Елена Алексеевна Михалёва
Безупречные создания
Роман

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Михалёва Е. А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Глава 1

Невесело и досадно тянулись дни в преддверии скорых летних каникул. Май выдался солнечным, а начало июня – душным. По ночам с Невы тянуло сыростью, но вместо желанной прохлады сквозь распахнутые окна в комнаты проникали лишь докучливые комары. Не спасали ни марлевые шторы, ни вонючее камфорное масло, которое жгли в лампадках на подоконниках. Поэтому спать девушки предпочитали с закрытыми окнами: пусть воздух и спёртый после сна, но всяко лучше, чем дышать камфорой или же чесаться от укусов.

Однако классную даму подобное, по обыкновению, не устроило.

Первое, что сказала Анна Степановна тем утром, было её дежурное:

– Bonjour, mesdemoiselles[1].

А затем, едва переступив порог дортуара, она поморщилась, словно бы оказалась в накуренном кабаке, и брезгливо добавила:

– Нет, это решительно невыносимо! Опять закупорились, точно их украдёт кто-нибудь!

Классная дама гневно застучала каблуками через всю комнату, чтобы с нарочитым грохотом распахнуть оконную раму и впустить солнечный свет и лёгкую прохладу июньского утра.

– Анна Степановна, так ведь комары, – сонно простонала со своей постели Наталья.

– Что комары, Натали? Унесут вас через форточку? И слушать не желаю ни о каких комарах. – Она сердито захлопала в ладоши. – Поднимайтесь к завтраку. Ольга Николаевна – умница, уже встала, я погляжу. А вы всё спите. Это из-за духоты. – За первым окном женщина открыла и второе, отчего в уютно-сумрачной комнате тотчас сделалось светло. – Вот погодите, заработаете головную боль. А ругать меня станут. Скажут, я недосмотрела. И без того чересчур много вам позволяю, любезные сударыни.

С этими словами Анна Степановна Свиридова, их суровая и застёгнутая на все пуговицы наставница, удалилась.

Раньше она таковой не была.

Лиза справедливо считала, что им с классной дамой очень повезло. Прочие учительницы и инспектрисы имели дурную привычку к вздорным придиркам и окрикам. Младшим девочкам они давали обидные прозвища. Со старшими порою откровенно воевали, ибо те уже не сносили обид столь покорно, как прежде. Но Анна Степановна с первых дней была с девочками ласкова и терпелива. Вместо наказаний она всегда доискивалась до причин, почему её воспитанницы ведут себя неподобающе или же не успевают по учебным дисциплинам. Эта полноватая, похожая на греческую скульптуру женщина с седеющими волосами и проницательным взглядом серых глаз сочетала в себе качества строгой воспитательницы и внимательной матушки, которую, вероятно, пыталась заменить девочкам.

Разумеется, некоторые смолянки полагали, что всё дело в дворянском происхождении её воспитанниц. Якобы Свиридова побаивалась их влиятельных родителей. Отсюда и все поблажки. Но Лиза с девяти лет знала эту женщину и понимала, что Анна Степановна умела проявлять строгость, когда считала это уместным. Особенно если пребывала не в духе. Совсем как отец Лизы. И с годами эта черта в ней лишь укреплялась.

Поэтому препираться Елизавета Бельская не стала. Она послушно свесила ступни с кровати и принялась нашаривать туфли босыми ногами.

– Доброе утро, ангел мой, – улыбнулась ей рыжая жизнерадостная Наталья, которая уже натягивала поверх сорочки халат.

– Bonjour. – Лиза сладко потянулась.

Ей удалось-таки отыскать вторую мягкую туфельку. Девушка бодро спрыгнула с постели и подошла к окнам, чтобы поправить небрежно раскрытые шторы. Лиза придала плотной тёмно-кофейной ткани красивые складки, сняла бесполезную марлю от комаров, сложила её и водрузила на подоконник аккуратным свёртком.

– Такой день чудесный, – заметила вслух Бельская, выглядывая в окно. Туда, где раскинулся сад Смольного института. С их второго этажа вид открывался просто изумительный. – Как думаете, нам сегодня позволят погулять подольше?

– Было бы славно. Но это если Ермолайка сжалится и не оставит после занятий, как на минувшей неделе случилось, – без энтузиазма ответила ей Наталья.

Она расплела свои роскошные рыжие волосы, откинула их за спину и побрела в ванную комнату умываться.

«Ермолайкой» девушки прозвали за глаза своего строгого учителя химии, Петра Семёновича Ермолаева. Почтенный учёный муж преклонных лет отличался удивительной нелюбовью ко всему женскому полу, как думали институтки. Он постоянно заставлял их задерживаться после занятий и до бесконечности решать химические уравнения. Твердил, что все они беспросветно глупы и неспособны к учёбе, что, разумеется, оставалось далёким от правды. В отместку девушки прозвали его «Ермолайкой», как какого-нибудь кучера, привыкшего понукать лошадей.

Лиза отвернулась от окна.

Три из четырёх кроватей, включая её собственную, были пусты. Спала лишь Татьяна, отвернувшись к стене лицом. Так что только макушка да часть толстой русой косы виднелись из-под одеяла.

Ольга ушла в ванную комнату первой. Встала, ещё когда они спали. Лиза даже этого не слышала. Постель подруги пребывала в беспорядке.

– Танечка, как думаешь, отпустит нас Пётр Семёнович сегодня пораньше? – весело спросила девушка.

Подруга не ответила. Даже плечом не повела.

– Ох и засоня же вы, Татьяна Александровна. – Лиза со смехом направилась к шкафу, чтобы взять халат. – Вот выйдешь замуж за своего доктора через год, придётся все привычки менять. Вставать раньше, провожать его, вечерами дожидаться к ужину. Думаешь, хватит у тебя терпения?

Лиза снова тихо засмеялась. На сей раз как-то грустно.

Она и сама всё чаще размышляла о том, что станет с ней после выпуска. Это здесь, в Смольном, всё ей привычно: режим дня, уроки, учителя и подружки. Их комната с канареечными стенами и бело-синей изразцовой печью, где всё одинаковое вот уже восемь лет. Их отдельный дортуар на четверых, где всего по четыре – кровати, четыре стола, стульев, гардеробов. И будто бы вся жизнь на четверых у них разделённая. Пусть кто-то из воспитанниц твердил, что их существование немногим лучше монастырского уклада, Лиза не сомневалась в том, что она в институте счастлива. А ещё она совершенно не представляла, какой жизнь сделается через год. Она бы и рада была остаться при пансионе. Преподавала бы французский или немецкий младшим девочкам. Но папенька не позволит. Она же ведь не сиротка какая-нибудь, а дочь действительного тайного советника. Так что разойдутся их пути с подругами однажды. Будут видеться на светских приёмах, переписываться да слать друг другу подарки на праздники.

Елизавета встряхнула свой халат. Будто отгоняла печальные мысли, которые грозились испортить ей такой чудесный день.

– Татьяна, с'est l'heure de se lever…[2]

Договорить Лиза не успела, потому как истошный женский визг пронзил тишину и негу июньского утра.

Кричала Наталья. И в этом крике не просто прозвучал девичий испуг, но истерический ужас, от которого по коже пробежал мороз.

Елизавета бросила халат на свою кровать. Она побежала в широкий коридор.

Другие девочки, такие же заспанные и неодетые, в нерешительности выглядывали из своих комнат. Кто-то вышел. А с противоположного конца на крик спешили две классные дамы. Лиза их опередила.

Она, как была, в одной сорочке выскочила в застеленный истоптанным вишнёвым ковром коридор и завернула за угол, к дверям в их отдельную ванную комнату.

Дверь в прохладное помещение оказалась распахнутой.

Первым, что Лиза увидела, была Наталья. Её рыжая подруга сидела на кафельном полу прямо у входа и кричала во всё горло, вцепившись пальцами себе в волосы.

А вторым…

Вторым было тело другой подруги.

В углу возле широкой керамической раковины лежала Ольга. Кожа её приобрела синюшный оттенок, а белая сорочка на груди напиталась кровью, такой яркой, что показалась Лизе ненастоящей. Кажется, эта яркая кровь была здесь повсюду – на кафеле, на виске девушки и даже на краю раковины. Её тяжёлый запах с примесью железа витал в воздухе ванной комнаты, где по обыкновению не пахло ничем, кроме сырости и цветочного мыла.

Это зрелище настолько поразило Лизу, что она не сразу осознала случившееся.

Ольга была мертва.

– Господи помилуй, – только и смогла прошептать оторопевшая девушка, осенив себя крестным знамением.

Услышавшая её голос Наталья будто очнулась. Она на четвереньках подползла к Лизе и вцепилась в ноги подруги, ища защиты и спасения. Крик Наташи обернулся истерикой. Девушка разразилась слезами. На покрасневшем лице выступили отчётливые белые пятна.

Коридор тем временем заполнился людьми. Подоспевшие классные дамы пытались выяснить, что же случилось в институте ни свет ни заря. Кто-то ругался, что не спустит с рук столь беспардонного нарушения тишины, ибо не пристало воспитанным девицам так неприлично голосить. Однако все замечания тотчас утихли, едва наставницы оказались в ванной комнате.

Лиза медленно опустилась на пол возле Натальи и обняла её. Она двигалась совершенно механически, потому как не могла оторвать взгляда от Ольги, синей и неподвижной, залитой кровью.

– Что здесь произошло? – раздался за спиной голос Анны Степановны.

Наташа зарыдала ещё горше.

– Не знаю, – с трудом вымолвила Бельская непослушными губами. Во рту пересохло. Гортань неприятно щипало. – Наверное, она тут… лежала… Наталья нашла.

Её рыжая подруга энергично закивала, продолжая сотрясаться от рыданий.

Столпившиеся в коридоре осмелели. Раздались голоса.

Кто-то из подошедших к дверям в ванную комнату девочек упал в обморок с криком.

Побледневшая как полотно Анна Степановна замахала руками.

– Разойтись! – скомандовала она строго в попытке сохранить самообладание. При этом её голос взлетел вверх неестественно высоко. – Всем разойтись по комнатам и не выходить! Maintenant![3] Не на что тут смотреть!

Свиридова продолжила громкими, нервными криками разгонять перепуганных институток. Лиза толком не вслушивалась в её слова. Лишь уловила, как другие классные дамы, что вошли в ванную комнату и остановились подле несчастной Ольги, сказали:

– Упала.

– Поскользнулась, похоже.

– Голову разбила о раковину насмерть.

– Упокой Господь её душу.

Всё казалось нереальным. Ненастоящим.

– Елизавета! – Голос Анны Степановны раздался над ухом. Классная дама коснулась её плеча, чтобы привлечь внимание: – Елизавета Фёдоровна, уведите Натали отсюда и дайте ей воды, пока с ней припадок не случился!

Вероятно, Свиридова сочла, что Лиза из них двоих единственная оставалась в здравом уме. Но если бы не приказ позаботиться о бедной Наталье, девушка и сама бы лишилась чувств.

Покойников Бельская прежде видела лишь в гробах на похоронах, да и то по большей части издалека. Даже смерть собственной матушки она помнила весьма смутно. Всё, что всплывало в памяти, – это приятный запах горящих свечей в церкви во время отпевания и ажурные белые кружева, которыми украсили гроб. Но то воспоминание виделось ей торжественно-печальным. Будто бы со смертью ничего общего не имело вовсе. В то время как зрелище мёртвой подруги поразило её настолько глубоко, что практически дара речи лишило.

Лиза кое-как встала на ноги и с помощью Анны Степановны подняла с пола рыдающую Наталью.

Вместе они вышли в коридор, где прибавилось учителей и инспектрис. Все спешили на место происшествия. Институтки разошлись по комнатам, однако продолжали с любопытством выглядывать из-за неплотно прикрытых дверей.

Кто-то плакал. Кто-то громко молился.

От их дортуара до ванной комнаты было всего шагов десять. Девушки всегда гордились тем, что у них есть собственное умывальное помещение со всеми удобствами. Но сейчас эти десять шагов показались Лизе каким-то непреодолимым, бесконечным расстоянием. Она даже позабыла о том, что выскочила из спальни в одной ночной сорочке, как была.

– Наташенька, миленькая, ну что же ты, – бездумно бормотала девушка, а сама всё не могла отделаться от образа мёртвой Ольги: её раскинутые в стороны руки, разметавшиеся тёмные волосы, набрякшие от крови, и остекленевшие очи. Эта картина так и стояла перед глазами. – Не плачь, моя душа. Не убивайся. Тебе ведь дурно сделается. Милая. Не нужно.

Они наконец зашли в свой дортуар.

Лиза усадила беспрестанно всхлипывающую Натали на её разобранную постель, которая стояла ближе прочих к двери.

У неё самой дрожали руки, пока она наливала воду в стакан из кувшина. Часть воды выплеснулась на письменный стол. Ещё немного – на ноги и на ковёр.

– Попей, пожалуйста. – Она протянула стакан Наташе и, пока подруга пила частыми глотками, возвратилась к столу, чтобы налить ещё один для себя. – Сейчас оденемся и пойдём к доктору в лазарет, – бормотала Бельская, стараясь привести в чувство скорее себя, нежели Наталью. – Пусть даст тебе успокоительные капли. И мне. Мне тоже надо капли.

Лиза осушила стакан и со стуком поставила его на стол. Только сейчас она вспомнила, что они с Наташей не одни в комнате.

Таня по-прежнему сладко спала, отвернувшись лицом к стене.

– Господи, Татьяна! – Лиза судорожно всплеснула руками. – В толк не возьму, как ты можешь спать в такую минуту!

Наталья выразительно всхлипнула. Уронила опустевший стакан на пол. И рухнула лицом в свою подушку, зарыдав с новой силой.

– Натали, прекрати! Ты заболеешь! Слышишь меня? – Лиза дёрнулась было к ней, но замерла посреди комнаты. – Таня, нельзя же так! Встань! Помоги мне! Не видишь, Наташе плохо! Там Ольга в ванной разбилась насмерть, а Наталья её нашла!

Но Татьяна не реагировала.

Внутри у Лизы Бельской всё будто окаменело.

Девушка метнулась к спящей подруге и принялась трясти её за плечо, дабы поскорее разбудить.

Но Таня попросту перевернулась на спину, как безвольная кукла. Голова откинулась. Лицо её выглядело бескровным, а губы – синюшными. Веки опущены, но вовсе не как у спящего человека, готового в любой момент пробудиться.

Татьяна была холодна и мертва.

Вот она, красавица с пухлыми губами. С русой косой до пояса и звонким, переливчатым смехом. Сегодняшняя невеста. Будущая жена. Лежит без движения. Без какой-либо искры жизни. Разве же может подобное происходить на самом деле? Две беды в один день не случаются. Тем более столь чудовищные. Так попросту не бывает.

Лиза вскочила с кровати подруги, стремясь убраться от трупа подальше. Девушка вскрикнула. Прижала руки к губам, пятясь к окну. Но на полпути ударилась бедром о стул, который не заметила. Эта глупая, ничего не значащая неожиданность оказалась последней каплей.

И Елизавета Бельская лишилась чувств.

Глава 2

Прежде Лизе всегда казалось, что у человека худого и высокого усики непременно должны быть тоненькие. Этакие тараканьи усы. В то время как мужчина тучного телосложения станет носить усы густые, будто у моржа, а к ним в придачу и бакенбардами обзаведётся. Она и представить себе не могла, откуда у неё, благовоспитанной девицы, взялись столь глупые предубеждения. Вероятно, всё из-за пережитого потрясения. Хорошо хоть не слегла с нервным расстройством, как Наталья.

Следственный пристав, который прибыл в Смольный, дабы допросить девушек, оказался мужчиной долговязым и сухим. С узкими плечами, крупными ладонями и орлиным носом. А вот усы у него были самые что ни на есть моржовые: такие густые и длинные, что нависали над верхней губой, словно тёмно-русая чёлка. И когда сыскарь говорил, дыхание колыхало эту «чёлку», невольно притягивая взгляд собеседника. От этого Лиза чувствовала себя бесконечно неловко, хоть и старалась смотреть приставу в глаза.

Взгляд у него, кстати, был пристальный и лукавый. С хитрецой. Отчего ощущение неловкости лишь усиливалось.

И всё же девушка держалась уверенно. Не мямлила. Благо в классной комнате, в которой им позволили беседовать, присутствовала Анна Степановна. Свиридова зорко следила как за своей воспитанницей, так и за приставом, который представился Иваном Васильевичем Шавриным. В компании наставницы Лиза чувствовала себя спокойнее.

Наталью, которая никак не могла оправиться, опросили прямо в лазарете. А вот Бельскую, как и всех остальных, вызвали отдельно.

Для допроса институт предоставил кабинет литературы. В просторном помещении вдоль стен стояли книжные шкафы, над которыми тесным рядом висели портреты русских классиков. Все запылённые и выцветшие от времени.

Занятия в этот день были отменены, поэтому на коричневой доске мелом значилась вчерашняя дата, которую никто не потрудился стереть. Тряпка была сухой и грязной, а вдоль плинтуса под доской скопились белые меловые крошки. Ужасная неопрятность, как показалось Лизе. Случись проверка, досталось бы всем.

Но пристава вряд ли волновала грязная доска в кабинете литературы или плохо вымытые окна, на которых приметно выделялись разводы. Жирная чёрная муха билась о стекло и отчаянно жужжала в попытках вырваться на волю, в сад. Однако никто не обращал на неё внимания.

Иван Васильевич Шаврин занял место за учительским столом. Он разложил свои бумаги и делал пометки, покуда Лиза отвечала на его вопросы, а сам всё поглядывал то на девушку, то на её классную даму, которая сидела позади. Сама Лиза села за первую парту напротив учительского стола. Так, чтобы и говорить было удобнее, и видеть, что именно пишет Шаврин на своих разлинованных листках из толстой синей папки.

– Бельская Елизавета Фёдоровна. Семнадцати лет от роду. Единственная дочь действительного тайного советника Фёдора Павловича Бельского. Всё верно? – пристав прищурил водянистые глазки.

– Верно. – Девушка медленно кивнула, поборов желание оглянуться на классную даму.

– Вчера около шести часов утра вы и ваша подруга баронесса Наталья Францевна фон Берингер обнаружили мёртвыми графиню Ольгу Николаевну Сумарокову и княжну Татьяну Александровну Разумовскую, – Иван Васильевич читал с листа. – Кем вы приходились покойным девушкам?

Пристав оторвался от бумаги в ожидании ответа.

– Мы дружим с тех пор, как поступили на учёбу, – девушка нахмурилась.

Стоило бы сказать «дружили», но Бельская не решилась.

– Вы проживали в отдельной комнате вчетвером? – уточнил Шаврин.

Вряд ли пристав не знал о том, что дворянкам и дочерям крупных меценатов предоставляли собственные спальни. Порой княжны и принцессы крови и вовсе проживали в гордом одиночестве. В общих дортуарах жили в основном мещанки и дочери более мелких чиновников. В некоторых классах даже по несколько десятков человек ютились в довольно прохладном помещении, как в казарме.

– Да, у нас своя спальня на втором этаже, – подтвердила девушка. – И ванная комната тоже отдельная от общей.

– В ней нашли Ольгу Сумарокову. – Пристав сверился с бумагами.

– Все четыре девушки заслужили своё право как на отдельную спальню, так и на умывальную комнату, – подала голос Анна Степановна. Говорила она сухо, давая понять, что пристав приставом, а свою воспитанницу нервировать понапрасну она не позволит. – Они учились блестяще. Все четверо – кандидатки на получение золотого шифра в будущем году.

Свиридова прижала к губам надушенный платок. Умолкла. Похоже, и сама не верила, что от четырёх её лучших учениц осталось двое. Одна при этом пребывала в состоянии шока, а вторая оказалась на допросе. Не отвезли в полицию, спасибо и на том.

Шаврин одарил классную даму пристальным взглядом.

– Голубушка Анна Степановна, никто и не думает ставить под сомнения достижения барышень. Речь о том, что у них могли быть завистницы среди тех девушек, чьи родители не в состоянии позволить себе оплату отдельных спальных комнат, уборных и прочих привилегий, – он снова уткнулся в бумаги.

Классная дама возмущённо фыркнула.

– Наши девочки никогда бы не опустились до столь тяжкого преступления из зависти. – Она на миг поджала губы, как если бы собиралась отчитать пристава, точно нерадивого посыльного. – У нас и воровать-то никто не смеет. За воровство незамедлительно отчисляют. А вы говорите о покушении на жизнь.

– И тем не менее две юные особы отправлены в мертвецкую. – Иван Васильевич снова глянул на классную даму. – Анна Степановна, я здесь, чтобы выяснить все обстоятельства из уст Елизаветы Фёдоровны. Вас я уже опросил. И буду признателен, если вы дозволите мне делать свою работу.

– Дозволяю. – Свиридова гордо выпрямилась. При этом её брови сурово сошлись на переносице.

Будто орлица на страже своего орлёнка.

От этой ассоциации Лизе стало спокойнее.

Пристав снова обратился к ней. Говорил он несколько мягче, чем с классной дамой.

– Елизавета Фёдоровна, расскажите, что именно произошло утром третьего июня, когда ваши подруги были найдены мёртвыми. Меня интересуют любые подробности, которые вам удастся припомнить.

Девушка коротко кивнула, собираясь с мыслями.

– Той ночью я спала крепко, ничего странного не заметила, – начала Лиза свой рассказ. – Примерно в шесть утра нас по обыкновению разбудила Анна Степановна. Когда я проснулась, то увидела, что Ольги в комнате нет. Татьяна ещё спала, – она замялась. – То есть я так думала.

– Почему вы решили, что Татьяна Александровна спит? – уточнил пристав, который непрерывно делал записи, пока Лиза говорила.

– Она лежала на боку. Спиной ко мне, накрытая одеялом. Я не видела её лица, поскольку оно было повёрнуто к стене.

– Она дышала?

– Je ne sais pas[4], – Лиза неуверенно пожала плечами. Пристав ожидал подробностей, поэтому девушка пояснила: – Я сначала к окну подошла, чтобы поправить шторы, а потом – к гардеробу, чтобы взять халат. Мои кровать и шкаф стоят ближе к окнам. А Татьянины – в дальнем углу за печкой. Я заметила только, что она лежит. Вот и решила, что Татьяна Александровна крепко спит. Или вставать ленится.

Шаврин черканул что-то на листке.

– Что было дальше? – спросил он, побуждая девушку к более детальному рассказу.

Лиза не ощущала робости перед этим человеком, несмотря на весь ужас ситуации. С детства она привыкла к тому, что в их доме было полно высокородных гостей. Чиновники всех мастей и отставные военные навещали её папеньку. Лиза к ним привыкла и не боялась посторонних. Лишь свято следовала наказам своего родителя вести себя прилично и тихо, как и подобает благовоспитанной даме. Однако её очень заинтересовали записи пристава. Оттого и говорила она медленно: постоянно отвлекалась, чтобы разобрать в них хоть что-то вверх тормашками. Кроме того, среди бумаг она заметила их фотографии из институтских альбомов. Роскошь, которой, видимо, следствие попросило поделиться.

– Мы с Натальей Францевной коротко побеседовали о том, что погода дивная и хорошо бы погулять, – продолжала Лиза. – Потом Наталья ушла в ванную комнату. Она прямо за углом, поэтому почти сразу я услышала её крик и побежала к ней. А до этого… – девушка нахмурилась. – До этого я попыталась с Татьяной поговорить. Пошутила про её жениха и про привычки. Посмеялась, что нельзя так долго спать. Но ответа я не дождалась, потому что Наташа закричала и я побежала к ней.

– Про жениха мы позже поговорим. – Ещё одна пометка карандашом на бумаге. – Расскажите, что вы увидели, когда прибежали на крик.

– Наталья сидела на полу у входа и кричала в истерике. – Лиза вновь вспомнила представшую перед ней жуткую картину, как если бы всё случилось только что. Она прикрыла глаза, чтобы побороть внезапный приступ дурноты. – А Ольга Николаевна лежала в дальнем конце помещения, где у нас зеркала и раковины. C'était horrible[5], – прошептала Бельская, после чего тяжело вздохнула. – Она лежала на спине, раскинув руки. Глаза открыты. Кожа у неё посинела. И кровь всюду была. На раковине даже. Но вроде бы не свежая, а подсохшая.

Пристав прищурился.

– Как вы это определили, голубушка, позвольте узнать? Близко подходили?

– По цвету, – тихо призналась Лиза.

Она не могла избавиться от мысли, что ничего страшнее в своей жизни не видела. И надеялась, что вовсе не увидит. На её памяти смерть была исходом дряхлых стариков и отважных солдат на войне. Она являла собой жутковато-торжественную картину проводов в мир иной, когда близкие плачут в церкви под молитвы за упокой души усопшего. В такие моменты приходило осознание потери. Принятие неизбежности происходящего. А смерть Ольги и Татьяны виделась Бельской чем-то чудовищно противоестественным. Неправильным. Вызывающим дурноту. Трагедией, которая вовсе не имела права на своё свершение. Оттого, наверное, Лиза всё ещё вспоминала вчерашнее утро, как нечто нереальное.

– Мне сначала почудилось, что кровь ужасно красная, а потом я поняла, что подсохшая как будто. – Девушка нервно дёрнула плечом, отгоняя возникший в памяти образ. – Я же ведь за городом в усадьбе росла. Сама коленки разбивала в кровь. Видела подсохшие ранки у дворовых ребятишек. Да и Ольга такая синяя была, словно очень долго пролежала. Но близко я не подходила. – Она помедлила, собираясь с духом, а затем спросила: – Думаете, она ночью пошла в уборную, поскользнулась, упала и голову о раковину разбила?

– Élisabeth![6] – строго одёрнула её Анна Степановна.

– Я слышала, как другие классные дамы об этом говорили. – Лиза обернулась через плечо на свою наставницу, а потом снова обратилась к приставу: – Она ведь там долго пробыла, верно?

– Верно, барышня. – Шаврин прищурился. – Что ещё приметили?

– Ничего, полагаю, – задумчиво ответила девушка. – Я сама ужасно испугалась. Да ещё Наталья рыдала. И Анна Степановна велела мне увести Наташу обратно в дортуар, чтобы с ней припадок не случился. Я так и поступила.

Лиза снова умолкла. Заметила в листках пометку о времени смерти Ольги: между двумя и тремя часами утра. Ночью, значит. Оттого и синеть начала. Потому что больше трёх часов пролежала.

– Дальше, пожалуйста. – Пристав кивнул, побуждая девушку продолжать.

– Дальше мы с Натальей Францевной возвратились в комнату. Я усадила её на кровать. Потом дала ей воды. Попила сама. Из кувшина наливала, – на всякий случай уточнила Лиза. – А потом увидела, что Татьяна как лежала, так и лежит. Я хотела её разбудить, а она тоже бледная, не дышит, и губы синие.

Анна Степановна за её спиной перекрестилась и зашептала молитву.

– Продолжайте, Елизавета Фёдоровна. – Шаврин одарил классную даму хмурым взглядом, но от замечаний воздержался.

– Потом я сама в обморок упала, когда поняла, что Татьяна тоже мёртвая. В себя пришла в лазарете. Мне дали нюхательную соль. Там до сегодняшнего утра я и пробыла. – Лиза наконец решилась и задала приставу прямой вопрос: – Думаете, это двойное убийство?

– Елизавета! – воскликнула наставница с явным возмущением.

– Анна Степановна, что вы, в самом деле? – Иван Васильевич с неудовольствием покачал головой. – Извольте не встревать в беседу. – Он снова обратился к Лизе: – Это тайна следствия, барышня. Разглашать не положено.

Бельская выдержала его испытующий взгляд и ровным тоном произнесла:

– Две мои близкие подруги мертвы, а третья лежит в лазарете на грани помешательства. И всё это явно не походит на несчастный случай, иначе бы вы нас не посетили, Иван Васильевич. – Девушка чуть наклонила голову, изучая выражение лица пристава. – Вы про жениха Татьяны хотели спросить. Спрашивайте, будьте любезны.

Пристав, кажется, постарался спрятать улыбку за своими длиннющими усами. Будто его забавляла девица, которая сама не стеснялась задавать ему вопросы, точно это он подозреваемый. Однако глаза его выдали. Взгляд Шаврина потеплел.

– Э́скис Алексей Константинович, – он заглянул в свои заметки. – Расскажите, пожалуйста, что вы про него знаете, Елизавета Фёдоровна.

В памяти всплыл высокий, обаятельный блондин, с которым её на масленичном балу познакомила Таня.

– Потомственный дворянин, – начала перечислять Лиза. – Он врач. Врачебному делу учился за границей. В Германии, кажется. Потом возвратился в Петербург. Его отец умер минувшей осенью. Оставил ему наследство. Алексей Константинович единственный наследник, насколько мне известно. С благословения своей матушки часть оставленных ему денег потратил на то, чтобы открыть собственную практику. Взамен по уговору со своей матушкой Алексей Константинович обязался жениться на той, кого она ему выберет. На рождественских каникулах их с Татьяной просватали. И они друг другу понравились. По крайней мере, Таня о своём женихе говорила исключительно с нежностью. Вы с ним уже беседовали, Иван Васильевич? Что он сказал?

Анна Степановна удержалась от очередного возмущённого «Елизавета», но сердито забарабанила пальцами по столу так, чтобы Лиза наверняка услышала.

– Его уже вызвали на допрос. – Шаврин и глазом не моргнул и, разумеется, никаких подробностей не раскрыл. – Продолжайте, Елизавета Фёдоровна. Вы знакомы с женихом покойной Татьяны лично?

– Да, мы встречались на балах здесь, в Смольном, – подтвердила Лиза. – Таня нас друг другу представила. Алексей Константинович не пропускал ни одного бала и ни одной встречи в родительские дни. С дозволения её родителей они переписывались.

– Известно ли вам содержание этих писем? – сдержанно поинтересовался пристав.

– Нет, разумеется, – девушка почувствовала себя глубоко оскорблённой. – Я бы ни за что не посмела читать чужую переписку. Но Татьяна Александровна иногда зачитывала нам выдержки. Алексей Константинович изъяснялся весьма культурно и прилично, даже временами поэтично. Полагаю, он всеми силами старался понравиться своей невесте. Да и вообще производил впечатление достойного молодого человека.

– Кто-то мог завидовать…

– Что у Танюши был жених? – с искренним удивлением перебила пристава Лиза. – Помилуйте, Иван Васильевич. Этого Алексея мы практически не знали. Видели лишь во время балов с Татьяной. Мы здесь все, разумеется, натуры утончённые и романтичные, но не настолько, чтобы потерять голову от первого же врача. Нас не так воспитывают.

Анна Степановна коротко хмыкнула за спиной у Лизы. Кажется, на сей раз одобрительно.

– Хорошо. Благодарю вас. – Новая карандашная заметка легла на лист. – Имелись ли иные поклонники у ваших подруг или лично у вас, Елизавета Фёдоровна? – Шаврин жестом пресёк очередной всплеск возмущения со стороны классной дамы и терпеливо пояснил: – Понимаю, что вопрос крайне деликатного характера, но от ответа может зависеть ход нашего расследования.

Лиза невольно прищурилась, рассматривая усатого дознавателя перед собой. Ну и работа у него. Но всё лучше допрашивать чистеньких девиц в светском учебном заведении об их адюльтерах, дабы отыскать виновника страшного преступления, нежели ловить убийц где-нибудь в глубинке. Впрочем, Шаврин на полевого служащего не похож нисколько, как показалось Лизе. Типичный кабинетный работник, погрязший в бумажной волоките. Одет с иголочки. Выглажен. Причёсан аккуратно. Разве что на пальцах следы от чернил. Но это опять же из-за бумажной работы. Сколько ему? Лет сорок, вероятно. Ничего, кроме своей службы, не знает.

Наверняка дознаватель глядел на неё и видел избалованную юную дворянку с каштановыми волосами и изумлёнными синими глазами. Тепличный цветок, падающий в обморок при виде крови, от которого никакого толку или помощи в расследовании и быть не может. Разве что об ухажёрах расспросить.

Лиза даже не могла решить, которое из этих предположений задевало её более всего.

– Иван Васильевич, – девушка голосом выделила обращение, – моя покойная подруга Ольга Николаевна Сумарокова была графиней. Племянницей самой княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой. Как и полагается, моя умная и добрая Ольга ожидала подходящей партии для себя, – Лиза говорила сухо и терпеливо. – Теперь Танюша. Княжна Татьяна Александровна Разумовская, дочь уважаемого полковника, которая души не чаяла в своём благородном женихе и мечтала о браке с ним. Она гордилась тем, что её избранник не проматывает капитал покойного батюшки, а серьёзно занимается медициной и жертвует на благотворительность. А наша бедная и чуткая Наталья Францевна фон Берингер, баронесса и дочь флота капитана генерал-майорского чина, хоть и отличается лёгким и весёлым нравом в кругу подруг, никогда на мужчину глаз поднять не посмела бы без позволения. Вы ведь видели её в лазарете? Неужели не поняли, насколько Натали пуглива? Что же до меня самой, – девушка перевела дух от долгой тирады, – я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что недозволительно, а что допустимо в приличном обществе. Нас всех с малых лет растят высоконравственными дамами. А теперь подумайте сами, мог ли кто-то из нас иметь порочащие связи? Да ещё настолько, чтобы подвергнуть риску собственную жизнь.

Лиза умолкла.

В Смольном всегда по обыкновению царила тишина. Эту тишину хранили, как нечто священное. Девушки переговаривались в коридорах лишь шёпотом. Даже не смеялись неприлично громко. Но на сей раз тишина была такой, что сделалось слышно, как бьётся о стекло муха и как поскрипывает стул под приставом, когда он шевелится.

Шаврин усмехнулся.

– Вы могли многого не знать о подругах, Елизавета Фёдоровна, – заметил Иван Васильевич.

Лиза откинула за спину толстую каштановую косу. Жест вышел сердитым.

– Значит, и ответить на ваш вопрос я не могу, потому как сама не понимаю, что именно произошло. – Она старалась вести себя уверенно, совсем как её папенька, когда общался с чиновниками ниже рангом. – А из того, что знаю, вывод у меня один – мы девушки приличные и до невозможного скучные. Живём в стенах института. С людьми за его пределами общаемся мало. Слышала, что нас прозвали фабрикой кисейных барышень. Однако же две мои подруги отдали богу душу. И мне не меньше вашего хотелось бы выяснить, что случилось. Кому мои милые, добрые Оленька и Танюша могли навредить настолько, чтобы их убили. Вы ведь полагаете, что это убийство, я права?

– Élisabeth, – зашипела на неё со своего поста Анна Степановна. – Вас ждёт беседа с глазу на глаз.

– Оставьте. – Шаврин улыбнулся классной даме, а потом вдруг признался: – Занятная вы барышня, Елизавета Фёдоровна. С чего же вы взяли-с, что мы рассматриваем версию убийства?

Лиза кивнула на его записи.

– Яд. – Она смущённо потупилась. – Не сочтите, что прочла умышленно. Просто это слово написано весьма крупно. Я не могла не заметить. Вы думаете, что девочек отравили? Отсюда этот синий оттенок кожи у обеих. Но Ольга ведь ушибла голову. Я сама видела кровь на раковине и вокруг.

Шаврин окинул взглядом бумаги на столе, словно бы только что заметил, что расположился так, как ему привычно. Запоздало он начал складывать их стопочкой.

– Пожалуйста, Иван Васильевич. – Лиза сложила ладони в молитвенном жесте. – S'il vous plaît[7]. Я ночь не спала. Беспрестанно думаю о том, как они умерли. Мы с ними с малых лет вместе. Скажите же, что произошло на самом деле? Я имею право узнать хотя бы самую крупицу истины.

Пристав страдальчески вздохнул. Он перевёл взгляд с девушки на её наставницу, которая сидела тихо и, вероятно, сама желала услышать ответ. И наконец решился.

– Экспертиза показала наличие идентичного яда растительного происхождения. Большего, увы, сказать не могу.

Анна Степановна снова зашептала молитву. Голос её сделался тихим и наполненным слезами.

– И Оленька? – прошептала Лиза, не веря услышанному. – Ольгу тоже отравили?

– Она, вероятно, почувствовала себя нехорошо ночью и побежала в уборную, но там ей стало плохо. Ольга Николаевна упала и ударилась головой. – Лицо пристава приобрело суровое выражение. – Яд вызвал остановку сердца. Поэтому, Елизавета Фёдоровна, если вы что-то знаете, я прошу вас всё мне рассказать. Быть может, вы что-то пили или кушали отдельно от того, что вам предлагалось в буфете накануне?

Лиза задумчиво покачала головой.

– Никаких гостинцев никому не передавали?

– Нет. Ничего такого.

– Фрукты? Яблоки, к примеру? Груши? Сладости, может? Вспоминайте, любезная Елизавета Фёдоровна, – пристав подался вперёд. – Вы гуляли в саду? Ходили в церковь? Брали что-нибудь у кого-то?

Она честно пыталась восстановить в памяти день накануне трагедии и без посторонних просьб. Снова и снова прокручивала в голове события, которые могли привести к гибели её подруг, столь внезапной и чудовищной, да к тому же одновременной. Но их дни были похожи один на другой. Никаких случайных встреч или незапланированных угощений. Они все четверо делали одно и то же, ели и пили одно и то же, а по Смольному передвигались неразлучной четвёркой в сопровождении классной дамы. Однако же Ольга и Татьяна погибли. А они с Натальей разве что переживали страшные последствия, но самочувствие их нисколько не пострадало.

И всё же слова Шаврина заставили Бельскую снова погрузиться в размышления. Любая, даже самая незначительная на первый взгляд деталь могла помочь следствию.

– Таня имела дурную привычку грызть карандашный грифель, – Лиза в задумчивости закусила губу на мгновение. – Но ведь подобное не приводит к смерти?

– Нет, разумеется, – сказал пристав с мрачной серьёзностью. – А что же ваши покойные подруги, Елизавета Фёдоровна, довольны были своей судьбой? Ни на что не жаловались?

Анна Степановна, кажется, не уловила суть вопроса, а вот Лиза почувствовала, как внутри всё похолодело.

Девушка невольно прижала руку к шее.

– Полагаете… самоубийство? – Эта версия никак не вязалась с той картиной мира, в которой они жили счастливо и весьма беззаботно, если не считать тягот учёбы. – С чего бы им на такое решиться? Да ещё и обеим сразу? Это ведь большой грех. Да и на них не похоже. Олю вы не знали, но она была девушкой жизнерадостной и всегда всем довольной. А Танюша так вообще только о свадьбе и говорила. Планы строила. Нет, – Лиза отчаянно замотала головой. – Нет, они не могли.

– Как вы посмели вовсе предположить подобное! – возмущённо вмешалась в разговор Анна Степановна. – Мои воспитанницы учились блестяще, ни в чём затруднений не испытывали и всем служили примером для подражания!

– Хорошо-хорошо! – Пристав поднял руки ладонями вверх. – Признаюсь, версию с самоубийством мы рассматриваем в последнюю очередь. – Он выдержал небольшую паузу, подбирая подходящие слова, прежде чем задал следующий вопрос: – Скажите, Елизавета Фёдоровна, а с учителями какие отношения у девушек были? Я имею в виду учителей противоположного пола.

– Нет, это возмутительно, – проворчала классная дама.

– Да как и со всеми прочими, – Лиза в недоумении часто заморгала. – Мы ни на кого не жаловались. Поводов не возникало.

– Не жаловались, – сухо повторил Шаврин, делая очередную заметку. – Выходит, жилось вам всем четверым счастливо и спокойно, без поводов для печалей или страхов?

– Выходит, что так, – чуть рассеянно ответила девушка, а сама отчего-то подумала, что слишком много версий у следствия: от самоубийства до подозрений в адрес преподавателей. Получается, полиция сомневается. Единой теории у них пока нет.

Свиридова встала с места.

– Иван Васильевич, вы так доведёте мою воспитанницу до нервного срыва, – отчеканила она. – У вас будут ещё вопросы к Елизавете Фёдоровне? Если нет, извольте прекратить беседу.

– Думаю, я узнал всё, что хотел, – пристав поднялся, чтобы коротко поклониться. – Благодарю вас, дамы. Если возникнут иные вопросы, я загляну к вам снова. Не обессудьте.

– Главное, найти виновников, Иван Васильевич, – Лиза встала последней и привычными движениями расправила белое форменное платье и фартук с оборками. – Я буду рада, если вы сможете заглянуть к нам, чтобы рассказать о том, как идёт следствие. Разумеется, если это возможно.

– Разумеется. – Шаврин вежливо улыбнулся. – Но ничего не могу обещать. А вы, Елизавета Фёдоровна, если вдруг что-то вспомните, дайте знать.

На том они и попрощались. Пристав остался в кабинете литературы, поскольку собирался опросить преподавателей, а Лиза в сопровождении своей наставницы вышла в коридор. Девушка полагала, что Свиридова отведёт её на занятия по французскому, для которого подошло время, но вместо этого они степенным шагом направились в другое крыло института.

– Анна Степановна, мы идём в лазарет? – на всякий случай уточнила Лиза.

От неё не укрылось, насколько Свиридова напряжена.

– Нет, – классная дама говорила едва слышно, несмотря на то что в этот час коридоры Смольного были пустынны и все институтки находились на занятиях. – К Елене Александровне в кабинет.

– Я что-то не то сказала приставу? – девушка забеспокоилась.

– Отнюдь, – губы Свиридовой дрогнули в едва заметной улыбке. – Но её светлость велела привести вас сразу, как допрос завершится.

Спорить смысла не было. Лиза послушно пошла следом за наставницей.

Светлейшая княжна Елена Александровна Ливен занимала должность начальницы Смольного института благородных девиц вот уже тринадцатый год. Все вокруг говорили, что при ней воспитанницам зажилось вольнее. Она привнесла значительные изменения в учебную программу, сделав её легче и современнее. При ней отремонтировали все помещения, а в часть из них даже провели электричество. Последнее приводило девушек в особенный восторг. Смолянки любили Елену Александровну и относились к своей начальнице с глубочайшим уважением. Лиза исключением не была.

В просторном кабинете её светлости всего имелось в изобилии: ковров, добротной мебели и портретов выпускниц, что висели поверх шёлковых цветочных обоев. На столах и полках в рамках поменьше стояли фотокарточки. За стеклянными дверцами резных шкафов, будто в сокровищнице, хранились старинные книги и важные документы.

Сама же Елена Александровна по обыкновению восседала за внушительным письменным столом. Была она уже немолода, старше шестидесяти лет, высокого роста, крупна в кости и склонна к полноте. Седые волосы она забирала в аккуратный пучок на затылке и носила строгие чёрные платья с белыми кружевными воротниками, которые прикалывала изысканными брошами. Глаза у княжны Ливен были синие и добрые. Елена Александровна отличалась гордым, прямолинейным характером, который сочетался в ней со светской тактичностью старой закалки.

Начальница института подняла взгляд от бумаг, едва Лиза переступила порог кабинета в сопровождении классной дамы.

Свиридова закрыла за ними дверь, убедившись, что в коридоре пусто.

– Bonjour, – Бельская присела в реверансе. – Madame, vous vouliez me voir?[8]

– Елизавета Фёдоровна, – взор пожилой княжны смягчился. Она заговорила ласково, будто добрая тётушка, жалеющая свою несчастную племянницу. – Подойдите ближе, мой ангел. И поведайте мне, о чём вы говорили с Иваном Васильевичем Шавриным.

Лиза покорно приблизилась к столу начальницы. Она изложила всё без утайки. Разве что не стала упоминать о том, как заглядывала в записи пристава из любопытства. Свиридова охотно подсказывала детали.

Её светлость слушала очень внимательно. Без особых эмоций, написанных на её лице. Лишь слегка нахмурила брови, когда речь зашла о самоубийстве. Впрочем, это нисколько не удивило девушку.

Лиза отлично помнила, как в минувшем году совсем юная девица выбросилась из окна и погибла. Та несчастная была дочерью отставного чиновника, который проиграл в карты их и без того незавидное состояние. Бедняжка, жившая на общих условиях в дортуаре на тридцать человек, не смогла снести насмешек и пережить позора, оттого и наложила на себя руки, ничего никому не объяснив. Ту историю быстро замяли, дабы не предавать огласке и не оставлять пятно на репутации института. Кажется, тогда даже до газет не дошло. Елена Александровна постаралась поднять все свои связи для этого. Но то была судьба сиротки мелкого чиновника. А теперь речь шла о двух дворянках и уйме нелицеприятных версий случившегося. Сплетнями здесь явно не ограничится. Репутация Смольного под угрозой. Не говоря уже о том, что всё руководство, включая саму её светлость, понесёт ответственность за то, что подобный кошмар вообще допустили в стенах столь известного учебного заведения.

Бельская понимала: многие благородные особы пожелают забрать своих дочерей, если сочтут, что им угрожает опасность. Может разразиться громкий скандал, за которым последуют увольнения и крупные судебные разбирательства. Елена Александровна Ливен была для девочек доброй нянюшкой и внимательной наставницей. Она уж точно не заслуживала подобного позора. И никак не могла оказаться вовлечена в гибель своих воспитанниц. Лиза свято в это верила.

Когда она завершила рассказ и ответила на несколько вопросов её светлости, то осмелилась спросить сама:

– Могу ли я навестить Наталью Францевну в лазарете?

– Наталью только что забрали, – совершенно будничным тоном произнесла Елена Александровна. – Её родители прибыли сегодня утром и уговорили меня отпустить Натали домой. Сказали, что отвезут её за город. Свежий воздух пойдёт ей на пользу.

Она ни словом не обмолвилась о том, обвинил ли барон фон Берингер во всём институт.

Лиза невольно подумала, что вот-вот начнутся летние каникулы. И, быть может, оно и к лучшему, что Наташа уехала чуть раньше. Поскорее оправится после трагедии.

– Но она ведь вернётся? – неуверенно уточнила Лиза.

– Конечно. – Её светлость кивнула на бумаги, лежащие перед ней. – А вот вам, Елизавета Фёдоровна, напротив, придётся задержаться. Ваш батюшка телеграфировал. Разумеется, мы поставили его в известность о случившемся. Фёдор Павлович сообщает, что отбыл по служебным делам в Москву. Он возвратится в Петербург в начале июля, а до этого просит меня присмотреть за вами.

– Но ведь каникулы же? – Лиза не смогла скрыть удивления. – Папенька мог бы прислать за мной кого-нибудь, чтобы я ожидала его дома, в имении за городом. Погода сейчас дивная. И людей у нас много. Найдётся, кому обо мне позаботиться.

Она бы тоже хотела уехать подальше и поскорее забыть лежащую в луже крови Ольгу или прикосновение к ледяной, синюшной Татьяне. Хотя бы немного нервы на свежем воздухе успокоила бы. К тому же на летние каникулы в стенах Смольного оставались лишь бедные сиротки и пепиньерки, которые проживали в институте после выпуска на правах надзирательниц и кандидаток в учительницы. Благородные особы своих дочерей всегда забирали.

Вероятно, все эти мысли оказались написаны на изумлённом лице Лизы, потому что княжна Ливен строго сказала:

– Ваш родитель волнуется за свою единственную дочь, Елизавета Фёдоровна. Проявите к нему должное уважение. Он боится отпускать юное дитя в дальнюю дорогу и желает забрать вас лично. Возможно, хочет переговорить со мной. Это я тоже могу понять. Поймите и вы. Не забывайте о том, что здесь вас любят не меньше, чем в собственной семье. И пекутся о вашем здоровье.

– Простите мою дерзость, ваша светлость. – Лиза опустила глаза и присела в коротком реверансе.

Елена Александровна отмахнулась со смесью раздражения и усталости.

– Ваша спальня опечатана, пока ведётся следствие, – сообщила она. – Да и вряд ли вы вовсе готовы там находиться после всего. Ваши вещи уже перенесены в отдельную комнату. Это лучшая комната в институте, – подчеркнула Елена Александровна. – Вы можете оставаться в ней до приезда вашего отца и сколько пожелаете в следующем учебном году. Надеюсь, эта новость хоть немного скрасит ваше ожидание.

– Благодарю вас. – Лиза снова присела в реверансе.

– Можете быть свободны. – Начальница отвернулась к окну с выражением глубокой утомлённости на пожилом лице. – Анна Степановна, проводите вашу воспитанницу в её новую спальню, будьте любезны.

Свиридова взяла Лизу под локоть и послушно вывела прочь.

Коридоры Смольного как раз заполнились людьми. Младшие девочки в коричневых платьях, средние в голубых и старшие в белых – все они сновали небольшими группками, спеша с одних занятий на другие. За цвета нарядов их так и прозвали с самого основания института: «кофейные», «голубые» и «белые». Все об этих прозвищах знали даже вне стен Смольного. По ним зачастую и понимали, о ком идёт речь.

Помимо расцветки платьев различались и причёски воспитанниц. Младшим волосы по традиции завивали. Средние девочки носили две косы. Старшие – одну.

Учёба в Смольном продолжалась девять лет. Три возраста по три года.

«Голубые» смолянки воевали со всем миром: подначивали младших и звали их нюнями, язвили «белым» и конфликтовали с учителями. Маленькие «кофейные» барышни стремились подражать «белым». «Белые» же опекали младших и являли собой образец нравственных достоинств и пользовались уважением, поскольку близился их выпуск, и лучшие из них могли удостоиться получения главной награды – «шифра» – золотого вензеля в виде буквы «Е» на расшитом белоснежном банте. Этот знак отличия, введённый ещё императрицей Екатериной II, означал не просто успехи в обучении. Он давал право получить пост фрейлины при дворе.

Сегодня даже самые отчаянные воспитанницы вели себя тихо. Общая трагедия сплотила смолянок.

Никто не шумел по обыкновению, но теперь Лизе казалось, что все умолкают и бросают на неё любопытные взгляды. Если бы не классная дама, к ней бы обязательно пристали с расспросами. Оттого Бельская пришла к неутешительному выводу, что недели в ожидании отца окажутся для неё сущим испытанием.

Глава 3

Отдельная комната, что выделили для Елизаветы Бельской, и вправду оказалась лучшей гостевой спальней в Смольном. Впору селить великих княжон. Лиза даже не предполагала, что столь отменные комнаты имелись в институте. Одна обстановка чего стоила!

Начисто побелённый потолок не имел ни единой трещинки. В его центре свисала небольшая, милая люстра на три лампочки; круглый абажур каждой будто держала в клюве изящная цапля. На полу лежал тёмно-бордовый ковёр с коротким ворсом. На стенах красовались синие шёлковые обои с растительным узором (не то что крашеные жёлтые стены их дортуара!). Постель оказалась шире и мягче, чем её прежняя. Даже подушек положили две. Массивный письменный стол стоял возле окна. Добротный стул перед ним имел мягкое атласное сиденье, не успевшее принять известную продавленную форму. Рядом примостился низенький книжный шкафчик. На одной из створок узкого гардероба на резных ножках имелось зеркало, а перед ним – ажурная ширма, выкрашенная в приятный персиковый цвет. Чистые, свежие шторы имели нежно-голубой оттенок. За ними скрывалось большое окно и собственная дверь, ведущая прямо в сад, поскольку комнатка располагалась на первом этаже. Правда, выхода наружу всё равно не было: замок оказался заперт настолько давно, что, вероятно, и ключ потерять успели. Раму много раз красили прямо поверх замочной скважины. Краска засохла каплями в несколько слоёв. Затекла в петли, превратив дверь в ещё одно окно. Никто даже не пытался открыть её. Снаружи успели разрастись кусты барбариса. Никаких тропинок меж ними не осталось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Доброе утро, дамы (франц.).

Вернуться

2

Пора вставать (франц.).

Вернуться

3

Живо! (франц.).

Вернуться

4

Я не знаю (франц.).

Вернуться

5

Это было ужасно (франц.).

Вернуться

6

Елизавета! (франц.)

Вернуться

7

Пожалуйста (франц.).

Вернуться

8

Добрый день. Мадам, вы хотели меня видеть? (франц.)

Вернуться