Джулианна Маклин
Мерцающий огонь

Julianne MacLean

A Fire Sparkling

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2019 by Julianne MacLean Publishing Inc.

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

© Бицадзе Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

* * *

Светлой памяти Чарльза Юджина Дусэ

Что есть любовь? Безумье от угара,
Игра огнем, ведущая к пожару…[1]

Шекспир. «Ромео и Джульетта», акт I, сцена 1

Пролог

29 ноября 2011 года

Потрясающие виды открываются, когда летишь на высоте девяти тысяч метров над Атлантикой, где-то между Лондоном и Нью-Йорком. Я откинулась на спинку сиденья и окинула взглядом омытые лучами солнца пушистые белые облака. Наконец можно спокойно все обдумать: новости прошедшей недели и то, что ждет меня впереди.

Через два часа мы приземлимся в Нью-Йорке. Я пройду таможню и встречусь с отцом, который отвезет меня в Коннектикут – на ферму к бабушке. Мой рассказ, вероятно, потрясет ее до глубины души.

Меня зовут Джиллиан Гиббонс, а моя бабушка недавно отпраздновала свой девяносто шестой день рождения. У нее по-прежнему живой, острый ум, однако тело сделалось хрупким. Она худая, с синими прожилками вен на иссушенных руках и ковыляет так, будто опасается, что земля вот-вот уйдет у нее из-под ног.

Я представляю ее такой, какая она сейчас, – и не могу поверить, что когда-то давно, в молодости, задолго до моего рождения она была очень и очень сильной. До этой недели мне в голову не приходило, через что она прошла во время войны – и чем пожертвовала. Но теперь я знаю, какой храброй, неутомимой и решительной она была.

И все же мне не по себе из-за того, что она всю жизнь скрывала от нас правду. Я до сих пор не могу осмыслить это – как и мой отец. Но мы должны простить ее – как же иначе? Обязаны простить, зная ее историю.

А еще я должна простить себя – за свои ошибки. Если уж моя бабушка собрала воедино осколки своей жизни, то я сумею и подавно.

Я опускаю шторку иллюминатора, чтобы защититься от слепящих лучей солнца, и закрываю глаза. Надо чуть-чуть вздремнуть до того, как объявят о скорой посадке. Мне и правда не помешало бы поспать.

Часть первая
Джиллиан

Глава 1

Три недели назад

Я должна была это предвидеть – почувствовать дрожь земли в ожидании стихийного бедствия. И тогда знала бы, что делать с рухнувшими стенами собственной жизни. Но я не сориентировалась – и выбрала побег. Не оценила ситуацию, не стала искать выход, а просто сорвалась с места. Провела полночи на заднем сиденье желтого манхэттенского такси. Одна часть меня хотела ехать в нем всю ночь напролет – мимо Хартфорда, до самой бабушкиной фермы. Другая стеснялась появиться на пороге ее дома в неурочный час. А как перепугался бы мой папа! Ведь он тоже жил на ферме – присматривал за бабушкой. Что бы он подумал, открыв дверь и разглядев в предрассветном полумраке меня – заплаканную, со следами туши на лице?

Бедный папа. Явившись на ферму посреди ночи, я бы по нему словно катком проехала. Он и так сильно обо мне беспокоился. Потому что я росла непростым ребенком – особенно после того, как потеряла маму. Она умерла от рака молочной железы в девяносто пятом – и с тех пор отец воспитывал меня в одиночку.

На самом деле… все было несколько сложнее. Но говорить окружающим, что она скончалась от болезни, оказалось легче, чем признать правду: возможно, мама смогла бы побороть рак – если бы прошла курс лечения. Я долгие годы несла на себе этот крест – мой крест.

Отбросив в сторону белоснежное гостиничное одеяло и непрошеные воспоминания о маме, я села на край кровати и потерла глаза. Пришла пора взглянуть в лицо наступившему дню. Не то чтобы я вчера много выпила – всего-то два бокала шампанского, – но сегодня меня настигло похмелье. Вероятно, его усилили мои ночные рыдания вперемежку с приступами гнева. Как только я еще не вскочила и не начала крушить номер.

Что мне сейчас было нужно, так это душ. Встав с кровати, я прошлепала в ванную. Как хорошо! Наконец струи теплой воды вымыли из моих мыслей душераздирающий образ Малкольма с той молоденькой блондинкой.

С трудом верилось, что всего двадцать четыре часа назад жизнь казалась мне почти идеальной. Я была влюблена в удивительного мужчину, с которым собиралась обручиться, создать семью и провести вместе долгие годы. Мне думалось, будто я все-таки нашла свое счастье. Что ж, наверное, не судьба. Не суждено мне было стать матерью. Может, кто-то всесильный дразнил меня, позволяя ненадолго воспарить к облакам и насладиться открывающимся оттуда дивным видом только для того, чтобы тут же швырнуть обратно на землю и ткнуть лицом в грязь.

Я вышла из душа и остановилась у окна, за которым хмурилось серое ноябрьское небо. Ветер разворошил кучу опавших листьев на краю парковки, закружил их маленьким смерчем и разбросал по асфальту. В точности как недавние события разметали мою жизнь.

Я достала мобильный, стиснула зубы и набрала бабушкин номер. Отец поднял трубку после первого же гудка.

– Джиллиан? – В его голосе прозвучало странное воодушевление.

– Угадал. Прости, что так рано. Надеюсь, я тебя не разбудила?

– Нет, ничуть. Вообще-то ты очень вовремя. Не сплю уже несколько часов – собирался тебя набрать, но тоже боялся разбудить.

Меня охватило смутное беспокойство: отец не звонил мне просто поболтать. Мы были не слишком близки – обычно он связывался со мной, если хотел сообщить что-то важное.

– Ничего не случилось? – спросила я. – С бабушкой все в порядке?

– Да, не переживай. Пустяки. – Он запнулся. – Но все-таки ты позвонила первой. Так что давай начнем с твоих новостей. Как вчерашняя вечеринка?

Отвернувшись от окна, я подавила любопытство и села на кровать.

– Не очень, если честно. – Некоторое время я молча грызла ноготь большого пальца. Как рассказать отцу грязную, унизительную историю моей разрушенной личной жизни? Одна только мысль об этом меня ужасала. – Мы с Малкольмом… не сошлись во мнениях.

– Звучит печально. Что случилось?

– Долгая история, пап. Если вы с бабушкой не против, давайте оставим это до личной встречи. Можно приехать к вам сегодня? И, вероятно, пожить у вас несколько дней?

Отец напряженно переваривал услышанное:

– Серьезно вы не сошлись, я смотрю.

– Так и есть.

Повисла еще одна пауза.

– Ну конечно, приезжай. – Он понизил голос до шепота и, судя по всему, поднес телефон близко к губам. Я едва сумела разобрать его следующие слова. – Очень рад, что ты приедешь, – мне тоже надо с тобой поговорить.

– О чем? – нахмурилась я. – Что у вас стряслось?

– Вероятно, я слишком остро реагирую, – уклончиво ответил он. – Даже не знаю. Хочу узнать твое мнение кое о чем. Когда ты будешь у нас?

Я посмотрела на часы:

– Скоро. Я в отеле в Уэстчестере. Запрыгну на поезд – и через пару часов приеду.

– Отлично. Буду очень рад тебя видеть.

Я беспокойно сглотнула. В последний раз отец был так встревожен, когда маме поставили диагноз.

– Взаимно, пап. Похоже, нам будет о чем поговорить. До встречи.

Я завершила вызов и стала поспешно собираться – мне хотелось поскорее приехать на ферму и выяснить, что же так взволновало отца.

Малкольм был одним из немногих людей, кто знал, что я внучка английского графа. Правда, я ни разу не виделась ни со своим дедом, ни с кем-либо из европейских родственников – вскоре после окончания Второй мировой войны бабушка иммигрировала в Америку.

Ее первый муж, Теодор, погиб во время Лондонского блица[2] в 1940 году. По словам бабушки, он был очень важным чиновником, одним из приближенных Уинстона Черчилля, и отвечал за производство оружия. Бабушка сильно любила его и была убита горем.

Война оставила ее матерью-одиночкой с маленьким сыном – моим отцом – на руках. Она жила с семьей своего покойного мужа, в их загородном поместье в Суррее, благодаря чему избежала многих невзгод того времени. Но в конце концов влюбилась в пилота из США, часть которого стояла на аэродроме неподалеку. Это был дедушка Джек – папин отчим. Он работал пилотом в коммерческой авиакомпании, базировавшейся в американском аэропорту Брэдли в Хартфорде. После окончания войны он сделал бабушке предложение и забрал ее из Великобритании.

Так что мой отец появился на свет во время войны, когда люди дорожили каждым мгновением. Он мало что помнил об этой главе своей жизни: прогулки по просторам английской глубинки с доброй нянюшкой в черной униформе, копошащихся в пруду уток, каменные заборы и гигантский дом со множеством слуг.

Что до его самоидентификации, то папа всегда считал себя американцем. Потому что единственным отцом, которого он знал, был дедушка Джек, сын водопроводчика из Коннектикута, родившийся и выросший на обычной ферме. На той самой, к которой вот-вот помчит меня утренний поезд.

Едва состав тронулся, мой телефон звякнул, извещая о полученном сообщении. Малкольм. Сердце болезненно сжалось – я пока не была готова что-либо обсуждать с ним. Все, чего я хотела, – чтобы он держался подальше и оставил меня в покое.

В то же время меня снедало любопытство: что он там написал? Решил извиниться? В этом случае он зря суетился, потому что прощать его я не собиралась. Ни сейчас, ни когда-либо еще – между нами все кончено раз и навсегда.

Я несколько раз моргнула. Мысль показалась мне отрезвляющей. Мое сердце было разбито не только из-за его предательства – сегодня я проснулась тридцатипятилетней одинокой потрясенной женщиной без собственной крыши над головой. В одно мгновение вся моя жизнь пошла кувырком. Мой корабль погружался на дно, оставив меня, сбитую с толку, барахтаться в воде посреди огромного житейского моря.

Я сделала несколько глубоких вдохов и все-таки коснулась маленькой зеленой иконки на дисплее. Высветилось сообщение:

«Привет. Ты где? Я волнуюсь. Ты в порядке?»

Мерзавец! Ни словом не обмолвился о том, что произошло накануне, – о своей неверности. Будто ничего не случилось. Словно я распереживалась из-за пустяков, не имеющих к нему никакого отношения. А он такой заботливый и внимательный друг.

Я не стала отвечать. Положила телефон на пустое сиденье рядом и отвернулась к окну. Проплывающие мимо зубья домов странным образом вторили мерному стуку колес.

Я попыталась успокоиться, но телефон снова пискнул. Раздраженно покачав головой, я решила выключить звук и игнорировать все сообщения до прибытия на место. Однако на сей раз Малкольм разродился большим посланием, поэтому я не смогла удержаться и открыла его. Видимо, в глубине души меня все-таки снедала жажда посмотреть, как он ползает передо мной на коленях.

«Полагаю, ты игнорируешь меня потому, что злишься, и я тебя прекрасно понимаю. Игнор – меньшее из того, что я заслужил. Я чувствую себя ужасно из-за того, что произошло, и до сих пор не могу поверить, как мог сделать такую глупость. Не знаю, как выразить тебе, насколько мне стыдно. Вчера, после того как ты ушла, я опустился в ад, а утром мне стало только хуже. Пожалуйста, вернись домой, Джилл. Давай поговорим. Я хочу, чтобы ты знала: вчера ты видела не меня, а кого-то совсем другого. Какого-то пятидесятилетнего идиота, словившего в свой день рождения кризис среднего возраста. Но вечеринка закончилась, и тебя нет рядом, а я не могу представить свое будущее без тебя. Пожалуйста, ответь. Дай мне надежду или хотя бы скажи, что с тобой все в порядке. Я не нахожу себе места, когда словно вижу тебя валяющейся где-нибудь в канаве».

Стиснув зубы, я тихо зарычала. И быстро напечатала ответ:

«Я в порядке и ценю твои извинения, но прошу не писать мне больше. Я пока не готова с тобой разговаривать. Мне нужно побыть наедине с собой. Если ты напишешь мне что-то еще, я тебе не отвечу».

Только отправив сообщение, я осознала, что все-таки дала ему надежду. Мои слова прозвучали так, будто однажды я, возможно, найду в себе силы с ним поговорить.

Может, и правда найду – но только чтобы поставить точку. Я вряд ли когда-нибудь смогу забыть то, что видела прошлой ночью, и вряд ли буду снова ему доверять. А доверие всегда казалось мне фундаментом добрых отношений.

Я никогда не считала бабушкину ферму в Коннектикуте своим домом. Мое детство прошло в нью-йоркской квартире, откуда я съехала, поступив в колледж, потому что не могла смотреть на ванну, в которой умерла мама. Тем не менее, когда такси свернуло на обсаженную деревьями дорожку, ведущую к бабушкиному дому, меня охватила радость: я вернулась в знакомое место, где чувствовала себя в безопасности. Обшитый белой вагонкой столетней давности дом показался мне идеальным прибежищем. Здесь можно было залечь на дно, спрятаться ото всех, и в первую очередь от Малкольма.

Слегка подавшись вперед, я выглянула из окна машины. Газон по обеим сторонам дорожки устилали сухие листья. Зато лужайку перед домом отец заботливо расчистил и подстриг траву. Ему всегда нравилось садоводство – жизнь за городом привлекала его в том числе возможностью работать на свежем воздухе. Он продал нашу квартиру и переехал сюда несколько лет назад – после того как бабушка упала и сломала бедро. Сейчас она выздоровела, в постоянном уходе уже не нуждалась, но папа все равно оставался на ферме.

Такси остановилось почти у самой крытой террасы. Пока я расплачивалась с водителем, из дверей вышел папа.

– Привет. – Он спустился по деревянным ступенькам, как только такси отъехало. – Рад тебя видеть. – Другой отец на его месте подошел бы и обнял свою единственную дочь, но наши с ним отношения не походили на общепринятые. Нас разделяла небольшая эмоциональная пропасть, существование которой мы оба предпочитали отрицать. Первые мгновения наших встреч всегда были слегка неловкими.

– Пошли в дом, – предложил он и взял у меня чемодан. Я поднялась за ним по ступенькам, с ностальгией глядя на потертые серые качели неподалеку – сидя на них, мы с бабушкой часто играли в шашки.

Сразу за порогом меня окутал аромат свежесваренного кофе.

Я прошла мимо гостиной, выхватив взглядом потертое зеленое кресло дедушки Джека, которое по-прежнему стояло в углу, и бабушкину плетеную корзину, с разноцветными клубками и спицами для вязания. На бортике корзины лежала незаконченная работа – вероятно, очередная шерстяная шапочка. Бабушка вязала такие для детей из онкологического отделения больницы.

– Где бабушка? – спросила я, удивленная непривычной тишиной.

– В доме престарелых. Сегодня же суббота.

– Ах да, точно.

Бабушка лет двадцать каждую субботу играла на пианино для постояльцев дома престарелых – в основном мелодии из шоу тридцатых и сороковых годов. Меня слегка забавляли ее рассказы об удовольствии от игры для «стариков», притом что ей самой было за девяносто.

На кухне папа спросил:

– Есть будешь? В холодильнике осталось немного курицы – или могу быстро пожарить тебе сырные тосты. – Совместные обеды всегда ускоряли таяние ледяной стены между нами.

– Я не голодная. Съела в поезде салат. А вот кофе пахнет превосходно.

Папа налил мне чашку.

– Хорошо. Ты первая. Что у тебя стряслось?

– О боже. История отвратительная. – Я села за стол. – Даже неловко тебе рассказывать.

– Не переживай. Уверен, я слышал вещи и похуже.

– Может. Не знаю. В общем. Как ты помнишь, вчера мы праздновали пятидесятилетие Малкольма. В музее Гуггенхайма.

– Прости, что не смог подъехать.

Я успокаивающе махнула рукой:

– Не страшно. Оно, пожалуй, даже к лучшему, потому что… – Я уткнулась взглядом в свой кофе. Мне хотелось провалиться сквозь землю. – Потому что я застукала Малкольма с другой женщиной.

Как изящно я описала увиденное. Мужчину, за которого собиралась выйти замуж, со спущенными до лодыжек штанами. И с абсолютно голой блондинкой, подпрыгивающей у него на коленях. В пустом кинозале музея Гуггенхайма. Прямо во время вечеринки по случаю его дня рождения.

– О боже… – Папа поморщился.

– Именно. Она фотомодель. – Я откинулась на спинку стула. – Новое лицо последней маркетинговой кампании его косметического бренда.

Малкольм владел не только этим брендом. Генеральный директор нескольких успешных корпораций и фирм. Среди них международная игровая компания, бродвейский театр «Рейд» и крупная инвестиционная фирма. Кроме того, ему принадлежала кое-какая недвижимость на Манхэттене. Добавьте к этому благотворительные пожертвования на множество достойных целей – включая спонсирование некоммерческой организации, в которой работала я. Понятно, что в определенных кругах его считали чуть ли не богом.

– Я просто сбежала, когда увидела их вместе. Выскочила на улицу, поймала такси и вернулась домой, в нашу квартиру. А потом собрала чемодан и уехала.

Папа опустился на стул напротив меня:

– Вы с ним поговорили? Он как-то объяснился?

– Еще бы! Кинулся за мной, умолял остаться, но я не хотела слушать его жалкий лепет – и укатила в отель. Сегодня получила от него сообщение, когда ехала сюда. Он снова извинялся. Но я не могу его простить.

Отец вгляделся в меня:

– Еще раз: что именно ты увидела? Он флиртовал с ней или…

– О нет, какой там флирт? Я застукала их… Как бы это сказать… В процессе. Мне открылась голая правда – в буквальном смысле. Ну, ты понял.

– Вот как. – Отец вскинул брови и принялся изучать кофе в своей чашке. – Такое действительно не прощают. – Он дружески похлопал меня по руке, даже не взглянув мне в глаза.

Не самая приятная тема для разговоров с замкнутым отцом. Мы никогда не показывали друг другу свои эмоции – по причинам, никоим образом не связанным с Малкольмом. Как же мне сейчас не хватало мамы!

Я тяжело вздохнула и подытожила:

– Из-за этого и приехала. Пока не придумаю, что делать дальше, мне и жить-то негде. – Я помешала свой кофе, не отрывая от него взгляда. – Придется искать новую квартиру. Непросто, конечно, мне будет после пентхауса на Пятой авеню – но такое жилье на свою зарплату не потяну. Но я скорее на свалку переберусь, чем обратно к Малкольму.

– Ну, по крайней мере, у тебя есть работа. Ты самодостаточна. И надеюсь, ты понимаешь, что можешь оставаться у нас столько, сколько потребуется.

– Спасибо, пап. Я хоть выдохнуть смогу. А там и подыщу себе вариант.

По двору заметался порывистый ветер.

– У тебя есть какие-нибудь сбережения? – осторожно поинтересовался он.

– Да. Совсем немного, если честно, – Малкольм всегда покрывал наши расходы на проживание. Я откладывала по чуть-чуть с каждой зарплаты. Может, подсознательно ждала такого поворота судьбы. Не знаю. Просто хотела припрятать заначку на черный день. И правильно сделала.

Мобильный звякнул. Я выудила его из кармана джинсов и покачала головой:

– Опять он. Не сдается.

Откинувшись на спинку стула, я пробежала глазами очередное сообщение.

«Джилл, я не могу перестать о тебе думать. Пожалуйста, ответь и скажи, когда мы сможем увидеться. Я хочу извиниться лично, чтобы ты поняла, насколько я подавлен. Я вчера был сам не свой. И совершил самую большую ошибку в своей жизни. Прошу тебя, поверь мне. Клянусь, это был первый и последний раз. Меня тошнит от одной только мысли о моем поступке. Пожалел о нем сразу же – и теперь просто ненавижу себя. Пожалуйста, ответь. Дай мне еще один шанс. Я люблю тебя и не могу без тебя жить».

Я молча откинула со лба волосы.

– И что пишет? – спросил папа.

– Извиняется и умоляет дать ему еще один шанс. Но зачем? Изменил один раз – изменит и второй, верно?

– Не знаю. – Отец тяжело вздохнул.

Не собираясь отвечать Малкольму, я положила телефон на стол.

– Вы с мамой когда-нибудь изменяли друг другу?

– Боже милостивый. Нет, конечно.

– Вот видишь. – Я выразительно подняла палец. – Ты либо изменник – либо нет. Середины быть не может.

– Наверное, так и есть.

Я наклонила голову и с любопытством уставилась на отца.

– Как-то неуверенно это прозвучало. Ты со мной не согласен?

Папа пожал плечами:

– Иногда кажется, будто знаешь человека от и до. А потом вдруг понимаешь, что знать все о ком-то – даже о самом близком – попросту невозможно. Вероятно, люди, которых мы считаем хорошими – очень-очень хорошими, – всего лишь умеют хранить секреты лучше других.

Я нахмурилась:

– Ты о чем, пап? Это как-то связано с тем, о чем ты хотел поговорить?

Он невидящим взглядом уставился в окно над раковиной.

– Вчера я кое-что нашел на чердаке – и теперь не знаю, как поступить.

– Что именно ты нашел?

Он снова посмотрел мне в глаза:

– Думаю, сначала тебе самой надо взглянуть, а потом… – Он так и не сумел закончить мысль.

– Что потом, папа?

– Не знаю. Пойдем на чердак – а то мне скоро за бабушкой ехать. Она освободится в три. – Он глянул на часы. – Немного времени у нас есть. Примерно час.

– Хорошо. – Заинтригованная, я опрокинула в себя остатки кофе и встала из-за стола.

Глава 2

Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз переступала порог бабушкиного чердака – еще до смерти мамы. Тогда мы поднимались по скрипучей лестнице с дедушкой Джеком, и я строила дом из простыней, накинутых на древнюю мебель и ворохи коробок. Настоящее приключение! Дедушка рассказывал мне страшилки, я просила еще и еще, пока с визгом не сбегала от него вниз по лестнице.

Бабушкин чердак всегда казался мне обиталищем призраков. Возможно, дело было в паутине и дохлых мухах на подоконнике. Или в завываниях ветра под крышей, от которых весь дом поскрипывал, будто застигнутая штормом старая каравелла. Или в прелом запахе сырого дерева и коробок с заплесневелыми фотоальбомами, бережно хранившими снимки давно ушедших из этого мира людей.

Чердак остался таким, каким я его помнила: крышу поддерживали толстые деревянные балки, сквозь щели в стенах пробивались солнечные лучи. Только вот раньше он не казался мне таким тесным. У окна по-прежнему скучало плетеное кресло-качалка. Я отчетливо, словно это было вчера, вспомнила, как привязывала к его ножке веревку и раскачивала, воображая, будто это делает призрак. Лишь бы напугать дедушку Джека.

– Я поднялся сюда вчера, – начал папа. – Думал немного утеплить стены – говорят, зима будет суровой. И нечаянно наткнулся на кое-что… памятное.

Я покосилась на большой сундук. Бабушка хранила в нем свадебное платье, в котором выходила замуж в первый раз. Выполненное в стиле ар-деко из шифона и кружева шантильи, оно было поистине великолепно. Я часто примеряла его, когда была маленькой, – и бабушка, казалось, совсем не возражала. В том же сундуке лежала кожаная летная куртка дедушки времен Второй мировой, его медали за храбрость и старый плюшевый мишка Тедди, с которым в детстве играл мой отец.

На столах громоздились ветхие картонные коробки, полные книг, журналов и фотоальбомов. Среди множества послевоенных фотографий, на которых была запечатлена жизнь бабушки и дедушки Джека в Америке, иногда попадались сделанные в самом начале войны снимки с ее первым мужем.

Папа кивнул на небольшую антикварную шкатулку. Бабушка всегда держала ее запертой, но однажды открыла по моей просьбе, когда мне было двенадцать. Поэтому я знала, что там внутри и где находится ключ – в ящике одного комода. Бабушка не стала упрекать меня, когда я, тайком пробравшись в ее комнату, стащила ключ и примерила все хранящиеся в этой особенной шкатулке украшения.

Мама рассказала мне по секрету, что это были подарки от первого мужа бабушки, англичанина, и что она чувствовала бы себя виноватой, если бы продолжила носить их после того, как вышла замуж за дедушку Джека.

Был ли первый муж бабушки любовью всей ее жизни? Я спросила об этом маму. Она ответила, что понятия не имеет, так как бабушка не любила о нем говорить.

– Все это в прошлом, – отмахивалась бабушка и умело переводила тему на что-нибудь не связанное с войной – например, интересовалась нашими планами на отпуск.

Отец смерил меня нетерпеливым взглядом, и я, снова ощутив смутное беспокойство, подошла по расшатанным половицам к шкатулке, которая стояла на полке рядом с креслом-качалкой.

Я провела пальцами по медной пластине, на которой была выгравирована фигура дамы в платье эпохи Регентства[3].

– Мне известно, что здесь. Куча драгоценностей от первого бабушкиного мужа. Она всегда прятала их от чужих глаз, но, когда я была маленькой, показала мне, где лежит ключ. Она хранила его в своей спальне.

– Сама показала? – удивился папа. – Ну, я так понимаю, она недавно сюда наведывалась и забыла ключ в замке. Теперь он у меня. – Он сунул руку в карман, достал ключ, отпер шкатулку и поднял крышку. В розовой атласной колыбели беспорядочной грудой лежали жемчужные ожерелья, колье из драгоценных камней, браслеты и бархатные коробочки с кольцами. – Об этом, насколько я понимаю, ты знаешь.

– Да. В детстве я называла эту шкатулку сундуком сокровищ. Мама сказала, что все это подарил бабушке твой родной отец.

Но отчего папу так встревожила эта шкатулка? Непонятно. И почему он не рад находке? Ведь дело не только в сентиментальных соображениях, но и корыстных: эти драгоценности, вероятно, стоили целое состояние. В конце концов, его настоящий отец был сыном графа.

– Это мне известно, – кивнул он. – Но здесь нашлось кое-что еще – то, о чем, думаю, не ведал никто. Подозреваю, и дедушка Джек не знал.

– И что же это? – с любопытством уставилась я на него.

Он указал на обтянутую атласом пуговицу на дне сундука. Затем, не без труда, отодвинул ее в сторону. Раздался щелчок, и я увидела, как открылся потайной ящичек.

– Ого, – пораженно выдохнула я. – Никогда его не замечала.

Снаружи ящичек был замаскирован медной фурнитурой, украшавшей шкатулку. Я подошла ближе и открыла его, намереваясь осмотреть, однако внутри было пусто.

– Но здесь ничего нет, – протянула я.

– Смотри внимательнее.

Я провела пальцем по гладкому деревянному дну ящичка и обнаружила ленту, которая его приподнимала. Еще одна обманка. Ниже было спрятано несколько черно-белых фотографий. Я вытащила их и нахмурилась, осознав наконец, что так взволновало моего отца.

– Это бабушка? Как ты вообще умудрился наткнуться на них?

– Не знаю. Меня с детства преследовало ощущение, как будто… что-то с этой шкатулкой не так. Бабушка слишком пеклась о ее содержимом. И вчера, когда я увидел в замке ключ… Ничего не мог с собой поделать. Меня разобрало любопытство, вот я и решил все тщательно обследовать.

Я пролистала четыре фотографии моей любимой бабушки. Молодая, симпатичная, светловолосая, она походила на кинозвезду сороковых годов. И казалась безмерно счастливой рядом с красивым молодым офицером.

Только вот это был не просто офицер. Никакой не мой английский дедушка Теодор, который работал с самим Уинстоном Черчиллем. Папа нашел фотографии бабушки с немецким военным, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять: они любили друг друга.

Я в замешательстве уставилась на отца:

– Это кто вообще?

– Теряюсь в догадках. Посмотри на обороте.

Я послушно перевернула фотографии. На каждой из них почерком, похожим на бабушкин, было указано: Апрель в Берлине, 1940 год.

– Сразу после начала войны, я не ошиблась?

– Нет. Германия вторглась в Польшу в сентябре тридцать девятого, и Британия немедленно объявила ей войну.

Догадавшись, о чем думает отец, я почувствовала, как в животе сворачивается тошнотворный комок страха.

– Папа… – Я покачала головой. – Уверена, этот человек не… – Я так и не смогла заставить себя произнести это вслух.

– Мой отец? – закончил он за меня.

Я сглотнула:

– Это абсурд. Бабушка была замужем за тем английским аристократом. У нас есть их совместные фотографии, и я совершенно уверена, что где-то видела их потрепанное свидетельство о браке. И ты провел первые годы жизни в их загородном поместье в Англии. Ты же помнишь это.

– Помню, но… где свидетельство о браке? – Он подошел к большому сундуку, в котором лежало бабушкино свадебное платье и дедушкины медали, поднял тяжелую крышку и достал пухлый конверт со стопкой старых, пахнущих плесенью документов военных лет. Здесь были и продовольственные карточки, и бабушкино удостоверение личности, и тонкая брошюрка с известным лозунгом тех дней – женщин призывали не тратиться на новую одежду: «Чини и перешивай». Папа осторожно развернул чрезвычайно тонкий пожелтевший листок бумаги и протянул его мне.

– Ну вот, видишь? – подбодрила его я. – Здесь сказано, что Вивиан Хьюз и Теодор Гиббонс поженились в Англии в ноябре 1939 года.

– Тогда что она делала в Берлине в апреле следующего года с немецким нацистом? – спросил папа, ткнув пальцем в фотографии. – Ты только посмотри. Их точно связывали не платонические чувства. Это же ясно как божий день.

Я подошла к окну, чтобы получше разглядеть фотографии. На одной из них бабушка и немецкий офицер сидели в ночном клубе в стиле ар-деко, на сцене позади них играл оркестр. Рука немца покоилась на спинке бабушкиного стула. Он сидел в начищенных черных сапогах, вольготно закинув ногу на ногу. Бабушка – светловолосая, завитая по последней моде того времени, в блестящем белом платье – выглядела бесконечно чарующе, пленительно. Сизый офицерский китель немца был увешан нацистскими медалями и знаками отличия. Светловолосый, голубоглазый, он показался мне удивительно красивым мужчиной – этого я отрицать не могла.

Папа тоже был светловолосым и голубоглазым.

Как и бабушка.

На другой фотографии они стояли рядом с блестящим черным кабриолетом марки «мерседес» с флагами на передней решетке: вероятно, автомобиль был в пользовании офицера очень высокого ранга. Они с улыбкой смотрели друг другу в глаза. Все та же сизая форма, все те же начищенные сапоги.

Но сильнее всего меня встревожила другая фотография. Бабушка валялась на незастеленной кровати с полупустой бутылкой виски в руке. Она лежала на животе, ненакрашенная и растрепанная, и с игривым, соблазнительным блеском в глазах смотрела в камеру. На бабушке не было ничего, кроме тонкой белой сорочки на бретельках, одна из которых сползла с ее плеча. Яркое утреннее солнце просачивалось сквозь прозрачные белесые занавески, а квадратное пятно света в изножье кровати частично размывало фотографию.

На последнем снимке они сидели верхом на лошади посреди луга, заросшего полевыми цветами. Позади них виднелись заснеженные горы. Офицер был одет в штатское: клетчатую рубашку и брюки. Но кто их фотографировал? Что это был за день? Может, еще до войны? Снимок не был подписан. Радовались ли они этой прогулке? Смеялись ли? Казалось, они были очень счастливы вместе.

– Как такое вообще возможно? – прервал мои размышления отец. – Что она делала в Берлине, когда должна была быть в Англии? Как посмела крутить роман с немецким нацистом, будучи замужем за моим отцом? И эта дата… Согласись, выглядит подозрительно.

Снова перевернув одну из фотографий, я принялась считать в уме. Апрель сорокового. Отец родился в марте сорок первого – одиннадцать месяцев спустя.

– Это вовсе не значит, что он твой отец. Мы не знаем, где она была за девять месяцев до твоего рождения.

– Однако знаем, что незадолго до моего зачатия она проводила время с этим мужчиной – и явно была влюблена в него. Не понимаю, почему и как это вообще получилось, ведь Британия и Германия тогда находились в состоянии войны, – но здесь все черным по белому написано. А особенно меня поражает, что она много лет молчала об этом – наверняка и Джек не знал правды. Иначе эти фотографии не были бы спрятаны в потайном отделении запертой шкатулки на чердаке. – Папа растерянно провел рукой по лбу. – Боже, я могу быть сыном нациста. Одному богу известно, какие преступления он совершил. Что, если он руководил концлагерем и лично отправил тысячи евреев на смерть? А теперь в моих жилах течет его кровь. Как бабушка могла полюбить этого типа? – Он махнул рукой на фотографии. – Она любила его – это совершенно очевидно. По ее глазам вижу. И меня тошнит от одной мысли об этом.

Я подошла к папе и ободряюще потрепала его по плечу.

– Мы не знаем этого точно. Но даже если он и правда твой отец, ты не имеешь ко всему этому никакого отношения. Ты хороший человек, ты не причастен к тому, что он делал.

– Но если мы родственники, – возразил он, – значит, моя мать… Как она могла скрывать это от меня? Неужто стыдилась? Она знала, что он творил и за кого сражался. В конце войны, когда все это выплыло наружу, уж точно поняла. И она была замужем за другим мужчиной. Одного этого достаточно, чтобы полностью перечеркнуть все то, что я о ней знал. Думал, что знаю. Уж ты-то, Джилл, должна меня понять – после того, как Малкольм поступил с тобой. Я много лет прожил в неведении. Как она могла скрывать это от нас? Особенно от дедушки Джека?

Его лицо залилось краской. Мне искренне хотелось его успокоить:

– Может, это не то, чем кажется? Незачем нам гадать. Я так понимаю, с ней ты пока не говорил?

– Нет. Я просто не могу в это поверить. Она всегда казалась мне идеальной матерью, а Джек был героем, сражался с Гитлером, рисковал своей жизнью. Не могу даже представить, как бы он отреагировал на эти фотографии.

– Мы пока не знаем, что за всем этим скрывается. – Я очень старалась говорить непринужденно. – Может, есть какое-то объяснение, например… вдруг она была разведчицей и муж сам отправил ее в Берлин, чтобы она соблазнила этого мужчину? Ну, знаешь… шкатулка с потайным отделением, секреты… Очень в духе Джеймса Бонда.

– Давай, смейся надо мной.

– Я вовсе не смеюсь. Это не выдумки, тебе и самому известно. Во время войны было много разведчиц.

Он снова поднял на меня глаза:

– Знаю. Но моя мать не была одной из них. Она бы рассказала мне об этом.

Я сделала шаг назад. Зачем напоминать отцу его собственные слова о том, что знать о ком-то все попросту невозможно – даже если это кто-то очень близкий? Вероятно, люди, которых мы считаем хорошими, всего лишь лучше других умеют хранить секреты.

Папа посмотрел на часы:

– Нам пора. Мне скоро забирать ее из дома престарелых.

– Я поеду с тобой. Заодно и расспросим ее.

Папа покачал головой, как будто ему претила сама мысль об этом:

– Не представляю, с чего начать.

– Просто покажем ей фотографии, – предложила я, – и послушаем, что она скажет.

– Привет, Эдвард, – улыбнулась нам дежурная медсестра. – Она все еще играет, благослови ее Господь.

До нас донеслись звуки пианино. Бабушка резво наигрывала I'm Looking Over a Four-Leaf Clover[4] и пела от всего сердца.

– Попробуйте оторвать ее пальцы от клавиш, – хохотнула медсестра, жестом приглашая нас следовать за ней. – Она бы всю ночь играла, если бы мы ей разрешили.

– Она это дело любит, – согласился папа.

Мы прошли мимо пустых инвалидных колясок у стены и тихо скользнули в общую комнату. Не хотелось прерывать бабушку посреди песни, поэтому мы встали сзади нее. Некоторые старики сидели в инвалидных креслах, наклонившись вперед. Их ноги были укрыты пледами, а невидящие взгляды – устремлены в пол. Другие расположились на диванах, хлопали в ладоши и подпевали. Пианино стояло в углу – время от времени бабушка посматривала на слушателей, оглядываясь через плечо.

Для своих девяноста шести лет она была весьма неплохой исполнительницей – очень скоро я поймала себя на том, что хлопаю и пою вместе со всеми. Закончив играть, бабушка повернулась на банкетке и заметила нас. Ее глаза загорелись.

– Смотрите! – Она указала на меня. – Моя прекрасная внучка приехала.

Слушатели посмотрели на меня. Я помахала старикам, смутившись из-за того, что оказалась в центре внимания.

– Я сыграю еще одну? – спросила бабушка.

– Конечно, – кивнул папа, будто напрочь забыв о ее неподтвержденном романе с нацистским военным преступником. Бабушка, с ее вьющимися седыми волосами, теплой улыбкой и добрыми глазами, казалась милейшей женщиной на свете, не способной даже помыслить о чем-то недостойном.

Она задумчиво уставилась на клавиши пианино, решая, что играть дальше.

– Сыграйте Tea for Two[5]! – крикнула медсестра в дверях.

– Одна из моих любимых, – согласилась бабушка.

Она начала играть. Медсестра отбила короткую чечетку и, поклонившись, усеменила прочь.

Бабушка прощалась с каждым стариком лично – мне казалось, нам пришлось ждать ее целую вечность. Наконец я помогла ей сесть в машину, и мы двинулись в сторону дома. По дороге мы с папой обменялись встревоженными взглядами – нас совершенно не радовал грядущий разговор.

– Уже четыре часа? – спросила бабушка, едва мы вошли в прихожую. Я помогла ей снять шерстяное пальто и шарф и повесила их на вешалку. – По субботам в четыре я пью джин-тоник, – сказала она.

Я улыбнулась. Эта привычка водилась за ней, сколько я себя помнила.

– Знаю, бабуль. Иди посиди в гостиной, а я тебе все принесу.

Она потрепала меня по щеке:

– До чего же ты милая! И какая хорошенькая! Умница, что приехала. Очень скучала по тебе.

– Мне тоже тебя не хватало. – Я взяла бабушку за руку и поцеловала тыльную сторону ее ладони.

Поставив машину в гараж, папа тоже зашел в дом, закрыл за собой дверь и промолвил:

– На улице-то холодает.

Даже не взглянув на бабушку, он снял пальто и последовал за мной на кухню.

– У нее время джин-тоника, – прошептала я. – Вот и хорошо. Намешаю ей двойной – а потом спросим о фотографиях.

Папа выглядел обеспокоенным:

– Сам бы выпил чего-нибудь горячительного.

Приподнявшись на цыпочки, я достала с полки над холодильником бутылку «Танкерея»[6], поставила ее на серебряный поднос вдобавок к трем высоким хрустальным бокалам и ведерку со льдом – и отправилась в гостиную намешивать всем коктейли.

– Держи, бабуль. – Я протянула ей ледяной бокал и уселась в кресло напротив. – За очередной день, наполненный прекрасной музыкой.

– За музыку. – Она подняла бокал и, отпив немного, поставила его на столик рядом. – Ну, Джиллиан. Как поживает твой молодой человек?

Мое сердце предательски сжалось:

– О… не такой уж он молодой. Не далее как вчера отпраздновал свое пятидесятилетие.

– Полвека, говоришь? Ну, для меня-то он совсем юнец. – Она улыбнулась нам, однако папе было не до шуток и светской болтовни. Он ссутулился, упер локти в колени и ждал, когда я достану из сумочки фотографии.

Но не так-то все было просто. Мне хотелось, чтобы сначала бабушка насладилась своим субботним джин-тоником. Тем не менее я сказала:

– Боюсь, он больше не мой молодой человек. Бросила его вчера – после вечеринки.

– В его день рождения? – вскинула брови бабушка.

– Да, но погоди его жалеть. Я застала его с другой женщиной. Он мне изменил.

– Вот же негодяй паршивый! – ахнула бабушка. – Я всегда знала, что с ним что-то неладно. Как в воду глядела. Слишком уж он был чистюлей. Весь правильный и лощеный. Горжусь тобой, Джиллиан! С подобными выходками мириться нельзя. Бывает, женщины закрывают глаза на измены своих мужчин, но я с этим подходом категорически не согласна. Правильно сделала – гнать таких в шею надо.

Ее поддержка согревала, но когда я взглянула на отца, он приподнял бровь, словно хотел напомнить мне о фотографиях в моей сумочке. Бабушка там смотрела влюбленными глазами на мужчину, который не был ее мужем.

Я поднесла бокал к губам. Лед тихо звякнул, врезавшись в хрустальную стенку.

Бабушка тихо подбодрила меня:

– Не отчаивайся. Все образуется.

Я снова подумала о Малкольме и том идеальном будущем, которое только вчера ясно видела перед собой.

– Думаешь? Не вполне разделяю твою уверенность.

Бабушка изо всех сил старалась меня утешить – папа же за все это время не проронил ни слова.

– Послушай, что я тебе скажу. У тебя доброе сердце, и ты заслуживаешь хорошего мужчину. Он существует, ждет тебя где-то там – впереди – и непременно встретится на твоем пути. Не могу сказать тебе, когда, где и как это произойдет, но не теряй веры. Чему быть – того не миновать.

Я не могла не улыбнуться ее оптимизму:

– Предлагаешь тихо отойти в сторону? И безропотно ждать? Пусть судьба-злодейка сама собой налаживает мою личную жизнь! А как насчет «Тиндера»?

Бабушка взяла бокал, отпила немного джин-тоника и снова поставила его на поднос.

– Как я могу ответить тебе «да» или «нет», если понятия не имею, о чем речь? Это что-то из «Твиттера»?

– Вроде того, – усмехнулась я.

Бабушка закатила глаза:

– Еще одна несуразица. В мое время люди встречались по-настоящему, а не в телефонах сидели.

Мы с папой переглянулись, и мне стало ясно, что больше откладывать момент истины нельзя. Я наклонилась к сумочке, которая лежала на полу у моих ног, и достала из нее фотографии.

– К слову, бабуль, – неуверенно начала я, – мы с папой сегодня поднимались на чердак и кое-что нашли там. Пару старых фотографий. Не могла бы ты рассказать нам о них? – Я встала и протянула ей снимки.

Увидев первую фотографию, бабушка не выказала никаких признаков беспокойства. Не уверена, что она даже ее узнала. Просмотрела снимки один за другим – казалось, наше открытие ничуть ее не смутило. Она выглядела так, будто листала скучные фотографии из чьего-то чужого альбома – не более того.

Папа наблюдал за ней с нетерпеливым беспокойством.

– Мама, – не выдержал он. – Кто этот мужчина на фотографиях? Почему ты с ним?

Я вскинула ладонь. Может, он поймет намек? И не станет продолжать? Зачем бабушке думать, что мы на нее ополчились.

Прикрыв рот кончиками пальцев, она долго, безотрывно смотрела на одну из фотографий. Наконец опять потянулась за своим бокалом и, отхлебнув чуть больше обычного, спросила:

– Как вы их нашли?

Я почувствовала себя виноватой. Стоит ли нам совать нос в бабушкину личную жизнь? Но папа! Ведь он очень нуждался в ее ответах. Боже! Хоть бы всему этому нашлось простое объяснение – чтобы мы вздохнули с облегчением и вместе посмеялись над ситуацией.

Однако где-то внутри себя я знала, что объяснение простым не будет. Ведь бабушка явно забеспокоилась, в ее глазах застыла тревога.

Подвинувшись к ней ближе, я тихо промолвила:

– Папа поднялся на чердак, хотел утеплить его к зиме. Он разбирал вещи и увидел в замке твоей шкатулки ключ. Вот так он на них… и наткнулся.

Бабушка смерила меня ледяным взглядом. Она ни разу в жизни не смотрела на меня с такой отчужденной холодностью. Затем повернулась к отцу:

– Эдвард! Это не то, что ты думаешь.

Ну конечно, она уже просчитала все как дважды два четыре и догадалась, что так взволновало ее сына.

Откровенно говоря, после ее слов я тоже испытала облегчение.

Это было не то, что мы думали.

Папа подался вперед, но с дивана не встал. Сидя в противоположном конце комнаты, он буравил бабушку обжигающим, словно лазерный луч, взглядом.

– Если это не то, что я думаю, – тогда что? Выглядит, знаешь ли, так, будто ты была влюблена в немецкого нациста, а не в англичанина, о котором мне рассказывала. Ты вообще была за ним замужем?

– Не говори глупостей. Конечно, была.

– Я знаю, что на чердаке валяется свидетельство о браке и ваши фотографии. Но, судя по всему, ты была влюблена в другого. А за моего отца вышла потому, что он был сыном графа? Ради титула или чего-то такого?

– Нет! Все было совсем не так. Жизнью клянусь – Бог мне свидетель.

– Тогда что ты делала в Берлине через год после того, как вышла замуж за моего отца? Если он вообще был моим отцом.

Бабушка остановила его предупреждающим взглядом:

– Ты не знаешь, что было на самом деле.

– Да – потому что ты никогда мне ничего не рассказывала, – парировал он. – Все, что я помню, – это огромный загородный особняк и няню, которая читала мне по ночам. А потом мы переехали сюда – к Джеку.

– И прожили отличную жизнь, – ответила она. – У тебя было замечательное детство.

Она говорила твердо, словно отчитывала его и напоминала, что сделала правильный выбор, когда решила переехать из Англии в Америку.

– Конечно, отличную. Но я все равно хочу знать, кем был этот мужчина. На фотографиях стоит дата – апрель сорокового года. Ты была с ним незадолго до моего зачатия.

Откинувшись на спинку кресла, бабушка тихо рассмеялась. Этого я совершенно не ожидала.

Кем была эта женщина, сидевшая рядом с нами? В этот момент она показалась мне чужой.

Бабушка медленно покачала головой:

– Говорю же, ты понятия не имеешь о том, что было на самом деле.

Отец посмотрел на нее с непередаваемой грустью:

– Тогда расскажи мне, мама. Пожалуйста.

Выражение ее лица смягчилось, но она отвернулась и погрузилась в задумчивое молчание. Мы ждали. И ждали долго. Наконец она глубоко вздохнула:

– Хорошо, Эдвард. Я расскажу, раз уж ты так хочешь это знать. Но сначала мне надо еще выпить. И тебе, пожалуй, тоже не помешает.

Встревоженная ноткой предупреждения в ее голосе, я быстро встала и занялась джин-тоником. Решила сделать еще одну порцию и для себя тоже – что-то подсказывало мне, что ночь будет долгой и непростой.

Часть вторая
Вивиан

Глава 3

Май 1939 года

За несколько часов до того, как Теодор Гиббонс встретил любовь всей своей жизни, он возвращался в Лондон в вагоне первого класса. Все его мысли занимало то, как он будет делать предложение совершенно другой женщине.

Теодору был тридцать один год от роду, и буквально на днях его назначили заместителем министра снабжения. Глава правительства Невилл Чемберлен учредил одноименное министерство совсем недавно – для лучшего обеспечения вооруженных сил боевой техникой. С учетом маячившей на горизонте войны Теодор не мог не чувствовать некоторого давления со стороны близких, да и самого себя. Поэтому он озаботился не только гражданским, но и семейным долгом, а именно – жениться и произвести на свет пару наследников титула и поместья Гранчестер.

Сам он не был первым в очереди на наследование титула – эта честь принадлежала его старшему брату Генри, на которого, как все знали, ни в чем нельзя было положиться. В детстве мать сильно его баловала, а отец – сурово наказывал. В результате из него вырос импульсивный и не поддающийся никакому контролю человек. Генри дважды исключали из престижных школ, и не лучше сложилась его судьба в университете – в Кембридже он продержался всего год. Безответственный повеса, он не проявлял никаких признаков того, что собирается остепениться и жить ради чего-то, выходящего за рамки его сиюминутных желаний. Дома, в Гранчестере, его не видели уже больше пяти лет, и своему поместью он предпочитал квартиру в одном из центральных районов Лондона – в Сохо. Мать презрительно называла ее «холостяцкой берлогой».

Отец нередко заявлял, даже в присутствии гостей, что, будь у него выбор, он назначил бы наследником поместья Теодора, а не Генри. Потому что старший сын мог запросто спустить за карточным столом все, что осталось от их семейного состояния.

Конечно, чтобы Теодор стал наследником, Генри должен был умереть. Вероятно, на это отец и намекал. Он никогда не был ни мягкосердечен, ни сентиментален – Теодор иногда подумывал, что именно это и подтолкнуло его брата на темную сторону жизни.

Но как он мог отца судить? Сам он родителем не был – по крайней мере пока.

Хотя нынешние времена были не лучшими для того, чтобы обзаводиться детьми.

Положив документы на пустое сиденье рядом с собой, он уставился в окно на холмистые просторы английской глубинки. Все здесь казалось таким далеким от его лондонской жизни, от бесконечных министерских разговоров о вооружении и нежелании премьер-министра признать неизбежность войны.

Очередная шумная домашняя вечеринка, которые так любила устраивать мать, стала его долгожданным отдохновением. На самом же деле планировалось сосватать Теодору невесту. Это поняли все – даже сам Теодор, когда прочел письмо, в котором мать звала его на выходные и перечисляла гостей. Среди них значилось несколько ее близких друзей – и леди Клара.

«Она превратилась в довольно красивую и умную молодую женщину, тебе не кажется?» – якобы невзначай обронила она в письме.

И не ошиблась – Теодор не мог отрицать редкую привлекательность леди Клары. Он искренне наслаждался их беседами за ужином, после которых они вместе с остальными гостями до рассвета играли в карты и шарады, пили неприлично много коктейлей и горячо обсуждали войну и политику.

Их помолвке не удивился бы никто, включая саму леди Клару, которая никогда не скрывала своих чувств к нему. Они дружили много лет, почти с самого детства, и искренне привязались друг к другу. К тому же Теодор не сомневался, что она будет отличной женой: рассудительная хорошенькая дочь герцога со всеми прилагающимися к ее положению в обществе связями. Идеальная партия!

Не то чтобы Теодора привлекал титул – зато он заботил его семью. А Теодор не хотел их разочаровывать – не желал идти путем Генри. Конечно, старшему брату в этом не было равных, и все же… Теодор гадал, когда он в следующий раз увидится с леди Кларой. Она не раз упоминала, что летние месяцы проведет в Лондоне и что ей нравится бывать в джаз-клубах.

Он пообещал себе держать руку на пульсе и, несмотря на свою занятость – а возможно, даже наперекор ей, – не забыть нанести визит леди Кларе и ее матери, когда они прибудут в свой лондонский дом. Он устал думать только о назревающей войне и работе, какой бы важной она ни была для него и для страны, стоящей на пороге непростых времен. Времен, в которые важно было не забывать о своей жизни.

Несколько часов спустя поезд прибыл на вокзал Виктория. Джексон – личный водитель – уже ждал Теодора, готовый отвезти его в Гранчестер-хаус, дом их семьи в Мейфэре[7].

К счастью, поезд пришел вовремя, потому что у Теодора был всего час, чтобы одеться к ужину и танцам и поспешить в «Савой»[8], где его коллега отмечал свой выход на пенсию. Гостей ожидалось много. Теодору было интересно, кого он там встретит помимо известных политиков и чиновников.

Он не подозревал, что вот-вот познакомится с девушкой, которая навсегда изменит его жизнь – и жизни многих других людей.

– Теодор, это правда? – тихо спросил Нолан Браун, перегнувшись через элегантный стол в бальном зале.

Они только что покончили с десертом. Речи подошли к концу, и дирижер в белом смокинге стоял перед оркестром, постукивая палочкой.

Теодор потянулся за бокалом шампанского:

– Что правда?

– Я слышал от Огилви, что поступает все больше заказов на самолеты. Как ты на это смотришь?

Теодор бросил взгляд на часы – на утро у него было назначено несколько встреч, и танцевать ему совершенно не хотелось. Он ждал возможности сбежать с вечеринки.

– Знаю только, что Чемберлен после марта изменил свое мнение – наконец осознал необходимость подготовки к войне.

– Ты не ответил на вопрос. Сколько самолетов? Полсотни? Сотня?

– Двести бомбардировщиков, – ровно проговорил Теодор под тихую оркестровую увертюру.

Нолан поднял свой стакан скотча так, будто собирался произнести тост:

– Что ж, ладно. На этой ноте мне захотелось танцевать! – Он повернулся к своей жене: – Пойдем, дорогая. Отпразднуем.

Кокетливо улыбнувшись, она взяла его за руку.

– Отпразднуем приобретение еще двух сотен машин для убийства? Иногда задаюсь вопросом, за кого я вышла замуж.

Они, смеясь, удалились. Теодор, оставшийся в одиночестве, чувствовал себя подавленным. Танцпол оккупировали пары, отплясывающие свинг под мелодию Don't Sit Under the Apple Tree[9].

Мгновение он наблюдал за гостями, подумывая откланяться, но тут к нему подсел другой его коллега, Фрэнк Смит, чтобы обсудить модернизацию фабрик при вступлении Великобритании в войну. Вопрос казался важным, и Теодор, до этого момента увлеченный исключительно подаваемой едой и напитками, обрадовался возможности провести вечер хоть с какой-то пользой. Он настолько погрузился в дискуссию, что не заметил, как музыка стихла и дирижер пригласил на сцену вокалистку. Теодор обратил на нее внимание, только когда она начала петь. Он вгляделся в девушку: она была красива и пела опьяняющим голосом, который просачивался в кровь, словно крепкий коньяк.

– Кто это? – спросил Теодор, откинувшись на спинку стула. Он не мог оторвать глаз от ее стройной фигуры, от красного вечернего платья из шелка и шифона и изящных черт ее лица. Слегка заостренный подбородок, пухлые алые губы, огромные голубые глаза и уложенные по последней моде светлые вьющиеся волосы. Создания прекрасней он никогда не видел.

– Понятия не имею, – ответил Фрэнк. – Но что-то в ней есть, скажи? Голос просто сногсшибательный.

Девушка выводила блюзовую песню с легкой хрипотцой. Теодор искренне удивился, что до сих пор ни разу эту исполнительницу не слышал: он побывал в большинстве лондонских джаз-клубов и ресторанов, был лично знаком со многими музыкантами и дирижерами. Но не с ней. Не с этой поразительно красивой и исключительно талантливой певицей.

К их столику подошел официант с подносом шампанского.

– Кто сегодня поет? – поинтересовался у него Теодор.

– Вивиан Хьюз.

– Почему я не слышал ее раньше? Где она пряталась до сегодняшнего дня?

– Это местная девушка, сэр. Просто время от времени поет в «Савое» – она впервые поднялась на эту сцену с год назад.

Теодор взял себе еще один бокал шампанского.

– Надо же. Я, видимо, много упустил.

Как только официант удалился, Фрэнк наклонился к Теодору в надежде продолжить дискуссию о переоборудовании фабрик. Однако Теодор стал необычайно рассеянным. Ему хотелось откинуться на спинку стула, смаковать шампанское и любоваться очаровательной Вивиан Хьюз. И больше ничего.

Во время короткой паузы между песнями Вивиан под аплодисменты сошла со сцены. Оркестр снова заиграл инструментальную композицию.

Певица подошла к бару и заказала джин с тоником. Она не удивилась, когда рядом с ней возник джентльмен в черно-белом смокинге. Он заказал для себя виски со льдом и попытался завязать разговор. Это случалось постоянно, когда она выступала на подмостках Вест-Энда.

– У вас необыкновенный голос, – сказал он.

Она повернулась к нему и замерла, пораженная глубиной его темных глаз, блестящими черными волосами и припухлыми губами. Высокий, красивый, широкоплечий, он показался ей совершенно обворожительным.

– Спасибо. Очень любезно с вашей стороны.

– Это не просто любезность. Это чистая, незамутненная правда. – Он взял стакан, который пододвинул к нему бармен. – Не могу поверить, что не видел вас раньше. О таком голосе должны легенды слагать.

Вивиан одарила его едва заметным намеком на улыбку:

– Не хотелось бы вас расстроить, но я не в первый раз слышу эту фразу.

Скривив губы в усмешке, он повел рукой со стаканом. Кубики льда глухо звякнули.

– Простите. Очевидно, я недостаточно хорош в поиске нужных слов.

Неожиданно она почувствовала себя заинтригованной: он выглядел и говорил как мужчина, который может заполучить любую женщину, какую захочет. Как человек из высших эшелонов общества, уверенный в себе, утонченный, но вместе с тем очаровательно непосредственный. Он казался очень привлекательным – ей понадобилось немало усилий, чтобы не покраснеть от его улыбки.

– А в чем же вы хороши? Если не секрет?

Он немного расслабился и устремил задумчивый взгляд на сцену:

– Не знаю. В работе, наверное. Вся моя жизнь крутится вокруг нее – поэтому у меня и нет привычки знакомиться с красивыми женщинами в бальных залах отелей.

Она украдкой взглянула на его левую руку – обручального кольца не было.

– Работа работой – но вы ведь и развлекаетесь?

– Боюсь, не так уж часто.

– Какая жалость. Особенно теперь, когда все готовятся к войне. Знаете, как говорят: сейчас – или никогда.

Он кивнул:

– Вы совершенно правы. В последнее время стараюсь почаще напоминать себе об этом. – Он задумчиво поднес к губам стакан.

Вивиан указала на смеющиеся пары, которые кружились в танце:

– Посмотрите на них. Кажется, они берут от жизни все.

– Да, судя по всему, умеют насладиться моментом.

Она скользнула по нему взглядом:

– И вам тоже стоит. Почему вы не танцуете?

– Это приглашение?

Она усмехнулась:

– Ну, вот я и попалась. А вы говорите, будто не хороши в этом. Трудно поверить.

От взгляда его неотразимых карих глаз ее сердце затрепетало. Это очень удивило Вивиан: она не имела привычки влюбляться в мужчин, которые пытались флиртовать с ней между выступлениями. Ей всегда хватало ума не связываться с ними. Особенно с теми, кто принадлежал к высшим слоям общества. Такие отношения не могли привести ни к чему, кроме катастрофы.

– Итак, чем же вы занимаетесь? – спросила она. – Должно быть, сделали головокружительную карьеру, раз так одержимы своей работой.

– Я заместитель министра снабжения. – Он протянул ей ладонь, чтобы скрепить знакомство рукопожатием. – Теодор Гиббонс. Рад нашей встрече.

– Звучит впечатляюще. А я просто Вивиан Хьюз.

– Ваше имя мне известно. – Он, словно нехотя, отпустил ее руку, но взгляда не отвел.

– Министерство снабжения, – протянула она. – Его учредили совсем недавно, так ведь? Оно связано с производством оружия?

– Да.

Она завороженно наблюдала, как он подносит стакан к губам и медленно отпивает виски.

– Тревожная, наверное, работа, – предположила она.

– Тревожная?

– Быть в курсе дел правительства и знать, что война неизбежна.

Он облокотился на барную стойку:

– Ну… Этого пока никто наверняка не знает. Лучше подойдет слово «облегчение» – ведь мы делаем все от нас зависящее, чтобы вооружиться против вероятной угрозы.

Она заглянула ему в глаза:

– Думаете, поможет? А если Чемберлен договорится с Гитлером о мире? Кажется, он этого хочет. Прикладывает столько усилий.

– Увы, мы не всегда получаем то, чего хотим. Да и какой смысл вести переговоры с сумасшедшим?

От этих слов по коже Вивиан пробежал холодок.

– По-вашему, мы все же вступим в войну, мистер Гиббонс? Я правильно понимаю? Что это наш долг?

Он снова погремел кубиками льда:

– Не хочу этого всем сердцем. Однако считаю, что мы должны действовать решительно, если Гитлер продолжит свою нынешнюю политику. Доверять ему нельзя, это точно. Он не уважает договоры, не сдерживает обещания. Просто делает то, что хочет.

– Полагаю, в этом вы правы, – кивнула Вивиан. – Тогда я благословляю вас, сэр, погружаться в работу с головой. Ведь вы будете у руля, когда мы окажемся на линии огня.

Их взгляды встретились, но мистер Гиббонс даже не улыбнулся, и она поняла, что все у них будет очень непросто.

Он будто прочитал ее мысли и решил сменить тему:

– Вы еще споете сегодня?

– Да, через несколько минут вернусь на сцену.

– Тогда я останусь и послушаю вас. Как вы правильно заметили, сейчас – или никогда.

Она подняла свой бокал:

– За то, чтобы брать от жизни все.

– До последнего.

Допив коктейль, Вивиан оставила мистера Гиббонса у бара, а сама пошла освежиться перед следующей песней.

Когда она вернулась к микрофону, он сидел за столиком на краю танцпола и разговаривал с каким-то джентльменом. Судя по всему, беседа мало его увлекала, потому что он то и дело поднимал глаза, чтобы встретиться взглядом с Вивиан. В эти моменты у нее земля уходила из-под ног. Она так остро ощущала его присутствие, что едва могла сосредоточиться на текстах песен. Иногда ей и вовсе приходилось закрывать глаза.

В конце вечера, после выступления, она отправилась в гримерную, чтобы снять макияж и переодеться. Затем, проходя по коридору, не смогла удержаться и заглянула в бальный зал, выискивая глазами мистера Гиббонса. Его столик успели убрать, персонал отеля расставлял стулья и подметал пол.

Вивиан поспешила к выходу – до отправления последнего вечернего поезда у нее оставалось не так много времени – и лоб в лоб столкнулась в вестибюле с мистером Гиббонсом.

– Ой. – В животе запорхали бабочки.

– Прошу прощения. Не хотел вас напугать. – Он взял ее под локоть, чтобы поддержать. – Вы в порядке?

– Конечно. Извините.

Она откинула с глаз волосы и попыталась взять себя в руки, гадая, узнал ли он ее вообще в повседневной одежде. Без макияжа и гламура она чувствовала себя другим человеком.

Медленная улыбка расплылась по его лицу, и в это мгновение она поняла, что он видит ее насквозь.

– Я надеялся застать вас до того, как вы уйдете. Могу я предложить подвезти вас домой? Мой водитель ждет на улице.

Она пристально на него посмотрела. Неужели он посчитал ее легкодоступной? Раз она поет на сцене?

– Очень великодушно с вашей стороны, но я поеду на метро.

Он нахмурился:

– Уже поздно. Вы уверены, что это безопасно?

– Раньше проблем не возникало. Метро близко. В двух минутах ходьбы отсюда.

Несколько секунд он молча буравил ее взглядом:

– Вы выглядите иначе.

– Разочарованы?

– Вовсе нет. Вы… вы милая.

Нервно сглотнув, она отступила назад.

– Мне пора. Приятно было с вами познакомиться.

И почему ей вдруг захотелось сбежать, будто мелкой воровке? Совсем недавно она наслаждалась их беседой – а он был очарован пленительной женщиной на сцене. Но теперь она была просто Вивиан – продавщица в отцовском винном магазине. Девушка в поношенном пальто и рваных туфлях.

Она направилась к выходу, но мистер Гиббонс последовал за ней:

– Позвольте мне хотя бы проводить вас. Это совсем не трудно.

– В этом нет необходимости. – Она спустилась вниз и толкнула двери, выходящие на набережную, темную, мглистую, равнодушную к тусклому свету уличных фонарей. На улице не было ни души.

Он надел шляпу и молча зашагал рядом с ней. Воцарившаяся тишина казалась Вивиан мучительно неловкой. Она ускорила шаг, стук ее каблуков гулко отлетал от каменной мостовой.

– Когда я снова вас услышу? – наконец спросил он.

– Не раньше чем через несколько недель. Я буду петь в «Савое» на свадебном приеме.

– И я смогу прийти и повидаться с вами?

– Нет, если только вы не знакомы с женихом или невестой.

Он тихо рассмеялся:

– Вот же невезение – не припомню в своем расписании ни одной свадьбы.

Вивиан остро почувствовала, как они соприкоснулись рукавами, сворачивая на Вильерс-стрит – к станции. Она остановилась у входа:

– Здесь я пожелаю вам спокойной ночи. Спасибо, что прогулялись со мной.

– Я наслаждался каждым мгновением.

На несколько секунд она задержала взгляд на его красивом лице, ее ноги словно приросли к земле.

– Спокойной ночи, мистер Гиббонс.

– Спокойной ночи, мисс Хьюз.

Наконец она отвернулась, собираясь уйти, но он окликнул ее:

– Подождите! Поужинаете со мной?

– Поужинать? Когда?

– Не знаю. Завтра?

Сердце в груди бешено заколотилось. Облизнув губы, Вивиан все же сумела ответить ему связно:

– Даже не знаю. У меня работа.

– Вы не только поете?

– Работаю в винном магазине отца. В Ист-Энде.

Он наклонил голову, и она пожалела, что сказала ему это. Ей казалось, будто окутывающие ее чары окончательно рассеялись.

– А во сколько заканчиваете? Вы наверняка будете голодны.

Она не сдержала улыбки:

– Где? Во сколько?

Он улыбнулся в ответ и снял шляпу. Ее согласие явно доставило ему удовольствие:

– В «Савое»? В семь часов? – Шляпа вернулась на голову.

– Хорошо. Увидимся там.

Вивиан вся дрожала внутри. Да помогут ей небеса – она была совершенно очарована этим мужчиной. Его темные глаза, его длинные ресницы… Он походил на сказочного принца из предрассветного сновидения. И она согласилась с ним встретиться. Это правда? Она сошла с ума?

Эмоции захлестнули ее, и она не смогла им противостоять. Конечно, добром это не кончится. Но что ей было делать? Как поступить правильно? Она этого не знала. А иначе отказалась бы, соврала, придумала себе какое-нибудь неотложное дело. Но вместо этого она молча повернулась и зашагала в сторону метро.

Глава 4

Вивиан надеялась, что в столь поздний час ее отец будет уже в постели, но ей, как обычно, не повезло. Он, конечно, уже закрыл магазин, но в их квартире на втором этаже все еще горел свет.

Вивиан выросла не здесь. Она знала куда более счастливые времена, когда ее мать, Марго, была еще жива. Помнила их очаровательный городской дом в Блумсбери – рядом с Рассел-сквер, всего в двух шагах от особняка Вирджинии Вульф. В свое время ее мать – красивая и стильная француженка – была довольно известной певицей. Отец очень гордился их связями и благосостоянием.

Но произошла трагедия. Мать Вивиан погибла в автокатастрофе вместе с женатым мужчиной, который оказался ее тайным любовником. Разразился нешуточный скандал. За два года отец Вивиан спился, а его некогда успешный бизнес по импорту вина покатился под откос. Они потеряли дом и все сбережения и переехали в Ист-Энд – в крошечную съемную квартиру над единственным магазином, который отцу удалось сохранить. Вивиан с сестрой помогали ему поддерживать торговлю – но год назад сестра сбежала.

Она всегда была своевольной и неугомонной – прямо как мама. И теперь бросила Вивиан и уехала во Францию, в Бордо – петь в ночном клубе, на сцене которого когда-то выступала их мать.

Именно там Марго познакомилась с их отцом. Наверное, в те времена он был красив, богат и обаятелен (Вивиан с трудом представляла его таким), раз уж они влюбились друг в друга с первого взгляда. Через месяц он сделал маме предложение руки и сердца и увез ее из привычного мира в Англию, где хотел жить и растить детей.

Незадолго до смерти Марго призналась Вивиан, что зря поверила в прекрасного принца, который превратит ее жизнь в сказку. Она взяла дочь за плечи, посмотрела ей прямо в глаза и сказала: «Помни, дорогая, сказок не бывает. Мечты не воплощаются в реальность. Будь осторожна. Хотя в твоем благоразумии я не сомневаюсь. А вот о твоей сестре того же сказать не могу. Она другая. Живет в воздушных замках».

Так оно и было. Вивиан всегда отличалась практичностью, а вот ее сестра была вольной пташкой. Поэтому Вивиан и не ожидала от себя, что так легко согласится поужинать с мужчиной, который выглядел и говорил, будто принц, – а может, и был им. В любом случае ей до него было – как до Луны. И связываться с такими не стоило.

Но теперь она вернулась в свою неприглядную реальность. На мгновение она замерла перед винным магазином своего отца на южном берегу реки, рядом с доками. Откуда-то издалека доносилось пение загулявших выпивох, слышался заливистый собачий лай.

Конечно, ей не следовало принимать это приглашение на ужин, – и все же она не могла дождаться новой встречи с мистером Гиббонсом.

Поднявшись на второй этаж, она услышала хриплый смех. Видимо, отец снова играл в карты на деньги, сидя за столом на кухне.

Она тихонько повернула в замке ключ, надеясь незамеченной прокрасться в свою спальню, и вздрогнула от крика отца:

– Вивиан! Ты где была?

С покорным вздохом она посмотрела на него. Он сидел за столом с двумя незнакомцами. Между ними стояли три пустые винные бутылки.

– Пела, – пояснила она.

Помрачнев, отец вперил в нее неприветливый взгляд:

– Прямо как мать. Идешь по ее стопам.

Вивиан хотела сказать, что она никогда не пойдет по стопам своей матери и за такого мужчину, как он, не выйдет, но придержала язык.

– Я люблю музыку, – ответила она. – К тому же в «Савое» хорошо платят.

– Ого-о-о! – Один из мужчин пошевелил своими короткими пальцами. – «Савой». На голову выше, чем Ист-Энд, а?

Вивиан вздернула подбородок:

– Да, хорошее место для пения со сцены. Но я устала. Прошу меня простить. – Быстро повернувшись, она ушла в свою комнату и закрыла дверь. На мгновение она застыла и прислушалась. Не кинется ли отец за ней? Не продолжит ли ее отчитывать? Но он уже смеялся и чокался бокалами со своими приятелями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод Б. Пастернака. Здесь и далее – примечания переводчика.

Вернуться

2

Лондонским блицем называют бомбардировку Великобритании авиацией гитлеровской Германии в период с 7 сентября 1940 по 10 мая 1941 года.

Вернуться

3

Период в истории Великобритании, длившийся с 1811 по 1820 год, когда страной правил принц-регент, ставший впоследствии королем Георгом IV.

Вернуться

4

«Я смотрю на четырехлистный клевер» – песня 1927 года, исполненная Ником Лукасом.

Вернуться

5

«Чай на двоих» – песня из американского мюзикла «Нет, нет, Нанетт».

Вернуться

6

Джин премиум-класса, производится в Великобритании.

Вернуться

7

Престижный район в центральном Лондоне.

Вернуться

8

Роскошный отель в центре Лондона.

Вернуться

9

«Не сиди под яблоней» – американская песня 1939 года.

Вернуться