедем домой, в Москву! И ты, Машенька, и ты, Киря! – выдохнула мать и радостно оглядела детей.

Маня и Киря переглянулись. Потом они извинились и на несколько минут вышли из дома во двор. Вернувшись, они все вместе подошли к матери, и Киря, опустив голову, хрипло сказал:

– Мама Люда… ты прости меня… Но я… не могу ехать. Председатель обещал Трофим Матвеичу, что если я здесь останусь, то мне стипендию в техникуме большую дадут, отслужу рядом, в нашей военной части, а потом на новых тракторах работать буду… На новых, понимаешь? А вот Маня может! Маня обязательно с тобой поедет! Она давно хотела!

Бабушка радостно выругалась, почище мужика, а потом громко засмеялась, да так, что слезы заструились из глаз, потом закашлялась. И сквозь слезы и смех прохрипела счастливо, глядя на Кирю:

– Э-э-эх! Патриот какой!

Мать растерянно смотрела на Кирю: она ведь почему-то была уверена в том, что ему тоже захочется в Москву.

– Мам Люда, ты не переживай, я к тебе еще приеду в гости. Летом. Хочешь? – с жаром предложил Киря.

Маня изумленно молчала. Вот это да! Вот как повернулась жизнь! Оказывается, всё складывается как нельзя лучше: и бабка одна не останется, и она, Маня, будет жить в Москве с мамой. И с Варей. Хоть Варя всё это время совсем не вспоминала о сестре.

– А ну вас всех к лешему, – проворчала бабка, – до кондрашки меня доведете.

И, уйдя на кухню, загремела там посудой. Потом она жарила блины с припеком, а потом они, все вместе, долго пили чай, ели блины, болтали и смеялись, как никогда раньше. И в окошках их дома долго горел свет.

* * *

Прошло два года. На дворе стоял тысяча девятьсот девяносто второй год.

Мать, Варя и Маня жили вместе в новой московской квартире. Жили по-королевски – у каждой было по комнате, где они делали что хотели.

Мать бесконечно читала, готовясь к урокам, и непрерывно курила, отчего из-под двери ее комнаты выползал едкий дым, который порой сводил обеих дочек с ума.

Мать выглядела уже не так хорошо: она сильно похудела, лицо стало темным, она поминутно кашляла, перестала заботиться о себе. Хозяйством она не занималась. Лишь время от времени готовила дочкам странный суп из тушенки, картошки, морковки и макарон, который Варя едко окрестила «змеиным супчиком». Кавалеров у матери, кажется, не было. Словно тема эта была навсегда для нее закрыта. На вопросы об отце, которые девочки время от времени задавали ей, она по-прежнему не отвечала.

Варя уже училась на первом курсе в университете, на физмате. На том самом, где когда-то училась ее мать. Время от времени они шушукались с матерью и увлеченно рисовали формулы на пыли материного стола. И такие произносили умные слова, которых Маня раньше и слыхом не слыхивала.

* * *

Маня поступила в медицинское училище, но с учебой у нее совсем не заладилось. Медицина ей была отвратительна, как и все больные, на которых они, учащиеся, практиковались. Ей их было невыносимо жалко, как ей было жалко и себя, ведь мысль о том, что ее жизнь пройдет среди горшков, стонущих и писающих под себя пациентов, сводила ее с ума.

Одно ее держало в училище – ее единственная подруга Валечка, которая блистала там как настоящая звезда. И, в отличие от Мани, практика вдохновляла Валечку. Уже в первый год учебы она работала без устали и с разрешения старшей медсестры зачитывалась историями болезней, а потом делилась с врачами отделения своими соображениями, да так метко, что те к концу года начали спрашивать ее мнение то в одном случае, то в другом. Все чаще, говоря о ней, преподаватели произносили слова «интуиция» или «дар божий», а иногда и вовсе – «вундеркинд». К тому же Валечка расцветала, и молодые пациенты частенько не могли отвести от нее глаз и дарили ей то шоколад, то цветы.

Но все же Маня старалась и порой засиживалась над тетрадками до ночи, потому что боялась, что если она вылетит из училища, то ее в два счета снова отправят в Петухово.

Мане от этого становилось не по себе. По сравнению и с Варей, и с Валечкой она была даже не средней, а самой последней. От этого Маня начала впадать в тоску. К тому же, несмотря на стипендию, у нее не было денег, чтобы купить себе новое платье, или косметику, или, тем более, тонкие красивые колготки. Всё это стоило очень дорого в недавно появившихся коммерческих магазинах. Она все больше себе не нравилась, отчего отчаянно тосковала.

* * *

Прошел еще год. Маня изо всех сил постаралась и все же с грехом пополам окончила медучилище. Валечка же после второго курса, сдав экстерном все экзамены, перевелась в медицинский институт. К тому же у нее начались свидания и почти не находилось времени на подругу.

Сестра Варя к тому времени по-прежнему блистала на своем физмате, а названый брат Киря благодаря знаниям техники блистал в колхозе, научившись чинить все что угодно. Благодаря этому председатель колхоза однажды пошел на поклон к районному военкому, и Кирю не забрали в армию. Так его, к счастью, минула Осетия и прочие горячие точки. Зато колхоз и недавно появившиеся фермеры получили отличного специалиста, который разбирался в тракторах и без которого нельзя было обойтись.

Однажды даже Киря на спор с закрытыми глазами разобрал мотор «МТЗ-82», за что ему аплодировали и Матвеич, и председатель. И Киря так поверил в себя, что собрался наконец с силами и написал письмо в Магадан – туда, куда когда-то уехали его родители. Он уже много лет хотел их разыскать.

* * *

В этом же году, в тысяча девятьсот девяносто третьем, в Москве Маня – дипломированная медсестра – думала о том, куда ей идти работать. Валечка уговаривала ее пойти хотя бы медсестрой в районную поликлинику, но Мане этого совсем не хотелось. Для нее это означало прозябание и вечнозеленую тоску на многие годы вперед. Но ей было стыдно сидеть у матери на шее, и она устроилась на работу в маленький коммерческий магазин, где продавалась женская одежда, привозимая из-за границы.

Маня однажды случайно набрела на этот магазин. Он блистал никогда ранее не виданной Маней неоновой рекламой. Одежда, выставленная на витрине, была нездешней, невозможно красивой, сияющей – словно из итальянских и французских фильмов, которые иногда показывали в клубе в Петухове.

Маня таких нарядов никогда раньше не видела, но, увидев, вдруг поняла, что именно этой красоты ей не хватало всю жизнь. Длинные, до самого пола, шелковые, шифоновые, атласные платья с декольте; разноцветные и разнофасонные туфли из тончайшей нежной кожи и натуральной замши; прозрачные, с люрексом блузки; жакеты самого смелого покроя; небывалое кружевное белье.

Маня несколько дней ходила мимо этой витрины, смотрела на все эти богатства не дыша и мечтала сделать все что угодно, только бы прикоснуться к этой красоте.

Хозяин нанял Маню не раздумывая. Огромные голубые Манины глаза говорили ему о том, что перед ним стояла честная, простая девушка.

Маня такой и была. Она дала честное слово хозяину, что будет верой и правдой на него работать. Правда, кое-что из запрещенного хозяином она все-таки делала: тайком она примеряла эти волшебные наряды, смотрела на себя в зеркало и мечтала, что настанет день, и все это богатство станет ей доступно, как оно было доступно покупательницам магазина.

Она совершенно не понимала, откуда все эти роскошные женщины брали деньги, чтобы купить все это (страна только-только приходила в себя от всех этих путчей, денежных реформ и прочих политических потрясений). Но здесь, в этом маленьком коммерческом магазине с нескромным названием «Континент», царила атмосфера роскоши и богатства. Наряды из Италии, США, Франции и Германии приходили каждую неделю, и за этими нарядами исправно каждый день приходили красивые, ухоженные, приятно пахнущие женщины, от одного вида которых у Мани кружилась голова.

И хоть Маня имела дело с этой красотой каждый день, ее зарплаты даже на пуговицы от этих платьев не хватило бы (хозяин магазина был не очень щедрым), однако Маня старательно выполняла план. И благодаря своему природному чутью и умению уговаривать кого угодно и на что угодно, она даже создала целый клуб постоянных покупательниц, которые ценили Маню за старание и обходительность.

Покупательницы, которым Маня звонила, если приходила та или иная подходящая вещь, иногда благодарили Маню приятными пустячками. Хотя… пустячками они были для состоятельных покупательниц, а для Мани это были щедрые дары: то невиданные ею до той поры кондиционеры для волос, странные импортные копченые колбасы (в первый раз Маня подумала, что ей подарили испорченную колбасу, и выбросила ее, пока хозяин ей не растолковал, что это настоящая дорогая итальянская колбаса, называемая «салями»). Иногда в магазины заезжали иностранцы – партнеры хозяина, и порой от партнеров Маня тоже получали подарки – то сумочку-ридикюль из крокодиловой кожи, то дорогую расческу, украшенную стразами, то еще что-то.

Ее работу нельзя было назвать легкой. На ногах она порой проводила по двенадцать часов в день, но при этом она довольно быстро вошла во вкус. Ей по-прежнему нравилось быть прилежной, и по-прежнему она хотела угодить хозяину. Да и иметь свои деньги ей тоже нравилось. Пусть они были совсем небольшими, но на какие-то нужды ей теперь хватало.

Мама и сестра довольно ехидно отзывались о Маниной работе. Они считали, что она могла бы заниматься чем-то более пристойным, чем торговля. И мать даже стала настаивать, чтобы Маня нашла себе что-то другое. Даже предлагала ей работу медсестры в своей школе. Но неожиданно на Манину сторону со всей твердостью встала бабка Капа, которая вдруг приехала в Москву – повидать дочь и внучек.

Бабка Капа зашла в Манин магазин, деловито прошлась вдоль полок, потрогала за подол пару платьев. И своим обычным командным, с металлом, голосом сказала Мане:

– А вот ты молодец, девка! Молодец! Свой хлеб будешь иметь всегда. Не все должны физикой заниматься в лабораториях. Кто-то должен и в реальной жизни разбираться. Ты их не слушай!

Маня повисла на шее у бабки и расцеловала ее. И с того момента началась их дружба, которая порой была похожа на заговор против всех. Маня стала чаще писать бабке, иногда звонила ей на телефон сельсовета, а то и прилетала на праздники. Они сплетничали о матери и Варе, гадали, когда Киря найдет себе невесту, да пили чай с вареньем.

* * *

Это был теплый сентябрьский вечер тысяча девятьсот девяносто третьего года. Валечка, только что поступившая в медицинский университет, вдруг вспомнив подругу, позвонила Мане и пригласила ее к ним на танцевальный вечер.

На вопрос Мани, придет ли сама Валечка, та ответила уклончиво: она все время так отвечала Мане в последнее время, ведь у нее было полно учебы, напряженный график свиданий, да и вообще.

Маня немного подумала, посомневалась, но все же решила пойти. Она давно уже мечтала что-то изменить в своей жизни: и в самом деле, кроме работы и одиноких прогулок по воскресеньям у нее ничего не происходило. Даже мать предпочитала разговоры с Варей, а не c Маней, которая так ее разочаровала.

Так что Маня решительно открыла шкаф и нашла хоть что-то, что подходило для танцев. То есть для дискотеки. Ничего особенного у нее не было, разве что джинсы с широкими штанинами и высокой талией – ужасно модные в том году (Маня купила их в магазине, где она работала, потратив на них почти две трети своей зарплаты) – и белой трикотажной маечки на тонких бретельках. Сверху она накинула красно-оранжевый шифоновый палантин, который по случаю купила в комиссионке и на котором кое-где были зацепки (но это ничего, подумала Маня, никто не увидит в темноте). Палантин был похож на оранжевые крылья, и от этого Мане стало весело: теперь она была похожа на оранжевую птицу или даже на оранжевого ангела, а вовсе не на невзрачную девушку, какой она самой себе казалась.

* * *

Начало было назначено на восемь вечера. И Маня, ужасно волнуясь от предстоящего мероприятия, вошла в зал ровно в восемь. Так уж случилось, что никогда раньше она на дискотеках не бывала: бабка была очень строгой и категорически запрещала и Мане, и Варе проводить вечера вне дома. Поэтому, боясь бабкиного гнева, обе сестры даже и не помышляли ни о каких танцевальных вечерах в деревенском клубе. А попав в Москву, на танцы не ходили по привычке. И вот теперь Валечка уговорила Маню впервые прийти туда, где, по бабкиным словам, нечего было делать приличным девушкам.

Волнуясь из-за собственной испорченности, Маня подошла ко входу в главное здание медицинского университета. Оно располагалось в прекрасном старинном особняке. И хоть штукатурка на стенах была грязной и покрытой трещинами, этот бывший особняк был совершенно удивительным. Он сегодня обещал Мане что-то такое, чего в ее жизни еще не бывало.

Маня почувствовала, как румянец волнения и предвкушения нового заливает ее лицо. Она открыла тяжелую дверь и вошла.

Сначала в огромном зале царил жутковатый полумрак, но не успела Маня напугаться, как уже через секунду под сводчатым старинным потолком вдруг закрутились зеркальные шары, по всему залу побежали разноцветные радостные огоньки, и оглушительно загрохотала музыка – та самая песня, которая звучала в тот год из каждого радиоприемника и каждого плеера.

И зал, который еще мгновение назад был пустым и темным, вдруг наполнился танцующими – нарядными молодыми людьми и девушками. На месте пустоты и грусти вдруг возник новый мир, полный движения и огня, который обещал и любовь, и счастье, и новые перспективы, и новые города и страны…

Маня, так и не дождавшись на входе Валечку, внезапно для самой себя бросилась в этот скачущий счастливый мир, в самую его гущу, и впервые в жизни закружилась и заскакала вместе со всеми. Здесь никто ее не знал, и для любого из них она, Маня, была молодой девушкой, которая просто пришла отдохнуть от забот и тревог дня, а вовсе никакой не средней.

Одна сумасшедшая песня сменяла другую, более сумасшедшую, и зал был полон. Все скакали еще выше и еще быстрее, и при этом улыбались друг другу, и все любили друг друга просто за то, что они все были молоды и веселы и впереди у каждого была целая бесконечная жизнь.

Маня напрыгалась так, что ей стало ужасно жарко и захотелось пить, и она спустилась на первый этаж в буфет. Она купила стакан лимонада и вот теперь жадно его пила. Она наслаждалась тем, что лимонад был таким холодным и таким сладким и так смешно щипал ей нёбо и горло, что она пила его и смеялась от внезапного счастья. И еще от мысли, что она снова сейчас вернется в зал и снова будет скакать со всеми этими незнакомыми жизнерадостными юношами и девушками, а потом будет идти домой по необыкновенно теплой для сентября улице. А еще от мысли, что жизнь-то только началась, и она еще найдет себя, и будет счастливой, любимой, красивой и обязательно модной. И что она покорит этот город, эту страну. И что мама, и сестра, и брат, и бабка еще узнают ее по-настоящему… и…


– Ее глаза, словно тысячи солнц. И кожа, как тончайший шелк. Кто ты? Чья ты? Почему это блаженство изливается на меня? – неизвестный молодой человек, худощавый, с огромными глазами, с инопланетным, никогда не слышанным ею акцентом, сказал это Мане и добавил: – Позвольте представиться. Меня зовут Амин. Как вас зовут?

Маня молчала. Она была не в силах не то что ответить, она даже не могла сделать вдох, настолько этот молодой человек неожиданно появился. Настолько странную речь он произнес. И она… она никогда не слышала такого акцента.

– Вы узбек? – неожиданно для себя спросила Маня, потому что она вообще в данную секунду плохо соображала, ведь она ни разу в жизни не разговаривала ни с кем, чей родной язык не был русским.

Молодой человек улыбнулся такой нежной, доброй, сверкающей улыбкой, которой Маня тоже в своей жизни ни разу не видела, и ответил:

– Скорее таджик.

Маня захлопала глазами: сейчас она вообще ничего не понимала, кроме того, что именно ей улыбается молодой мужчина.

– Меня зовут Амин, как я уже сказал, и я из Ливана, я здесь учусь. На третьем курсе, я будущий врач-кардиолог. А вы? Вы тоже будущий врач? Студентка? Я раньше вас не встречал здесь.

– Я… я… подождите, а почему вы говорите, что вы таджик, если вы из Ливана? – продолжала спрашивать Маня, чувствуя, как ее ум, ее голова совершенно не здесь.

Она только чувствовала, что от его взгляда у нее в груди распространялось сладкое тепло, как когда… как когда… ешь что-то очень вкусное… нет… нет… как когда долго-долго идешь по холодной промозглой улице и внезапно тебе открывают дверь в теплый дом, и там наливают теплого (не горячего, нет, именно теплого, потому что горячее пить прямо с мороза нельзя, так бабка всегда ей говорила), да, теплого. И теперь она пьет это теплое. И где-то в сердце становится тепло. Очень-очень тепло.

– Потому что таджикский язык – это персидский, тоже почти арабский. Мой язык – арабский, – ответил Амин, а потом вдруг проговорил, даже нет, почти пропел что-то на своем языке, который показался Мане красивым и мелодичным. – Простите, это я прочитал стихи на арабском, одного поэта, я вам в начале нашего разговора произнес это по-русски.

Он удивительно хорошо говорил по-русски. Если бы не этот красивый, мягкий, мелодичный акцент, она бы подумала, что он сын какого-нибудь знаменитого профессора.

– Вы танцевали там, наверху? – спросил снова Амин.

– Нет-нет, – почему-то поспешно ответила Маня, – то есть да. – И от смущения засмеялась.

Еще она засмеялась оттого, что прямо сейчас жизнь показалась ей очень легкой штукой. Такой невесомой, как птичка на ветке. И ей даже стало сейчас непонятно, почему столько лет она думала такие тяжелые мысли об этой легкой и простой жизни.

– Я всегда хочу танцевать там, наверху, – вдруг задумчиво сказал Амин, – но мне неудобно. Стыдно. Я так сильно чувствую разницу между нашей культурой и вашей… Поэтому я иногда прихожу сюда, пью лимонад и слушаю музыку. Наблюдателем быть тоже хорошо. Наблюдатель много видит, гораздо больше, чем участники событий, – странно закончил он свою речь.

– А я сегодня танцевала первый раз в жизни на дискотеке. Никогда раньше я этого не делала. Мне бабушка не разрешала, я жила очень далеко отсюда, в Сибири, в маленькой деревне. Нас трое детей в семье, не до танцев… А теперь разъехались кто куда.

– А у меня три брата и сестра, – с нежностью сказал Амин, – но сейчас в моей стране война, и мои родители вынуждены были бежать из дома, из Бейрута, теперь они живут в Германии… А все мы, дети, разъехались учиться по разным странам, – мрачно закончил Амин.

Они помолчали.

– А кто твой отец? – спросил Амин.

– Мой отец, он… он… он не может жить с нами, у него опасная работа, так что у нас только мама… Да и мой названый брат живет с нашей бабушкой в деревне, далеко-далеко отсюда… – ответила Маня и тоже помрачнела. Она по-прежнему ненавидела отвечать на вопросы о семье.

Амин внимательно выслушал Маню, как будто он все почувствовал и понял. Казалось, больше, чем чувствовала и понимала сама Маня.

– Хочешь, мы погуляем немного? А потом я провожу тебя домой, – предложил Амин.

– М-м-м… – неуверенно ответила Маня. Ей очень хотелось пойти с ним гулять прямо сейчас и куда угодно, но все-таки она его видела впервые и совсем не знала и…

И вдруг в этот момент с улицы неизвестно откуда влетела Валечка и затараторила:

– Ой, Маня! Молодец, что ты пришла! А я на минутку, я хотела тебя повидать, но сейчас мы с Лешиком идем к нему в универ на танцы. И… Ой, Амин, привет! Маня, это же Амин, он учится у нас на третьем курсе! Он такой отличник и вообще, такой правильный, робкий, на девчонок не смотрит, все учеба да учеба, да, Амин?! – И Валечка захохотала, а потом увидела, что Амин и Маня стоят рядом, совсем близко друг к другу, чего они, похоже, еще сами не заметили. И осеклась.

– А мы как раз разговаривали с Амином, – робко сказала Маня.

– Ой, здорово как! – теперь уже скрывая смущение, затараторила Валечка. – Это очень хорошо! Он тебя проводит домой. Да, Амин? Он как раз в общаге, недалеко от твоего дома живет. Он хороший парень! Не бойся его!

Амин ужасно смутился. Сейчас перед Валей он стоял, глядя в пол, ему явно было очень неудобно.

– Ладно, пока, ребята! – крикнула Валечка и убежала, подмигнув Мане, мол, созвонимся потом.

* * *

Маня и Амин брели по темной московской улице. Вечер был теплым и тихим. Даже машин на дорогах было меньше, чем обычно. А те немногие, проезжавшие мимо, тихо шелестели шинами. Поэтому звук шагов Мани и Амина был ритмичным, слышным далеко-далеко, и был похож то ли на стук вселенского метронома, то ли на сердечный ритм.

Выходя, они договорились, что пойдут к метро, но эта маленькая улица ни к какому метро не вела. Они прошли по ней, свернули на какой-то большой проспект, потом вынырнули в каком-то переулке, переглянулись и расхохотались: они совершенно не понимали, где находятся. Хотя каждый из них жил в Москве не первый год, сегодня они ничего вокруг не узнавали: каждый из них был заворожен другим, и это было самым главным на сегодняшний вечер.

Амин был худощавым, чуть выше Мани, но Мане казалось, что рядом с ней – высокий благородный рыцарь или даже принц; ей даже показалось, что он умеет ездить верхом. Она то и дело робела перед ним, при этом чувствуя, что он не рассказывает о себе самого главного. Хоть он и сказал, что он из Бейрута и учится в Москве на врача, Маня чувствовала, что есть еще что-то, что она должна о нем знать.

Сама же Маня в присутствии других людей обычно стеснялась себя. Она казалась себе невзрачной, неталантливой обладательницей совершенно средних, невыдающихся способностей. Но сегодня, сейчас, идя рядом с Амином, она чувствовала себя совсем другой. По ее внутренним ощущениям собственная невзрачность ей уже казалась хрупкостью и нежностью; еще не выявленные пока таланты теснились в ее душе и только и ждали момента, чтобы проявиться, удивив весь мир. И будущее сегодня начало казаться ей невероятно прекрасным.

Они шли, чуть касаясь руками друг друга, и со стороны казалось, что эта пара идет молча. Но это молчание было лишь кажущимся. Пространство вокруг них было насыщено кислородом, в этом пространстве так легко дышалось, в нем каждому из них было так легко быть самим собой.

Маня всем телом чувствовала тепло то ли тела Амина, то ли его души. У него были большие кисти рук, с длинными сильными пальцами. Маня никогда раньше еще не заглядывалась на мужские руки и никогда раньше она не чувствовала так явственно тепло тела другого человека. И, поймав себя на этом ощущении, она почувствовала, что у нее потеплело и заныло где-то в животе.

Она смутилась, на лице вспыхнул румянец. Она уже чувствовала это однажды. Но это было… во сне.

Буквально несколько недель назад ей приснилось, как она лежала на траве, широко раскинув руки и ноги, посреди цветущего луга, так похожего на петуховский лужок возле леса. Она смотрела в небо, в котором сияло летнее солнце, а прямо под солнцем, то есть над ней, плыли зонтики одуванчикового пуха. И так она разомлела от этого летнего жара, этого вкусного воздуха, что не заметила, как на нее опускается… огромная железная крышка, как крышка от большой кастрюли. И она сама уже лежала не на лугу, а на огромной сковороде. И сковорода была горячей, и эта накрывающая ее крышка была какой-то… неизбежной. Только это было не страшно. У нее вот так, как сейчас, заныло в самом низу живота, там стало так горячо и так невыносимо… невыносимо…

Она проснулась от блаженства, которое внезапно разлилось по всему телу и от которого ей хотелось улыбаться и петь целый день, и даже на следующий день…

Вот и сейчас она чувствовала Амина и разглядывала его руки, и это блаженство осторожно, словно на цыпочках, возвращалось к ней.

– Как блестят твои глаза! – вдруг почти выкрикнул Амин. – Они сияют, как звезды, или нет, или… Мне не хватает русских слов! Мне не хватает русских слов, чтобы описать красоту глаз этой девушки!

– Тогда говори на своем! Боже мой, а какой же у тебя свой? Ливанский? – засмеялась Маня.

– Арабский! Мой язык арабский! – воодушевленно воскликнул Амин.

И они захохотали оба. Смех их был слышен далеко-далеко – на других улицах и проспектах и, наверное, еще под облаками.

Амин, внезапно схватив Манину ладонь своими ладонями, прижал ее к своему сердцу, да так крепко, что даже через толстую джинсовую ткань Маня почувствовала, как бешено колотится его сердце.

* * *

Расставшись с Амином, Маня поднялась на свой этаж и вошла в квартиру. Она закрыла за собой дверь и не понимала, что ей нужно теперь делать. Невидящим взглядом она скользила по темному коридору, пока не увидела полоску света, пробивавшуюся из-под двери материной комнаты.

Маня на ощупь дошла до двери, открыла ее и увидела мать, сидевшую в своем кресле и читавшую тонкую брошюру, которая называлась «Адвайта-веданта». В другой раз Маня удивилась бы, потому что ее мать обычно не жаловала подобную литературу. Мать была человеком науки, физиком, и поэтому она принимала всерьез только то, что можно подтвердить опытами в лаборатории или рассмотреть собственными глазами. Но сегодня Мане было не до литературы.

Мать внимательно посмотрела на Маню, сняла с носа очки и будничным тоном спросила:

– Ну, и кто он?

Маня вздрогнула и не ответила: слишком кощунственно по отношению к сегодняшним событиям прозвучали эти слова.

– На кухне есть макароны по-флотски, – не дождавшись ответа, сказала мать. – Поешь иди, худая совсем. И уличную обувь сними, в тапочках-то удобней, – добавила она, снова принимаясь за чтение.

Маня вздохнула, сменила туфли на тапочки, механически вымыла руки в ванной и вошла на кухню. Не включая света, стоя у плиты, она открыла крышку сковороды и лениво поковыряла там вилкой. Потом она подошла к окну и перестала жевать, изумленно глядя во двор. Во дворе, на скамейке у подъезда, сложив руки на коленях в замок, склонив голову, сидел Амин. Вся его фигура говорила о том, что он не желает никуда идти.

Маня выскочила в коридор, спешно оделась и сбежала по лестнице к Амину. Увидев ее, он обрадовался так, как будто не видел ее несколько лет.

– Почему ты не ушел? – тщетно пытаясь скрыть улыбку, спросила Маня.

– Я хотел побыть здесь еще несколько минут, – смущенно ответил Амин.

– Хочешь, поднимись к нам, мы попьем чаю? – предложила Маня, хотя понадеялась, что Амин откажется: она даже не могла себе представить, как на него может отреагировать мать.

– Нет-нет, уже поздно, я пойду, – решительно отрезал Амин, – и ты меня еще не знаешь и… стесняешься меня… и даже боишься. Но я должен тебе сказать еще что-то: ты можешь думать, что я говорю неправду, но за эти три года в России я не встречался ни с одной русской девушкой… Я и думал, что не буду встречаться. Я… мусульманин… Мои родители надеются, что моей женой станет мусульманская девушка. Та, которую они выберут для меня. И я тоже так думал… Но теперь… теперь… я не так сильно в этом уверен… И, прости, что я делаю тебя свидетелем моих сомнений… Дело мужчины – сделать женщине спокойную счастливую жизнь… Я просто понимаю, что когда твои подруги и твоя семья узнают о нас, они будут отговаривать тебя… Они скажут тебе, что я мусульманин, что я из страны, где война, где женщины носят хиджаб и не имеют никаких прав… Они скажут, что я не воспринимаю тебя всерьез, что я хочу развлекаться с тобой… И настанет день, когда ты засомневаешься во мне… Так вот, послушай. Я серьезный… И моя семья – это хорошие, достойные люди. Мои родители знают, что такое любовь. Они примут мой выбор. И вот поэтому я говорю тебе сейчас: по нашему закону молодые люди не должны спать вместе до свадьбы. И я даю тебе слово: я не буду тебя об этом просить, пока не надену кольцо на твой палец. Не бойся меня… Я хочу, чтобы твои глаза всегда сияли… так, как они сияли сегодня… И да-да, я позвоню тебе завтра на работу, как мы и договорились.

Сказав все это, Амин снова прижал Манину ладонь к своей груди и ушел в теплую ночную сентябрьскую даль.

– Так кто он? – снова спросила мать, встретив растерянную, улыбающуюся, растрепанную Маню в коридоре.

– Это ОН, – ответила Маня и юркнула в свою комнату, где, не раздеваясь, легла в постель и моментально заснула.

* * *

Наутро Маня проснулась до будильника – то ли от радости, от ли от того, что яркое, слишком жаркое для сентября солнце светило в окно.

Она огляделась, будто была в этой комнате впервые. Она заметила, что на окне висели другие занавески, что на месте старого драного кресла стояло новое кожаное кресло, что облупившаяся зеленая дверь была по-новому выкрашена блестящей белой краской.

Маня, легкая как птичка, вскочила с постели и заглянула к матери в комнату:

– Мам! А ты когда успела поменять и занавески, и дверь, и кресло?

Мать, собиравшаяся на работу в университет, посмотрела на Маню долгим пронзительным взглядом:

– Дочь, ты что?! Уже месяц назад! – Мать сделала выразительную паузу и продолжила: – Ты у Вальки на танцах с кем-то познакомилась?

– Мама, мне не хочется отвечать сейчас на вопросы, – недовольно отрезала Маня и тут же удивилась самой себе, ведь она никогда не отвечала матери в таком тоне.

Мать тоже удивилась, но не придала этому особого значения.

– Это был не вопрос, – миролюбиво констатировала она. – Это утверждение. И я хочу поговорить не из любопытства, – тут мать поправила себя, – не только из любопытства, но и потому, что ты вроде у нас за романами никогда замечена не была, поэтому я должна сказать тебе кое-что о правилах безопасности.

– Мам, о безопасности сейчас мне меньше всего хочется разговаривать, – снова недовольно возразила Маня, – и не переживай: в училище нам всю плешь этим проели. Я все знаю. И потом… потом… я не планирую ничего такого, по крайней мере сейчас. Просто разговорились с парнем и обменялись телефонами.

Маня сбежала от матери на кухню. И, дождавшись, пока та уйдет, быстро выпила чаю и выпорхнула во двор. Ей нужно было на работу. Обычно она доезжала до магазина на автобусе, а сегодня ей захотелось идти пешком. Ей хотелось надышаться этим утренним солнцем, ей хотелось почувствовать под ногами надежный московский асфальт и… помечтать о том, как вечером ей позвонит Амин.

Эта прогулка была чем-то новым. И жизнь ее ощущалась как новая. Она вдруг заметила, что дома по пути на работу были разноцветными. Заметила, что скверы все еще полны клумбами с цветами. Заметила, что улицы заполнены не одинокими невыспавшимися прохожими, а держащимися за руки парочками, которые после сладкой ночи явно не торопились разбегаться по своим делам. А она сама казалась себе самой красивой на земле. И не просто казалась, она получила этому подтверждение, взглянув на себя в зеркало после пробуждения.

Одно ей только не давало покоя. Что именно, она никак не могла для себя сформулировать. Что-то, связанное с мамой… Точнее, с ее реакцией на Манино знакомство с Амином.

Да и вообще… С тех пор как Маня приехала к маме в Москву, Маню не покидало чувство какой-то странной тоски по прежней жизни в Петухове. Она, так всегда скучавшая по маме и так рвавшаяся жить с ней, вдруг как будто разочаровалась.

Петуховская жизнь была размеренной и понятной. Бабка, которая вроде бы была всегда сердитой и скорой на расправу, теперь казалась ей… более родной, чем мать. То, что казалось в Петухове бабкиной нелюбовью к Мане, сейчас ощущалось как вид заботы: бабка Капа любила внуков как умела. Всю жизнь она учила детей, многие из которых были благодарны бабке Капе (то есть Капитолине Ефимовне) за то, что она помогла выпутаться им из их бед, буквально став им матерью. Время от времени ее уже взрослые ученики, превратившиеся во взрослых солидных дядь, приезжали к ней, пили с ней чай, вели долгие, непонятные Мане разговоры, а прощаясь, расцеловывались с ней как с самым родным человеком.

Именно сегодняшним утром, после вчерашних разговоров с Амином, Маня вдруг почувствовала пронзительную любовь к бабушке, которая заменила ей мать на долгие годы. И почувствовала, как ей не хватает ее бабки Капы. Она даже решила, что, как только будет первая возможность, она обязательно снова к ней поедет.

Еще вдруг этим утром Маня вспомнила, как она скучает по своему названому брату Кире. Он был совсем простым и искренним. Он любил работать на земле, любил приводить все в порядок, любил своих сестер. Другие мальчишки никогда не могли спровоцировать его на драку или на спор. С самого детства он умел мудро разрешать все разногласия. И даже когда бабка ругалась на него за что-нибудь, он старался поскорее исправиться – и не потому, что боялся ее, а потому, что искренне не хотел ее огорчать.

Она вспомнила, как в ее последний приезд в Петухово брат рассказывал ей, как колхоз дышит на ладан. Но при этом он не унывал: ведь если колхоз развалится, он живо организует свою фирму и будет чинить тракторы и прочие машины. Или вообще создаст свой колхоз. И все это, несмотря на то, что ему было еще хуже, чем ей. Его бросили отец и мать, потом умерла его бабушка, и в его глазах всегда был этот тоскливый вопрос: кто я и откуда? Он всегда хотел разыскать своих родных, но боялся встречи с ними…

А по ночам Мане все чаще снилась Большая Река и леса, и поля, по которым она гуляла с Валечкой. А Москва была полна суеты, людского шума; Москву одолевали политические конфликты и нарастающая бедность. Да и профессия, полученная Маней, ей совсем не нравилась. Правда, со вчерашнего вечера Москва показалась ей прекрасной, ведь она встретила здесь Амина.

Но мама… Переезжая к маме, Маня надеялась, что они сблизятся. Что Маня будет чувствовать мамину любовь, что они будут шептаться долгими зимними вечерами, как иногда они шептались, когда красивая, нарядная, счастливая мама навещала их в Петухове. Маня надеялась, что она хоть когда-нибудь почувствует, что такое настоящая семья. Ведь было же это у других! Почему бы этому наконец не быть у нее? Но вышло совсем по-другому.

Мама была уже не красивой, не счастливой и не нарядной. Она перестала надевать красивые платья и все чаще выходила на работу в одной и той же юбке, в одной и той же кофте и в стоптанных старых сапогах. Оказалось, что мама слишком много курит. Московская квартира была вечно наполнена дымом сигарет «Космос». Мать сидела в своем кресле или за рабочим столом. С Маней они говорили только о каких-то мелочах: поешь, помой руки, возьми деньги – купи себе что-нибудь. Интереса к Маниной жизни она совсем не проявляла. Она казалась Мане холодной и чужой: она только и делала, что готовилась к урокам, иногда тихонько разговаривая с Варей – да и то только на тему их любимой физики, которую Маня тихо ненавидела.

А однажды Варя и Маня объединились и сделали очередную попытку поговорить с матерью об отце, но мать была непоколебима. Она уже в который раз сказала: «Он очень любит вас, и он существует». Так что и Мане, и Варе было одиноко и холодно.

Варя по секрету даже рассказала Мане, что она познакомилась по переписке с одним испанцем – молодым ученым Роберто – и даже испытывает к нему чувства. Но подробностей Маня не знала – Варя уже давно и довольно сильно отгородилась от сестры. Они так и жили – втроем, но были совершенно разделены невидимой преградой.

Вот поэтому внезапное мамино любопытство неприятно задело Маню – она увидела в этом недобрый знак.

Так, за своими размышлениями, Маня не заметила, как дошла до работы.

Этот рабочий день пролетел довольно быстро: с самого утра был небывалый наплыв покупательниц. Маня только и успевала показывать, расхваливать и продавать наряды. К вечеру она продала половину новой коллекции, чем хозяин магазина был очень доволен. Маня тоже была рада тому, как прошел день, но настал момент, когда должен был позвонить Амин.

И он… позвонил. Ровно в 19.55. Как и обещал.

– Маша, это тебя! – удивленно сказал хозяин. – Какой-то мужчина! С азербайджанским акцентом!

– Нет, это… нет, – смущенно ответила Маня и взяла трубку.

* * *

Это был первый день из тех чудесных двухсот семидесяти дней, в течение которых Маня и Амин узнавали друг друга. Восьмое сентября тысяча девятьсот девяносто третьего года. Каждый из этих дней был очень похож на предыдущий, и при этом каждый новый день был запоминающимся событием.

Эти девять месяцев жизни Маня, рука об руку с Амином, словно вынашивала в себе свою новую жизнь; она как будто училась заново смотреть на мир, училась заново ходить по земле; она заново узнавала себя. Это было волшебное время ожидания прекрасного.

И вечером этого первого из двухсот семидесяти дней Амин ждал Маню на Пушкинской площади, возле памятника Пушкину, как и другие московские влюбленные.

Маня сразу увидела его: он стоял возле памятника рядом с целым строем нетерпеливых влюбленных юношей, у каждого из которых в руках были цветы. У Амина цветов в руках не было, и неожиданно ее это задело. Это было все-таки ее первое свидание, и она чего-то такого ждала. Валечка постоянно рассказывала о невероятных букетах от своих поклонников. И Маня решила, что цветы на свидании – это что-то само собой разумеющееся. К тому же ей никто еще не дарил цветов.

Одет Амин был буднично, то есть так же, как и вчера: джинсы и черная футболка. Он даже не подумал о том, чтобы принарядиться! Еще Мане бросилось в глаза, что от его вчерашней одержимости не осталось и следа: он выглядел совершенно спокойным.

Маня, как могла, скрывала свое разочарование, но все-таки взяла себя в руки, когда заметила, что его волнистые черные волосы были уложены с помощью геля.

«Ну хоть что-то!» – подумала Маня, по крайней мере это выдавало в нем то, что он готовился к свиданию. И ее сердитость испарилась. А потом, чуть приглядевшись, она заметила, как он был красив: оливковая кожа, прямой нос, густые, причудливо изогнутые брови и миндалевидные глаза, цвет которых был совершенно удивительным – они были голубыми, совсем как у нее. И еще она почувствовала запах, который исходил от него. Стоило ей постоять рядом с ним всего одно мгновение, и она вдруг потеряла голову. Ей хотелось вдыхать и вдыхать запах его кожи, его волос. И это тоже было что-то совершенно новое для нее.

– Пойдем? – вопросительно сказал он.

– Да, – кивнула Маня, снова завороженная им.

– Хочешь, я покажу тебе мое любимое место в Москве? – спросил Амин.

Маня кивнула в ответ. Она устыдилась своей мысли о том, что он обязательно должен был подарить ей цветы. Ну в самом деле, кто знает, чтó там у них за традиции? Может быть, они считают, что у цветов есть душа и их нельзя рвать. Ну, или у него нет денег. Или… или… Всякое, в общем, бывает.

– Ты прости, что я пришел без цветов, – сказал ей Амин, – у нас это не принято. Но… но… вот сейчас я понимаю, что это принято у вас, а мы находимся в твоей стране… Так что, кажется, я полный дурак! Или надо говорить «круглый»?

Маня весело рассмеялась: он моментально развеял ее сомнения. Ну в самом деле: дались ей эти цветы. Пусть Валечка рассказывает о своих ухажерах все что угодно: у нее, Мани, пусть все идет как идет.

– Геометрическая форма и объем дурака не имеют значения! – весело ответила Маня, и они оба покатились со смеху.

Так что они пустились в долгое путешествие по уютным московским улочкам. Этот вечер тоже был тихим, теплым и приятным. Они болтали о разных пустяках, и им было легко друг с другом.

* * *

То первое свидание было удивительным, или даже нет: от того первого свидания у Мани голова пошла кругом. За сутки, прошедшие с момента знакомства Маши с Амином и до их свидания, она чего только не передумала – и о нем, и о его стране.

«Вдруг он какой-нибудь шпион», – думала Маня сначала.

Она понимала, что если бы бабушка услышала о том, что она познакомилась с кем-то из страны, название которой являлось синонимом слова «война», бабушка бы обязательно назвала его шпионом. Или как-нибудь еще. Ну в самом деле, в телевизионных новостях название «Бейрут» звучало только в связи с какими-нибудь обстрелами или терактами. Из того, что она знала, Ливан и Израиль все время что-то делили и все время что-то взрывали. Она вспомнила даже, что однажды Киря со своим другом пытались разобраться в этом вопросе, они полночи о чем-то спорили, а наутро даже отправились в библиотеку читать какую-то энциклопедию.

Вот и сегодня, после того как Маня попереживала о том, что Амин пришел без цветов, она снова начала думать о нем и его стране разные трудные мысли: «А вдруг он пойдет в армию и его убьют?», «А вдруг он окажется хладнокровным убийцей, посланным в ее страну?», «А вдруг вообще невозможны никакие любовные отношения между людьми из таких разных миров?».

Но Амин так был счастлив увидеть Маню, когда она подошла к памятнику, его глаза засияли таким нежным светом, что эти вопросы улетучились из ее головы сами собой.

Сначала они долго гуляли по московским улицам, болтали о разных пустяках, а потом набрели на кафе-мороженое и засели болтать о пустяках там.

– У меня есть для тебя маленький подарок, – вдруг сказал Амин. – Вот, смотри! – и он положил Мане в ладонь крошечный пузырек, на красно-золотой этикетке которого был нарисован затейливый узор, а под узором была арабская вязь.

Маня провела пальцем по арабской вязи и сказала:

– Ваш язык, наверное, невозможно выучить.

– Возможно! Возможно! – с жаром ответил Амин и с улыбкой добавил: – Я выучил его еще младенцем! Но если тебе не захочется его учить, то я уже говорю по-русски. Не волнуйся! Лучше возьми вот это!

– Что это? – спросила Маня.

– Это духи, арабские духи, – ответил Амин. – Они не такие, как ваши, они из масла, то есть в масле, то есть масляные. Дай мне твою руку!

Амин взял Машину ладошку, секунду подержал ее в своей горячей руке, потом сказал:

– Смотри, сейчас я найду твой пульс… Вот он… – Некоторое время он подержал свои пальцы на Манином пульсе и нежно прошептал: – Какой он быстрый! Но это ничего – когда женщина и мужчина рядом, у них всегда будет быстрый пульс. – Он капнул каплю духов из флакончика на то место, где нащупал Манин пульс, и продолжил: – Это горячая точка твоего тела. Когда ты будешь спокойной – аромат будет ощущаться слабее, а когда будешь быстро дышать, то аромат будет ощущаться сильнее.

– Горячая точка! – эхом повторила Маня.

– Правда! – улыбнулся Амин. – У нас, у ближневосточных людей, – горячая кровь! Мы должны помнить об этом, если закипели страсти, то надо бегать кросс или любить, а не воевать! Так ты почувствовала аромат?

Маня действительно почувствовала аромат. Сначала он был довольно сильным – духи пахли и ванилью, и каким-то шоколадом, и чем-то еще очень сладким и знакомым с детства. Потом Амин подул на Манино запястье и сказал ей:

– Теперь вдохни снова!

Теперь у ее запястья был другой аромат: она почувствовала какие-то цветочные ноты и еще что-то знакомо-незнакомое, а потом, через некоторое время, запах как будто поменялся. В нем угадывались другие ноты – какие-то более основательные, древние: то ли запах раскаленного песка далекой пустыни, то ли запах никогда не виденного Маней моря… Или нет, скорее запах земли… Да-да! Так пахла земля в Петухове после дождя жарким июньским днем, когда было так хорошо ходить по траве босиком, вдыхать буйство запахов и ощущать нежное солнечное тепло на своей коже. И вокруг – такая свобода и благодать, а не этот московский нескончаемый асфальт…

Амин осторожно вытер своим белым носовым платком слезу с Маниного лица.

Маня удивилась: она даже не заметила, что плачет. Да и вообще, с чего бы ей плакать – день как день! Она даже рассердилась на Амина за то, что он заметил ее слезы.

Амин снова взял в свою большую горячую руку прохладную Манину ладошку, которая теперь пахла и Средиземным морем, и маленькой цветочной лавкой в Медине, и пахлавой, и розами, выращенными его мамой на балконе, и этим благоухающим воздухом его маленькой горной страны, которая сейчас была от него невыносимо далеко… И с которой его соединяла сейчас только эта маленькая ладошка хрупкой русской девочки.

И Амин тоже заплакал. А потом они еще долго сидели вместе, окутанные облаком из запахов мирры, амбры и сандала, не замечая ничего вокруг.

* * *

Как раз в те сентябрьские дни внезапно у Мани появился еще один важный человек – ее новая подруга, художница Лиза Макарова.

Дело было так. Маня однажды вышла на работу не в очень хорошем настроении – был уже октябрь, лил дождь, и поэтому ей вообще хотелось сидеть в теплом уголке в обнимку с Амином, а не работать целый день.

Маша была уже на рабочем месте, когда вошла девушка, которая, в отличие от обычных покупательниц, ничего не спросила у Маши, а сразу рванула к полкам, на которых были красиво разложены Машей (с таким трудом!) итальянские шарфы, косынки и палантины. Девушка с мокрыми волосами и в насквозь вымокшей одежде заливала дождевой водой дорогой изысканный товар, беззастенчиво и жадно щупая нежную ткань пальцами, измазанными красками, как будто она была маляром или кем-то в этом роде.

Наконец она перестала щупать вещи и бесцеремонно вытащила самый нижний и самый дорогой палантин из нежного шелка цвета морской волны, отчего все остальные палантины упали на пол.

– Этот! – победно сказала девушка.

– Вы берете? – уточнила Маша, удивившись.

– Беру ли я шарф за двести долларов? – с ироничной улыбкой спросила девушка. – Нет, конечно!

Маню затрясло от ярости: эта девица залила все водой, навела беспорядок там, где еще секунду назад все лежало на своих местах, а теперь еще и ничего не берет!

– Тогда зачем вы все перетрогали своими грязными руками! – без вопроса воскликнула Маня.

– Потому что мне нужно было потрогать что-то по-настоящему нежное! – убедительно ответила девушка, осмотрела свои руки и миролюбиво добавила: – Нет, не переживайте: это старая засохшая краска, это еще со вчера. Она ничего не запачкает.

Маня фыркнула и пошла снова раскладывать товар.

Девушка на минуту задумалась и сказала:

– Простите меня! Я в запале опять чего-то наворотила! – И она улыбнулась так трогательно, что Маня не смогла больше на нее сердиться.

И они вдвоем принялись складывать все на место.

И тут, как только они управились, в магазин вошла дама. Нет, Дама. С большой буквы «Д».

Дама была одета в золото, парчу и еще во что-то блистающее, мерцающее и дорогое. Одним словом, в то, что явно стоило дорого и при этом выдавало ее горячее желание стать изысканной. Следом за ней вошел джентльмен. Он был мускулистым и довольно свирепым на вид, но при этом каким-то неуловимым образом выражал нежность к Даме и желание осчастливить ее во что бы то ни стало. Джентльмен хранил молчание, следовал за Дамой по пятам, сжимая при этом в руках сильно раздутую поясную сумку, из которой, как кроличьи уши, торчали зеленые новенькие купюры.

Девушка вдруг весело подмигнула Мане и совершенно другим, уже капризным, тоном спросила:

– Те платья действительно существуют только в одном экземпляре?

Маня удивленно глянула на девушку, но, быстро сообразив, что здесь начинается какая-то игра, с улыбкой ответила: «Да!»

– И вы не врете, что платья этой фирмы шьют также для церемонии «Оскар» в Америке?

– О таких вещах не врут! – весело ответила Маня. – Ко мне приходят такие люди, что им нельзя врать! Иначе они меня… того!

Лиза провела ладонью поперек горло в качестве ответа.

– Да! – ответила Маня. – Причем в течение всего одного рабочего дня!

– Дайте мне телефон! – потребовала Лиза. – Я сейчас буду решать этот вопрос.

Маня подвинула к ней телефон.

Девушка манерно взяла в руку трубку, мизинчиком набрала номер и капризно сказала в трубку:

– Пап, если ты не купишь мне те пять платьев, уйду из дома! Ты обещал купить, если я брошу Валеру! А я Валеру бросила! Хорошо! Жду! – решительно закончила «разговор» девушка.

– Мы с папой приедем через пару часов. Если он не передумает. Пожалуйста, не продавайте эти платья никому!

Сказав это, девушка решительно вышла из магазина.

Дама остановилась и повела ушами, как опытная гончая, унюхавшая в кустах зайца. Ее кавалер тоже остановился и погладил руками поясную сумку. Они переглянулись, и Дама моментально рванула к полкам, начав перебирать платья и что-то шепотом проговаривая своему спутнику. Затем дама взяла все десять платьев, которые были на витрине, и решительно проследовала в примерочную.

После рекордно стремительной примерки Дама вместе со всеми платьями подошла к Мане и скомандовала:

– Заверните!

Ее спутник одобрительно сморкнулся на пол и сказал Мане хрипло:

– Любане папу ждать не надо! Любанин папа уже тут! – И он звонко хлопнул ладонью по груди и по поясной сумке.

Дама, оказавшаяся Любаней, благодарно хохотнула.

– А как же покупательница, которая просила меня эти платья отложить? – кротко спросила Маня.

Дама стрельнула глазами в спутника, и тот сунул в Манин нагрудный карман стодолларовую купюру.

– Хорошо, – согласилась Маня, вздохнув делано-печально, – постараюсь выкрутиться перед ней.

Спутник Дамы, не моргнув, выложил за платья кругленькую сумму.

Маня упаковала для Дамы все платья, и Дама вместе со спутником покинули магазин с довольными лицами.

Через секунду в магазин с торжественным лицом заглянула та самая девушка.

– Ну что, получилось? – с хитрой улыбкой спросила она.

– Да! – весело ответила Маня. – Спасибо вам! Меня зовут Маша! А вас?

– А я Лиза, – ответила девушка.

– А кто такой Валера? И почему его нужно было бросить? – спросила Маня.

– Понятия не имею! – развела руками Лиза.

И они обе захохотали.

И, только нахохотавшись вдоволь, Маша заметила ошарашенного хозяина магазина, тихо сидевшего в углу с самого утра и копавшегося в финансовой документации.

Хозяин молча встал, подошел к Маше, вынул у нее из кармана стодолларовую купюру, пошарил у себя в карманах, нашел две пятидесятидолларовые купюры и раздал их девушкам.

Со следующего утра Лиза уже работала в магазине вместе с Машей, и с этого же дня они стали подругами не разлей вода.

Хозяин магазина сразу понял, что Лиза за птица, поэтому он поручил ей заниматься рекламной политикой, хотя тогда никто в стране практически не представлял, что это такое – реклама.

Лиза постоянно выдумывала разные способы, которые привлекали много новых клиентов и помогали продавать сразу много товара. И у нее это отлично получалось. Она рисовала разные остроумные плакаты, каждый день по-разному оформляла витрину и даже додумалась до того, чтобы собирать потенциальных покупателей на еженедельные вечеринки в магазине, где новый товар расходился как горячие пирожки. Торговля в магазине набрала еще большие обороты, и хозяин магазина открыл еще один магазин по соседству, где он, чтобы не создавать самому себе конкуренцию, начал продавать только обувь, украшения и аксессуары.