# Братья Карамазовы. Том 2

Сергей Вербицкий

Это прямое и непреложное продолжение знаменитого романа Ф.М. Достоевского "Братья Карамазовы". Как и хотел сам Достоевский действие романа продолжаются спустя тринадцать лет после первого романа в Петербурге, только главным героем становится Иван Карамазов, а не Алексей. Его главная роль впереди. Также вместо Алексея, как изначально хотел Достоевский, убийцей Александра II, становится Иван в свойственном ему манере, а Алеша, все еще остается невольным свидетелем всего происходящего.

Этим продолжением автор анонсирует трансформацию романа "Братья Карамазовы" Достоевского, в постэкзистенциальную романную-эпопею.

Данный труд является лишь наброском, некой заготовкой на пути к окончательному варианту, в котором будут внесены изменения в диалогах персонажей, с добавлением новых глав с участием Ракитина и переработкой исторических документов, включенных в роман, в художественную ткань произведения.

По мотивам одноименного романа Ф. М. Достоевского

К 200-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского

Посвящается Ф. М. Достоевскому

Отче, прости им, ибо

они не ведают, что творят.

Евангелие от Луки (гл. 24, 34)

II том

От автора

Книга, которую Вы держите в руках, это второй том «Братьев Карамазовых», созданный по несколько измененной идее Ф. М. Достоевского. Дело в том, что Федор Михайлович в своем произведении, хотел рассказать об Алеше Карамазове, но он стал лишь свидетелем, а сам того не подозревая вывел в первом томе Дмитрия Карамазова, его падение и наказание за не совершенное преступление. Именно он был основным драйвером первого тома, его имя справедливо было бы вынести в подзаголовок романа: «Братья Карамазовы» – «Дмитрий». А второй том – «Иван».

Действие второго тома романа разворачивается, уже в Петербурге, спустя тринадцать лет после окончания первого тома, как и хотел сам Достоевский. Разница состоит в том, что Федор Михайлович интересовался только социально-нравственными вопросами. Покушение же на императора Александра II включает в себя и вопросы политические и в силу существовавшей тогда цензуры не могли бы быть им освящены.

Теперь, спустя почти сто сорок лет, мы можем восполнить этот пробел и представить полную картину произошедшей трагедии. Сохранены все основные персонажи, и по мысли Ф. М. Достоевского во втором томе он хотел отобразить в Алексее Карамазове гибель идеи христианства в XIX веке, сказав при этом, что второй роман об Алеше Карамазове будет главным; мы же пойдем немного другим путем: в этом томе мы проследим на примере его брата Ивана Карамазова, к чему может привести человечество полное отрицание Христа, а Алексей у нас останется нерушимой стеной веры во Спасителя и станет главным героем третьего тома. Он будет самым важным персонажем во всей трилогии, где христианская эпоха заканчивается и начнется постхристианское время.

Это не исторический роман об убийстве императора Александра II, а роман, продолжающий литературные традиции Ф. М. Достоевского в современной обработке, и если Федор Михайлович писал в стиле фантастического реализма, то этот роман написан в стиле документального реализма. Никакая выдумка по интересу и увлекательности никогда не сравнится с исторической правдой.

ПРОЛОГ

Куранты Спасской башни Кремля пробили одиннадцать часов. Семнадцатого апреля 1818 года в Москве в Чудовом монастыре появился на свет будущий наследник Великой Российской Империи. Отец малыша, Николай Павлович, младший брат Александра I. Мать новорождённого Александра Фёдоровна, урождённая принцесса Фридерика Луиза Шарлотта Вильгельмина Прусская, записала в своем дневнике: «Это маленькое тельце может быть Императором, мне становится почти грустно от этой печальной мысли». А в это время на Красной площади стоял юродивый и орал что есть мочи: «А молодец-то наш – в красных сапогах».

РОЖДЕСТВО ХРИСТОВО

В Петербурге на Невском проспекте была тихая безветренная рождественская ночь, крупными хлопьями падал снег. Одинокая фигура спешно вышла из одноконной коляски, так называемой в народе «Ваньки», на площадь величественно стоящего Собора Казанской Божьей Матери, раскинувшего в обе стороны, словно крылья, девяносто восемь колоннад, и побежала промеж памятников М. Б. Барклаю с одной стороны и М. И. Кутузову с другой, к северным воротам, отлитым из бронзы по образцу знаменитых крайских дверей XV века во флорентийской баптистерии. (До 1870 года она называлась Рождественская).

Открыв дверь, он вошел внутрь Собора. Это был Иван Федорович Карамазов. Сильный запах горящих свечей ударил ему в нос, кругом царила полутьма, а у последней, пятьдесят шестой колоны, стоял и отчаянно молился Алексей Федорович Карамазов.

– Алексей?! – сказал, восклицая, Иван.

– Иван… пришел, – тихо сказал, обернувшись, Алексей.

– Здравствуй, Алексей, сколько же мы с тобой не виделись?.. Лет семь, с крестин Роди.

– Здравствуй, Иван. Да, около того, – ответил Алексей.

– А зачем позвал?

– У меня к тебе очень серьезное дело.

– А почему не в обычный день? Встретились бы в ресторане каком-нибудь, там и поговорили. У тебя дома все в порядке? Как Lise чувствует себя?

– Здесь обстановка располагает. А дома все в порядке, с женой живем хорошо. Есть, конечно, всякие неприятности, но они, слава Богу, решаемые.

– Ну, тогда говори, чего хотел.

– Иван, ты… ты так изменился. Я узнал… узнал страшную правду, что ты стал с некоторых пор… как это правильно выразить… в общем, одержим одной идеей и, как всякий русский человек, и намерен дойти до конца пока она не осуществится.

– Про какую же идею, дозволь полюбопытствовать, ты говоришь?

– Ты стал революционером-террористом и хочешь убить царя. Скажи, я не ошибаюсь ни в чем, это действительно так? Это же преступление, Иван! И не только перед русским народом, но и перед Богом. Это страшно, Иван, я даже верить в это не хочу!!!

– А ты откуда знаешь? Ты что, Третьему отделению полиции служишь?

– Нигде я не служу, мне Коля Красоткин рассказал, и, ты знаешь, я, как только это услышал, я в ужас пришел! Ты что, крест не носишь?

– Нет, не ношу. А ты хоть представляешь, куда ты влез? Ты хочешь предотвратить убийство царя? Убийство царя – великая тайна. Тебя самого просто убьют.

– Ничего предотвращать я не хочу. Я просто хочу… хочу… хочу тебя спасти, брат, – пролепетал Алексей.

– Меня?! Ха! Подумай лучше о себе. Ты живешь в иллюзиях, не видишь, что в Петербурге творится. Я, если хочешь знать, не только в организации «Народная воля» состою, но я еще и в Исполнительный комитет ее хочу войти, а знаешь почему?

– Христос с тобой, что ты такое говоришь? Отрекись, пока не поздно, брат, – взмолился Алексей.

– Я от Бога отрекся.

– Да ты что, как такое можешь сделать?! Это же жизнь вечную ты отверг. Ты в абсолютную смерть уверовал?

– Я в справедливость уверовал, я против деспотизма стал, я блага русскому народу хочу. Ты о процессе ста девяносто трех что-нибудь слышал? Они просто в народ пошли, а их на пять лет под арест, потом кого куда. Кого в вечную ссылку, кого повесили, восемь человек с ума сошли. А потом еще восьмерых повесили за хранение запрещенной литературы. Это царь-вешатель, чего же его не убить, брат, скажи? Нет никакой свободы печати, свободы собрания, открытого слова… и прочего.

– Александр волен в своих решениях, ибо ответ он будет держать только перед Богом. Не суди, брат, не судим будешь. Какой мерой меришь, такой и тебе отмерится, – чуть ли не со слезами пролепетал, словно маленький ребенок, Алексей Фёдорович.

– Какой мерой, ты что? Когда отмерится? Наши военные суды, что ли? Так они, известно, одному человеку служат и меряют все по высшей пробе. Александр II устроил террор по закону, а мы ему ответим террором против его закона! Ты мне одно скажи: перед народом, значит, он не ответственен? Ну?! – и Иван Фёдорович зло посмотрел на своего брата. Тот молчал и умоляюще глядел на него, широко раскрыв глаза. – Молчишь?! Это тоже ответ! А мы, если хочешь знать, хотим учредительное собрание создать… конституцию принять, а он ничего не даст принять, а потому он достоин смерти.

– Он же отменил крепостное право и еще, может, чего сделает, – снова обрел дар речи Алексей Федорович. – Нужно только время. Пожалуйста, Иван, пойми же наконец: подлинная свобода народа невозможна без Христа, получится только анархия, и тогда сам народ попросит палку и кнут. Без царя никак нельзя, народу нужно живое воплощение Христа на земле.

– Ничего подобного, просто народу нужна другая идея, и мы ее дадим. Царствие Небесное заменим коммунизмом – идеей всеобщего братства, все во имя большинства. Мы законы примем, и все на основании собственной ответственности перед каждым и невозможности уйти от закона нашего…

– Божьего закона, Иван!!! – прервал, Алексей Фёдорович.

– Будут соблюдать порядок, – закончил свою мысль, Иван Фёдорович.

– Еще раз прошу тебя, Иван: отрекись от них, пусть они это делают, а не ты, тем душу свою сбережешь для вечной жизни.

– А я же тебе сказал: в вечную жизнь не верую и тот путь, который я избрал, не оставлю, и точка, – сказал Иван, достал из пальто железную флягу и отхлебнул.

– Иван, вон висит чудотворная икона Казанской Божьей Матери, подойди к ней, поцелуй и глубоко покайся за свои мысли, поступки, слова – она простит, и все наладится, ведь то, что ты говоришь, страшно!!!

– Культ вождя, страх перед государственной властью, преклонение перед земными кумирами всегда были типичными и останутся таковыми для слабого человека. Половина Петербурга во Христа не верует, а царя боится.

– БЛАГОСЛОВИ, ВЛАДЫКО, – прозвучало со стороны алтаря, и началась литургия.

– Тише, тише вы… – послышались голоса.

– Ну, вот и все, пора прощаться. Встреч со мной больше не ищи. Я по-прежнему, как и тринадцать лет назад, люблю тебя. Помнишь наш с тобой разговор в трактире перед смертью отца?

– Помню.

– Так вот, с тех пор ничего во мне не изменилось, а наоборот, получило свое развитие. Не надо мне счастья, построенного на слезинке замученного одного ребенка! Понимаешь?!!!

– Как же так… Иван?! А на смерти Отца народа русского – помазанника Божьего – надо?!

– Надо!!! Ибо приговорен этим же народом русским. А народ, Алексей, не что иное – глас Божий!!! Если хочешь… Все, говорить больше с тобой не могу… Прощай, Алешка, – сказал Иван, крепко обнял Алексея и пошел на выход.

– Иван, я тоже люблю тебя и не остановлюсь, – сказал Алексей, но Иван не повернулся и вышел на улицу.

А на площади перед Казанским Собором с Финского залива задул ветер, и снег буквально валил с неба. Иван Федорович снова прошел между скульптур Барклая и Кутузова к Невскому проспекту, залез в первую же свободную повозку и крикнул извозчику:

– На Владимирский!..

НОЧЬ

Дом Ивана Федоровича был угловым, и стоял он на пересечении Владимирского проспекта и Графского переулка. Путь был близкий, и потому извозчик довольно быстро довез его. Он вошел в подъезд и поднялся на третий этаж. Квартира располагалась справа. Открыв дверь своим ключом, Иван Федорович вошел. Раздевшись в передней и пройдя в комнаты, он увидел свою жену Екатерину Ивановну в спальне. Она сидела на кровати и читала, а в ее ногах играл их семилетний сын Родя. Иван Федорович тихо встал у порога.

– Иван… – встрепенулась Екатерина Ивановна. – А мы тебя ждем праздновать.

– Ложитесь спать, поздно уже. – Иван поцеловал в лоб жену и, наклонившись, обнял сына.

– Но мы тебя ждали! – расстроенно сказала Екатерина Ивановна.

– Папа, папа, мы тебя правда ждали! – оторвавшись от игрушек, вскричал Родя.

– Нет, у меня еще срочные дела, посижу у себя, думаю, задержусь до утра, – холодно сказал Иван Федорович и, не дожидаясь ответа, прошел в свой кабинет. В помещении было темно, но он сразу почему-то уловил, что здесь, кто-то есть. Иван Федорович не возмутился, пройдя в середину кабинета, подошел к письменному столу и зажег стоявшие на нем канделябры. Затем, усевшись на кожаный диван, он увидел человека в черной тройке, сидящего у плотно закрытого гардинами окна.

– А ты кто такой? – строго спросил Иван Федорович. – Впрочем, можешь не отвечать. Я тебя сейчас придумал. Это все моя болезнь, так что брысь, я смертельно устал и хочу отдохнуть.

– Важно, не кто я такой, важно, кто вы, Иван Федорович, – ответил человек в черной тройке.

– Я кто такой?! Ха, это прелюбопытно, но сначала я хотел бы узнать, кто вы такой. Уж сделайте одолжение, иначе разговора не получится. Хотя можете не отвечать, сделайте милость, уйдите туда, откуда пришли.

– Не прогоняйте меня, уважаемый Иван Федорович мне очень надо с вами побеседовать. Вот, я, черный ангел, если хотите знать, а вы, Иван Федорович, маленькая шестеренка, но очень необходимая шестеренка, приводящая в движение весь новый российский исторический процесс…

– Надо же, какой я, оказывается, важный. Это мне уже приятно, – усмехнувшись, перебил его, Иван Федорович.

– Да, да, и потому мне очень, очень важно с вами держать разговор.

– И именно в Рождественскую ночь? Да что вы здесь делаете, когда Он родился?

– А вы что, веруете?

– Ничуть.

– Тогда к чему такие вопросы? Но если хотите и настаиваете…

– Просто стражду! – сказал Иван Федорович и перекинул ногу на ногу.

– Позвольте. Вы не веруете, и это очень хорошо, но вместе с тем все же необходимо здесь некоторое объяснение. Видите ли, многоуважаемый Иван Федорович, несмотря на ваше неверие, я должен вам заметить, что мир изначально был во тьме и пороке, и вот явился Бог на землю, да, да, Бог в лице Иисуса Христа – простого плотника, и мир сразу изменился. Люди, отягощённые грехом и повсеместной несправедливостью жизни, получили надежду. Ну, хоть не в этом мире – так в другом наступит справедливость, уйдет постоянная, мучающая душу боль и наступит всеобщее благоденствие, где негодяев и обидчиков уже не будет. Тем более, что Он дал нам всем зарок: прийти, подтвердив Свое обещание воскресением, победив смерть, чего так боится каждый человек из ныне живущих, чувствуя по наитию величайшую тайну. И вот проходит уже почти две тысячи лет, а его все нет, и человечество устало ждать, тем более что добра в мире больше не стало, а люди церковные – такие же грешные, как и они сами, и тогда оно разуверилось, почувствовало себя одиноким и замкнулось на себе любимом. Да, тепла в этом мире не хватает. Поняло наконец, что вокруг, как и изначально, тьма, и больше ничего, а Христос – лишь маленькая звездочка, так далека и недостижима, что та надежда, которую он оставил, оказалась призрачной, и не стоит таким людям, как вы, уважаемый Иван Федорович, тратить душевные силы, вот потому я и дерзнул именно в эту чудесную, без преувеличения, ночь явиться перед вами, чтобы вы увидели, кто настоящий хозяин на земле, в чьей власти души человеческие.

– Вот только разговоры про душу я не приемлю, потому что в нее также не верую. Есть чувства, и более ничего, а так ты, конечно, все складно изложил, настаивая на своем взаправдашнем существовании, и если ты натурально есть, тогда все вопросы у меня отпадают, а если же ты плод моего больного ума, тогда…

– Ах, оставьте вы этот вопрос, можно подумать, что он прямо ключевой. Ни к чему в этом разбираться, всамделишный я или нет. В этом мире так хрупко, что порой не отличишь, где реальность, а где видение. Лучше перейдем прямо к делу, почему я, собственно, и образовался у вас.

– Ты упрям, как я посмотрю. Умеешь убеждать, да так, что от тебя никуда не деться. Ну, если ты не черт, а ангел, тогда валяй, – сказал Иван Федорович и, откинувшись на спинку дивана и достав из внутреннего кармана пиджака железную флягу, отхлебнул из нее и приготовился слушать.

– Извольте, я начинаю, и для этого я должен вернуться к тому, о чем говорил ранее. Так вот. Человечество в этом веке совсем утратило веру в Бога, и особенно на западе. Чего стоит появление труда Эрнеста Ренана, где он, заметьте себе, на основе документов исследует зарождение христианства и Самого Иисуса Христа и приходит к выводу, что Христос – обычный человек с удивительными способностями, и никакого воскресения Его не было. Ему вторит написанная картина «Мертвый Христос в гробу» Ганса… как его? Гольбейна. Смотря на нее, страх проходит по жилам, вера теряется. А Дарвин как все хорошо выстроил! Происхождение видов – Evolution, а Бога нет. Штраус же и вовсе был ярым противником христиан, когда это было, а вот нате, состоялось! Россия же плетется в конце этого пути, но все же и здесь начались перемены, и проявились они вначале с восстания декабристов, они первые открыто бросили вызов власти. Следующие – это петрашевцы и Белинский, Прудон, далее Герцен и Добролюбов, Нечаев – бес, ну и наконец политическая организация «Земля и воля» во главе с Плехановым, а из нее уже народилась революционно-террористическая организация «Народная воля», которая включает в себя около пятидесяти военных кружков, вовлечено более пятисот человек по всей России. Война с турками взяла много сил, освободили братьев-славян, а святыню всего православия Царьград оставили нетронутой, и, главное, у стен стояли, вот возьми и все. Испугались Англии, она пригрозила свой флот вывести. Александр слишком хорошо помнил, чем закончилась Крымская война во времена его отца – крушением Николаевской власти, так он стал опасаться за свой престол, тем более что флота на Черном море не было. И он избрал земное и предал Небесное, и повернули русские войска, хвост поджав! Все мне это кажется плачевным. Жизнь в России как-то стала после войны беднее, что ли, а прибавьте стачки рабочих и беспокойство крестьян, что землю заберут. Отсюда следует мысль собственного соображения. Дозвольте обнародовать?

– Валяй.

– Всякая война вредна русскому народу, равно как и его государю. Теперь простите меня за мое отступление, я немедленно перехожу к делу.

– Да уж, заждался я.

– После ареста этой осенью Дядюшки – Александра Дмитриевича Михайлова, казначея, руководителя и стукача Третьего отделения полиции, – организации «Народная воля» грозила медленная смерть. Вы же сегодня своим капиталом буквально спасли ее, подхватив революционно-террористическое знамя. Вы своими кровными наследственными средствами буквально вдохнули в нее новую жизнь и возродили надежду на то, что похотливый разбойник будет мертв. Я очень верю, что вы доведете дело до конца, также я верю, что за вами придут другие и не дадут маховику процесса обновления России остановиться.

– Вот мы и очистим Русь от него и построим другой мир, более справедливый, где будет хорошо и старику, и ребенку брошенному.

– Да, да, в нашем веке уже появились социалисты со своим учением, как обустроить государство без Христа – заметьте это себе. Вы, наверное, читали Фурье, Бакунина, того же Плеханова, Огарева, Чернышевского – горе-писатели. А в Америке пошли дальше социалистов и учредили демократию, и все как обустроить справедливо жизнь, вместо помазанника Божьего светский чиновник стал управлять… Кхе-кхе-кхе, люди на него смотрят как на Отца народа и не хотят поверить, увидеть, что он чужой им, но подождите, сильные мира с большим капиталом разочаруются в нем и начнут сами управлять, а народу оставят право выбора марионетки-чиновника. Что будет, если и у них ничего не получится? Ох, не знаю, не знаю.

– Но это их дела, нам нужно о себе думать. Потому я не жду манны небесной, а живу именно для того, чтобы очистить нашу Русь от всяких негодяев, например Александр II. Терпение лопнуло! Время пришло!!!

– Да вы идеалист, впрочем, как и весь народ русский. Это, правда, присуще молодым людям, а вам уже тридцать шесть, но вы исключение, и вы большой молодец, сохранили это в себе! Нам, признаюсь, такие и нужны, а то дело совсем не двигается, сколько покушений – и все без толку. Весь Петербург уже знает, что на него объявлена охота, и ждет исполнения! Так что время пришло, надо действовать, совершить последний прыжок!!! – вскрикнул черный ангел, и в кабинете стало холодно. Иван Фёдорович поежился и выпил из фляги.

– Ну и холода напустил, право, что с тобой сделалось? Да и хватит победных реляций, господин ангел, я этого не люблю. Дело еще не сделано, потому попридержите, я тебя попрошу, а то сглазишь. Я всего лишь просто верю в хорошее и думаю, что не зря живу, не зря пропадаю. Хочу сделать что-нибудь этакое, чтобы помнили меня. Вот и все, а ты идеалист, идеалист.

– Не буду больше, не буду, простите меня. А вы еще к тому же и суеверный. Я же придерживаюсь другого мнения: чему быть, того не миновать, главное, чтобы воля, так сказать, была.

– Хорошо излагаешь.

– Да я, собственно, о другом еще хочу у вас узнать.

– О чем?

– Кто вас рекомендовал в «Народную волю» и что вас подвигло пожертвовать своим капиталом на ее финансирование? Вы, Иван Федорович, который стал не согласен с планом Божьим, говоря о всеобщем счастье, отреклись от Него и готовы перейти на нелегальный образ жизни, это же от самой жизни отказаться.

– Так, все по порядку, придержи нетерпение свое, все узнаешь.

– Да, да, во всем нужен порядок.

– Вот именно. Ты очень непонятливый, я уже говорил, что хочу сделать что-нибудь этакое, чтоб запомнили на все времена. Я давно искал случая проявить себя и для этого готов пожертвовать не только своим капиталом, но и жизнью своей. Теперь о том, как я вошел в «Народную волю». Странно, что ты об этом не знаешь, ты же ангел.

– Всякое бывает, вы уж поверьте.

– Так вот, недели полторы назад я, как всегда, совершал свой утренний променад и вижу – стоит маленькое существо. Пригляделся – девица с лицом мальчишки, коротко подстриженная, потом уж я узнал, что ей уже двадцать восемь, но мне так не показалась. Так вот, стоит, вся замерзла, а я возьми к ней и подойди, и упади около ее ног, будто поскользнулся. Она давай меня поднимать, а я ей – спасибо и пятисотрублевую ассигнацию даю, и спрашиваю: «Как зовут тебя, детка?» Она оторопела сначала: «Да вы что, да не стоит это того», а я настоятельно говорю: «Бери!!» Тогда румянец выступил на ее щеках, и она дрожащими от холода и волнения руками взяла и сказала, что зовут ее Софья Перовская. Тогда я ей еще тысячу даю и приглашаю в ресторацию согреться и откушать, она, как кредитку увидела такую, совсем дар речи потеряла, потом, прокашлявшись, и говорит: «Да я таких и денег-то не стою». А я ее так грозно спрашиваю: «Так что, пойдёшь?» «А куда я денусь?» – отвечает мне тихо. Посидели мы в ресторации, она поела, оттаяла, собралась с мыслями и говорит мне: «Ну что, господин хороший, пойдем ко мне? Я благодарность помню». Собрались мы и пошли. Она квартировала у первой роты Измайловского полка. Пришли к ней, и тут вся моя дремавшая страсть разом выплеснулась, она даже и не сопротивлялась. Надо сказать, что до этих дел она оказалась большой мастерицей. Откуда у нее, не знаю, видимо, природный талант. Ее страсть отличается тем, что она как животное, не позволяя себя брать, а берет сама мужчину, да так, что у того сил потом больше не остается, а она, наоборот, еще более неуемной становится. Так что я был сражён ею наповал, никогда не мог подозревать, что в женщинах может быть такая неистовая силища. Потом она мне рассказала, что на Невском сторожила проезда кареты царя, что она из «Народной воли», и готовят на него покушение. Вот тогда я и загорелся этой идеей и сказал, что я хочу примкнуть к их организации. Она потребовала отречься от Бога, я тут же согласился и воскликнул как безумный: «Я отрекаюсь от Бога и более в Него не верую!!!» Вот так теперь хожу к ней, и вроде ничего на первый взгляд в ней нет, а разговоришься – и страсть просыпается во мне, и хочется немедленно ею овладеть. Да, забыл сказать: она тогда же и пожаловалась мне, что их организация нуждается в деньгах. Я и на это согласился, отказаться уже у меня не было возможности. С ней у меня началась новая жизнь, и я нисколько не сожалею, что мне придется еще и от этого гниющего мира отказаться. Ничего в нем хорошего нет.

– Мир погубят похоть и деньги.

– Может быть, а пока поживем еще.

– Конечно, поживем, ведь даже в аду, смею вас уверить, можно жить. Чем себя современный человек и тешит: сегодня-де, главное, поживу как хочу, а там если и есть ад, то приму мучения, но, верно, жизнь-то будет, а больше мне ничего и не надо. А помните ли вы, многоуважаемый Иван Фёдорович, дело Веры Ивановны Засулич, которая пятого февраля семьдесят восьмого года стреляла из револьвера в петербургского градоначальника, генерала от кавалерии Федора Федоровича Трепова, тяжело ранив того в живот?

– Да, я читал в газетах.

– Так суд присяжных помиловал ее. Оправдал, невиновна, мол! Каково, а! Следовательно, разрешили убийство по совести! И как ликовала вся Европа, а вместе с ней и вся наша интеллигенция.

– И что? Я тоже радовался.

– А вот что, Иван Федорович: если у вас есть страх, а при свершении крупного дела всегда присутствует подленькая боязнь чего-либо, так будьте покойны: публика петербургская на вашей стороне, быть может, не явно, но втихую, секретно, так сказать. Вы понимаете меня?

– Да. Но страха никакого нет во мне. Я глубоко убежден в правоте моего поступка.

– Вот и хорошо, уважаемый Иван Федорович, а я вас могу заверить, что если окончите дело положительно, то впишете себя не только в петербургскую летопись, но и в историю Российской империи.

– Хотелось бы верить. А знаешь, почему я с тобой так откровенен?

– Нет.

– Да потому что ты моя фантазия, мне же об этом, просто не с кем поговорить, а у меня все клокочет внутри. Смерть как хочется поделиться. Теперь же я высказался до конца, и в знак моей благодарности к тебе я позволю себе еще одно маленькое откровение. Я так легко и быстро принял эту идею об убийстве царя, потому что сам уже участвовал в убийстве и остался безнаказанным, переступил черту. Психологически, так сказать, только намекнул лакею Смердякову, моего незаконнорожденного брата, что было бы хорошо, если б отца не было, если Бога нет, то все позволено, а тот, неверующий, возьми и убей, а потом повесился, не смог выдержать. Понимаете?! Пострадал же за все мой старший брат Дмитрий, все страсть его неуемная, чересчур эмоциональный. Держать нужно себя, держать, но я его в беде не оставил, все-таки брат. Я ему побег устроил и теперь даже не знаю, жив ли он или нет. Вот так, – и тут Ивана Федоровича неведомая сила буквально повалила, и он тут же заснул.

ПОД УТРО

В смутных сомнениях блуждал разум, весь удрученный печальными мыслями, Алексей Федорович покинул собор Казанской Богоматери в четвертом часу утра. Извозчика он брать не стал, а пошел медленно по Невскому в сторону Знаменской площади. Квартировался он с Lise и Екатериной Андреевной в шести комнатах доходного дома купца Можаева у Николаевского вокзала. Когда к Lise подошло ее совершеннолетие, они с Алексеем Фёдоровичем решили венчаться, тогда он чуть ли не каждый день бывал у нее. Молодые с придыханием ждали этого дня. И когда время пришло, они предстали перед госпожой Хохлаковой, прося у нее благословления на брак. Что тут случилось с Екатериной Осиповной, это трудно передать. У нее тут же обнаружилась истерика, она была категорически против их свадьбы, крича во весь голос: «Я лучше уйду в монастырь или в сумасшедший дом, а своего благословения не дам ни за что, и делайте со мной что хотите!» И только недельное нервное состояние Lise и доводы Алексея Федоровича о том, что они все вместе будут жить и Lise будет, как и прежде, при ней, спасли все дело.

У Алексея Федоровича давно была мысль о переезде. Когда на него нежданно свалилось целое состояние в шестьдесят тысяч рублей, в связи со скоропостижной кончины его отца, тогда-то у него и возникла идея о переезде из Скотопригоньевска в Москву, но потом передумал, ведь столица огромной империи манила и звала. Петербург был третьим городом в мире по числу населявших его, а в нем проживало более миллиона человек. Алексей Федорович рассудил: здесь, как нигде более в Российском государстве, натуральность бытия человеческого было намного шире и глубже, а палитра человеческих характеров намного красочнее и богаче, чем в провинции. Хотелось ехать и окунуться в его бурную жизнь. Lise его в этом горячо поддерживала, убеждая maman согласиться на переезд. И вот, продав все свои дома в российской глубинке, госпожа Хохлакова, Lise и Алексей Фёдорович приехали в Петербург. Обустройство на новом месте и приготовления к свадьбе заняли полгода. Когда же все было готово, молодые венчались в Троице-Измайловском соборе. О, как была счастлива Lise! Алексей Федорович сам ее вез на кресле-каталке к алтарю. Она была наряжена в ослепительно белое платье с фатой, стелящейся по полу. Когда обряд венчания был закончен, Lise с восторгом произнесла: «Алеша, теперь я ваша жена навеки! Бойтесь меня, я нестерпимая… – и с глубоким вздохом добавила: – Не знаю, на мучения ли или, на счастье, вы стали моим мужем, но я, верно, в высшей степени удовлетворена вашим поступком!» И тогда Алексею Федоровичу казалось: то, что было раньше, до этого знаменательного момента, пролетело, словно мираж, и кануло куда-то в небытие, а теперь начинается время настоящих свершений. Недаром что праведная жизнь Христа началась со свершения им чуда на свадьбе, когда он превратил воду в вино.

Вера в Христа в Lise взрастала с каждым годом, из безразличного к Божьему учению ребенка она благодаря Алексею Фёдоровичу выросла в искушённую христианку. И все это произошло после одного случая. Когда ей было шестнадцать, она впала в глубокое нервное расстройство по поводу собственного бедственного положения. Все попытки избавиться от кресла-каталки заканчивались неудачно, ей удавалось лишь на несколько минут встать, а потом она снова и снова падала обратно. И вот тут Lise, доведенная до крайности, наконец поняла, что она к месту в инвалидной коляске приговорена на всегда. И тут явился Алексей Фёдорович, он где-то в этот раз задержался и нашел Lise плачущей на кровати. Она долго отказывалась говорить о причине своей печали, но все же сказала и, всхлипывая, спросила: «Мне что, всю жизнь теперь сидеть в этом кресле?» – «Ты же знаешь приговор врачей, дорогая Lise. Это твой крест. У всех разное несчастье, и все его смиренно несут в своем сердце. Твое – сидеть в этом кресле, но ты не волнуйся, я тебя такую, может быть, еще больше люблю и уважаю». – «Но я не хочу!!!» – ответила она. «Не ищи другой доли, нежели уготовил тебе Господь, неси свое бремя со смирением и умилением. Унять свою гордыню – и будет тебе награда в конце жизни. Не завидуй другим! Ты должна понять одну вещь, Lise: все возможно Богу, и Бог дает каждому крест по его силам. Бог вознаграждает страданиями людей, дабы очистить их души от греха плоти, и мы должны со смирением принимать все, что он нам посылает, и не ожесточаться сердцем. Нужно в любом случае жить любовью к людям и благодарить Бога за ниспосланные им испытания, стать смиренными агнцами, как Он стал однажды и не изменил Богу Отцу, не сошел со своего пути, зная, что в конце его ждет жестокое убийство. Вот так и нам надо брать с Него пример, иначе утратишь способность чувствовать Бога в своей душе и окажешься один, наедине со своей бедой, и, естественно, не обретешь вечную жизнь. Просто потеряешься в жизни, а Христос – твой вечный поводырь. Не теряй его в своей душе и сердце. Он победитель смерти, он наша надежда, другой просто нет. Можно, конечно, в чем-то забыться, порой слабый человек чаще всего это и делает, обижается на весь мир, ожесточается и погружается: кто в пьянство, кто в разврат, кто в празднество, кто в суету, кто в сребролюбие. Время от времени впадая в ипохондрию и скуку, на все смотрят с саркастической улыбкой. Они уже живут без какой-либо надежды, одна безысходность своего бытия, и это страшно! Так становятся циниками с каменным сердцем, и никакой слезой ребенка их не прошибешь, не вызовешь в них милосердия, только бесконечное самолюбование, и больше ничего!

Когда общество перестает жалеть слабых и угнетенных, тогда ему самому станет плохо: оно очерствеет и засохнет, станет развратно и бесплодно, а женщины наши от этого в поисках утешения в мужчинах. Становясь пленниками своих страстей, они все делают, только бы унять эту боль, но она только нарастает без веры, и нет от нее спасения, а слово Христово им режет сознание, и они сразу отворачиваются от Него, прячась в темных уголках своей души. Мне жаль таких людей, они же похожи на ночных животных, которые чураются белого света, не понимая одного – что только Бог может их спасти». – «Скажи, Алеша, а ты всегда будешь любить меня?» – тихо спросила Lise. «Конечно», – ответил Алексей Фёдорович. «И я тебя буду любить во Христе», – все так же тихо сказала Lise. После этого признания в Lise произошли коренные изменения, она стала молиться каждодневно, в ее комнате появился образ Пресвятой Богородицы, она много читала русских старцев и стала богобоязненной особой. Весь свой напористый характер, Lise направила на путь спасения души. Алексей Фёдорович смотрел на нее и радовался, как дают богатые всходы брошенные им семена веры.

Алексей Фёдорович, подойдя к дому, где он проживал, зашел в парадную, поднялся на третий этаж и вошел в квартиру. Прямо в передней его уже ждала Екатерина Осиповна.

– А я вас, Алексей Фёдорович, уже давно поджидаю и Юлю у дверей выставила. Вы как ключиком в двери зашевелили, мне она доложила, и я тотчас побежала вас встречать. Lise тоже вас ждала, да вот как две четверти часа назад заснула. А так она все перед образом молилась, как вы ушли.

– Очень хорошо! – сказал Алексей Фёдорович, снимая пальто.

– Есть ли новости для нас? Я сгораю от нетерпения.

– Новости?! Новость одна, Екатерина Осиповна: Христос родился, и я вас от всей души поздравляю с этим знаменательным событием, – сказал Алексей Фёдорович, и они вместе прошли в гостиную, где сели за накрытый стол.

– Угощайтесь, дорогой мой, и рассказывайте, ничего не утаив, потому что, судя по вашему печально-удрученному виду, что-то произошло, и, значит, вам есть что мне рассказать, – не унималась госпожа Хохлакова.

– Что тут рассказывать?! Мне тридцать два года, и я впервые в своей жизни не знаю, как поступить.

– Для этого вам и следует мне открыться, вот увидите – вам сразу станет легче, и, может, я как-то вам подскажу, что необходимо предпринять.

– Сегодня я виделся с братом, мы семь лет не встречались. Странно как-то: живем в одном городе и за это время не смогли встретиться. Наверное, тут что-то неправильно, и, конечно, я виноват в этом.

– Бросьте, не корите себя, Алексей Фёдорович, и что тут прямо такое, вы уж больно совестливый.

– Господь таким быть велит.

– И что же с братом, каким вы его нашли?

– Он… он в страшной беде, и, что хуже того, это то, что он этого не понимает. В церкви Божьей отрекся от Создателя трижды, от мира нашего отрекся, хочет на крови царя построить счастливую жизнь для людей. Он как заблудший сын из притчи Христовой, вот только не знаю, как он найдет дорогу домой. Его ждет бездна страданий и греха. Как он душу-то свою искупит?! Не знаю. Чем оправдается перед Господом Богом за содеянное?

– Что, он Александра II задумал убить?

– Да. И для этого он вступил в революционно-террористическую организацию «Народная воля».

– Горе-то какое, а как же его жена, ребенок?! Он что, об них не думает?

– Похоже, что нет, он так одержим этой идеей, что уже ни о чем не хочет думать. На все мои доводы и попытку разбудить в нем веру Христову он очень зло мне отвечал отказом.

– Так если все так безнадежно, может, в полицию заявить по всей форме?

– Нет, он мой брат, и кровных уз с ним я не разорву, к тому же я все же верю, что он только заблудшая овца, не все еще потеряно, а значит, его можно спасти. Господь дает всем надежду на возращение в лоно Христово. Нужно бороться за его душу, иначе катастрофа, не только его, но и моя.

– Дай-то Бог, Алексей Федорович, дай-то Бог! Вот только я не знаю, какие нужно средства употребить, чтобы его спасти, – тяжело вздохнув, сказала Екатерина Осиповна и тут же оживилась: – Хотя подождите. Поезжайте в Валаамский монастырь, возьмите двух монахов покрепче и вяжите вашего братка, а потом везите его в обитель, там в келью под замок, дать только Евангелие и посадить на хлеб и воду.

– Нет, так нельзя. Вера насилием не достигается, он проклянет меня, еще больше ожесточится, и тогда путь к Господу и спасению ему будет заказан. А средства найдутся, Бог подскажет. Я верю, что он меня-то не оставит наедине с такой бедой.

Дверь в гостиную скрипнула и отворилась, на ее пороге показалось кресло-каталка, в которой сидела Lise. Екатерина Осиповна и Алексей Фёдорович тут же обернулись и посмотрели растерянно на нее.

– Lise, ты же спала? – сказала удивленно госпожа Хохлакова.

– Я проснулась и все слышала. Я тебя, Алеша, давно поджидала, да вот сморило меня. Ну да слава Богу, ангелы меня разбудили.

– Доброй ночи, Lise, я рад, что ты пришла, – сказал Алексей Федорович.

– Maman, вы идите спать, а нам с Алёшей серьезно поговорить нужно. Только чур не подслушивать, я следить за вами буду, – сказала Lise, подъехав к столу, и взяла за руку Алексея Федоровича.

Госпожа Хохлакова не стала возражать, медленно встала со своего места и направилась в свою комнату. Только дверь за ней закрылась, Lise начала свой допрос.

– Скажи, Алеша, – начала вполголоса Lise, – ты сделал, что я просила тебя?

– Да, я молился целый час после литургии.

– Не просто молиться, а горячо взывать у чудотворной иконы Казанской Божьей матери.

– Я так и сделал.

– Стоп. Подожди… – сказала Lise и направила свое кресло-каталку к двери, ведущей в спальню госпожи Хохлаковой. Подъехав, она резко ее открыла. Екатерина Осиповна стояла на пороге. – Maman, я же, кажется, просила вас не подслушивать!

– Но мне интересно, Lise!

– Нет, все, уйдите, прошу вас!

– Я не уйду!

– Я все сказала! Идите спать. Спорить бесполезно, иначе мы с Алешей в ночь пойдем на улицу.

– Ты упрямая! – сказала госпожа Хохлакова и, повернувшись к ней спиной, пошла к себе.

– Вот так-то лучше будет! – довольная, сказала Lise и заперла дверь, потом возвратилась за стол.

– Ты жестока, Lise, – сказал Алексей Фёдорович.

– Вовсе нет. Просто это наша с тобой, Алеша, тайна, и maman до времени не должна знать о ней. Понимаешь?!

– Да.

– Хорошо. Итак, ты в молитве испросил дозволения у Богородицы, я тоже молилась и думаю…

– Я не только по твоей просьбе молился, я еще за брата Ивана молился.

– А что с ним? Заболел?!

– Можно сказать и так, Lise. Он впутался в страшную историю. Он задумал убить Александра II, и теперь я не знаю, что и делать.

– Это все пустое, у царя охрана, у него ничего не получится. Ты зря расстраиваешься. Бог не допустит.

– Все может быть, ты бы его видела, он так и горит этой идеей.

– Ну и что? Пусть горит. Он уже взрослый мужчина, женатый, слава Богу, он уже не маленький, хочет идти на виселицу – пусть идет.

– Он мой брат, что ты такое говоришь?

– А я твоя законная жена, и я главней, а значит, ты в первую очередь должен думать обо мне.

– Я думаю, но и о брате забывать не хочу. Я должен ему помочь, иначе все рухнет.

– Что рухнет?! Ты думай, как бы у нас с тобой не рухнуло. Алексей, мне уже двадцать восемь лет, мой возраст подошел, чтобы иметь ребенка.

– Но врачи же сказали, или ты сама не понимаешь… что при твоем положении… Lise, ты просто не родишь. Я не понимаю, зачем ты себя тешишь несбыточными надеждами.

– Что невозможно человеку, то возможно Богу. О Господи, Алеша, какой ты маловерный. Пойми: ребенок – это наш с тобой счастливый билет в будущее. С ребенка начинается Царство Небесное. Ты только подумай, что мы увидим его первую улыбку, а она символизирует улыбку Бога. Ребенок – это наше с тобой продолжение. Он наше сокровище, о котором мы будем с тобой с благоговением заботиться.

– Lise, я верю, но всегда есть такие ограничения, за которые лучше не заходить. Откуда ты знаешь, что угодно Богу?

– Ребенок точно угоден Богу! Он освятит наш брак, преобразив его, даст толчок в развитии наших с тобой отношений. Сегодня святая ночь, ночь, когда многие чаянья людей сбываются. И я очень надеюсь на это! В это должен поверить и ты! И помочь мне зачать нашего первенца. Бог сотворит для нас с тобой чудо, нужно только верить.

– Ты эгоистична, Lise.

– Как и все женщины, не более.

– Мне нужно подумать.

– О чем?

– О брате. Он не призрачная надежда, он натурально попал в большие злоключения. Он запутался, и без меня ему не найти выхода из этой сложной ситуации. Я ему больше нужен, чем тебе.

– Будь мужчиной, Алексей. Брату уже не поможешь, у него свой царь в голове, а мне, нам ты можешь помочь. Я тебя очень прошу: смилуйся передо мной и сделай то, что должен сделать. Или ты меня разлюбил?

– Не знаю, у меня от всего этого голова идет кругом. Одно могу тебе обещать: что я всегда буду любить тебя, что бы ни случилось.

– Так, я все поняла, не надо больше разговоров. Вот тебе моя рука, веди меня. Ты, кстати, поел?

– Да.

– Довольно, отправляемся к нам в спальню, – и Lise протянула руку Алексею Фёдоровичу, развернув свою коляску. Ему ничего не осталось делать, как подчиниться, и они вместе направилась на выход из гостиной.

ВОСХОЖДЕНИЕ К ВЛАСТИ

Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса-Таврического, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогидский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Плотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея Северныя стороны Повелитель и Государь Иверския, Карталинския, Грузинския и Кабардинския земли, и Армянския Области; Черкаских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голтинский, Стормарский, Дитмарский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая.

18 февраля в восточном крыле Зимнего дворца, на первом этаже, в своем кабинете, умирая на пятьдесят девятом году жизни, он лежал на железной походной кровати с солдатским тюфяком, укрывшись военным плащом и облаченный в парадный мундир, в окружении августейших особ. А в Финляндском заливе стояла на рейде англо-французская союзническая эскадра, осуществляющая блокаду русского флота в Кронштадте. Вовсю шла Крымская война, известия с полей сражений были неутешительные. Все русское общество ждало сдачи Севастополя.

Государь простудился, часто гуляя в одиночестве по Дворцовой набережной, тяжело переживая неудачи своей армии. Болезнь началась двадцать седьмого января. Первого февраля произошло усиление гриппа, он проспал почти целый день в своем кабинете. Болезнь, казалось, утихла, заявляли о том, что опасности жизни нет, и он распорядился, чтобы «не обеспокоили публики бюллетенями о его болезни». Девятого февраля, несмотря на предостережения врачей, он в двадцати трёхградусный мороз без шинели поехал на развод полков. На следующий день все повторилось, только при еще более усилившемся морозе. Четырнадцатого февраля прибыл курьер с известием о поражении русской армии под Евпаторией. Пятнадцатого февраля император Николай I, превозмогая слабость организма и несмотря на двадцатиградусный мороз, укутавшись в легкий плащ, поехал в Михайловский манеж проститься с маршевыми гвардейскими батальонами, отбывавшими на фронт. Придворные доктора Мандат и Карель начали его уговаривать не ездить, а посвятить этот день аккуратному лечению: «Вы в смертельной опасности, и поездка в манеж хуже самоубийства!» – заявили они в один голос. На что он сказал: «Эти люди идут на смерть за меня, а я не пойду хоть увидеть их, сказать им хоть словцо одобрения! Мой долг – поехать туда, и я поеду, что бы со мной ни случилось!» По возвращении Николай I почувствовал лихорадочный припадок, всю ночь он кашлял. Врачи ему объявили о скорой его смерти. Семнадцатого февраля государь был в постели, борясь с недугом.

На следующий день, утром, произошла мучительная агония, продолжавшаяся несколько часов, по окончании ее Николай I исповедовался духовнику царской семьи отцу Василию Баженову и вкусил от него Святых Тайн, сказав: «Теперь я прошу Бога, чтобы Он принял меня с миром». После чего приказал собрать все гвардейские полки в двух залах дворца, с тем чтобы по его кончине они приняли присягу перед наследником престола. Затем он обратился к собравшейся вокруг него семье: «Мне хотелось, приняв на себя все трудное, все тяжёлое, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое. Провидение судило иначе. Теперь иду молиться за Россию и за вас. После России я вас любил больше всего на свете. Служите России». Затем, подозвав цесаревича Александра II, он приподнялся с кровати, сжав в кулак ладонь, он прошептал: «Держи их всех в руках!» После чего судьба его свершилась. Часы показывали двадцать минут первого пополудни.

Через год после смерти императора Николая I, в феврале, состоялся Парижский мирный конгресс, который завершился подписанием мирного трактата, в котором говорилось, что Россия лишалась права иметь на Черном море военный флот и необходимые арсеналы. После него стало ясно, что Российское государство оказалось не только в военном и дипломатическом кризисе, но и в общенациональном, сердцевиной которого являлся кризис социальный. Отмена крепостного права была главнейшей задачей для престолонаследника. Почти все губернии были охвачены крестьянскими волнениями, взбунтовавшимися против барщины и оброков помещиков.

Действия Александра II после заключения мира были направлены на разоружение. Расформированы резервные части, армия была переведена на казарменный режим. Распуская ополчение, император сказал: «Вы покинули дома и семейства свои, чтобы делить с испытаниями в боях войсками труды и лишения, являя вместе с нами пример терпения, мужества, готовности жертвовать всем за Нас, за любезную Нами вам Россию. Многие из среды вашей запечатлели сей обет своей кровью, вкусив славную смерть в рядах защитников Севастополя. Вы показали свету, какое могущество духа живет в народе русском. Ныне положен конец войне, и Мы можем, благодаря вас, именем отечества за вашу верную службу сказать вам: Идите с миром, ратники земли русской, возвращайтесь к домам, к семействам вашим, к прежним занятиям и обязанностям, продолжая быть для сословий, из которых вы были призваны, примером того порядка и повиновения, которыми вы отличались постоянно в рядах государственного подвижного ополчения». В завершении этого был всем пожалован крест с надписью «За веру, царя и отечество».

Также государь не забыл и про сестер милосердия, впервые совершивших свой высокий человеколюбивый подвиг на театре войны. Александр II послал свой рескрипт на имя русской Великой княгини Елены Павловны, супруги Великого князя Михаила Павловича, обширной благотворительнице. «По Вашей мысли учреждена моим Незабвенным Родителем Крестовоздвиженская община сестер милосердия, оказавшая, под Вашим руководством, столь редкое самоотвержение и столь много существенных заслуг к облегчению страданий больных и раненых воинов». И далее последовала личная благодарность: «Высоки и прекрасны Ваши дела: Вами не одна отерта слеза, не одна исцелена рана храброго воина, не одно утешено и успокоено осиротевшее семейство. В Вашем собственном сердце и в благословениях, которые вознесутся за Вас к престолу Всевышнего, Вы найдете себе лучшую награду; но на Мне лежит душевный долг, который ныне исполняю, изъявляя Вам Мою искреннейшую благодарность за Ваши достохвальные и незабвенные труды. Зная Мой добрый и преданный Мне народ, Я уверен, что все и каждый разделяют со Мной Мои чувствования и повторяют в своих сердцах эти слова благодарности за дело пользы, добра и любви христианской».

Как только все милости были розданы, император посетил Финляндию и Москву для присутствия при военном торжестве – столетнем юбилее лейб-гренадерского полка, даровав ему новое знамя. После этого он вернулся в Петербург, где в свой день рождения Александр II выпустил Высочайший манифест: «Вступив на прародительский всероссийский престол и нераздельные с ним престолы Царства Польского и Великого Княжества Финляндского, посреди тяжких для Нас и отечества Нашего испытаний, Мы положили в сердце своем дотоле не приступать к совершению коронования Нашего, пока не смолкнет гром брани, потрясающей пределы государства, пока не перестанет литься кровь доблестных христолюбивых Наших воинов, ознаменовавших себя подвигами необыкновенного мужества и самоотвержения. Ныне, когда благодатный мир возвращает России благодатное спокойствие, вознамерились Мы, по примеру благочестивых Государей, предков наших, возложить на Себя корону и принять установленное миропомазание, приобщив сему священному действию и любезнейшую супругу Нашу, Государыню Императрицу Марию Александровну. Возвещая о таком намерении Нашем, долженствующем, при помощи Божией, совершиться в августе месяце в первопрестольном граде Москве, призываем всех ваших верных подданных соединить усердные мольбы их с Нашими теплыми молитвами: да изливается на Нас и на царство Наше благодать Господня; да поможет Нам Всемогущий, с возложением венца царского, возложить на Себя торжественный перед целым светом обед – жить единственно для счастья подвластных Нам народов; и да направит Он к тому, наитием Всесвятого Животворящего Духа Своего, все помышления, все деяния Наши. Аминь».

Сразу же, в первые дни своего царствования, он подверг серьезным изменениям состав высшего управления Российской империи. А именно: вступили в действительное заведование своими частями Великие князья: генерал-инспектор по инженерной части Николай Николаевич и генерал-фельдцейхмейстер Михаил Николаевич. Пост министра внутренних дел занял С. С. Ланской, а главноначальствующий путями сообщения и публичными зданиями – К. В. Чевкин. Уволены по прошению: председатель Государственного совета и Комитета министров князь Чернышев, военный министр князь Долгоруков, глава дипломатического ведомства граф Нессельроде. Освободившиеся должности были пожалованы: генералу-адъютанту Н. О. Сухозанету, он стал военным министром, пост министра иностранных дел занял бывший посланник при австрийском Дворе и представитель России на военных совещаниях 1855 года князь А. М. Горчаков. Первое в Российской империи место – председателя Государственного совета и Комитета министров – получил возвратившийся с конгресса граф Орлов, а его заменил в должности шефа жандармов и главного начальника III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии бывший военный министр князь Долгоруков. Посольский пост в Париже занял граф П. Д. Киселев, министром государственных имуществ был назначен В. А. Шереметьев, наместником Царства Польского и главнокомандующим Западной армией стал князь М. Д. Горчаков, должность наместника кавказского и командующего отдельным кавказским корпусом была пожалована генерал-лейтенанту князю А. И. Барятинскому. Еще в течение всего года обновлялось правительство в лице его членов.

14 августа вся царская семья с Николаевского вокзала выехала по железной дороге в Москву и остановилась в Петровском дворце. 17 августа состоялся торжественный въезд в первопрестольную «столицу». В церемонии въезда впервые участвовали представители подвластных России народов: башкиры, черкесы, калмыки, татары, курды и многие другие. Все были одеты в яркие национальные одежды. Сам Александр II под звон колоколов и гром орудий ехал верхом на белом коне, окруженный всеми Великими князьями, среди которых находились два его старших сына – цесаревич Николай и Великий князь Александр Александрович – и иностранные принцы, десятки человек его свиты и конной охраны. У самого въезда в Москву встречал государя московский военный генерал-губернатор; в Земляном городе – городская дума и магистрат; в Белом городе – московское дворянство с губернским представителем во главе; у Воскресенских ворот – московский гражданский губернатор и чины присутствующих мест; у Спасских ворот – московский комендант с его штабом; у Успенского собора – Правительствующий сенат.

Их Величества и Их Высочества, сойдя с коней и выйдя из экипажей у часовни Иверской Божией Матери, приложились к чудотворной иконе. На паперти Успенского собора вышли к ним навстречу Святой синод и высшее духовенство с крестом и святой водой. Государь и императрицы, войдя в собор, прикладывались к мощам московских чудотворцев, а оттуда в предшествии высокопреосвященного митрополита московского Филарета прошли в соборы Архангельский и Благовещенский и наконец через Красное Крыльцо вступили в Кремлевский дворец, на пороге которого верховный маршал князь С. М. Голицын поднес по древнему русскому обычаю хлеб-соль.

Разукрашенные московские улицы имели вид крайне оживленный, радостный и праздничный. В город с разных уголков России стекались представители всех сословий: дворянство, губернские и уездные головы; депутаты подвластных короне Российской империи азиатских народов; волостные старшины государственных крестьян. Вся гвардия из Западной армии была направлена к Москве и расположена частью в городе, частью в походном лагере в окрестности первопрестольной. Весь Двор, генералитет, высшие государственные учреждения – Сенат, Синод и Государственный совет – в полном составе прибыли для участия в торжестве всероссийского масштаба. Родственные Дворы прислали своими представителями принцев крови: прусский – племянника короля, сына принца прусского Фридриха-Вильгельма, гессенский – принца Людвига, баденский – принца Вильгельма. Великие державы представили чрезвычайные посольства: императора Наполеона III представлял граф Морни, императора австрийского – князь Эстергази, королеву великобританскую – лорд Гренвиль.

В продолжение трех дней герольды, сопровождаемые трубачами и литаврщиками, разъезжали по улицам и проспектам Москвы, громогласно возвещая о предстоящем торжестве коронования, назначенном на двадцать шестое августа. Оно свершилось в этот достопамятный день в Большом Успенском соборе, по чину венчания на царство русских царей, установленному со времен Ивана Грозного.

Сам государь после своего въезда в Москву удалился в село Останкино, в хоромы, построенные в 1797 году графом Шереметьевым. Здесь, в уединении, вдали от шума первопрестольной, Александр II готовился к будущей коронации постом и молитвой.

И вот наступило 26 августа. В семь часов утра из поставленных на Красной площади и Кремлевских стенах из пушек прозвучал залп из двадцати одного орудия. С Успенского Собора по всей Москве начался благовест. По всему следованию Высочайшего шествия в Успенский Собор были расставлены шпалеры. Перед началом шествия Его Императорского Величества один из протопресвитеров с крестом, имея при себе двух дьяконов, несущих на золотом блюде святую воду, окроплял ею дорогу. Священнодействовал митрополит московский Филарет со служением митрополитов: Санкт-Петербургского – Никанора и Литовского – Иосифа, восьми архиепископов и епископов, двадцати восьми архимандритов, двух протопресвитеров и протоиреев. При входе в собор иерарх приветствовал императора Александра II краткой речью: «Благочестивый Великий Государь! Преимущественно велико Твое настоящее пришествие. Да будет достойно его сретение. Тебя сопровождает Россия; Тебя сретеет церковь. Молитвой любви и надежды напутствует Тебя Россия. С молитвой любви и надежды приемлет Тебя церковь. Столько молитв не проникнут ли в небо? Но кто достоин здесь благословить вход Твой? Первопрестольник сей церкви, за пять веков доныне предрекший славу Царей на месте сем, Святитель Петр, да станет пред нами и через Его небесное благословление пренебесное да снидет на Тебя и с Тобою на всю Россию».

Александр II в мантии, застегнутой на золотую булавку с двумя гранеными изумрудами и серебряным крючком, занял место на приготовленном для него посреди собора престоле из слоновой кости великого князя Иоанна III, царствующую императрицу, урожденную принцессу Максимильяну Вильгельмину Августу Софию Марию Гессенскую и Прирейнскую, после принятия православия в 1840 году – Марию Александровну, посадили на золотой трон первого правителя дома Романова Михаила Феодоровича. Мать Александра II, Александру Федоровну, усадили на трон отца Петра I Алексея Михайловича.

Громким, хотя и дрожащим голосом Александр II прочитал исповедание православной веры. Когда митрополит Санкт-Петербургский Никанор перед возложением порфиры и короны читал установленные молитвы, император низко наклонил голову, которую высокопреосвященный Филарет накрыл концом своего омофора. Возложив на себя венец царей, Александр II прикоснулся им к голове коленопреклонённой супруги. Затем сам встал на колени и произнес во всеуслышание молитву, в которой испрашивал благословение Всевышнего на предстоявший ему царственный подвиг, моля о ниспослании ему «духа владычня, духа премудрости и ведения, духа совета и крепости». Крупные слезы катились по щекам до глубины души растроганного монарха. Император встал – и все находившиеся в храме опустились на колени, благоговейно внемля благодарственной молитве, прочитанной митрополитом Филаретом, затем все запели впервые – ранее исполняли действовавший с 1816 года гимн «Молитва русских» – «Боже, царя храни», по его окончании раздалось торжественное «Тебе Бога хвалим!».

И началось всеобщее шествие из Успенского собора в соборы Архангельский и Благовещенский. Государь следовал с императрицей под балдахином, в порфире и короне, держа в одной руке скипетр, в другой – державу, и, прежде чем вступить в Кремлевский дворец, он с Красного Крыльца трижды поклонился народу.

Высочайший обеденный стол происходил в Грановитой палате. Александр II восседал на троне посреди обеих императриц. Приглашенные – высшее духовенство и особы первых двух классов – заняли места за столом, лицом к Их Величествам. Митрополит Филарет благословил трапезу. При пушечной пальбе пили за здоровье императора, императриц, всего царского дома, духовных особ и всех верноподданных. Архиереи обедали в мантиях и клобуках. Среди них выделялся архиепископ Кесарийский Василий, во время обеда не перестававший плакать, чем и обратил на себя внимание государя, приказавшего спросить, отчего он плачет. «Плачу от радости, – отвечал греческий иерарх, – видя торжество русского Царя; плачу от горести, потому что мы, православные жители Малой Азии, страдаем под игом агарян».

Вечером Кремль и вся Москва озарились бесчисленным множеством огней. Иллюминация повторилась и в следующие два дня. На ярко освещенных улицах и площадях народ московский ликовал до поздней ночи. Но основное народное гуляние, которое впервые происходило на Ходынском поле. Были установлены многочисленные столы, украшенные ветками различных деревьев, они были украшены бусами с пряниками и яблоками. На территории поля разместили восемь специальных фонтанчиков, из которых текла не ключевая вода, а вино. Вообще угощений было приготовлено великое множество, а в частности, более 10 тысяч кур, три тысячи баранов, 50 тысяч килограммов ветчины, 14 тысяч килограммов колбасы, вина запасли тысячу ведер, а число калачей, ватрушек и прочих лакомств превышало 60 тысяч.

В последний день торжества на Лефортовом поле устроили грандиозный фейерверк. Оркестр исполнил гимн Российской империи, а в такт ему вылетали залпы праздничного салюта, и так продолжалось в течение двадцати минут.

В день священного коронования император Александр II подписал манифест, начинавшийся такими словами: «В сей торжественный день, когда, испросив благословение Всевышнего, мы возложили на себя венец наших предков, первой нашей мыслью было, как всегда, благоденствие любезной Нам России. Повторяя при священном обряде коронования обет, произнесенный Нами в самый час вступления Нашего на прародительский престол: иметь постоянной, единой целью трудов и попечений Наших утверждение, возвышение сего благоденствия, в настоящем и будущем времени, мы не могли, с тем вместе, не обратиться к воспоминанию о событиях недавно минувших лет, ознаменованных тягостными испытаниями, но и примерами высокой доблести и новыми доказательствами беспредельной, нелицемерной преданности верных подданных Наших, всех состояний, к Престолу и Отечеству – доказательствами, на кои незабвенный родитель Наш взирал как на отраду, Небесным Промыслом Ему ниспосылаемую. Сие воспоминание сохранится навеки в сердце Нашем и, конечно, перейдет к отдаленнейшему потомству. Но Мы желаем возбужденные Ими в Нас чувства еще раз, при нынешнем торжестве, изъявить всенародно установлением некоторых особых знаков отличия и особо обращаемым к каждому из сословий в государстве выражением Нашего благоволения и признательности».

Наподобие медали, пожалованной защитникам Севастополя, учреждалась в память о минувшей войне светлая бронзовая медаль с вензелевым изображением императоров Николая I и Александра II и надписью: «На Тя, Господи, уповахом, да не постыдимся во веки».

Щедрою рукою излил император царские милости на ближайших к своему престолу слуг. Ветеран наполеоновских войн, бывший много лет вождем русских армейских сил на Кавказе, генерал-адъютант князь М. С. Воронцов произведен в генерал-фельдмаршалы. В княжеское Российской империи достоинство возведен председатель Государственного совета граф А. И. Орлов, в графское – обер-камергер Рибопьер, обер-гофмейстер Олсуфьев, генерал-адъютант Сумароков, а генерал-губернатор Финляндии Берг – в графское достоинство Великого Княжества Финляндского.

Коронационный манифест также распространял и ряд милостей, льгот и всякого рода облегчений более тридцати категорий жителей Российской империи. Венцом царского милосердия было великодушное прощение государственных преступников, лишенных всех прав, состояния и сосланных в Сибирь или сданных в солдаты по делу о тайных обществах 1825 года и по заговору Петрашевского в 1849 году. Им было дозволено возвратиться с семействами из мест ссылки и жить, где пожелают, в пределах империи, за исключением Петербурга и Москвы. Осужденным и детям их возвращены титулы и потомственное дворянское достоинство.

В дни, следовавшие за коронацией, происходили беспрерывные блестящие празднества: два бала и маскарад в Кремлевском дворце, парадный спектакль в Большом театре, балы у послов французского и австрийского.

Александр II и его семья оставались в Москве еще целый месяц, а девятнадцатого сентября они провели весь день в лавре св. Сергия. 23-го они выехали из первопрестольной и 24-го прибыли в Царское Село. Второго октября Их Величества торжественно вступили в Санкт-Петербург, но тотчас возвратились в Царское Село и только к именинам наследника шестого декабря вернулись в столицу и уже основательно поселились в Зимнем дворце, и началась эпоха Великих реформ. В их числе – долгожданная отмена крепостного права, реформа судебной системы и окончательная передача Аляски Соединенным Штатам Америки.

К НЕЙ

Иван Федорович проснулся на своем кожаном диване, свечи в канделябрах уже давно сгорели, а в дверь его кабинета настойчиво стучали, требуя незамедлительно открыть. Он тяжело приподнялся, не спеша достал карманные часы, открыл их и посмотрел на циферблат – время было два часа после полудня. Затем встал и, повернув ключ в замочной скважине, открыл дверь. На пороге стояли служанка Маша и его дражайшая жена Екатерина Ивановна с согнутой в локте руке и поднятой вверх. Между указательным и безымянным пальцами торчала белого цвета бумажка.

– Иван! Позволь себе объясниться. Что это? – строго сказала его жена.

– А ты разве не ознакомилась с ее содержанием? – невозмутимо вопросом на вопрос парировал Иван Фёдорович.

– Я в твои дела не сую свой нос… с последних пор.

– Дорогая, а где ты это взяла?

– Ее принес какой-то мальчуган лет четырнадцати, спешно передав эту бумажку мне, и бросил: «Отдайте срочно Ивану Карамазову», даже на чай не взял и убежал, – сказала растерянно Екатерина Сергеевна. – Разумеется, я не стала разворачивать, а направилась сразу к твоему кабинету.

Иван Фёдорович неспешно вскрыл бумажку и прочитал: «Приходи сегодня! Жду! С. П.»

– А, это от купца Сердоликого. Он отвечает мне… надумал-таки.

– От кого?

– От купца Даниила Андреевича Сердоликого. Я ему третьего дня весьма заманчивое предложение о покупке одной вещицы сделал, он сейчас в трудном положении, знаешь ли. Вот ответ! Ждет меня сегодня.

– Что за вещица? Дорого ли стоит?

– Для вашей, Катенька, красоты – сущая безделица, а для него – спасительная надежда от полного разорения, – ответил успокаивающе Иван Федорович.

– Обед на столе, Иван.

– Правда, остыл немного, – вставила Маша.

– Нет, обедайте без меня, дело срочное, а вдруг передумает? Нужно торопиться, ехать нужно. Я у него отобедаю! – сказал Иван Фёдорович и направился к шкафу переодеть рубашку.

– Снова уходишь. Я практически тебя в последнее время совсем не вижу! Я скучаю, Иван… и Родя тоже. Ты так стал занят, неужели это нужно для нашего счастья?

– Для нашего благополучия, Катенька. Я отец нашего семейства и должен заботиться о его денежном благосостоянии, но ты не волнуйся, вечером я и тебя, и Родю обрадую. Вот увидишь.

– Неужели даже в праздники нужно куда-то уходить? – не унималась Екатерина Ивановна.

– Да, даже в праздники. Знаешь ли, Катенька, финансовые дела праздников и выходных не знают. Поцелуй Родю от меня и скажи, что я вечером буду с гостинцем, а к тебе – с подарком и все компенсирую, – сказал практически на ходу, уже переменив рубашку и проследовав в переднюю, Иван Федорович. Екатерина Ивановна сопровождала его.

– Катенька, крепко обними Родю от меня и поздравь с праздником, – сказал, уже одевшись, Иван Федорович и, поцеловав руку жены, скрылся за дверью.

– Христос с тобой, – только и успела пролепетать Екатерина Ивановна.

Выйдя из парадной, лучи яркого солнца больно ударили ему в глаза, отчего он прищурился и, посмотрев направо и налево и не обнаружив свободного извозчика, пошел по улице. Но, пройдя несколько шагов, как вдруг за спиной Иван Фёдорович услышал цоканье лошади.

– Барин! Подвезти куда? – крикнул довольно пожилой извозчик.

Иван Федорович удивленно обернулся и уселся в повозку, скомандовав:

– На Офицерскую улицу в Герберг1 «Отель дю Норд».

Извозчик натянул вожжи.

– Гей! Но-о-о, пошла, куцая! – крикнул он, и сани сдвинулись с места.

Дорогой Ивану Федоровичу пришли воспоминания о прошлой ночи. Что это была за встреча с таинственным незнакомцем? Была ли она явью или просто видение? «Нет, конечно, если здраво рассуждать, то это наваждение какое-то», – подумалось Ивану Федоровичу. Но все же это видение требовало от него, чтобы он уверовал в его реальность, как тот черт, явившийся ему тринадцать лет тому назад в ночь смерти Смердякова. А сейчас что? «Это кошмар какой-то, вот и все. Хотел, чтобы я испугался и поверил ему, а через него, хоть он и темная сила, уверовал в бесплотные силы, духов разных. А через них и хотел мне доказать существование Бога. Не на того напал, а я не верю во всю эту чепуху, просто болезнь какая-то во мне проснулась и все. Нужно что-то с этим делать».

Придя к такому заключению, Иван Федорович усмехнулся и, выпив из железной фляги, сказал себе: «Меня так просто не возьмешь, на-ко, выкусите! Нет, не верю и все тут!»

Сани тем временем подъехали к отелю, а на пороге его уже встречал швейцар. Он уже знал в лицо за всегдашнего посетителя их заведения и потому, сняв шапку, поздоровался, но Иван Фёдорович, не обращая на него никакого внимания, прошел вовнутрь. В помещении было не так много народа, и потому привычный столик был свободен, и он непринужденно сел за него. Официант тут же появился возле него, приготавливаясь записать заказ дорогого клиента.

Ему на обед было подано: борщ по-киевски, зажаренная куропатка, сладкий рулет и сто граммов водки. С собой он распорядился взять балык из осетрины. С тем и покинул он известное заведение, снова поймав извозчика. Но в этот раз Иван Федорович сошел в квартале от Измайловской роты и дальше направился пешком. Дойдя до знакомого ему здания, он вошел во двор и прошел через черный ход. Дверь открыла ему она сама, глаза ее горели, а на лице из тонких губ играла улыбка удовольствия.

– Проходи скорей. Я ждала тебя! – сказала она, пропуская его в переднюю.

Но его радостным чувствам от встречи, пришел скорый конец. Рядом с ней стоял мужчина, явно моложе его, с зачесанными назад волосами и бородкой. Иван Федорович тут же замер от его поразительно смотрящих, прямо ему в лицо, глаз.

– Ну что вы встали?! – вопросительно взвизгнула она.

Молодой человек уже был одет в тулуп и валенки и хотел было пройти к двери, но она его остановила жестом своей руки.

– Погоди. Знакомьтесь, это Андрей, а это-о-о… Иван Фёдорович! – протянула она.

Оба стояли как истуканы, молча смотря друг на друга.

– Не знаю! Воды, что ли, набрались?! А ну пожмите скорей друг другу руки и будьте с этой минуты друзьями, и кончено! – сказала она, вся, сгорая в нетерпении.

– Зачем он здесь? – спросил Андрей.

– Ох, я же тебе давеча говорила о нем. Ты забыл, верно? Это деловой человек, его помощь очень ценна для нас, и без него нам не сделать того предприятия, что мы задумали. Теперь пожмите руки. Андрей, я прошу, – настоятельно сказала она, взяла у обоих правые руки и соединила в рукопожатие. – Вот, уже теплее, а то мороз, прямо бр-р-р.

– Когда дело сделаем, я тебя застрелю, – твердо сказал Андрей и крепко сжал руку Ивана Федоровича.

– Попробуй, – с усмешкой ответил Карамазов и расцепил рукопожатие.

– Ой, да не обращайте внимания, это он так делает для собственной значительности, – отмахнулась она и продолжила другим тоном: – Дорогие мужчины! Не ругайтесь, ссора только вредит нам всем. Успокойтесь и думайте лучше о деле, а я берусь осчастливить вас обоих, и для каждого из вас я буду своя.

– Я пошел, – сказал Андрей. – Идти надо, иначе без меня начнут, а мне бы не хотелось этого. – Она робко поцеловала его в щеку, а Иван Фёдорович поморщился.

– Пойдем! – сказала она ему, как только они остались одни.

– Ну что ж, пошли, – ответил он, и оба проследовали в одну из двух комнат, где стоял шкаф, кровать и стул.

– Софья, Софья, Софья, моя любимая девочка, – сразу накинулся на нее Карамазов.

– Стой… подожди… не надо… Я не хочу сейчас, – довольно энергично пыталась высвободиться из его объятий она, так что ему пришлось уступить.

– Что еще? – отступив, недоуменно спросил Иван.

– Во-первых, я больше для тебя не Софья Перовская, а Мария Прохорова. Так называй меня всегда, – сказала она как можно строже.

– И даже здесь? Когда совсем одни?

– Да, и здесь. Я хочу, чтобы ты привык к моему конспиративной фамилии и чтобы нигде и никогда не помянул моего имени de la vie passée2.

– А для чего тогда ты мне его сказала при нашем первом знакомстве?

– Чтобы ты знал, что я не какая-нибудь там простушка, а женщина из знатного рода графа Кирилла Григорьевича Разумовского – последнего гетмана малороссийского, правнучка крымского губернатора. И если я согласилась быть твоей, то только потому, что ты заплатил за меня высокую цену.

– И что вы теперь хотите, моя царица?!

– Хочу?!

– Да, уж излагай скорей, а я полностью повинуюсь вам и клянусь: исполню, в обиде не будете, я вам обещаю, – сказал с придыханием Иван Федорович и сблизился с ней, так что она почувствовала его страсть, бушующую в нем, всем своим телом.

– Знаешь, – как-то оторопев, начала Софья, – нам нужно три тысячи рублей на типографский станок и съемную квартиру, на устройство в ней подпольной типографии и две тысячи на съем сырной лавки на Малой садовой, там будут работать наши люди под видом крестьянской семейной пары Кобзевых. Они устроят под мостовой подкоп и заложат туда машину для взрыва.

– Итого пять тысяч! – заключил Иван Федорович и немедленно вынул из внутреннего кармана пиджака портмоне, отсчитав требуемую сумму, положил ее на стул. – Это все? – спросил он и с вожделением посмотрел на Софью.

– Да, это все, что я хотела!!! – увидев деньги, сказала она с улыбкой и глубоким удовлетворением. – Ты…

Она не успела дальше сказать, как вдруг Карамазов накинулся на нее, повалив на кровать, покрыв ее своим телом. Она больше не сопротивлялась и была теперь в полной его власти. И тут из недр его души взошла огромная сила возбуждения, и, наскоро сняв с себя и с нее одежду, оставив на ней только крестьянского покроя сорочку, вошел с ней в соитие.

Два часа безудержной гонки, в ходе которой она все же по своей привычке переборола его, прочно взяла инициативу в свои руки. Изливаясь и фонтанируя, горячо и часто дыша, в течение отпущенного времени они были слиты воедино, получая сладострастное удовольствие друг от друга.

Насытившись, в приятном изнеможении Иван Федорович распластался на кровати, а она села, закутавшись в лежащий неподалеку плед, спиной к стене. Он не сводил с нее глаз. Софья улыбнулась ему в ответ, поймав его полный любовью взгляд, показывая всем своим видом, что ей было и есть, приятно.

– Ты доволен мной? – спросила она.

– Более чем. Plaisir inégalé3.

– А ты знаешь, я в семнадцать лет убежала из дома, – вдруг сказала Софья.

– Зачем?

– Да потому что мой папа́ – despote4, как и Александр II. Он был похотливый самец, всю прислугу перепробовал, как только мама терпела весь этот Содом? А наш царь – вот с кого он, видимо, пример взял, увидит в Мариинском театре какую-нибудь невинную красотку – и этим же вечером ее уже ведут в его опочивальню. Снимет первую пробу и домой с подарками отправляет, а ее папочка и жених ее за честь это почитают. Вот только Долгорукая и умерила его пыл, так они, говорят, в кабинете его покойного отца свою нужду справляют. И это было еще при живой царице, которая в чахотке умирала в это время.

– А со мной тебе не противно?

– Терпимо. Я это для дела делаю, а так ни за что бы не согласилась. Мне было тогда двенадцать лет, когда на это дурацкое высочество совершили первое покушение. Тогда моя двоюродная сестра Елена, дочка, кстати, бывшего декабриста, вбежала к нам, вся трясется, глаза большущие, дух еще не успела перевести, а сама только повторяет одно и то же: «Стреляли, стреляли… стреляли…» Мы все тогда в гостиной сидели, и все хором: «Да в кого стреляли?!» – «В царя, в царя, в царя… сегодня стреляли», – наконец вылупилось из нее. Отец строго: «И что, жив?!»

– «Жив, жив, Бог спас!» – ответила она. Я не знаю почему, но тут у меня слезы из обоих глаз потекли, и стала повторять про себя только одно слово: «Жив, жив, жив». Малая еще была, дура наивная.

– А из дому зачем убежала, или Содом опостылел?

– Нет. В шестнадцать я закончила Аларчинские высшие женские курсы. Это, между прочим, почти мужское образование. У нас дома я после прочтения Некрасова «Русские женщины», Тургенева «Накануне» – образ Елены мне запал в сердце, – Гончарова – Ольга Ильинская, Чернышевского – Вера Павловна – с тремя сестрами и дочерью богатого фабриканта организовала кружок по изучению женского вопроса Emancipation. Папа́ раз нас послушал и все, разогнал наше собрание и строго-настрого запретил об этом говорить в его доме. Тогда я в знак протеста собрала вещи и из дому вон ушла. Только маму было жалко, мы так плакали обе, но я ей тайком письма писала, а она мне деньгами помогала, если чего.

– А отец как отпустил?

– Так он пил беспробудно уже давно, ему-то все одно. Его после покушения на царя со службы поперли, так он и впал в пьянство, хотя и раньше стакана лишнего мимо рта не проносил, но тогда держал все же себя – должность обязывала. Но потом все же объявил меня в розыск, но я так умело скрывалась, что меня не нашли.

– И куда ты пошла?

– Я… ха! Да у меня подруг было много – помогли, устроили. Жила в женской коммуне. Я много читала из запрещенной литературы и наконец во всем разобралась, можно сказать, J’ai commencé à voir5, и в восемнадцать я уже стала одной из организаторов революционного просветительского кружка Николая Васильевича Чайковского. Днем я работала в бакалейной лавке, а вечером вела пропаганду среди рабочих. О, как мы зачитывались Жан-Жаком Руссо. Вся жизнь строится во имя большинства – вот это идея! Я говорила людям, что царская власть испокон веков строилась и строится на интересах меньшинства – приближенной знати, а русский народ находится в унижении, церковь является неким успокоительным средством для него, чтобы низший класс не взбунтовался против несправедливости распределения общественных благ и терпел эту боль, страдая изо дня в день. Я призывала покончить с этим, и что, пришел день и час, когда нужно поднять восстание против правящего режима. Но все почему-то оказались глухи к моим воззваниям, хотя одобрительно кивали. Как я тогда еще была молода, и все мне хотелось сделать быстрей, но я не разочаровалась, я продолжала упорно трудиться. В девятнадцать лет я отправилась в Самарскую губернию, в Ставропольский уезд. Там я научилась прививать оспу и с этим знанием пошла по деревням и селам. Только оспу прививать оказалось легче, чем пропаганда к новой жизни. Я им говорила о том, что только они могут своим гневом, смести узурпаторскую власть царизма, что пора призвать к ответу за вековечные народные нищенские мытарства. Я им преподавала естественные науки, доказывая, что бога нет и никогда не было, есть только мечты о лучшей жизни, свойственные человеку, оказавшемуся в тяжелом положении.

– И математику?

– Да.

– И Эвклидову геометрию, о том, что две параллельные прямые не пересекаются, как палач и его жертва никогда не сойдутся в любовной идиллии всепрощения? Хотя мой брат давеча с жаром меня убеждал, что сегодняшняя наука доказала неверность этого и что где-то там, в межпланетном пространстве, они пересекаются.

– А кто твой брат? – насторожилась по привычке Софья.

– Да так, можно сказать, уездный мещанин, который стал обладателем целого капитала, плюс удачно женился, правда, его жена немощная, но тоже с капиталом.

– И что же он знает о тебе?

– Ты что, боишься его?

– Нет. Но нужно строго соблюдать правила конспирации.

– Да он безобиден как ребенок.

– Ну и что, что безобиден, но, если он что-то знает о тебе, может это кому-нибудь рассказать. Я имею в виду – про нашу партию и ее дело.

– Успокойся, мы просто говорили о существовании Бога, это начатый нами тринадцать лет назад, разговор.

– И каков итог?

– Каждый остался при своем мнении, но на прощание он обещал бороться за мою душу. Наивен до невозможности.

– Тебе необходимо наблюдать за ним. Как бы чего не вышло. Он может все провалить.

– А я, наоборот, строго сказал, чтобы он больше встречи со мной не искал.

– Найди его и держи под присмотром, если что, я должна знать.

– Не беспокойся о нем, прошу, он тих как ягненок и никуда не полезет, я его предупредил.

– Так он знает?

– Ну, не совсем.

– Его не должно быть.

– Как?!

– Так, он угроза.

– Да я слово даю, моя госпожа. Я, если хочешь, ручаюсь за него. Оставь свое беспокойство, лучше рассказывай дальше.

– Я дам ему шанс, но если только…

– Никаких «только», он мой брат и будет верен мне до конца жизни.

– Хорошо, поверю пока тебе, но я неспокойна, знай это, – она сделала паузу, серьезно посмотрела на Ивана Федоровича и сказала: – А потом я вернулась обратно в Ставрополь и закончила курсы народной учительница русского и литературы, но диплома у меня не было, и с этим возникли трудности – крестьяне относились ко мне с недоверием. На зиму я переехала в Тверскую губернию, Корчевский уезд, в село Едимново, к знакомой Ободивновой. Летом, уже в двадцать лет, я сдала экзамены, получила долгожданный диплом учительницы и с тем вернулась в Петербург. Я содержала конспиративную квартиру, хранила запрещенную литературу, я, кстати, одна из немногих прочитала первый том «Капитала», опять пропагандировала свободу, равенство и братство. Вела переписку с провинциальными отделениями, поддерживала связи с арестованными. Меньше, чем через год, пятого января, меня арестовали у Невской заставы на собрании рабочих, студент Низовкин, оказывается, предал. Вечная смерть ему! Со мной весь наш кружок накрыли. Летом этого же года при хлопотах моего отца, он, видимо, использовал старые связи, меня выпустили, и мы с братом уехали к маме в Крым, в Приморское, у нас там дом небольшой. Но дома я долго не усидела и уже через несколько месяцев поехала в Симферопольскую земскую больницу, при ней я и поселилась, и начала учиться в фельдшерской школе и работать с другими курсистками, ухаживая за тяжелобольными. Закончив курсы, мне даже специальную бумагу выдали, что я действительный фельдшер. Я была назначена заведующей двумя бараками Красного Креста, куда поступали раненые с русско-турецкой войны. Боли, крови и страдания насмотрелась – просто жуть. Но не успела и месяца проработать, как полицейский принес бумагу, где говорилось, что меня вызывают в Петербург на суд по делу о 193-х. Я даже и не знала, новостей-то не было никаких. Оказалось, аресты шли в тридцати шести губерниях, было привлечено более четырех тысяч человек, из них двести сорок арестованы. Почти все чайковцы оказались под судом, но суд мы не признали. Тогда правительство разбило нас всех на группы по семнадцать человек. Из-за незначительных нарушений меня обязали являться на процесс, публику, естественно, не пускали. Ну, ты, наверное, знаешь все это дело, чего дальше рассказывать?

– Нет, ты рассказывай, мне интересно. Что же ты?

– Я?! Там, чтобы ходить в Дом предварительного заключения, видеть заключенных и узнавать от них хоть какую-то информацию, я назвалась невестой Тихомирова. Ну, мы там встретились, пообщались, он мне понравился, и мы решили после всего это пожениться. Я готова даже была последовать за ним в Сибирь. Потом состоялось действо в здании Петербуржского окружного суда, я сидела в партере, народу было много, духота. Судилище это я не признала и отказалась в нем участвовать. Лев Тихомиров мне рассказывал, как оно проходило. Затем стали выпускать по несколько десятков человек. Тут же освободившиеся из заключения и им сочувствовавшие организовали в моей квартире на Знаменской улице Всероссийский съезд революционеров. Решений принято не было, кроме одного: бороться и еще раз бороться против существующего режима.

И тут случилась беда: при свидании кто-то дал по фуражке надсмотрщику, и из-за этого все посещения прекратили. Я только от своей подруги узнала о заседании суда и знаменитой речи Петра Алексеевича Мышкина. Он говорил о 17-часовом рабочем дне, о пинках, прикладах ружей, ссылках в Сибирь. Доказывал, что «19 февраля было одной только мечтой и сном», что крепостные и после этого дня остались крепостными. Отзывался о правительственной власти как о «временно захваченной силой». Заклиная рабочих не ждать помощи ни от кого, кроме интеллигентной молодежи, призывал их надеяться на самих себя. Когда мне это передали, я была в полном восторге и решила: во что бы то ни стало им как-то помочь. Главных обвиняемых – Мышкина, Рогачева, Войнаральского и Ковалика – засудили на десять лет. Тихомирова освободили, и он пришел ко мне. Он надеялся стать моим женихом, но я уже больна была Мышкиным. Пока они сидели в крепости, мы вели круглосуточное дежурство, а потом надеялись их освободить на вокзале при посадке в поезд, но их тайно переправили в товарном вагоне в Харьковскую центральную каторжную тюрьму. Мы с товарищами поехали туда, там и при перевозке их совершили нападение на арестантскую коляску, но не получилось, и мы, разделившись по двое, уехали обратно в Петербург, а мне пришлось вернуться в Крым, где была сразу по административному аресту сослана в Повенец в Олонежской губернии, в Восточную Сибирь, с двумя охранниками. Они на одной станции заснули, ну, я ночью, сняв ботинки, в одних чулках под утро сбежала от них и снова вернулась в Петербург. И с этого момента перешла на нелегальное положение.

А там уже все кипело, тяжелое ранение Трепова, Засулич, можно сказать, всех разворошила, и уже ждали революции. Усилились беспорядки, город перешел на жандармский режим. Я вступила в партию «Земля и воля» и, конечно, сразу влилась в дело, и в целях безопасности партия меня отсылает снова в Харьков. Там я окончила акушерские курсы, работала в больнице. Ты знаешь, детишки на свет появляются такие светлые, хорошенькие, и думаешь: «Вот они вступают в этот темный мир, и ты им ничем не можешь помочь». Также я носила книги, еду для заключенных и организовала кружок интеллигентной революционно настроенной молодежи, знакомилась с рабочими. Через несколько месяцев мне пришло приглашение посетить конгресс партии «Земля и воля» в Воронеже. Там произошли два события: «Земля и воля» перестала существовать, и появилась новая организация «Народная воля», ставившая своей задачей убийство царя, там же я познакомилась с Андреем Желябовым.

– Это тот мужик, который мне при входе встретился? – спросил Иван Федорович.

– Он мой гражданский муж и самый любимый человек.

– А я?

– Ты? – с усмешкой спросила она. – Idologique partenaire6.

– Там я балык из осетрины принес. Поешь. Да прими от идейного партнера для себя сто рублей.

Софья встала с кровати и сняла сорочку, чтобы переодеться, и тут Карамазов увидел ее голую мраморную спину. У него внутри все заклокотало.

– Да, у меня для тебя есть новость. В день празднования Нового года я посовещалась с товарищами, и они согласились со мной. Мы примем тебя в Исполнительный комитет. Сделай необходимые приготовления, чтобы перейти на нелегальное положение. Ты получишь новый паспорт.

– А что нужно сделать?

– Ну, во-первых, разойдись с женой. Андрей тоже ушел от своей и ребенка оставил. Во-вторых, сними другую квартиру на подставное лицо, все свое имущество перепиши на партию.

– А кто деньгами управляет?

– Андрей, он руководитель.

– Зачем деньги-то переводить? Я и так тебе ни в чем не отказываю.

– Таковы правила, будешь получать по тридцать рублей, как все.

– Понятно. А ты почему не хочешь родить? По-моему, всякая женщина хочет иметь своего ребенка.

– Я другое дело, я подчинена идее освобождения русского народа от самовластия царского и для этого готова пожертвовать своею жизнью. И еще ребенок стал бы обузой, как и семья, на пути к поставленной цели. Я член распорядительной комиссии, а на типографском станке будут выпускать «Рабочую газету».

– Все понятно. Пошел я тогда! – сказал Иван Федорович, надевая штаны.

– Иди и приходи ко мне уже свободным.

Скоро одевшись, он вышел из квартиры и направился в ближайший трактир. Его переполняло чувство гордости, тщеславия и удовлетворенности.

СТОЛП ВЕРЫ

Lise проснулась первая и, повернувшись на бок, с любовью посмотрела на Алексея Федоровича, от чего тот невольно вздрогнул и открыл глаза. Не было еще и одиннадцати, когда они встретились взглядами.

– А знаешь, Алеша?! – произнесла Lise. – Сегодня была прекрасная ночь, и еще, мне кажется, чудо свершилось.

– Дай бы Бог, но не это главное, Lise. Важнее то, что ты пребываешь в благодати Господней. А значит, все хорошо.

– Конечно, хорошо. Я женщина и чувствую, что во мне зародилась маленькая жизнь. С Рождеством Христовым тебя, Алеша! – и она заулыбалась.

– И тебя тоже, Lise.

– Я, единственное, хочу, чтобы у нас с тобой все было хорошо. Да?!

– Все будет просто замечательно, я в этом уверен, только…

– Что только?

– Да я так, ничего, ты, главное, не волнуйся попусту.

– Нет, ты уж рассказывай мне. Ты же знаешь, какая я любопытная, и потому не отстану от тебя, пока все не узнаю.

– Да я просто о брате думаю.

– Ох, – тяжело вздохнула Lise, – вот еще забота. Оставь это дело, еще раз говорю, думай лучше о нашей малютке.

– Ладно, давай вставать, у меня дело одно есть.

– Значит, ты гулять со мной не пойдешь?

– Прости, но нет, мне надо в церковь сходить.

– О, хорошая идея, и помолись о нашем будущем дитяти. А я прочитаю акафист Казанской Божьей матери.

С тем они и встали с постели. Алексей Фёдорович оделся, пошел в гостиную завтракать. Он сразу на выходе столкнулся с Екатериной Осиповной. Она, как и всегда, стояла у двери и все подслушивала, и как только появилась возможность войти в спальню Lise, она тут же юркнула, мимоходом поздравив с Рождеством Алексея Федоровича, вошла в помещение и стала хлопотать вокруг нее.

Юля уже накрыла на стол. Алексей Федорович умылся и, приведя себя в порядок, сел за него. Позавтракав, он оделся и вышел из дому. Выйдя на улицу, он пошел к остановке. Наконец подъехала конка, и, взойдя в вагончик, поехал до самого конца Невского проспекта, где расположилась Александро-Невская лавра.

Там после долгих поисков, хождения по разным церквям Петербурга Алексей Федорович нашел-таки себе пастыря, которого ему не хватало после смерти монаха Зосимы. Его звали старец-исповедник Никодим. Высокого роста, худощавый, с добродушным лицом, он сразу располагал к доверительной беседе. Алексей Фёдорович впервые его увидел в Александро-Невской лавре, в Троицком соборе, там, справа от мощей Александра Невского, у амвона, он сидел с крестом и Евангелием принимая людей. Он занял очередь и стал терпеливо дожидаться своего череда.

Когда подошла его очередь держать исповедь, Алексей Фёдорович как смог приободрился и взглянул на старца.

– Вот ты, вот я, а между нами, Господь. Можешь смело мне поведать о своем беспокойстве. Грех – он же не дает человеку спокойно жить. Вот с этим ты и пришел ко мне. Верно?

– Верно, отче. Простите меня и вразумите. Я женился на девушке, которая прикована к инвалидной коляске и в полной мере женских обязанностей исполнить не может. А меня одолевает желание обладать полноценной женщиной. Я молюсь Господу об усмирении своей плоти, но Христос то присутствует и помогает, а иногда и нет, и тогда я очень страдаю. Я держусь из последних сил, чтобы не сорваться и не пойти в разгул и разврат – это у нас род такой Карамазовский, весь погряз в страстях. Но я не такой и не хочу быть таким.

– Любишь ли ты ее еще?

– Да, да, очень люблю, потому и борюсь, но мужское начало требует свое, и как с этим бороться, я даже не знаю. Помогите мне, отче! Прошу! Что мне делать? Как поступать?

– Ты просто ведешь борьбу духа и бренной плоти. Все подвержены этому противостоянию. Мой тебе совет – молись чаще и помни, что Господь никогда не отступится от тебя и всегда поможет. Просто Он время от времени оставляет тебя наедине с твоей душой, предоставляя возможность самому противостоять похотливому искушению. Он со всеми так поступает, позволяя закалиться душе, стать еще крепче в этой борьбе.

– Но я без Него словно во мраке нахожусь, и тогда мною овладевает пораженческая паника.

– Чаще бывай на литургии и горячее молись о воздержании, и непременно исповедуй свой грех. А еще любовь к своей жене тебе должна помогать, главное, не сдавайся и веруй, что Вседержитель поможет тебе.

– Отче, спасибо вам, но я хотел бы еще вас попросить стать моим духовным наставником, чтобы вы вели и помогали мне вести эту непростую борьбу, и направляли на путь истинной веры в Господа нашего Иисуса Христа.

– Что ж, если ты так желаешь… А велика ли твоя воля?

– Очень, очень велика.

– Тогда приходи, а я берусь тебе помочь, но помни: я не всесильный, у меня свои искушения, я всегда приму тебя сын мой. Как зовут-то тебя?

– Алексей.

– На том, Алексей, и договорились, если что, мигом ко мне приходи.

Конка выехала на площадь и остановилась на последней остановке своего маршрута. Алексей Федорович вылез из вагончика, и перед ним предстали ворота с белыми колоннадами, за ними по обе стороны – два огороженных кладбища и узенькая дорожка, ведущая на мост через Черную речку, а за ней расположилась буквой «П» построенная еще при Петре Первом Александро-Невская лавра.

Он вошел в нее и, пройдя почти наискосок мимо Троицкого собора, направился на юго-восток лавры. Там в уголке Божьей обители стоял двухэтажный Федоровский корпус, где жили все монахи монастыря. Войдя в него, Алексей Федорович поднялся наверх. Келья старца была третьей справа. Он осторожно открыл дверь и увидел стоящего на коленях перед образом Иисуса Христа и тихо молящегося старца Никодима. Чтобы не мешать ему, он сел на стоящий почти у самой двери стул. Но Никодим сразу встрепенулся, встал с колен и подошел к нему, знаком пригласив его сесть на кровать.

– С праздником Рождества Христова тебя. – И они похристосовались.

– Вас так же, отче, и желаю вам долголетия.

– Что привело тебя ко мне, Алексей?

– Я…

– Вижу, вижу – что-то серьезное стряслось. Ты как вошел, я сразу дальше молиться не смог.

– Случилось, случилось, отче. У меня такое тяжелое положение, что я просто обескуражен и в большой растерянности! – печально сказал Алексей Федорович, сев на кровать.

– Что ж, поведай мне об этом, а там будет видно, смогу ли я тебе чем-нибудь помочь или нет.

– Слово, слово нужно мне от вас, его я жажду.

– На все воля Божья. Вот Христос, – и старец показал на икону, – Он свидетель и помощник во всяком благом деле и нашего с тобой разговора, так что начинай, я слушаю тебя со всем вниманием.

– Lise, моя супруга, ну, вы, наверное, помните ее?

– Помню, в коляске ты и ее мамаша привозили за благословением.

– Так вот, благословление ей нужно было ваше, чтобы заиметь ребенка. И в эту рождественскую ночь пригласила меня для этого.

– Дело хорошее.

– Но она не может иметь детей, скольких мы врачей приглашали – и все в один голос твердили, что сие действо никак невозможно, но она стояла на своем.

– Верно, молится об этом деле?

– Да, очень молится и верит, что возможно.

– А ты?

– Я только смотрю на нее и расстраиваюсь, и думаю, что делать, когда она убедится воочию, что никак невозможно исполнения ее желания.

– Получится или нет – это решается не на земле, а на небесах. Плохо то, что ты ее не поддерживаешь молитвами и не веришь в свершение чуда Господня. Это разлучает вас, по сущности, ты оставил одну ее с великим женским желанием. Не любишь ты ее, а только жалеешь, тем насилуешь свою душу.

– Как же не люблю, люблю всем сердцем! – возбудился Алексей Федорович и заерзал на кровати.

– А если любишь, то должен верить и молитвенно поддерживать ее в этом деле, и быть ее союзником, а не выдерживать нейтралитет, так и вера во Христа, видимо, в тебе сотворится. В сомнениях ты весь, пришла пора для тебя решить, с Господом ты или нет.

– С Богом я и верую в него.

– Тогда что же ты отошел от нее и от Создателя?

– Просто врать и лицемерить не хочу, зная, что это невозможно.

– А непорочное зачатие, воскресение Лазаря, а воскресение Христа из мертвых тоже невозможно? Знаешь, мил человек, веры в тебе – с мизинец. Ты все судишь по земным законам, а Божий промысел исключаешь. Так ты далеко не уйдешь.

– Что же мне делать, отче? Наставьте меня на путь света и спасения. В смятении я нахожусь. Я этого ребеночка тоже хочу, но…

– Вот «но» и мешает тебе. Рационально мыслишь, а духовное отвергаешь.

– А если ничего не получится? Я боюсь, у нее крушение веры во Христа произойдет. Что мне тогда делать?

– На все воля Божья, и если вера ее крепка, то она обязательно обретет успокоение. А ты на что будешь? Ты должен будешь неотлучно находиться при ней, окружить заботой своей и найти такие слова, чтобы горе, если, не дай Господь, постигнет ее, она нашла в тебе помощь благополучно пережить его. Ты должен ей открыть новые горизонты для обретения ее спокойствия и всячески способствовать тому, чтобы она не утратила веру в Спасителя. А сейчас тебе нужно сплотиться со своей супругой, окрепнуть верой и горячо поддерживать ее в этом деле. Она должна видеть в тебе опору, соратника, помощника, а не стороннего наблюдателя. Оставь свою неуверенность, иначе испытания, которые готовит каждому Господь, разрушат твою семью. На первое место ставь духовное, а уж затем земное. Учись мыслить и решать по-другому. Хоть материальный мир силен все же, ты должен его пересилить, и тогда увидишь, что многое изменится в твоей жизни.

– Есть еще одно…

– Что?!

– Беда с моим братом Иваном, он вовлекся в скверную историю, примкнул к тем, кто не верует в Бога и хочет величайший грех совершить.

– Какой грех совершить?

– Убить императора Александра II.

– Ты это наверно знаешь?

– Он сам мне это подтвердил. А еще трижды в церкви отрекся от Бога.

– Я думаю, что ты теперь сам в большой опасности. Этих людей ничто не остановит, и если увидят в тебе угрозу исполнения своего предприятия, то устранят и глазом не моргнут, потому ты должен быть очень осторожен.

– А как же мой брат? Я не верю, что он окончательно погибший человек, и хочу бороться за его душу.

– У него что, и семья есть?

– Жена и сын, который на следующий год в гимназию идет.

– Так, значит, он и от них отрекся. В бездну греха идет твой брат и, видимо, не понимает этого. Господь ослепляет таких людей и обрекает на страшные муки для того, чтобы они прозрели. Гордец твой братец, наверное.

– Да, это качество присутствует в нем, а еще и пьет изрядно.

– Так в вине он свою гордость и удовлетворяет.

– Как же мне спасти его, если он и от этого мира тоже отрекся? Я даже не знаю, как он с этим живет.

– Господь всем людям даровал свободу в своих поступках. Мы можем повлиять на него, сделать смиренную попытку образумить его, но решение-то все равно будет за ним. И потом, когда придет его час, то отвечать будет он. Адвокатов не будет, – впервые улыбнулся монах Никодим.

– Его нужно остановить как-то, непременно остановить, – сказал Алексей Федорович, и глаза его заблестели.

– Молись о его вразумлении, чаще бывай у них в гостях, будь поближе к нему. Вот такие советы могу тебе дать. Быть может, это тебе поможет, иначе у твоего брата наступит mors spiritualis7.

– А это что такое?

– Это когда человек прекращает свое существование в качестве разумного и доброго существа, обретая гибель в богооставленных пространствах кромешного мрака, страданий и плача. И тогда милость Божья уже на него не распространяется. Напутствие тебе глаголю: смотри, твое благое намерение не должно происходить в противоречие с истинным смыслом заповедей Божьих. Сокрушение о брате и твой плач о его душе придут к тебе благодатью, на которую есть воля Божья. Но никак не наоборот – никаких чувств безысходности и тоски. Это все ведет только к разрушению твоей личности и отвращению от Бога живого. В спасении своего брата не переусердствуй. Помни: все в воле Божьей, иначе надорвешь свою душу и впадешь в скорбь и уныние. Молись, терпи, плачь от сердца, проси помощи, и тогда, быть может, откроется тебе замысел Божий о брате твоем. Твою душу сейчас раздирает на две части – это забота о жене и о спасении брата, но я вижу, что брат более всего тебя тяготит.

– Да, отче, за Ивана я так переживаю, что забываю обо всем.

– Не оставляй свою жену наедине с самой собой в таком хрупком состоянии, иначе рискуешь ее потерять. Тебе сейчас надобно и ее опекать с любовью, и брата не оставлять одного, а если я все правильно понял про него, то он вскорости совсем один останется. Нет, не в мирской жизни, я хочу сказать, а о духовной стороне этого дела. Ты же действуй в кротости и смирении. Помни: Господь всегда рядом и через других людей укажет тебе пути к его спасению. Твой брат отвернулся от Бога, и он, видимо, поэтому будет погружаться и утопать во грехе, а душа его претерпит большие мучения. Быть может, когда начнет захлебываться, тогда у него пробудится неистовая тяга к Богу через покаяние. Поэтому ты будь рядом с ним, и через тебя он должен знать, что Господь милостив и всегда готов содействовать ему, и помочь оставить этот смрад порочной жизни, которую он ведет. А нет – то, значит, пропадет и сгинет в небытие кромешное. Потому что зло не имеет бытия как такового, одна черная пустота.

– Я только милости брату своему у Христа прошу, и чтобы Он послал ему Святого Духа к прозрению его, – пролепетал Алексей Федорович.

– Гордыня – его страшный враг, оттого и пьет, и когда напьется, то чувствует усладу от своего греха. Скорбно так жить, его душа постоянно испытывает напряженность и тяжесть в неудовольствии от себя, от нереализованности своих громадных амбиций. Он сам должен осознать, что находится в тяжком рабстве своего греха, а ты лишь можешь ему помочь выйти на путь излечения его души. И еще никакое спасение невозможно без благодати Божьей, а чтобы ее обрести тебе за него, но лучше бы было, если бы ему самому хорошо бы горячо молиться в глубоком покаянии. Не стоит обольщаться, это вряд ли может случиться, ибо крепко засела и проросла в нем его гордыня. Тебе же не в тревоге и страхе за него нужно пребывать, а в добродетели.

Плохо то, что время сейчас наступило порочное, каждый в помыслах своих превозносит себя над другими и об этом только печется. О своей греховной сущности он даже не беспокоится, а если и осознает ее, то мучается и страдает, обвиняя других людей в своих несчастьях, напрочь вычеркивая Бога как спасителя из своей жизни. Нет Бога – нет и греха, есть «я», и оно должно быть вне всякого рода расстройств. Жизнь дана одна, и прожить ее надо в радости и, так сказать, со всеми удобствами. Напрочь забывая слова Христа: «…всякий превозносящий себя унижен будет, а унижающий себя возвысится».

Вот почему твой братец решил принять для себя идею убийства царя, это ж как он сразу в своих глазах возвысится, в какой удовлетворенности его гордыня будет! А?! Вот и скажет он себе: «Это ж на какой великий подвиг я дерзнул! Убью, так сказать, двух зайцев: и народ русский освобожу от tyrannus8, и себя возвышу». Помнить будут веками, а Христос только помеха ему, потому и начал он с отрицания Бога живого.

– Вот он мне это и говорил, что народ страдает из-за Александра. Он мне так и говорил, – сказал Алексей Федорович.

– Через смертный грех счастья не построишь. Любое дело, совершенное через грех, только губит души людей, хоть на первый взгляд они кажутся сладкими мечтами. Они только отдаляют от Бога людей, ибо им кажется, что по-другому и нельзя сделать.

– Так получается, что вся наша история творилась через грех.

– То-то и оно. Вся власть людская во грехе увязла. Человечество слишком отдалилось от Бога, почему и ищет другие идеи своего устройства – потому что уже привыкла делать, не считаясь с Господом и Его заповедями, во всем оправдывая себя. Слишком труден для них Христовый путь, когда есть более легкий, хоть и греховный, объясняя это себе так: «А по-другому и нельзя было. Что ж, покаемся, Бог милостив – простит нас». И так раз за разом происходит, и самое страшное – это то, что Имя Христово используют в свершении своих деяний. А сейчас и о покаянии и смирении забыли, так стали уверены в своей правоте, что Господь и их совесть теперь помехой стали. Сначала в своей душе от Бога отреклись, а потом и в повседневности своей. Не верят больше в жизнь вечную, в Царствие Небесное. Но есть и такие, которые ходят в церковь, молятся, а наступает момент, что выбирать приходится, как поступать: по Христовым заповедям или по греху, то выбирают сознательно и идут по греховной стезе, так, мол, им легче и удобней будет. Лицемеры! Потому говорю тебе: сможет твой братец претерпеть постигнувшие его скорби в будущем и невзгоды. Осознает, что по природе своей он немощен и слаб, и обретет смирение, и только в вере во Христа он сможет найти силу на своем жизненном пути. Покается во грехах своих и осознает, что не способен в одиночку противостоять предстоящим искушениям, то это и будет его первый шаг ко спасению своей души. Понял ли ты меня?

– Понял, отче.

– Тогда иди с Богом, Алеша, а мне нужно отдохнуть.

– Благословите меня, отче.

Алексей встал, принял благословение, поцеловал руку старца и покинул его келью.

УТЕШЕНИЕ

Покинув пределы Александро-Невской лавры, Алексей Федорович поймал извозчика и поехал к дому Ивана. Он был полон надежд на этот раз его образумить, чтобы он бросил идею цареубийства. Но застать брата дома не удалось. Катерина Ивановна, приветливо встретившая его, сказала, что он ушел с четверть часа по каким-то важным делам.

– Как хорошо, что вы пришли, драгоценный мой друг Алексей Федорович, сколько вас не было? Словно мы не родня, а так, чужие люди. Но все-таки вас-то сегодня привело к нам, видимо, какое-то очень важное дело. Проходите в гостиную. Отказа я не потерплю. Маша, накрывай на стол, сейчас обедать будем.

– Я даже не знаю.

– Сколько вы у нас не были? Дайте подумать… М, с крестин Роди, да, точно, с этого времени ни мы к вам, ни вы к нам. Родя, сыночек мой, иди в гостиную, сейчас обедать будем, – сказала она.

– А может, я все-таки пойду? Мне, Иван очень нужен! – робко сказал Алексей Федорович, но начал медленно расстёгивать пуговицы пальто.

– Нет уж, я вас никуда не пущу. Тем более у меня к вам разговор имеется. Давно назрел. Так что проходите и говорите мне все. Я хочу знать все.

Алексей Федорович нехотя разделся, и они вместе прошли в гостиную. Родя уже находился за столом, а они сели друг напротив друга.

– Говорите мне, какое дело? Что случилось?

– При ребенке я говорить ничего не буду.

– Хорошо, тогда я скажу. Вы, Алексей Федорович, драгоценный мой дружочек, спасли мою душу от вечных метаний. Вы тогда у госпожи Хохлаковой сказали то, в чем я сама себе признаться не могла. Я же тогда готова была за вашим братом Дмитрием в Сибирь ехать. А вы прямо всех обличили, вывели всех на чистую воду. Простите меня за то, что я тогда неблагосклонно отнеслась. Но когда Иван лежал в горячке, я убедилась, что вы правду сказали. И тогда, кажется, и Иван понял это, и когда он выздоровел, он тут же мне предложение сделал, став для меня спасителем. Я, конечно, приняла его предложение, и тогда он увез меня в Петербург, подарив мне сказку. Он чуть ли не все свое наследство истратил на взятки, чтобы наше венчание прошло в Исаакиевском соборе. Купил мне лучшее свадебное платье с фатой, которая была длиной семь метров, и несли ее мальчик Александр и Екатерина, в честь нашего царя и его любимой Екатерины Долгорукой. Я ехала почти что в королевской карете, а за мной – он на белом коне, где Иван достал, ума не приложу, и все это действо происходило при большом скоплении народа. Представляешь, и моя тетка из Москвы приехала и, увидев мою шикарную свадьбу с таким размахом, сразу мне подарила целый миллион рублей. Праздновали три дня в «Гранд Отеле Европа», приглашенных было около двухсот человек, а мы с ним все это время жили в его роскошном номере люкс. Город потом говорил полмесяца о нашей свадьбе. А мы сразу поехали в путешествие за границу, сначала в Дрезден. Что мне очень запомнилось в этом городе – так это Брюссельская терраса – набережная реки Эльбы. Она не такая, как наша Дворцовая, она гораздо массивнее, ее еще называют «Балконом Европы». Так вот, когда мы на нее вышли, Ивана будто прорвало, он начал мне объясняться в любви. Мы шли, шли, а он с таким жаром мне повествует, как сильно меня любит, столько комплиментов наговорил мне – просто жуть. Я так была счастлива наблюдать вечерний город и слушать его сладостные речи, а он как соловей все пел и пел, пока не дошли до ее конца. Пробыли мы в Дрездене четыре дня, посетили знаменитейший дворец Цвингер, там я чуть каблук туфли не сломала, дрезденскую галерею старых мастеров, оттуда я вышла под большим впечатлением, а фонтаны? Роскошно! Музей «Зеленые своды», там главная сокровищница – самая богатая в Европе, между прочим, а оперный театр у них шикарный, мы сидели обездвиженные и восхищались, ну и Кафедральный собор – чудо архитекторской мысли. Да, чуть не забыла, главное – это то, что у нас в номере всегда находились цветы.

А потом мы поехали в Берлин, там мы задержались на целую неделю, он даже экипаж снял для прогулок. И первым, куда мы поехали, был бульвар Унтер-ден-Линден, там столько лип растет и столько воздуха, что голова кружилась. Мы шли и мечтали о нашем будущем. Какое счастье, что мы вместе и теперь будем наслаждаться друг другом до конца жизни. А заканчивается он чудесной Парижской площадью и упирается в Бранденбургские ворота. Также мы были в Берлинском кафедральном соборе – величественная Божья обитель, внутри тишина. Мы, наверное, провели там около часа, а потом пошли в парк. Там у фонтана сели и долго молчали, не хотелось говорить ничего, а только смотреть и смотреть на него.

Неделя пролетела очень быстро: мы посетили дворец Шарлоттенбург, дворец Кёпеник и дворцовый парк, музейный остров, там на нем расположилось пять разных музеев, на осмотр которых ушло порядка трех дней. Я была поражена сосредоточием произведений искусства на таком маленьком клочке земли. В общем, объехали почти все достопримечательности Берлина, а потом на поезде отправились в Брюссель. Родя, сыночек мой, ты покушал? – вдруг спросила она. Тот мотнул головой в знак согласия. – Тогда иди поиграть или, если хочешь, иди с Машей погуляй.

– Мы пойдем гулять, – ответил Родя.

– Маша!

– Да, Екатерина Ивановна? – явилась по первому зову служанка.

– Одевайтесь и с Родионом идите гулять.

– Хорошо, пойдемте, Родион Иванович, – сказала Маша, и, взяв ребенка за руку, они вышли из гостиной.

– А после Брюсселя был Париж, где на Елисейских полях мы шли и целовались, потом дождливый Лондон, а из него мы очень долго на пароходе плыли сначала до Неаполя, а там поездом – до Рима. Ватикан – сердце католичества. Побывали на площади Святого Петра и зашли в собор, налюбовались Рафаэлем. Еще побывали во Флоренции, Миланскую оперу посетили, в Венеции покатались на гондоле и возвратились в Петербург. Я была на седьмом небе от такого путешествия, и здесь он не остановился: мы были на каждой премьере Мариинки, посещали разные салоны, участвовали даже в спиритических сеансах. Все изменилось, и сказка закончилась, когда я стала носить под сердцем Родю. Иван не хотел его появления. Из-за этого тогда он замкнулся и стал выпивать. У него снова началась белая горячка. Что я тогда пережила, как Родю выносила, один Бог ведает. Он уж и в психиатрической больнице два раза лежал – все равно не помогло. А Родю Иван просто игнорирует, как будто это не его ребенок, теперь же стало еще хуже: он со мной как с женщиной уже две недели не живет. Видимо, что-то случилось.

– Случилось! – сказал Алексей Федорович.

– У него другая женщина появилась. Да?

– Хуже. Он в партию вступил, которая хочет совершить цареубийство.

– Абсурд какой-то. Он на это не пойдет. У него другая появилась – вот это точно, я сердцем чувствую.

– Одно другому не мешает.

– Да нет же, еще раз вам говорю, Алексей Федорович: он на это не решится никогда. Иван же все-таки разумный человек, ну да, выпивает, и что? Здравый-то смысл в нем присутствует.

– Он сам мне это сказал вчера.

– И все-таки здесь замешана женщина. Вы что хотите мне говорите, а я в этом уверена.

– Этого я не знаю.

– А я знаю, потому и говорю, драгоценный мой друг, вы должны сыскать эту женщину. Устройте за ним слежку, я денег сколько надо дам, только выясните все. Я вас очень прошу, Алексей Федорович. Иначе я себе места не нахожу. Все думаю и думаю, как он с ней там развлекается, – и она вся вспыхнула.

– Вы возлагаете на меня непосильную ношу, Катерина Ивановна! – спокойно сказал Алексей Федорович.

– Как?! Вы отказываетесь?

– Точно так.

– Но вы не можете оставить меня в одиночестве, Алексей Федорович. В таком горьком положении?!

– Слишком много дел мне нужно сделать. У меня жена тоже в трудной ситуации, она хочет иметь ребенка, в ее-то положении! Спасти душу Ивана, вернув его обратно к Богу, а теперь и вы хотите, чтобы я нашел его любовницу, если, конечно, есть, это ж нужно выяснить, прежде чем начинать поиски ее.

– Так, найдя эту порочную женщину, тем и спасете его душу от смертного греха.

– Все дела нужно решать по очереди.

– Вы бросаете меня? – чуть ли не плача, сказала Катерина Ивановна.

– Я не знаю. Нужно навести справки, разузнать и тогда чего-то предпринимать, а так бегать по городу – напрасная трата сил и времени.

– Так вы поможете мне?

– Я не знаю, я попробую что-то сделать, но не обещаю положительного исхода вашего дела.

– Все получится у вас, Алексей Федорович, я в вас верю! – восторженно сказала Екатерина Ивановна, встала из-за стола и пошла к конторке. Там она взяла лист бумаги и что-то написала. – Вот, – подала небольших размеров бумажку Алексею Федоровичу.

– Что это?

– Ее вы отдадите ей, когда сыщите эту женщину.

– Но я же ничего вам не обещаю.

– Возьмите, я уверена, что вы ее найдете. Также я надеюсь, что вы явились к нам сегодня как дорогой и добрый человек, который не позволит нашему с Иваном браку рухнуть. Я многое могу простить, претерпеть и вынести, потому что очень сильно его люблю. Поэтому помогите мне вернуть наше утраченное счастье. В это я буду верить до конца своей жизни, Алексей Федорович. Не убивайте эту надежду своим отказом, а будьте милосердны к моей просьбе.

– Я все сделаю, что в моих силах, но на все воля Божья. А теперь мне пора! – сказал Алексей Фёдорович, вставая из-за стола и убирая в пиджак бумажку, полученную от Катерины Ивановны. Она проводила его до передней и стояла, пока он не ушел.

ДОМА

Иван Федорович, чуть шатаясь, вышел из трактира, поймал извозчика и поехал в Гостиный двор. Там он купил колье, украшенное бриллиантами, также серьги, и тоже с бриллиантами, и кольцо с бриллиантом в два карата. Сумма вышла немалая, и потому он расплатился банковским чеком. Потом заехал в кондитерскую, где купил конфет, шоколадную лошадку, мармелад и поехал домой.

– Родя, сынок, иди, подойди к папе, посмотри, что я тебе на Рождество принес, – позвал сына Иван Федорович, как только разделся.

– Папа, папа пришел! – вбежал ребенок в комнату. Следом подошла и Катерина Ивановна.

– Смотри, какую лошадку я тебе купил, ее можно съесть. Вот, еще бери, тут конфеты и мармелад, – и Иван Федорович отдал кулек сладостей. – Иди к себе в комнату, сынок. А тебе, дорогая, я принес особенный подарок, – и он достал из-за пазухи три футляра с универсальным ложементом и подал жене. – Открой.

– Зачем это, Иван?

– Ну, сегодня праздник и еще одно событие.

– Какое событие?

– Мы с тобой расстаёмся навсегда.

– Как навсегда? Ты пьян, Иван.

– Да, я немного выпил, но это не мешает делу, – сказал Иван Федорович, достал железную флягу и отхлебнул. —Ну открой же. Здесь колье, а здесь серьги, и вот кольцо. Размер, думаю, подойдет.

– Не об этом нужно сейчас говорить, – сказала она, принимая дорогие украшения. – Мы же с тобой венчаны, а это навсегда, Иван.

– Я в Бога больше не верую, а значит, и в венчание тоже.

– У тебя появилась другая женщина, и ты к ней уходишь? Признавайся!

– Нет, к ней я не ухожу. И вообще, почему ты интересуешься? Просто я не хочу с тобой больше жить, вот и все.

– А ты мне не безразличен, я люблю тебя и хочу знать, где ты и что с тобой.

– К сожалению, моя любовь к тебе иссякла, и я хочу уйти. Не к другой женщине, а просто хочу остаться один и быть свободен от твоего присутствия.

– А как же Родя? Ты о нем подумал? Как он без тебя?

– Родион подрастет и все поймет, что так было лучше для всех.

– Он любит тебя и всегда будет любить, и без тебя ему никогда не будет лучше. О, Господи, не уходи, пожалуйста. Слышишь? Мы пропадем без тебя.

– Катя, не устраивай истерики из всего этого. Я прошу тебя, успокойся и возьми себя в руки, где твое самообладание, наконец?

– Ты будешь навещать нас? Да?!

– Этого я не знаю, скорей всего, нет.

– Иван, что я тебе такого сделала, что ты так жестоко поступаешь со мной?

– Ты ничего не сделала, просто время изменилось, изменились и мы. Потому я принял решение уйти от тебя.

– Неправда! Сегодня твой брат Алексей приходил и сказал, что ты вступил в какую-то партию и вы хотите убить царя.

– Вот болтун! А еще чего он там тебе наговорил?

– Он хочет спасти твою душу от греха, вот что он сказал. Не делай этого, Иван! Откажись от этой бредовой идеи. Зачем тебе это? Зачем тебе семью терять ради нее?

– Это идея дорого стоит, и она требует жертв. Александр – узурпатор, простой народ из-за него бедствует, вот зачем.

– Хорошо, я больше не буду тебя спрашивать ни о чем, я не буду вмешиваться в твои дела, только не покидай нас с Родей, мы же любим тебя! Что мне надо сделать, чтобы ты не бросал нас? Скажи – и я сделаю!

– Ничего не надо делать, просто живи без меня и помалкивай о том, что тебе Алексей наплел. Он же наивный дурачок и не понимает, что делает, куда влезает. Не хватало и тебе в это вмешиваться. Спокойно живи тем, что уготовит тебе Бог. Про деньги я не забуду, продам наш доходный дом после праздников, возьму себе восемьдесят тысяч, а остальные тебе оставлю.

– Значит, ты все же в Бога веруешь, раз так.

– Нет, просто говорю, чтобы тебе легче стало.

– Значит, ты отрекаешься от нас?

– Нет, я просто покидаю вас, но люблю вас по-прежнему.

– Мне от этого не легче. Прошу тебя, Иван, заклинаю, молю – останься! Я же не понимаю, как я без тебя жить буду! – со слезами сказала Катерина Ивановна. – Родя, сынок, поди сюда, от нас папа навсегда уходит.

– Папа, папа, папа, не уходи! – Весь в слезах, подбежал Родя и обнял отца.

– Катя, забери ребенка сейчас же, – потребовал Иван Федорович и выпил из жестяной бутылки. – И что это за гномы по дому ходят?

– Родя, пойди ко мне. Иван, здесь нет никого, – сказала Катерина Ивановна и прижала к себе сына.

– Да как же нет? Вон один под стол полез, гад, сейчас я его достану, подлеца, – и Иван Федорович полез под стол. – А ну кыш отсюда, я тебя все одно поймаю за шиворот – и за дверь. Так, вон там еще один, ну, я и тебя достану. Держи его, иди, иди, иди же сюда. В спальню побежал. Ага, там-то я тебя и поймаю, наглец какой, – сказал Иван Федорович.

– Иван, очнись, здесь никого, кроме нас, нет, – сказала Катерина Ивановна, по-прежнему обнимая Родю.

– Как это нет? Вот только что был здесь и убежал. Ну, ничего, я поймаю его сейчас и покажу тебе! – сказал Иван Федорович и направился в спальню.

Прошло минут пять, из спальни сначала доносились шаги, потом шуршание, и вдруг все неожиданно стихло.

– Маша, иди сюда и посмотри, что там с барином, – сказала Катерина Ивановна, не вытерпев неизвестности.

Маша вышла из кухни, и зайдя в спальню и тут же буквально вылетела из нее.

– Барыня, да он весь догола раздетый лежит на кровати, – сказала служанка.

Тогда Екатерина Ивановна, оставив сына, зашла в спальню. Иван, абсолютно нагой, лежал на их кровати в сильном ознобе.

– Не возьмешь меня! Иди вон! Я сам тебя убью, – бредил Иван Федорович.

– Маша, беги за Блюменштайном, доктор нужен очень. Вот, возьми денег. Скажи, чтобы немедленно шел.

– Сам дурак, а я сейчас тебе по лбу дам. Не знаю, нет у меня ничего, – продолжал бредить Иван Федорович.

Катерина Ивановна села на край кровати и потрогала Ивана – тот весь горел, а Маша, быстро одевшись, побежала за Блюменштайном. Ждать пришлось около часа, прежде чем на пороге их квартиры появилась грузная фигура доктора Николая Карловича. Раздевшись, он сразу прошел к больному и, увидев Ивана Федоровича, тут же определил его состояние и причину его недуга: delirium tremens9.

– Его в больницу надо везти, вот только как? Он весь в горячке и бреду.

– Нет, я его в больницу не отдам, – категорично заявила Катерина Ивановна. – Неужели у вас нет с собой каких-то лекарств, чтобы он пришел в себя, встал на ноги?

– Да нет таких лекарств, нет. Я могу дать только успокоительное и снотворное. И как ему порошок-то прикажете дать, если он вон, весь вне себя?

– Мы с Машей приподнимем, а вы ему прямо в рот засыплете.

– Да помилуйте, Пресвятая дева Мария, а если он захлебнется? Бывали такие случаи, я рисковать не хочу.

– Я всю ответственность беру на себя. Делайте! – сказала Катерина Ивановна.

– Я ничего вам не отдам, кукиш получите, ха, вот вам! – вскрикнул Иван Федорович.

– Маша, принеси воды, Николай Карлович, готовьте порошки.

Через несколько минут Маша принесла воды в стакане, а Блюменштайн разложил на столике маленькие бутылочки и начал что-то смешивать.

Когда все было готово, Катерина Ивановна залезла на постель, взялась за левое плечо Ивана Федоровича и начала его приподнимать, а Маша стала делать то же самое, только за правое. Блюменштайн подошел к кровати и попытался влить разведенные им порошки, но тут Иван Федорович дернулся, доктор чуть было все не пролил.

– Вот видите, ничего не получится, – сказал доктор.

– Маша, держи его крепче, а вы вливайте, сейчас все сладится, – уверенным тоном сказала Екатерина Ивановна. И действительно, они с Машей взялись еще крепче и подняли Ивана Федоровича выше, а Николай Карлович, улучив момент, влил лекарство в рот больному. Тот закашлялся, но ему тут же дали еще воды.

– Все равно вы ничего не получите! – только сказал Иван Федорович, когда проглотил снадобье.

– Ну, вот все и вышло! – устало произнесла Катерина Ивановна. – Вот, возьмите, Николай Карлович, – и она протянула пятнадцать рублей, – это вам за старания.

– Дорогуша, да я ничего такого особенного не сделал. Я послезавтра к вам загляну, но лучше бы его в больницу поместить, – сказал он.

– Нет, в больницу его не надо. Пусть будет при мне. Я думаю, денек-другой – и поправится, – сказала Катерина Ивановна и укрыла одеялом Ивана Федоровича, а тот уже во всю храпел. – Маша, проводи Николая Карловича.

Когда Блюменштайн ушел, Екатерина Ивановна обратилась к служанке:

– Маша, ты слышала наш разговор с Иваном Фёдоровичем?

– А что? – вдруг насторожилась Маша. – Я только так… я же на кухне сидела.

– Как думаешь, он про расставание уже в бреду сказал или нет?

– Кто ж его разберет? Надо подождать, когда придет в себя, тогда и узнаем.

– Не могу я столько ждать. Я же изведу себя, – а у самой уже наворачивались слезы, она едва сдерживала себя, чтобы не разрыдаться.

– Так другого, Катерина Ивановна, и выхода у вас нет. Поди разбери, что у него на уме было. Может, завтра проснется и скажет что-нибудь другое. Надо ждать.

– Ладно, поздно уже. Ты пригляди за ним полночи, посиди рядом, а потом меня разбудишь, я буду до утра с ним, покамест пойду к Роде спать. Если что случится, то буди меня немедленно. Все поняла?

– Да вы не беспокойтесь, я все сделаю как надо, Катерина Ивановна. Идите спать, я присмотрю за барином.

Она заламывала себе руки и глубоко дышала, а из головы никак не выходил разговор о расставании. Но, собравшись с силами и мужеством, пошла в детскую и там легла подле Роди, который еще не спал, а лежал, уткнувшись в стену.

– Мама, а что с папой случилось? Почему он хочет уйти от нас? – спросил он.

– Давай спать, сыночек мой дорогой. Еще никто ни от кого не уходит. Завтра встанем – и все прояснится. Сейчас же усни, милый мой, и пусть тебе приснится чудесный сон, чтобы ты забыл, что сегодня произошло дурное событие.

ЗАКАТ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА II

Счастливая рука?

Вернемся к коронации. Генерал Михаил Горчаков, который должен был принести Александру II шарообразную державу, от духоты лишился чувств. Одна из регалий покатилась по полу, в соборе наблюдающие за церемонией в страхе притихли, все молча сочли это дурным знаком. А государь, не обращая ни на кого внимания, произнес: «Главное, чтобы на полях сражений спокойно стоял».

Еще одно не доброе событие произошло, когда для императрицы изготовили специальную корону, которую фрейлины должны были прикрепить бриллиантовыми заколками. Когда это сделали, государыня попыталась пройтись с короной на голове, но регалия вдруг слетела и покатилась к ногам одной из приближенных. Все сразу зашептались: «Будет в царской семье посторонняя женщина». Так оно и случилось – через десять лет у императора появилась постоянная любовница, Екатерина Долгорукая. Род Долгоруких всегда приносил несчастье дому Романовых, и этот случай не был исключением. Через десять лет после коронации случилось страшное событие – первое в истории Российской империи покушение на помазанника Божьего.

Это произошло дня четвертого апреля месяца, в четвертом часу после полудня. Император Александр II гулял в Летнем саду со своими племянниками: тринадцатилетним Николаем – герцогом Лейхтербергским и пятнадцатилетней Машей – принцессой Баденской. Это были дети его сестры Великой княжны Марии Николаевны – герцогини Лейхтербергской. Они были рождены ею от первого брака от герцога Максимилиана Лейхтербергского, младшего сына Евгения Богарне и внука императрицы Жозефины. Но ее супруг долго не прожил. У овдовевшей Марии Николаевны тут же начался бурный роман с графом Григорием Александровичем Строгановым, закончившийся тайным венчанием. Если бы об этом узнал Николай I, то, вероятнее всего, ее бы отправили в монастырь, а его сослали бы на Кавказ, а так, дотерпев до смерти отца, она снискала благоволение своего брата, который признавал совершенный ею брак законным особым Актом, подписанным Александром II и императрицей Александрой Фёдоровной 12 сентября 1856 года в Москве. В нем говорилось: «Как второй брачный союз Великой Княгини МАРИИ НИКОЛАЕВНЫ, хотя получающий ныне по воле НАШЕЙ силу законного, должна, однако же, оставаться без гласности, то ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЫСОЧЕСТВО обязывается каждый раз в случае беременности удаляться на время родов от столиц и других мест пребывания ИМПЕРАТОРСКОЙ Фамилии.

Граф Григорий Строганов может иметь помещение в Санкт-Петербургском и загородных Дворцах Великой Княгини МАРИИ НИКОЛАЕВНЫ, но не иначе, как по званию причисленного ко Двору ЕЯ, ни в фамильных, ни в иных собраниях Дома или Двора НАШЕГО, а равно и ни в каком публичном месте, и вообще пред свидетелями. Прогулки с Великой Княгиней запросто он может дозволять себе только в собственных садах ЕЯ ВЫСОЧЕСТВА: Санкт-Петербургском и Сергиевском, но отнюдь не в Петергофском и других ИМПЕРАТОРСКИХ, где они могли бы встречаться с гуляющими или проезжающими и проходящими».

Но во втором браке она счастья не сыскала, а страсть прошла безвозвратно, и Мария Николаевна, оставив детей своему брату, поселилась во Флоренции на вилле Кватро.

Государь покинул Летний сад, оставив детей фрейлине, и вышел за массивный забор на Невскую набережную. Вокруг, как всегда, собралась толпа зевак, пришедших поглазеть на императора. Полицейский, неспешно прогуливаясь, вытянулся по стойке смирно. Рядом с коляской ждал его жандармский унтер-офицер, и вот, когда Александр II, подобрав длинные полы шинели, готовился сесть в коляску, раздался громкий хлопок, и все сразу увидели убегающего молодого человека. Полицейский и жандарм тут же бросились в погоню и вскоре настигли беглеца. Его подвели к государю.

– Ты поляк? – первое, что спросил Александр II.

– Русский, – ответил тот.

– Почему же ты стрелял в меня?

– Ты обманул народ, обещал ему землю, да не дал.

Толпа негодовала и жаждала немедленной расправы над злоумышленником. Преступник еще продолжал кричать: «Ребята, я за вас стрелял», – когда его увозили в III отделение полиции на Фонтанке. А Александр II, в связи с этим событием изменил свой привычный маршрут и отправился в честь чудесного своего спасения на благодарственный молебен в Казанский собор. Вернувшись в Зимний дворец, он начал успокаивать царственную семью, которая уже была в курсе произошедшего и немало встревожилась.

На следующий день начальник III отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии и шеф Отдельного корпуса жандармов князь Василий Долгорукий прибыл в Зимний дворец с докладом о том, что создана Особая следственная комиссия во главе с графом Михаилом Муравьевым-Виленским. Также князь заверил Александра II, что: «Все средства будут употреблены, дабы раскрыть истину». И действительно расстарались во всю силу. Вот что докладывал на Высочайшее Имя князь Долгорукий в следующие дни: «Арестованного допрашивали целый день, не давая ему отдыха, употреблены все меры, но преступник до сих пор не объявляет своего имени и просит меня дать ему отдых, чтобы на следующий день написать свои объяснения. Хотя он действительно изможден, но надобно еще его истомить, дабы посмотреть, не решится ли он еще сегодня на откровенность». Также Муравьев писал царю в докладной записке: «Запирательство преступника вынуждает комиссию к самым деятельным и энергичным мерам для доведения преступника до сознания». После его доклада Александру II к государю явился с поздравлениями Сенат в полном составе, с министром юстиции во главе. «Благодарю вас, господа, – сказал император, – благодарю за верноподданнические чувства. Они радуют меня! Я всегда был в них уверен. Жалею только об одном: что нам довелось выражать их по такому грустному событию. Личность преступника еще не разъяснена, но очевидно, что он тот, за кого себя выдает. Всего прискорбнее, что он русский».

По отношению к задержанному, содержащемуся в Петропавловской крепости, применялись пытки бессонницей и голодом, а также жесточайшие избиения. Его держали на хлебе и воде, допрашивали по двенадцать-пятнадцать часов в день. Ночью будили по три раза в час, заговаривая с ним на польском языке. Стража у его камеры менялась каждые два часа, к нему также приходил агент III отделения полиции священник протоирей Полисадов, который беседовал с ним по полтора-два часа, а затем писал все, о чем удалось ему узнать.

Из показаний Д. В. Каракозова Особой следственной комиссии шестнадцатого апреля:

– Когда и при каких обстоятельствах родилась у вас мысль покуситься на жизнь государя императора? Кто руководил вас совершить это преступление и какое для сего принимались средства?

– Эта мысль родилась во мне в то время, когда я узнал о существовании партии, желающей произвести переворот в пользу великого князя Константина Николаевича. Обстоятельством, предшествовавшим совершению этого умысла и бывшим одною из главных побудительных причин для совершения преступления, была моя болезнь, тяжело подействовавшая на мое нравственное состояние. Она повела сначала меня к мысли о самоубийстве, а потом, когда представилась цель не умереть даром, а принести этим пользу народу, придала мне энергии к совершению моего замысла. Что касается личностей, руководивших мною в совершении этого преступления и употребивших для этого какие-либо средства, то объявляю, что таких личностей не было: ни Кобылин, ни другие какие-либо личности не делали мне подобных предложений. Кобылин только сообщил мне о существовании этой партии и мысль, что эта партия опирается на такой авторитет и имеет в своих рядах многих влиятельных личностей из числа придворных. Что эта партия имеет прочную организацию в составляющих ее кружках, что партия эта желает блага рабочему народу, так что в смысле может называться народною партиею.

Эта мысль была главным руководителем в совершении моего преступления. С достижением политического переворота являлась возможность к улучшению материального благосостояния простого народа, его умственного развития, а через то – и самой главной моей цели – экономического переворота. О Константиновской партии я узнал во время моего знакомства с Кобылиным от него лично. Об этой партии я писал в письме, которое найдено при мне, моему брату Николаю Андреевичу Ишутину в Москву. Письмо не было отправлено, потому что я боялся, чтобы каким-либо образом не помешали мне в совершении моего замысла. Оставалось же это письмо при мне потому, что я находился в беспокойном состоянии духа, и письмо было писано перед совершением преступления. Буква «К» в письме означает именно ту партию, Константиновскую, о которой я сообщил брату. По приезде в Москву я сообщил об этом словесно, но брат высказал ту мысль, что это чистая нелепость, потому что ничего об этом нигде не слышно, и вообще высказал недоверие к существованию подобной партии.

Покушавшийся на Высочайшую жизнь императора Александра II в момент ареста имел при себе экземпляр сочиненной им прокламации: «Друзьям-рабочим! Грустно, тяжко мне стало, что погибает мой любимый народ, и вот я решил уничтожить царя-злодея. Умру с мыслью, что принес пользу дорогому моему другу – русскому мужику. Верую, что найдутся люди, которые пойдут по моему пути. Верую в имущественное равенство, которое и есть рай». Также при нем был обнаружен двуствольный револьвер, купленный за пятнадцать рублей в Москве, весом около полу килограмма и с длиной ствола девятнадцать сантиметров, пузырек с синильной кислотой, два грамма стрихнина в порошке и восемь порошков морфия, а также медицинский рецепт (преступник страдал колитом), с помощью которого и вышли на доктора, и тот в свою очередь указал на то, что преступник прибыл из Москвы. Имя его – Каракозов Дмитрий Владимирович, 1840 года рождения, из села Жмакино Саратовской губернии, из бедной дворянской семьи. Учился в Саратовской гимназии. В 1861 году поступил в Казанский университет и участвовал в студенческих волнениях, за что был исключен, а затем вновь принят. В октябре 1864 перевелся в Московский университет, но вскоре был исключен за неуплату. Вошел в студенческий кружок под названием «Организация», ядром которого стало экспрессивное объединение «Ад», созданное его двоюродным братом Николаем Андреевичем Ишутиным, 1840 года рождения, из города Сердобска Пензенской губернии. Сын потомственного почетного гражданина. Ишутин спустя два года после своего рождения остался сиротой, воспитывался у родственников – мелкопоместных дворян Каракозовых. В 1855 году окончил Чембарское уездное училище и поступил в Пензенскую гимназию, но ушел из седьмого класса, не окончив курса. В 1863 году приехал в Москву с намерением подготовиться и поступить в университет, но, усмотрев в дипломе «лазейку в мирную жизнь обывателя» и считая, что сознательный человек обязан все силы отдать революции, удовольствовался ненадолго положением вольнослушателя. Ишутин сумел объединить студенческую молодежь, которая под влиянием Н. Г. Чернышевского и Фурье надеялась перестроить общественный строй России на началах общинно-артельного социализма. Но вскоре эта идея всем наскучила и была заменена на другую – убить того, кто виноват во всех бедах России, – царя. Была организована касса взаимопомощи, переплетная и швейная мастерские, бесплатные библиотеки и школа, просуществовавшая почти год, в которой учились мальчики из беднейших семей. Мечта Ишутина была таковой: «Мы сделаем из этих малышей революционеров».

Самое интересное, что об организации знали в полиции, но относились к этому как к пустой болтовне молодежи. И вот жареный петух клюнул, и произошли массовые аресты: в Москве были посажены в камеру девяносто восемь человек, в Петербурге – сто тридцать девять. Под следствием в Москве умерло двое, в Петербурге – девять. Ишутина взяли под стражу девятого апреля. Вначале Каракозова хотели объявить сумасшедшим, ведь не может же русский человек в здравом уме стрелять в государя. Но царь отклонил это предложение. И тогда среди арестованных на месте покушения нашелся двадцатипятилетний подмастерье шапочных дел мастера Осип Иванович Комисаров родом из Костромской губернии, села Молвитино Буйского уезда, с родины народного героя Сусанина. Который показал, что-де спас императора. Вот что он рассказал: «Сам не знаю, но сердце мое как-то особенно забилось, когда я увидел этого человека, который постепенно пробивался сквозь толпу; я невольно следил за ним, но потом, однако, забыл его, когда подошел государь. Вдруг вижу, что он вынул и целит пистолет: мигом представилось мне, что, коли брошусь на него или толкну его руку в сторону, он убьет кого-либо другого или меня, и я невольно и с силой толкнул его руку кверху; затем ничего не помню, меня как самого отуманило, и, очнувшись, я вижу только, что меня целует какой-то генерал; повезли меня во дворец, но я был как бы в забытьи, и язык у меня вовсе отнялся; только часа через полтора я как-то опомнился и мог говорить».

Весть о спасении царя простым мужиком разлетелась по Петербургу в мгновение ока. Восторгу публики не было границ, все повторяли только две фамилии: Каракозов и Комиссаров. Во всех церквях города звучали торжественные молебны о здравии государя. На приеме в Зимнем дворце Александр II прикрепил ему на грудь Владимирский крест, а императрица собственноручно вдела его жене в уши золотые сережки. Также он был возведен в потомственное дворянство, и объявили ему о новой фамилии – Комиссаров-Костромской, а еще было пожаловано ему пятьдесят тысяч рублей. 8 мая этого же года Московская городская дума наградила Комиссарова высшим для города званием – «Почетный гражданин Москвы». Впоследствии он поселился в Полтавской губернии, пожалованной ему государем, там он и умер от алкоголизма в 1892 году.

Заседание верховного суда началось десятого августа под предводительством князя Петра Гагарина в Петропавловской крепости, где судили декабристов и петрашевцев.

Каракозов, совсем надломленный следствием и судом, дал все требовавшиеся от него показания. Сидя в Алексеевском равелине, он уже знал, что ему предстоит смерть (смертный приговор был оглашен 31 августа), и он написал прошение царю: «Прошу Вас прощения как христианин у христианина и как человек у человека». Александр II ему ответил: «Я прощаю вас как христианин христианина, но как государь простить не могу».

По этому делу были обвинены еще тридцать пять человек.

3 сентября в семь часов светлого солнечного утра Каракозова привезли на позорной колеснице, сидящего спиной к лошадям, на Смоленское поле на Васильевском острове к установленному заранее эшафоту. Казалось, он не умел ходить или был в столбняке. Его лицо было синее и мертвенное. Исполненное ужаса и немого отчаянья. Его медленно отковали. Он поклонился по-русски на все четыре стороны всему народу.

– И нас прости, Христа ради, – прокричал кто-то глухо, едва слышно.

– Матушка, царица небесная, – протянула нараспев какая-то дородная баба.

– Конечно, Бог будет судить, – донеслось из народа.

– О-ох! Батюшки! – провыла снова баба.

Толпа стала глухо гудеть, и послышались даже какие-то выкрики кликуш, затем палачи взяли его под руки на эшафот, к позорному столбу. Многотысячная толпа затихла, ожидая казни. И вот, когда господин секретарь Верховного суда зачитал смертный приговор, забили барабаны, гвардейцы сделали «на караул», все сняли шапки. Потом на эшафот зашел протоирей Палисадов в облачении и с крестом в руках, он приблизился к осужденному, сказал ему последнее напутственное слово, дал поцеловать крест, после чего удалился. Палачи надели на него саван, который закрыл совсем его голову. Затем его подвели к виселице, поставили на скамейку, надели веревку, и палач выбил у него из-под ног скамейку. Каракозов качался на веревке, его голова, перетянутая у шеи, казалась кукольной фигуркой. Скоро он начал конвульсивно сгибать ноги. Двадцать минут Каракозов висел, потом палачи спокойно положили его в гроб, стоявший подле виселицы. В пустынном и угрюмом месте – на острове Голодае – тайно похоронили его труп. Здесь же сорок лет назад предали земле тела пяти декабристов.

Ишутину, вначале приговоренному также к смерти, надели балахон, объявили о помиловании и заключили в Шлиссельбургскую тюрьму, где он умер в 1879 году в состоянии мрачного помешательства.

Князь Долгоруков подал в отставку восьмого апреля, заявив при этом: «Пусть вся Россия знает, что я уволен за неумение охранять моего государя». После его отставки высокий пост был пожалован П. А. Шувалову. Четвертого мая было принято решение о ликвидации должности генерал-губернатора Петербурга. Н. Л. Перова, Александра Суворова уволили из столичной полиции, на его место был назначен обер-полицмейстер Санкт-Петербурга Ф. Ф. Трепов. Также был уволен министр просвещения Александр Головин.

После этого Александр II свернул все реформы, и над страной опустился призрак Николаевской России. Его слова, сказанные им перед смертью: «Держи их всех», – зазвучали у императора в ушах.

Вот что написал сразу после покушения Александр Васильевич Никитенко – историк литературы, цензор, профессор Санкт-Петербургского университета, действительный член Академии наук: «Чем больше я вдумываюсь в это происшествие, тем мрачнее оно становится в моих глазах. Не есть ли оно роковое начало тех смятений, какие должна вытерпеть Россия, пока она не упрочит и не определит своего нравственного и политического существования? Неужели необходимо, чтобы двигатели ее будущности возникли из гнездилища всякого рода безобразных умствований, утопий, из воспаленных незрелых голов?»

Весной 1867 года в ограде Летнего сада была сооружена часовня во имя святого благоверного князя Александра Невского о чудесном избавлении императора Александра II от смерти, на фронте которой сделали надпись: «Не прикасайся к Помазаннику Моему». Ее снесли в 1930 году.

КОЛЯ КРАСОТКИН

Нотариальная контора, в которой служил Коля Красоткин, находилась на Никольской улице. Окончив гимназию, его мать отправила в Петербург, там он прилежно поступил в университет на юридический факультет. И все это время переписывался с Алексеем Федоровичем, даже шафером был у них на свадьбе с Lise. Получив диплом, Коля нашел в скромной нотариальной конторе место помощника нотариуса, и вот уже год как он служит нотариусом. Но контора сегодня, после Рождества, не работала, а он пришел туда, чтобы разобрать документы, ждущие своей очереди. Коля стал ужасным трудоголиком, он любил свою профессию и потому отдавался ей сполна, работая даже в выходные дни. Хозяин этого юридического заведения Натанзон не мог нарадоваться тому, что у него служит такой трудолюбивый работник, и потому часто оставлял контору на него. Коле уже исполнилось двадцать семь лет, и он мечтал, что скоро сам откроет свое дело.

Именно сюда, торопя извозчика, ехал на санях Алексей Фёдорович. Вчерашний вечер был ужасным: Lise устроила скандал по поводу того, что он задержался, а должен теперь был неотлучно находиться при ней. Она даже потребовала, чтобы он переехал в ее спальню. Алексей все исполнил, извинялся, долго успокаивая супругу, и сегодня ему стоило больших трудов выйти из дому.

Когда повозка подъехала к указанному месту, Алексей Федорович спешно вылез и подошел к порогу конторы. Он постучал, но ответа не последовало, и лишь когда он второй раз сильнее стукнул, то за дверью послышался звук задвижки, и она открылась.

– Алексей Федорович! – сказал открывший ему Коля Красоткин. – Здравствуйте. Вот уж не ждал. Да вы проходите, очевидно, заботы вас совсем одолели.

– Да, забот немало, у меня же жена нездоровая, нужен уход.

– Видно, какая-то нужда очень серьезная привела вас сюда.

– Да, у меня к вам срочное дело, – ответил Алексей Федорович и прошел вовнутрь помещения.

Они поднялись на второй этаж, где располагалась сама контора, Николай сел за свой стол, а Алексей Федорович – напротив его.

– Может, пришли в партию нашу вступить, надумали наконец-то? – сказал Николай.

– Нет, вы же знаете, я не социалист, я в Бога верую. У меня к вам одно поручение.

– Ну, можно и Бога не отрицать, и социалистом быть. Так какое поручение?

– Скажите, Николай, много ли в вашей организации женщин?

– Это секретные сведения.

– Мне очень нужно знать.

– Зачем?

– Мне нужно знать, кто является дамой сердца моего брата Ивана.

– А что, есть такие подозрения?

– Есть.

– И у кого?

– У жены брата моего, я вчера был у нее.

– И что она вам такого сказала, что вы приняли к сердцу правдивость ее доводов?

– Он с ней не живет как с женщиной уже две недели и дома бывает редко.

– И вы взялись выяснить это?

– Да.

– И вы думаете, Алексей Федорович, что она из наших? А сколько у меня хотя бы знакомых женщин, так, так же и у него, и они не состоят в нашей партии, а просто сочувствующие. И насколько верны ваши подозрения – это еще вопрос. Может, по салонам гуляет, там и обзавелся любовницей, а вы сразу на наших думаете.

– Я думаю, точны. Вы, сделайте милость, выясните этот вопрос.

– Я подозреваю, что вы еще кому-то рассказали о том, что ваш брат состоит в нашей партии.

– Я не мог не сказать, ведь гибнет один человек.

– Его жена? Я правильно угадал?

– Да, правильно, разрушается семья, и нужно ее спасти. У меня вот, – и Алексей Федорович достал бумажку, – у меня записка от нее к ней. Нужно передать.

– Вы зря принимаете в этом участие и взялись спасать то, что уже, наверное, не спасти. И еще выдали мой секрет, который я вам открыл. Вы даже не представляете себе опасность, которой себя и меня подвергаете.

– Это мой долг – спасти брата и его семью.

– Конечно, это великодушный поступок, но не мешало бы подумать о своей семье.

– Их Бог сбережёт.

– Вы же сами говорили только, что за ней уход надобен.

– Я и это теперь буду делать, и брата спасать, а еще у меня твердая надежда на Господа Иисуса и Деву Марию, что они мне помогут, еще и мать ее госпожа Хохлакова.

– Все это хорошо, конечно. Давайте свою записку, я должен знать, что она содержит, прежде чем начать действовать.

Алексей Федорович протянул послание, и тот, развернув, прочитал: «Жду вас каждую среду (29) в шесть вечера у Фридриксона в комнате № 7. Екатерина Карамазова».

– Вы представляете, прийти на эту встречу – это значит признать любовную связь. Никто не пойдет на это, Алексей Федорович.

– Но нужно найти какие-то пути, чтобы она пришла…

– Иначе что? Конец?

– Екатерина Ивановна не выдержит и погубит себя, а у них ребенок семи лет.

– Не знаю, как и быть, нужно мотив найти. Я, конечно, постараюсь, но ничего не обещаю. Вы же пока ничего не предпринимайте и держите язык за зубами, иначе все дело испортите! – строго сказал Николай.

– Так вы беретесь помочь мне?

– Я ничего вам, Алексей Федорович, не обещаю, но попытаюсь.

– Я очень на вас, Николай, надеюсь, а то мне и обратиться не к кому. Хоть в сыскное агентство иди, да и они так не помогут, как вы.

– Ну, ну, подождите меня хвалить, только надо сначала дело сделать, а там уж и благодарности источать в мой адрес.

– Все равно я вам благодарен, хоть взялись за это дело – и то уже меня радует.

– Давайте условимся так: если у меня ничего не получится, то я вас сам найду и скажу все, а если получится, то я не объявлюсь, у меня и так занятость большая, видите, сколько документов? – и он показал лежащие на его столе стопки бумаг. – Тем более нужно соблюдать большую осторожность, всюду шпионы Третьего отделения полиции по городу шныряют.

– Хорошо, на том и условимся! – согласился Алексей Федорович, встал со стула и протянул правую руку. Николай встал и пожал ее. – Тогда я пошел, унося с собой надежду.

– Если больше ничего не требуется, тогда идите. До свидания, Алексей Федорович. А вот в нашу партию вступить не хотите – это печально. Все грядет к обновлению нашей жизни, и надо быть не сторонним наблюдателем, а непосредственным участником.

– Я не могу этого сделать, потому что являюсь противником всякого обновления через кровь.

– Не будем развивать дальше дискуссию, а то поссоримся. Всего вам хорошего, Алексей Федорович! – сказал Николай.

Алексей Федорович повернулся и пошел к лестнице, ведущей к выходу. Оказавшись на улице, он довольно быстро поймал извозчика и поехал домой.

РАСТОРЖЕНИЕ СУПРУЖЕСТВА

Этим же утром проснулся и Иван Карамазов. Он с трудом сел на кровати и стал пристально смотреть в одну точку на полу. Ему значительно полегчало, озноб спал, и его больше не лихорадило. Было как-то неприятно тихо, и только слышно было, как Маша копошилась на кухне. Он чувствовал слабость во всем теле, и еще к тому же голова была словно деревянная, и страшная сухость во рту.

– Маша, Маша, – позвал Иван Федорович.

– Слушаю, барин. Да вы весь голый, – явившееся служанка и удивленно, с усмешкой произнесла.

– Это тебя не касается, и это неважно. Принеси кружку кваса, – приказал Иван и залез под одеяло.

Услышав голос Ивана Федоровича, Катерина Ивановна проснулась и тяжело встала, а Родя все так же тихо спал. Она сразу пошла в их спальню. Тем временем Маша принесла квасу. Выпив его, он увидел свою жену.

– Катя, а ты что так рано встала? Кстати, который час?

– Около десяти, – сказала служанка.

– Маша, ты иди к себе, нам с Иваном Федоровичем поговорить необходимо, – сказала Катерина Ивановна.

– О чем?

– Ты вчера серьезно говорил об расставании?

– Ой, Катенька, избавь меня от этих разговоров, я слишком скверно себя чувствую. Придет время – и мы поговорим с тобой. А сейчас мне необходимо лечь, отдохнуть и успокоится.

Да, у тебя все глаза красные от переживаний и бессонницы.

– Маша… – вновь позвал служанку Иван Федорович. И та сразу предстала на пороге. – Маша, застели мой диван в кабинете, я там намерен расположиться, – приказал Иван Федорович, надевая нижнее белье.

– Так, значит, это правда?

– Правда, неправда – оставим это на потом. Я не расположен ввиду моей болезни, Катерина Ивановна, вести полемику с вами.

– Так ты уходишь от нас? Скажи!

– Я же сказал, придет время – и все прояснится, – начал злиться Иван Федорович.

– Значит, это все правда, правда! Ты негодяй!!! – воскликнула и тут же расплакалась, Катерина Ивановна, убежав в детскую к Роде.

– Иван Федорович, все готово, – сказала, стоя на пороге, Маша.

Он посидел с минуту и, встав, тяжелой походкой пошел к себе в кабинет. Там, присев на застланный диван, крикнул снова Машу:

– Маша, неси сюда завтрак. Да и одежду, что на полу осталась, брось в стирку, – сказал Иван.

– Сейчас будет сделано, – ответила Маша и, захватив по пути пиджак, брюки, жилетку и носки, пошла на кухню.

А Катерина Ивановна, ни слова не говоря Ивану Федоровичу, разбудив сына, одела его во все самое теплое и, сама скоро собравшись, взяла Родю за руку, и они вместе вышли на улицу. Поймав извозчика, они поехали к крестной Роди – Клариссе Никаноровне Павлюченко.

Госпожа Павлюченко жила на Васильевском острове с отставным полковником кавалерии Павлом Степановичем в доходном доме купца первой гильдии Ермолаева.

Дверь открыла служанка.

– Я сейчас доложу, а вы пока раздевайтесь, – сказала она и скрылась за портьерой. Спустя минуту она вернулась вместе с Клариссой Никаноровной.

– Заходи, душа моя. Да на тебе лица нет, умер, что ли, кто?

– Нет.

– Слава богу. Ты сама-то здорова?

– Здорова почти.

– А мы тут с Павлом Степановичем завтракаем. Так что прошу к столу. Дома-то, небось, не кушали, а сразу сюда. Меланья, добавь приборы на стол, – пригласила их госпожа Павлюченко.

Катерина Ивановна и Родя разделись, прошли в залу и сели на приготовленные места.

– С добрым утром, Павел Степанович, – робко сказала Катерина Ивановна. Тот кивнул и сказал: «С добрым».

– Так, ешь пока, и ты, крестник, тоже, а потом будешь свою тревогу рассказывать, договорились? – сказала госпожа Павлюченко.

– Договорились, Кларисса Никаноровна! – так же робко сказала Катерина Ивановна и начала есть. Родя также не стал сидеть сиднем и принялся за гречневую кашу.

С завтраком покончили быстро, и Павел Степанович повел Родю смотреть коллекцию оловянных солдатиков, а Екатерина Ивановна пошла с Клариссой Никаноровной в ее комнату.

– Слушаю тебя, душа моя! – сказала госпожа Павлюченко. – Что привело тебя в мой дом в такую рань?

– Кларисса Никаноровна, Родю можно у вас на несколько дней оставить?

– Да оставляй. Ты говори, произошло что?

– Тогда я пошла, мне нельзя долго задерживаться, – сказала Катерина Ивановна и встала с кресла.

– Нет, душа моя, я тебя не отпущу, пока не расскажешь мне, что с тобой приключилось. Так что садись обратно и говори.

– От меня Иван уходит.

– Да что ты, как такое может быть?

– Сначала он со мной две недели не жил, а теперь совсем, сказал, уходит. Правда, он сказал, когда пьян был, потом его болезнь одолела. Я должна быть с ним.

– Ну, пьяный – не трезвый. Ты давно новые платья покупала себе?

– Давно, все как-то не получалось.

– Так ты ему просто надоела, у вас кризис семейной жизни случился, это, душа моя, не смертельно, все можно поправить.

– Да как поправишь-то, когда, между нами, все кончено?

– Это ты так думаешь, а на самом деле все можно исправить.

– Да как исправишь-то, чего уже нет? Он больше меня не любит и в Бога не верит.

– Вашим отношениям нужно придать свежее дыхание. Иди и купи себе ослепительное платье, потом в баню сходи, сделай новую прическу и явись перед ним.

– Он вчера еще украшения подарил мне.

– Вот надень их.

– Ничего не получится. У него другая женщина появилась. Он в партию какую-то вступил, которая государя императора хочет убить.

– Пустое это, сделай то, чего я говорю тебе, душа моя. Тебе просто нужно обновиться, и тогда все будет хорошо. А эту женщину, которой, может, и нет, он забудет. Ты же точно не знаешь, есть она у него или нет.

– Да, не знаю, но сердцем чувствую, что есть. Я Алешу Карамазова послала, чтобы он этот вопрос выяснил.

– Ну, выяснит, что, к примеру, есть такая, – что ты будешь делать?

– Да я написала уже записку, в которой хочу встретиться с ней, принудить ее, чтобы она отстала от Ивана.

– А если не бросит его? Что тогда?

– Еще не придумала, погляжу, как она поведет себя, тогда и решу.

– Бог в помощь тебе, душа моя.

– Пошла я, Кларисса Никаноровна, спасибо вам за все, – и Катерина Ивановна встала со своего места.

– Ну, иди, душа моя, о Родионе не беспокойся, позаботимся, – ответила госпожа Павлюченко и пошла ее провожать.

– Родя, – позвала Катерина Ивановна, войдя в залу. Ее сын тут же выбежал из соседней комнаты и приблизился к матери. – Мальчик мой, ты остаешься здесь у своей крестной на несколько дней. Ладно?

– Но я не хочу. Я хочу с тобой, – возразил Родя.

– Этот вопрос уже решенный, так надо, а потом я за тобой приду. Договорились?

– Договорились, – тяжело вздохнув, ответил Родион.

– Теперь все, я пошла, – сказала Екатерина Ивановна, поцеловала сына в щеку и направилась в переднюю.

Воротившись домой, она была одета в шикарное платье, с новой прической, а на ее шее блистало колье, сережки и кольцо, что подарил ей Иван Федорович, а он все так же лежал на диване в легкой дремоте.

– Чего ты так разоделась? – спросил Иван Федорович.

– Это я для тебя, хочу нравиться тебе, – с улыбкой ответила Катерина Ивановна.

– Мы все равно расходимся, так что уходи. Мне надо отдохнуть.

– Иван, как расходимся? Ты больше не любишь меня? У нас же с тобой ребенок, и ему будет не хватать тебя. Ты подумал над этим?

– Я все обдумал и решил, что нам лучше расстаться.

– Иван, не бросай нас. Я же жить без тебя не могу, – чуть ли не плача, взмолилась Катерина Ивановна.

– Ничего, проживёшь. Я после праздников наш доходный дом продам, тебе останется три четверти денег. Да такая женщина одна не останется, быстро найдется жених, и ты про меня забудешь.

– Иван, я же без тебя заболею и умру.

– Не умрешь, выживешь. Тебе только кажется, а на самом деле время пройдёт; и плюс забота о Роде спасет тебя.

– Иван, молю тебя, – и Катерина Ивановна встала на колени, – не покидай нас, иначе я с собой что-нибудь сделаю, – заплакала она.

– Встань с колен, утри слезы, потому что мною все решено, и я своих решений не меняю.

– Зато мною ничего не решено! – продолжая стоять на коленях, сказала, уже рыдая, Катерина Ивановна. – Чем она краше меня?

– Кто?

– Другая женщина, с которой ты спутался. Что в ней такого особенного, чего нет во мне? Скажи мне, Иван. Я буду такая же, как она, и даже лучше.

– Какая женщина? Нет никакой женщины. Я просто ухожу.

– Ты врешь мне, скажи правду.

– Я больше тебя не люблю. Я бы хотел, чтобы ты оставила эти глупые догадки.

– Она моложе меня, вот поэтому ты уходишь?

– Не молода и не стара, потому что ее нет.

– А как же партия, которая хочет убить царя?

– Я царя убивать не хочу, запомни это раз и навсегда.

– Может, Иван, я тебе надоела? Так мы с Родей уедем куда-нибудь на какое-то время.

– Мне все и вся здесь надоело, потому и ухожу.

– Но ты вернёшься к нам?

– Никогда я не вернусь, я покидаю вас навсегда.

– Как это – навсегда?

– А так, навсегда и все.

– Я вызову, и за тобой приедут и увезут в больницу, ты просто болен, – вставая с колен, сказала Екатерина Ивановна.

– Я не болен. Мне нужно порошки пить, так что ты иди к себе.

– Иван, не уходи. Завтра доктор Николай Карлович придет, он и определит, здоров ты или нет. Я ему все расскажу.

– Да пусть проверяет, все это чепуха какая-то. Маша, поди сюда.

Служанка тотчас показалась на пороге кабинета.

– Маша, – обратился к ней Иван Федорович, – вот, возьми деньги и быстрей беги в «Гранд Отель Европа», там забронируешь на завтра двухместный номер люкс. Все поняла?

– А чего ж непонятного, барин, сейчас иду одеваться, – ответила Маша.

– Как на завтра, почему так скоро? Ты и доктора, дожидаться не будешь? – сказала удивленно Катерина Ивановна.

– Дождусь – и поеду, – ответил Иван Федорович. – А теперь иди к себе, мне отдохнуть надо.

– Номер двухместный, вторая кровать для нее?

– Ты, Катя, опять не угадала, просто он просторный. А теперь иди и думай что хочешь.

Катерина Ивановна, выдержав паузу, повернулась и ушла в спальню. Там она попыталась вязать, но слезы, катившиеся из глаз, помешали ей это сделать. Тогда, повалившись на бок, уткнулась в подушку. Только приход Маши оживил ее, она встала, утерла слезы и пошла в гостиную.

– Простите, барин, двухместные уже заняты. Я согласилась на одноместный, – войдя в кабинет Ивана Федоровича, объявила Маша.

– Ну, и этого довольно, – ответил он.

– Маша, обедать пора, накрывай на стол, – сказала Катерина Ивановна строгим голосом.

– А мне в кабинет принесешь, – сказал Иван Федорович, не вставая с дивана.

После обеда Иван Федорович заходил по кабинету, обдумывая свои действия, а Катерина Ивановна утерла слезы и села в кресло читать. Так они и просидели до самого вечера в разных комнатах. Она – в спальне, а он – в своем кабинете. Ночевали так же. Иван Федорович поднялся рано, в девять часов утра, и сразу кликнул Машу, чтобы та достала из кладовки два больших чемодана. В них он сам начал складывать свою одежду. За этим занятием его и застал пришедший Блюменштайн.

– Вот, посмотрите, Николай Карлович, он уходит навсегда от нас с Родей. Его необходимо положить в больницу.

– Что, так и сказал: «Навсегда»? – спросил доктор.

– Да, именно так и объявил.

– Иван Федорович, я бы не советовал вам сейчас покидать свой дом. Припадок может повториться, через три-четыре дня, – сказал Николай Карлович.

– Он еще и царя вздумал убить! – сказала Катерина Ивановна.

– А сам не хотел стать царем? Это уже похоже на SCHIZOPHRENIA10. Тем более вам надо сидеть дома.

– Его определенно нужно положить в больницу! – сказала Катерина Ивановна.

– Ни в какую больницу я не поеду! Или, силой потащите? – сказал строго Иван Федорович, продолжая собирать вещи и укладывать их в чемодан.

– Я не знаю, что делать, Николай Карлович.

– А ничего не надо делать, опустите его, он сам к вам придет. Только пить ему пока нельзя, а то последствия будут еще хуже. Да, кстати, я еще порошки принес. Вот, возьмите! – и он протянул руку с лекарствами Ивану Федоровичу. Тот взял и положил в карман пиджака.

– Не вернется, у него, наверно, женщина есть на стороне.

– Ну, разводы в наше время не редкость. Крепитесь, Катерина Ивановна, пойдите, сейчас дам вам успокоительное, – сказал господин Блюменштайн и достал из своего саквояжа маленький сверточек бумажки.

– Иван, я же без тебя умру!!! – уходя, истерично вскрикнула Катерина Ивановна, а слезы буквально лились из ее глаз. Иван же, не обращая внимания на расстроенную свою жену, продолжал складывать вещи в чемоданы.

– Успокойтесь, пойдемте я вас провожу, – беря ее под руку и уводя из кабинета.

Чемоданы были собраны, и Иван Федорович, а с женой он так и не попрощался, вместо этого он крикнул Машу, чтобы пришел дворник. Когда он явился, Иван Федорович дал ему целковый, приказал поймать извозчика, погрузить чемоданы на сани и отвезти их и его в «Гранд Отель Европа». Спустя час Иван Федорович уже был у дверей гостиницы. Когда все формальности были улажены, и он был со своей поклажей у себя в номере, он сел в кресло. «Надо идти к царице моего сердца и объявить ей об этом», – подумал Иван Федорович и, встав с места, запер номер, спустился на улицу, поймал извозчика и поехал к ней.

ВСТРЕЧА

Как всегда, за квартал до дома номер двадцать четыре Измайловской роты он слез и пошел пешком. Открыла ему снова она, но она была не одинока – на кухне сидел Андрей Желябов и что-то писал.

– Ты как говорила? «Уйдешь от жены – тогда и приходи». Вот, волю твою я исполнил. Я навсегда ушел от жены.

– А я знаю, что ты ушел от нее, мне записку прислали от твоей жены. Вот она, – и Перовская достала бумажку. Вот, ждет меня сегодня. Здорово твой братец постарался. Он очень опасен для нас, а ты за него поручился. Удивительно, как нас еще не арестовали.

– Пошли кого-нибудь, а сама не ходи.

– Нет уж, я пойду, хочу посмотреть на нее.

– Я пришел пригласить тебя на обед в честь моего переезда.

– Она не пойдет, в светлый час дня в городе слишком много шпионов, ее тут же схватят, а вечером темно будет, тогда и пойдет, – сказал Желябов.

– А ты что скажешь? – спросил Иван Федорович, обращаясь к Перовской.

– А я, как жена, должна делать, что мне велит мой муж, – ответила Перовская. – Ты не вовремя пришел, я пришлю тебе записку, когда можно будет, а сейчас иди. Кстати, где ты сейчас живешь?

– В «Гранде Отеле Европа».

– Завтра Новый год справлять будем, ты приходи в десять вечера в съемную квартиру купца Сничкина на третий этаж, номер восемь. Будем тебя принимать в Исполнительный комитет, получишь новый паспорт. Там и увидимся. Хорошо?

– Хорошо, – сказал Иван Федорович и повернулся, чтобы уйти.

– Жди, – бросила она ему на прощанье.

C тем и покинул Иван Фёдорович ее и пошел в уже привычный трактир. День на удивление пролетел быстро, и Катерина Ивановна отправилась на встречу с незнакомой ей женщиной. Придя в комнату для свиданий с нею на полчаса раньше, она села на стул, стоявший рядом со столом, и стала ждать. В назначенный час дверь комнаты приоткрылась и вошла Софья Перовская в сопровождении Желябова. Катерина Ивановна ждала кого угодно, только не такую маленькую девочку с мальчишечьим лицом, одетую в гимназическое платьишко с белым воротничком. Но в ту же секунду подавила в себе это удивление.

– Наш разговор не должен проходить в присутствии мужчин. Видите? Я одна пришла, – потребовала Катерина Ивановна.

– Андрей, выйди, – сказала Перовская.

Желябов нехотя вышел за дверь комнаты.

Как только они остались одни, Катерина Ивановна чуть не засмеялась, подумав о том, что зря она это все затеяла.

– Я, признаться, очень удивлена, увидев вас такую. Я-то, грешным делом, думала: придет дама невиданной красоты, во всем убранстве, некая светская львица, – с улыбкой сказала Катерина Ивановна, – А тут мне сначала подумалось: а не служанка ли вы? Но, увидев вашего сопровождающего, я убедилась, что это не так.

– Зато вы выглядите – хоть на бал вас веди. Запах ваших духов я еще в коридоре почувствовала, – без капли смущения ответила Перовская, садясь на стул напротив Катерины Ивановны.

– Я пригласила вас поговорить о своем муже – Иване Федоровиче Карамазове, – сказала Катерина Ивановна, предупреждая вопрос Перовской.

– А что о нем говорить? Вы вся такая эффектная, и остались без своего мужа, а вот меня, такую, казалось бы, простушку, любят двое мужчин. Видимо, ваша родословная подвела. Вы откуда приехали? Из провинции? Чьих родов будете? Неизвестно.

– Мой отец в войсках служил.

– А я дочь бывшего генерал-губернатора Петербурга. Вот так. Происхождение здесь играет не последнюю роль, его издалека видишь. Чем вы занимались, будучи в своем уездном городишке? Ничем. Так проживали благодаря кому?

Тетке из Москвы.

– Ну вот, настоящей работы не знали и образования путного никакого не имели. А он человек деятельный, вы же, видимо, как только вышли за него, так в тихое болото превратились. Ему просто скучно с вами стало, он человек идейный, а у вас никакой мыли нет, вот он и ушел от вас. А теперь пришли и требуете от меня отдать вам мужа. Да он со скуки с вами пропадет.

– Ушел-то он к вам? Или вы какую-то другую представляете?

– Да какая разница, к кому – ко мне или еще к кому-нибудь. Ему главное, чтобы интересно жить было, а не сидеть с пустой головой около вашей юбки.

– Но, если пришли вы, значит, он к вам ушел.

– Disons.

– Я не понимаю иностранного языка, потрудитесь перевести.

– Я сказала «допустим».

– Оставьте его, пожалуйста, он отец нашего семилетнего ребенка.

– Которого нелюбимая женщина родила. Он же женился на вас из-за чувства благодарности. Он мне рассказывал всю вашу историю.

– Ваши взаимоотношения тоже не крепки, у вас все построено на его страсти, и она скоро пройдет, и вы будете так же несчастны, как я сейчас, – парировала Екатерина Ивановна.

– Нет, все не так. Он служит очень серьезному делу, он идейный человек, я же вам говорю, но вы в силу своей необразованности допустить этого не можете.

– Убийство царя?

– А это уж, простите, дамочка, не вашего ума дело. Забудьте навсегда про это и никому не говорите, а то ваш ребенок останется сиротой. J’ai bien compris? Я понятно сказала? – и тут же перевела, вспомнив, что ее собеседница по-французски не понимает.

– Вы мне угрожаете?

– Нет, просто предостерегаю.

– Мне до этого нет дела, мне мой муж надобен.

– Да с чего вы взяли, что он ваш муж? Сходили в церковь, обряд совершили – и все, муж, что ли? Ни он, ни я в Бога не веруем, и все ваше венчание – полная profanation – профанация.

– Он больной человек, ему необходимо лечиться.

– И чем же?

– У него белая горячка, он два раза лежал в психиатрической больнице. Возможно, он не отдаёт себе отчета о своих действиях. За ним уход необходим.

– А может, вы все это наговариваете? Но мы понаблюдаем за ним. И запомните: к вам он больше не вернется, как бы там ни было.

– Почему вы так уверены?

– Потому что он никогда вас не любил. Да, думал, что полюбит, но не вышло. Бывает. А жил с вами из чувства благодарности. Вы, видимо, не можете ему дать того, что он получает от меня. И ребенок родился у вас не от любви, а потому что вы его захотели, а он исполнил ваше желание, надеясь через него полюбить вас, но не сложилось, потому он к нему и холоден остался. Не нужен он ему.

Катерина Ивановна едва сдерживала слезы, встала со стула и подошла к окну. На улице стояла тишина, лишь изредка падал снег.

– А знаете, я вам не верю. Он обязательно вернется к нам с Родей, как только поймет всю лживость вашего учения, которое вы проповедуете, и страсть его утихнет к вам. А я буду ждать и всегда – днем или ночью – приму его, и никаких обид с моей стороны не будет. Сколько потребуется, столько и буду ожидать, и жить этим буду. Погодите, наступит мой день, я больше, чем уверена.

– Какая же вы непонятливая. Не вернется он к вам никогда, можете вечно ждать его, только напрасно. Вы богатая женщина, найдите себе другого, им и утешитесь.

– Не надо мне другого, я его люблю. Мне он нужен.

– Тогда до конца жизни будете страдать.

– Ну и пусть, но надежду не потеряю. Я еще раз прошу вас: отступитесь от него.

– Да я его и не держу, он сам выбрал этот путь и не сойдет с него, даже если б я его прогнала, только я не сделаю этого, потому что у нас дело есть, и он уже участвует в нем. Как у вас все довольно просто: ушел, пришел. Нет, все гораздо серьезней, чем вы думаете. Если он взялся за это дело, то не отступит, потому что выхода из этого нет. Так что прощайте, думаю, я все вам объяснила. – Перовская встала и пошла к выходу.

– Я все равно его вытащу из вашего дела, и он вернется ко мне! – сказала Катерина Ивановна.

– Только попробуйте нам мешать – месть будет быстрая и жестокая, – сказала Перовская, открывая дверь комнаты.

ЗАКАТ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА II

Выстрел за границей

Первой поездкой после принятия Высочайшего манифеста была Варшава. В начале мая из Москвы через Брест-Литовск его поезд прибыл на La Gare de Varsovie. В сопровождении министра, статс-секретаря Царства Польского Туркула, умершего по дороге, и министра иностранных дел князя А. М. Горчакова. Также в Варшаву прибыли высокопоставленные лица: Великая княгиня Ольга Николаевна с супругом, наследным принцем Виртембергским, и великий герцог Саксен-Веймарский. Еще приехали приветствовать Его Величество от имени короля прусского – генерал-адъютант граф Гребен и от императора австрийского – фельдмаршал-лейтенант князь Лихтенштейн. На известительную грамоту о воцарении: от королевы великобританской – лорд Грей и от короля бельгийцев – князь де Линь. Также съехались в большом количестве из Царства Польского губернские и уездные предводители дворянства, дворяне-помещики, придворные, кавалерственные и знатные дамы. Одиннадцатого мая при дворянских предводителях, сенаторах и высшем католическом духовенстве Александр II в здании Сейма произнес на французском языке знаменательную речь:

«Господа, я прибыл вам с забвением прошлого, одушевленный наилучшими намерениями для края. От вас зависит помочь мне в их осуществлении. Но прежде всего я должен вам сказать, что взаимное наше положение необходимо выяснить. Я заключаю вас в сердце своем, также как и финляндцев и прочих моих русских подданных; но хочу, чтобы сохранен был порядок, установленный моим отцом. Итак, господа, прежде всего оставьте мечтания (“Point de reveries!” – эти слова Государь повторил дважды). Тех, кто захотел бы оставаться при них, я сумею сдержать, сумею воспрепятствовать их мечтам выступить из пределов воображения. Счастье Польши зависит от полного слияния ее с народами моей Империи. То, что сделано моим отцом, хорошо сделано, и я поддержу его дело. В последнюю восточную войну ваши сражались наравне с прочими, и князь Михаил Горчаков, бывший тому свидетелем, воздает им справедливость, утверждая, что они мужественно пролили кровь свою в защиту отечества. Финляндия и Польша одинаково мне дороги, как и все прочие части моей Империи. Но вам нужно знать, для блага самих поляков, что Польша должна пребывать навсегда в соединении с великой семьей русских Императоров. Верьте, господа, что меня одушевляют лучшие намерения. Но ваше дело – облегчить мне мою задачу, и я снова повторяю: Господа, оставьте мечтания! оставьте мечтания! Что же касается до вас, господа сенаторы, то следуйте указаниям находящегося здесь наместника моего, князя Горчакова; а вы, господа епископы, не теряйте никогда из виду, что основание доброй нравственности есть религия и что на вашей обязанности лежит внушить полякам, что счастье их зависит единственно от полного их слияния со святой Русью».

В следующие дни последовали балы от наместника в замке, потом – от польского дворянства, от варшавского городского общества. Пятнадцатого мая государь решил лично выразить благодарность за теплый прием. «Я очень рад, господа, – сказал Александр II, – объявить вам, что мне было весьма приятно находиться в вашей среде. Вчерашний бал был прекрасен. Благодарю вас за него. Я уверен, что вам повторили слова, с которыми я обратился к представителям дворянства при их приеме пять дней тому назад. Будьте же, господа, действительно соединены с Россией и оставьте всякие мечты о независимости, которые нельзя им ни осуществиться, ни удержать. Сегодня повторяю вам опять: я убежден, что благо Польши, что спасение ее требует, чтобы она соединилась навсегда, полным слиянием, с славной семьей русских Императоров, чтобы она обратилась в неотъемлемую часть великой всероссийской семьи. Сохраняя Польше ее права учреждения в том виде, в каком ей даровал мой отец, я твердо решился делать добро и благоприятствовать процветанию края. Я хочу обеспечить ему все, что может быть ему полезно и что обещано или даровано моим отцом; я ничего не изменю. Сделанное моим отцом – хорошо сделано; царствование мое будет продолжением его царствования; но от вас зависит, господа, сделать эту мою задачу выполнимой; вы должны помочь мне в моем деле. На вас ляжет ответственность, если мои намерения встретят химерическое сопротивление. Чтобы доказать вам, что я помышляю об облегчениях, предупреждаю вас, что я только что подписал акт об амнистии; я дозволяю возвращение в Польшу всем эмигрантам, которые будут о том просить. Они могут быть уверены, что их оставят в покое. Им возвратят их прежние права и не будут производить над ними следствия. Я сделал лишь одно исключение, изъяв старых, неисправимых и тех, которые в последние годы не переставали составлять заговоры или сражаться против нас. Все возвратившиеся эмигранты могут даже, по истечении трех лет раскаяния и доброго поведения, стать полезными, возвратясь на государственную службу. Но прежде всего, господа, поступайте так, чтобы предположенное добро было возможно, и чтобы я не был вынужден обуздывать и наказывать. Ибо если, по несчастию, это станет необходимым, то на это хватит у меня решимости и силы: не вынуждайте же меня к тому никогда. Поняли ли вы меня? Лучше награждать, чем наказывать. Мне приятнее расточать похвалу, как я делаю это сегодня, возбуждать надежды и вызывать благодарность. Но знайте также, господа, и будьте в том уверены, что если окажется нужным, то я сумею обуздать и наказать, и вы увидите, что я накажу строго. Прощайте, господа».

На следующий день император отправился в Берлин. А через семь лет спустя после его визита случилось польское восстание. Прибывшие из эмиграции даже не думали оставлять свою идею о свободной Польше. И вот одиннадцатого января шесть тысяч повстанцев, разбитых на тридцать три отряда, начали борьбу. Пик восстания пришелся на весну – лето. Тогда Александр II сменил наместника, им стал Муравьев, бывший уже в отставке. Его любимая поговорка: «Я не тот, кого вешают, я тот, который сам вешает». Он при помощи расквартированной девяностотысячной армии довольно скоро подавил все выступления. В этой борьбе погибло около двух тысяч поляков, двенадцать с половиной тысяч семей были высланы вглубь империи, а дома их разрушены. Казнены сто двадцать восемь человек, а по всей Польше – четыреста человек. Семь тысяч поляков покинули свою родину. Кроме того, Польша больше не могла именоваться Царством. Так закончилась польская борьба за независимость. А Муравьев получил титул графа и снова был отправлен в отставку.

Спустя пять лет, в мае, после польского восстания, Александру II пришло лично от Наполеона III приглашение посетить «Всемирную выставку произведений земледелия, промышленности и художеств». Весь Двор был против, а с императрицей случилась истерика, когда государь объявил, что он непременно должен посетить ее. Дело в том, что Париж был настоящим гнездом польских эмигрантов, и все опасались за жизнь императора, но его это не останавливало. Там, где стоит Триумфальная арка, жила со своей невесткой бывшая фрейлина его жены, та, что покорила навсегда его сердце, Екатерина Долгорукая, и этого шанса увидеть ее он не мог упустить.

Кроме того, на выставку собирались все монархи, и выдался прекрасная случай пересмотреть Парижский мирный договор от 1856 года, чтобы Российская империя получила возможность иметь на Черном море свой флот.

Поезд с Александром II и его свитой прибыл двадцатого мая на Северный вокзал Парижа. Его встречал сам Наполеон III. Столица Франции встретила Александра II неприветливо: на всем пути кортежа стоял народ с плакатами «Да здравствует Польша!», а вечером в «Опере Комик» шел спектакль с не очень приличной историей о его прабабушки Екатерины II. Пришлось покинуть свои места со второго действия. Его разместили в Елисеевском дворце, в тех же апартаментах, в которых был в 1814 году его дед Александр I.

После возвращения со спектакля государь дождался полуночи и зашел к своему министру двора, который почти засыпал. Александр II испросил у него огромную сумму в сто тысяч франков для ночной прогулки. Тот был сильно удивлен, но денег дал, сообщив об этом начальнику тайной полиции Петру Шувалову, а тот его успокоил, сказав, что за самодержцем ведется слежка, да и французская полиция не дремала. Путь императора лежал, конечно, к его любимой женщине Екатерине, которая жила в скромной гостинице на улице Басс-дю-Рампар. Вернувшись лишь в три часа ночи, он принял решение: теперь она постоянно будет состоять в его свите. И каждый вечер нанятый фиакр привозил ее в Елисеевский дворец. Днем же его отвезли на выставку, и будучи заядлым лошадником, он осмотрел конюшню, где содержались русские лошади. Вечер же был организован в Версале, где был организован прием и торжественный ужин в его честь.

На следующий день Александр II прогуливался в саду Тюильри. К нему подвели цыганку Тамару, которая посмотрела ему прямо в глаза и взяла его руку. Увидев линии его ладони, сказала: «Семь смертей вижу я в твоей судьбе, государь, шесть раз твоя жизнь будет висеть на волоске, но не оборвется, в седьмой раз смерть тебя догонит. Бойся женщину с белыми волосами, с белым батистовым платком». Император покраснел, и лицо его стало выражать страх. Он вспомнил покушение на него Каракозова.

Предсказание цыганки начало сбываться, когда наступило двадцать пятое мая. В пятом часу, после военного смотра на ипподроме Лоншам, император с двумя его сыновьями – цесаревичами Владимиром Александровичем, Александром Александровичем (будущим Александром III) – и Наполеоном III ехали в одной коляске через Булонский лес. На всем их пути побочным скопились толпы народа. Экипаж двигался очень медленно, чтобы не придавить кого-нибудь. Когда они поднялись на Гранд Каскад, из общей массы людей со стороны Наполеона III выступил человек и поднял руку с двуствольным пистолетом. По ней ударил берейтор, раздался выстрел, и пуля попала в лошадь шталмейстера, следом второй, и пистолет буквально взорвался, повредив руку преступника. Покусившегося на жизнь высоких особ тут же схватили, и толпа в ярости чуть было не разорвала его на кусочки.

На следующий день в Елисеевский дворец к самодержцу приходили императрица Евгения и Наполеон III, умоляли Александра II не сокращать свой визит и рассказали, что стрелявший – двадцатилетний польский эмигрант, звали его Антон Березовский.

Как потом оказалось, он сын бедного преподавателя музыки, уроженец Волынской губернии, поляк по национальности, выходец из бедной шляхетской семьи. Эмигрировал во Францию, где работал в слесарной мастерской, затем поехал в Польшу, и участвовал в восстании, потом вернулся обратно в Париж. За день до покушения купил пистолет за девять франков. Суд над ним состоялся пятнадцатого июля, на нем Березовский сказал, что, убив царя, он надеялся освободить Польшу. Эта мысль зародилась давно, как стал он себя помнить. Единственное, о чем он сожалел, так это о том, что все это случилось на земле дружественной Франции. Был приговорен к каторге пожизненно, с отбыванием наказания в Новой Каледонии, но через сорок лет его амнистировали. После отбытия срока остался на острове, прожив до шестидесяти девяти лет, он скончался в городке Бурай.

Александр II возвратился в Петербург в мрачном настроении. Переговоры о черноморском флоте провалились, предсказание цыганки начало обретать реальные черты. Единственным утешением было то, что он привез свою возлюбленную Екатерину Долгорукую.

ШАБАШ

Вот и наступил Новый год. Исполнительный комитет «Народной воли» собрался в полном составе, чтобы отпраздновать на квартире у Гессы Гельфман. Набилось полное помещение, стульев не хватало, многие просто стояли посереди стоящего накрытого стола, но все же давки не было и свободное пространство присутствовало. Иван Федорович занял место у окна и молча за всеми наблюдал. Стоял тихий галдеж.

– Товарищи! – Залез на табуретку Андрей Желябов и обратился ко всем собравшимся, рядом с ним стояла Софья Перовская. – Я предлагаю прежде, чем начать праздновать, провести собрание, тем более есть важные вопросы, которые нужно решить. Итак, сегодня мы принимаем в свои ряды нового члена, это Иван Федорович Карамазов. Теперь, конечно, не Карамазов, а Святозаров Николай Петрович. Вот, держи новый паспорт, – и Желябов по цепочке через людей, стоящих рядом, передал документ Ивану Федоровичу. Тот открыл, посмотрел его и убрал во внутренний карман. – Теперь, как и все здесь присутствующие, находитесь на нелегальном положении. Поскольку я с финансами не в ладах, то вы будете нашим казначеем. Я прошу вас не задерживать с переоформлением вашего имущества на новое имя, и выдайте как можно скорей, пожалуйста, зарплату членам исполнительного комитета.

Все начали тесниться около Ивана Фёдоровича, каждый стремился поздравить и пожать ему руку. А он, стоя в смущении и натягивая улыбку на лицо, отвечал на проявленное всеобщее внимание. Одной из первых к нему подошла Перовская и поцеловала его в лоб, сказав: «Добро пожаловать в dans le monde athée11. Когда брожение народовольцев закончилось, Желябов продолжил:

– Второе, что бы я хотел сказать, это то, что на прошлом собрании мы сделали ставку на рабочих и матросов, но нельзя просто их образовывать, хотя это тоже важно, нужно еще и пропагандировать. Мы, конечно, это делаем, но пока как-то хаотично. Я предлагаю Программу рабочих, членов партии «Народная воля». Вот ее текст, – и он поднял вверх несколько листков бумаги. – Читаю, а потом мы проголосуем и вам ее раздадим. Экземпляров пока немного, но потом достанется всем, и ее нужно будет раздать тем, кто уже твердо стоит на революционной ноге. Другим – просто зачитывать. Итак, я начинаю: «Исторический опыт человечества, а также изучение и наблюдение жизни народов убедительно и ясно доказывают, что народы тогда только достигнут наибольшего счастья и силы, что люди тогда только станут братьями, будут свободны и равны, когда устроят свою жизнь согласно социалистическому учению, то есть следующим образом:

1. Земля и орудия труда должны принадлежать всему народу, и всякий работник вправе ими пользоваться.

2. Работа производится не в одиночку, а сообща (общинами, артелями, ассоциациями).

3. Продукты общего труда должны делиться по решению между всеми работниками, по потребностям каждого.

4. Государственное устройство должно быть основано на союзном договоре всех общин.

5. Каждая община в своих внутренних делах вполне независима и свободна.

6. Каждый член общины вполне свободен в своих убеждениях и личной жизни; его свобода ограничивается только в тех случаях, где она переходит в насилие над другим членом своей или чужой общины.

Если народы перестроят свою жизнь так, как мы, социалисты-работники, этого желаем, то они станут действительно свободны и независимы, потому что не будет более ни господ, ни рабов. Каждый может тогда работать, не попадая в кабалу к помещику, фабриканту, хозяину, потому что этих тунеядцев не будет и в помине. Землею станет пользоваться каждый, желающий заниматься хлебопашеством. Фабрики и заводы будут в руках тех общин, которые пожелают пристать к фабричному труду. Каждый будет иметь все, что ему нужно для жизни, а потому не станет продавать себя, свой труд, свои убеждения, да и покупать-то будет некому.

Работа общиною, артелью даст возможность широко пользоваться машинами и всеми изобретениями, и открытиями, облегчающими труд; поэтому у работников, членов общины, производство всего нужного для жизни потребует гораздо меньше труда и в их распоряжении останется много свободного времени и сил для развития своего ума, и занятия наукою. Такая жизнь даст работнику много наслаждений, о которых он теперь и понятия не имеет, даст ему научное знание и сделает его самого способным служить дальнейшему развитию науки, облегчению труда и улучшению жизни. Число всяких улучшений сделается бесконечно больше, чем теперь, и люди-работники достигнут высокой власти над природой.

Личная свобода человека, т. е. свобода мнений, исследований и всякой деятельности, снимет с человеческого ума оковы и даст ему полный простор.

Свобода общины, т. е. право ее вместе со всеми общинами и союзами вмешиваться в государственные дела и направлять их по общему желанию всех общин, не даст возникнуть государственному гнету, не допустит того, чтобы безнравственные люди забрали в свои руки страну, разоряли ее в качестве разных правителей и чиновников и подавляли свободу народа, как это делается теперь.

Мы глубоко убеждены, что такой общественный и государственный порядок обеспечил бы народное благо, но мы знаем также по опыту других народов, что сразу и в самом близком будущем невозможно добиться полной свободы и прочного счастья народа. Нам предстоит долгая и упорная борьба с правителями и расточителями народного богатства – постепенное завоевание гражданских прав. Слишком долго, целые века правительство и все прихвостни его, которым теперь хорошо и тепло живется, из сил выбивались, чтобы держать русский народ в послушании и забитости. Им это почти всегда удавалось. Действительно, темные люди в большинстве случаев не сознают и не чувствуют, что они граждане своей родной страны и не должны дозволять, чтобы страною распоряжались коронованные проходимцы и всякие охотники до чужого труда и кармана; бедным, голодным людям слишком часто приходилось дрожать и унижаться перед сильными и богатыми, даже мошенничать и продаваться, и все из-за насущного куска хлеба… Потому люди настоящего времени не могли бы устроиться и жить в ладу при таких хороших и справедливых порядках, где нет ни богатых, ни бедных, ни господ-тунеядцев, ни слуг-работников, где все равно обеспечены, все трудятся, все свободны. Унывать, однако, не приходится.

Если в наше время такие порядки нам не по плечу, то следует к ним приближаться постепенно, добиваясь если не полной свободы и счастья, то во всяком случае больше свободы и значительного улучшения своей жизни. При лучших порядках и лучшей жизни люди станут умнее, нравственнее, поймут наконец, что они граждане, т. е. полноправные хозяева своей страны, и пойдут далее, т. е. устроят свою жизнь еще лучше, еще справедливее. При этом тот общественный и государственный порядок, которого желаем мы, социалисты-работники, должен служить людям путеводною звездою, чтобы они не сбились и не попали в новые цепи, в еще худшую кабалу.

Мы ставим задачею своей жизни помочь всему русскому народу выйти на новый путь свободы и лучшей жизни. Положение народа так тяжело, жизнь его так безобразна, что обязанность всех понимающих дело и честных людей – поддержать нас и положить конец этому безобразию. Так идти дела далее не могут и не должны. Поглядите: в деревнях крестьянская земля постепенно переходит в руки кулаков и спекуляторов; в городах фабричные и заводские рабочие попадают все в большую кабалу к фабриканту: капиталисты становятся силой, с которой разъединенным рабочим бороться трудно; государство и правительство стягивают к себе все богатство и силу страны при содействии целой армии чиновников, вполне независимых от народа и вполне покорных воле правительства; весь народ отдан под надзор жадной и невежественной полиции (урядников и других полицейских чинов). В последнее время правительство нашло, что волостные суды и сходы дают слишком большой простор народному духу, и порешило прибрать их к рукам.

Всякому видно, что этими мерами желают вконец обессилить русский народ и заглушить в нем всякое стремление к вольной жизни. Можем ли мы, социалисты-работники, могут ли все понимающие дело рабочие допустить, чтобы русский народ вели по этому опасному пути? Нет! Все мы должны добиваться таких порядков, где бы сам народ стал господином страны, где бы не правительственные чиновники, а он сам решал, какой путь приведет его к благоденствию и свободе. Необходимо сделать первый шаг!

Но этот шаг следует обдумать. Следует прежде всего выяснить себе, кто наши враги, кто наши друзья и каких изменений в теперешних порядках следует добиваться. Мы должны знать, что:

1. Все, кто живет теперь за счет народа, т. е. правительство, помещики, фабриканты, заводчики и кулаки, никогда по доброй воле не откажутся от выгод своего положения, потому что им гораздо приятнее взвалить всю работу на спину рабочего, чем самим приняться за нее. Эти господа смекают, что рабочий народ будет служить им лишь до тех пор, пока он темен, задавлен нуждою и разорен, пока он не понимает, что сила его – в союзе всех работников. Поэтому бесполезно ждать от этих господ улучшения теперешних порядков. Правда, они устраивают иногда комиссии для улучшения быта рабочих на фабриках и заводах; но все заботы их напоминают заботы хозяина о содержании рабочего скота.

Никогда не станут они думать о поднятии народного образования, никогда не дозволят рабочему человеку устроиться так, чтобы он перестал в них нуждаться. Стало быть, рабочий народ должен рассчитывать на свои силы – враги ему не помогут.

Но народ всегда может рассчитывать на верного союзника – социально-революционную партию. Люди этой партии набираются из всех сословий русского царства, но жизнь свою отдают народному делу и думают, что все станут равны и свободны, добьются справедливых порядков только тогда, когда делами страны будет заправлять рабочее сословие, т. е. крестьянство и городские рабочие, потому что все другие сословия если и добивались свободы и равенства, то лишь для себя, а не для всего народа. Поэтому социально-революционная партия – лучший союзник, и рабочий народ всегда может братски протянуть ей руку.

Кроме нее, у народа нет других верных союзников: однако во многих случаях он найдет поддержку в отдельных лицах из других сословий, в людях образованных, которым также хотелось бы, чтобы в России жилось свободнее и лучше. Их не очень тревожит то обстоятельство, что русский крестьянин в кабале у хозяина и кулака, потому что этот гнет им незнаком, но они испытали на своей шкуре произвол полицейский и чиновничий и охотно помогли бы народу с ним покончить. Народ, конечно, выиграл бы от послабления правительственного гнета: всем дышалось бы вольнее, мысль каждого человека работала бы сильнее, знания стали бы доступнее всем, число доброжелателей народа возросло бы, но главное – народ мог бы сговориться и сплотиться. Поэтому рабочий народ не должен отвергать этих людей: выгодно добиться расширения свободы рука об руку с ними. Нужно только, чтобы рабочие не забывали, что их дело на этом не останавливается, что вскоре придется расстаться с этим временным другом и идти далее в союзе с одною социально-революционною партией.

2. Перемены в порядках, которые мы желаем совершить, должны быть понятны народу и согласны с его требованиями, иначе он не станет их вводить и поддерживать; на другие же сословия, как мы сказали, рассчитывать нельзя, потому что они сделают не то, что выгодно для народа, а то, что выгодно им самим.

3. Перемены в порядках должны приближать жизнь к социалистическому строю.

Принимая все это во внимание, мы признаем, что в ближайшее время мы можем добиваться следующих перемен в государственном строе и народной жизни:

1. Царская власть в России заменяется народоправлением, т. е. правительство составляется из народных представителей (депутатов); сам народ их назначает и сменяет; выбирая, подробно указывает, чего они должны добиваться, и требует отчета в их деятельности.

2. Русское государство по характеру и условиям жизни населения делится на области, самостоятельные во внутренних своих делах, но связанные в один Общерусский союз. Внутренние дела области ведаются Областным управлением; дела же общегосударственные – Союзным правительством.

3. Народы, насильственно присоединенные к русскому царству, вольны отделиться или остаться в Общерусском союзе.

4. Общины (села, деревни, пригороды, заводские артели и проч.) решают свои дела на сходах и приводят их в исполнение чрез своих выборных должностных лиц – старост, сотских, писарей, управляющих, мастеров, конторщиков и проч.

5. Вся земля переходит в руки рабочего народа и считается народною собственностью. Каждая отдельная область отдает землю в пользование общинам или отдельным лицам, но только тем, кто сам занимается обработкой ее. Никто не вправе получить земли больше того количества, которое он сам в силах обработать. По требованию общины устанавливаются переделы земель.

6. Заводы и фабрики считаются народною собственностью и отдаются в пользование заводских и фабричных общин; доходы принадлежат этим общинам.

7. Народные представители издают законы и правила, указывая, как должны быть устроены фабрики и заводы, чтобы не вредить здоровью и жизни рабочих, определяя количество рабочих часов для мужчин, женщин и детей, и проч.

8. Право избирать представителей (депутатов) как в Союзное правительство, так и в Областное управление принадлежит всякому совершеннолетнему; точно так же всякий совершеннолетний может быть избран в Союзное правительство и Областное управление.

9. Все русские люди вправе держаться и переходить в какое угодно вероучение (религиозная свобода); вправе распространять устно или печатно какие угодно мысли или учения (свобода слова и печати); вправе собираться для обсуждения своих дел (свобода собраний); вправе составлять общества (общины, артели, союзы, ассоциации) для преследования каких угодно целей; вправе предлагать народу свои советы при избрании представителей и при всяком общественном деле (свобода избирательной агитации).

10. Образование народа во всех низших и высших школах даровое и доступное всем.

11. Теперешняя армия и вообще все войска заменяются местным народным ополчением. Все обязаны военной службой, обучаются военному делу, не отрываясь от работы и семьи, и созываются только в случае определенной законом надобности.

12. Учреждается Государственный Русский банк с отделением в разных местах России для поддержки и устройства фабричных, заводских, земледельческих и вообще всяких промышленных и ученых общин, артелей, союзов.

Вот какие, по нашему мнению, перемены в народной жизни могут быть совершены в ближайшее время; мы думаем, что весь народ – городские рабочие и крестьянство – поймет всю их полезность и готов будет их отстаивать. Городским рабочим следует только помнить, что отдельно от крестьянства они всегда будут подавлены правительством, фабрикантами и кулаками, потому что главная народная сила не в них, а в крестьянстве. Если же они будут постоянно ставить себя рядом с крестьянством, склонять его к себе и доказывать, что вести дело следует заодно, общими усилиями, тогда весь рабочий народ станет несокрушимой силой.

Над этим придется много и усердно поработать, и мы думаем, что работу нужно повести так:

А. Те из рабочих, которые твердо порешили, что теперешние порядки и всю народную жизнь следует изменить, составляют небольшие, но дружные общества (кружки) рабочих, выясняют себе, чего следует добиваться, и готовят себя к тому времени, когда общими усилиями нужно будет приступить к выполнению переворота. Кружки должны быть связаны между собой, но в то же время должны быть тайными, недоступными для правительственных ударов.

Б. Члены кружков должны разъяснять народу, что из теперешнего гибельного порядка один выход – насильственный переворот, что переворот необходим и возможен. С этой целью члены кружков размещаются по заводам, фабрикам и деревням и заводят новые кружки рабочих и крестьян под разными предлогами, преимущественно вполне законными (так, например, кружок заводит свою кассу, библиотеку, чтения, общежития и проч.). Пользуясь уважением и любовью рабочих, члены кружка поддерживают бунтовской дух в рабочей среде, устраивают, где нужно, стачки против фабрикантов и готовятся к борьбе с полицейскими и правительственными властями, всегда стоящими за фабриканта.

Те из рабочих кружка, которые выкажут свою умелость и настойчивость в ведении рабочего дела, поступают в главные рабочие кружки, и таким образом тайный союз рабочих укрепляется.

Невозможно угадать, при каких именно условиях придется действовать рабочим союзам (рабочей организации). Но каковы бы они ни были, необходимо постоянно иметь в виду общие правила:

1. Для того чтобы добиться чего бы то ни было, рабочие должны составлять силу, способную напирать на правительство и при надобности готовую поддержать свои требования с оружием в руках. Дойдет ли дело до кровавой борьбы или враги народа уступят без бою, все равно: нужно готовить силу, и чем больше эта сила готова вступить в бой, тем скорее враги отступят без боя.

2. Напасть на врагов с надеждою на победу может только вся социально-революционная партия, в которую рабочая организация входит как часть. Партия собирает в народе и обществе силы для совершения переворота, устраивает союзы в крестьянстве и в среде городских рабочих, в войске и других общественных слоях. Партия выделяет из себя боевой союз, который нападает на правительство, расстраивает его, приводит в замешательство и этим облегчает всем недовольным – народу, рабочим и всем доброжелательным им людям – подняться и произвести повсеместный переворот.

Раз началось надежное возмущение в городе или в деревнях, партия должна поддерживать его своими силами, внести в него свои требования, вызвать подобные же волнения в других местах, где только возможно; должна объединить эти волнения в одно общее восстание и расширить его на всю Россию. Одновременно нужно расстроить правительство, уничтожить крупных чиновников его (чем крупнее, тем лучше), как гражданских, так и военных; нужно перетянуть войско на сторону народа, распустить его и заменить народным ополчением из крестьян, рабочих, бывших солдат и всех честных граждан.

Для успеха крайне важно овладеть крупнейшими городами и удержать их за собою. С этой целью восставший народ немедленно по очищении города от врага должен избрать свое Временное правительство из рабочих или лиц, известных своею преданностью народному делу. Временное правительство, опираясь на ополчение, обороняет город от врагов и всячески помогает восстанию в других местах, объединяет и направляет восставших. Рабочие зорко следят за Временным правительством и заставляют его действовать в пользу народа.

Когда восстание одержит победу по всей стране, когда земля, фабрики и заводы перейдут в руки народа, а в селах, городах и областях установится выборное народное управление, когда в государстве не будет иной военной силы, кроме ополчения, тогда немедленно народ посылает своих представителей в (Союзное правительство) Учредительное собрание, которое, упразднив Временное правительство, утверждает народные завоевания и устанавливает порядок общесоюзный. Представители действуют по точной инструкции, какую дадут им избиратели. Вот общий план деятельности партии во время переворота. Может быть, однако, и другой случай.

Если бы правительство из боязни общего бунта решилось сделать обществу кое-какие уступки, т. е. дать конституцию, то деятельность рабочих не должна от этого изменяться. Они должны заявлять себя силой, должны требовать себе крупных уступок, должны вводить своих представителей в парламент (т. е. законодательное собрание) и в случае надобности поддержать их требования массовыми заявлениями и возмущениями.

Напирая таким образом постоянно на правительство, набираясь сил в борьбе с ним, партия “Народной воли” выжидает лишь удобного момента, когда старый, негодный порядок окажется неспособным противостоять требованиям народа, и совершает переворот с полной надеждой на успех». – Раздались аплодисменты. – А теперь, товарищи, давайте голосовать.

– Сначала, может, обсудим? У меня, например, есть вопросы по последней части программы, – сказал Квятковский.

– Какие? – живо спросил Желябов.

– Как восстание поднимать будем? Где столько народу-то взять?

– Народ найдется, армию подключим. Главное – начать – Александра взорвать, а там – как барку в воду толкаешь: вначале тяжело, а потом она своим ходом идет.

– Я думаю, что это пока проект, – сказала Софья Перовская, – а дальше по ходу дела он будет дорабатываться и, конечно, обсуждаться, корректироваться.

– Потому давайте голосовать: я лично за, – сказал Богданович и поднял правую руку.

– Да, да, давайте голосовать уже, – загалдели многие.

– Голосуем: кто за? – спросил Желябов. Большинство членов Исполнительного комитета согласились с программой, против проголосовало пять человек. – Принимается, значит. Тогда собрание будем считать закрытым и переходим к празднованию Нового года, – подытожил Желябов.

– Ура, ура, ура, – как по команде ответили собравшиеся.

– Разливайте напитки. Ну, давайте, чего окаменели? – призвал всех Гриневицкий.

И что тут началось! Открывались бутылки, разливались по стаканам, и первый тост – «Смерть царю!» – закричали многие после нескольких глотков спиртного. «Ура первой программе партии!» – также раздавалось в округе. И пошло, и поехало: танцы, разговоры о будущем и жженка, и «Гей, подивуйтесь», и «Звучит труба призывная». Топали, гремели, шум стоял на весь дом. Прибегали соседи с жалобами, тогда народовольцы доставали свои револьверы, и все, кому что-то не нравилось, уходили восвояси.

Все так же у окна Иван Федорович скромно стоял в одиночестве, наблюдая за всем со стороны. Он радостно не кричал со всеми, а программу, которую зачитывал Желябов, терпеливо выслушал без всяких эмоций. Его интересовал только один вопрос: убийство Александра II, будто мир на этом заканчивался, все остальное неважно, куда кривая вывезет. Вот так пребывать в одиночестве ему довелось не долго. К нему подошла Софья Перовская.

– Скучаешь? – игриво спросила она.

– Нет. Так, о своем думаю, – ответил он.

– А как тебе наша программа? Правда хороша?

– Не знаю. Я как-то о себе думал, столько дел нужно сделать в короткий срок.

– Да, чуть не забыла, вот тебе отчет твоим деньгам: завтра, ну, уже сегодня переезжаем в нанятый подвальчик и открываем сырную лавку, будем делать подкоп.

– Начнем готовиться?

– Да. А теперь… – Она взяла его за руку и знаком предложила станцевать, он не отказался и как-то сразу влился в этот балаган, позабыв обо всем, что только недавно думал. Он любовался ею, с ней смеялся, подпевал, даже выбегал на улицу и играл в снежки, а потом их Вера Фигнер отпаивала горячим чаем. Подошел Желябов. «Все натанцевались, теперь со мной давай», – сказал он ей, и она покорно встала с дивана и пошла за ним. В эту минуту Кибальчич сел за рояль, и все начали кружить вальс. После этого как только не изгалялись в телодвижениях, даже вприсядку танцевали и краковяк и гопака давали.

Расходились все, когда только-только начало рассветать, довольные и радостные, долго обнимаясь, прощаясь, говоря о новой встрече вот так же, с шумом и весельем. Иван Федорович также почти со всеми на обнимался, но особенно с Софьей Перовской, сказал, что велика у него жажда встретиться с ней, так что он ждет и считает часы. Она улыбнулась и ответила: «Ты весточку мне пришли, где остановишься, и увидимся, не переживай, скоро, я обещаю, позову. А ты жди меня, жди».

ОДИН

Под впечатлением от прощания с Софьей Перовской и очень уставший, Иван Федорович возвратился к себе в номер. Разделся, застелил кровать и улегся в нее. «А она все-таки хороша», – подумал он и заснул. Ему приснилось, что он был вымазан с головы до пят весь в черной смоле и пытался лихорадочно очиститься от нее, но ничего не получалось, лишь только размазывал ее по телу и все. Он резко проснулся, судорожно двигая руками и ногами, а в его груди было тошнотворно и противно.

Солнце шло уже на закат, и его бордовый свет царил во всей комнате. Иван Федорович, тяжело вздохнув, посмотрел на потолок. Пролежав так с полчаса, он встал, умылся, оделся и спустился в гостиничный ресторан. Он был полон лишь наполовину. Иван Федорович выбрал столик в третьем ряду, рядом сидела пожилая дама. В эту минуту ему захотелось простых деревенских щей, о чем и справился он у официанта, когда тот подошел к нему. Но этого не оказалось, тогда он согласился на такие, какие есть. Через десять минут тарелка уже дымилась перед ним. На второе он заказал бифштекс с картошкой и клюквенный морс. Спиртного сегодня он решил не употреблять, даже пятьдесят граммов для аппетита не стал.

В ресторане Иван Федорович долго не задержался. Закончив вечерний обед, он поднялся обратно в свой номер и лег на кровать, и мысли о бытии его сразу одолели. «Сегодня, – размышлял он, – я Карамазов, а завтра – господин Святозаров Николай Петрович из Тверской губернии. Ни брата, ни сестры, ни жены, ни сына у меня теперь нет, родители-мещане давно померли (это Софья Перовская придумала). Значит, сегодня последний мой день – день, который завершает мое детство и молодость, все это теперь растворится в утреннем тумане новой жизни».

Весь следующий день Иван Федорович был весь в бегах. Он переоформлял все имущество на жену Екатерину Ивановну. Пришлось идти за ней, нужно было не только ее присутствие, но и ее подпись. Она долго не хотела, плакала и все-таки пошла. Себе же он оставлял только деньги, и то трудность, когда пришлось с Карамазова на Святозарова перевести все, что были, деньги в Адмиралтейском банке, то и тут необходимо было присутствие получателя. Но как объяснить, что Святозаров и Карамазов – одно и то же лицо? Тогда пришла мысль перевести всю сумму на предъявителя. День спустя пришлось заняться поиском квартиры. Не скоро, но нашлась недалеко от Сенной площади. Однокомнатная, небольших размеров, очень уютненькое жилище.

В этот же день он в нее и въехал и послал к Софье Перовской дворового мальчишку с запиской, в которой указал адрес, где теперь будет жить. И стал ожидать ответ от нее. Но случилось непредвиденное – под вечер у него произошел припадок белой горячки.

Он встал с кровати и стал кружиться, подняв руки вверх, не в состоянии себя контролировать. Движения его были хаотичны, потом начал плясать, а в завершение того принялся топтать тараканов, которые ему привиделись. Ему почудилось, что они везде, и даже на нем. Тогда он разделся догола и хотел было лечь в кровать, но, сдернув одеяло, увидел на простыни множество червей. Уставший, весь в ознобе, Иван Федорович просто рухнул на пол, все тело его трясло, и так заснул. Проснулся через четыре часа, не помня себя, обнаружив, что он был не в силах говорить, а только мычать. Выпив порошки, оставленные доктором, Иван Федорович (еще лихорадило и болела голова) снова уснул.

Пробудился Иван Федорович от настойчивого стука во входную дверь. «Она зовет, поди, прислала кого-то», – подумал он и, встав с кровати, накинув халат, пошел открывать дверь. На пороге стоял Желябов.

– Здравствуйте! – сказал он. – Нужны деньги на зарплату членам Исполнительного комитета. – Он назвал сумму.

Ивана Федоровича всего передернуло.

– М-м, м-м, м-м, – промычал он и пошел в комнату за чековой книжкой. «А где она? Почему не пришла?» – подумалось ему.

– Она по другим делам ушла, – угадывая его мысли, ответил Желябов.

Доставая из кармана пиджака чековую книжку, он вспомнил, что она под старой фамилией и нужно идти в банк, снять наличные и оформить новый финансовый документ. Вернувшись в переднюю, он снова промычал и пошел обратно в комнату одеваться.

– Здоров ли ты? Так денег выдашь?! – в нетерпении крикнул ему вслед Желябов.

Одевшись в тройку, Иван Федорович вернулся в переднюю, снова промычал и надел свое черное шерстяное пальто и валенки. Взял за руку Желябова и вывел его из квартиры. На улице, поймав извозчика, Иван Федорович снова промычал и про жестикулировал ему, дав понять, чтоб он их вез в банк. Старик с трудом понял, куда нужно ехать, и сани тронулись в путь.

В Адмиралтейском банке долго не понимали, о чем просит их клиент, пока не дали ему ручку и бумагу. Когда все прояснилось, тогда и выполнили его желания. Как только Желябов получил деньги, он тут же ушел, не распрощавшись. Иван Федорович остался один. Он закончил дела с банком и пошел в ближайший трактир. Походы в рестораны были закончены, ныне он не господин Карамазов, а товарищ Святозаров, а значит, теперь нужно жить по-иному – на тридцать рублей в месяц. Пообедав, а в этот раз он не позволил себе пить, вернулся к себе в квартиру. Три дня он не мог ничего сказать, но потом начал выдавливать из себя отдельные слова. Болезнь его очень измучила, но никто к нему не пришел, а он ждал ее, очень ждал. Даже хотел снова писать записку, да как-то все откладывал на потом.

Она пришла на шестой день его ожидания. Все это время он ел, пил, гулял по Невскому.

– Еле вырвалась к тебе, столько хлопот с этой лавкой, все надо тайно делать, а как, когда столько земли из-под мостовой выкопали? Вот на ходу все изобретать приходилось. Ну, ты рад, что я пришла? – сказала Перовская с порога.

– Наконец-то, – и Иван Федорович крепко сжал ее в своих объятьях. – Царица мая преблагая, если б ты только знала, сколько я выстрадал в ожидании тебя!

– Все, все, я здесь, страдания закончились, – с улыбкой сказала Перовская, когда он ее отпустил, она стала спешно раздеваться. – Времени у нас мало, так что иди застилай свою кровать.

Выйдя из передней, она увидела, что Карамазов уже лежит под одеялом. Перовская подошла и сказала, чтоб он отвернулся, потому что стесняется. Он тут же выполнил ее просьбу, а она стала снимать сначала свитер, потом свое черное, с белым воротничком платьице. Как только Перовская присоединилась к Карамазову, то снова, без всяких прелюдий, началась безудержная лошадиные скачки. Он выплеснул на нее столько страсти, что она еле переводила дух. Но это длилось недолго, буквально через час она села на кровати и сказала: «Все, закончили на этом. Нужно и о деле поговорить», и, уже встав, начала одеваться.

– О каком деле? Если о деньгах, то я выдам. Сколько надо? Только, иди сюда, – сказал Иван Федорович.

– Нет, не о деньгах.

– А о чем тогда?

– О твоем братце.

– А чего о нем говорить, он Христа исповедует и чужд социальным идеям.

– В том-то и дело, что он не социалист и очень опасен для нас.

– Да чем, звезда моя? Он безобиден, ну, как ребенок.

– Да вот в том-то и дело, по наивности своей чуть ли всей столице не растрезвонил, что ты царя хочешь убить.

– Да кто ж ему поверит?

– В полиции поверят.

– А он в полицию не пойдет, это я точно знаю.

– Зато другие могут пойти, например, твоя жена, чтобы вернуть тебя к себе. Потому ты должен нам и себе помочь устранить его.

– Это ж единственная моя родня. Царица моя, помилуй.

– Нет у тебя больше родни, как на нелегальное положение перешел, а он угроза всему делу, так что помоги немного.

– Да как? Самому пойти и кончить брата?

– Я же сказала – помоги, а не сделай. Уберет его Тимоша, он этим у нас занимается. А ты записку только напиши, что, мол, ждешь его у Конюшенного моста для важного разговора. И все, mon ami.

– Да… я… как-то… он же брат мне… а я… вот так. – Тут Иван Федорович заходил по комнате, растирая руки.

– Да не нервничай, напиши записку, а там уж не твое дело будет.

– Не могу я сейчас вот так – раз – и все.

– А как?

– Ну, денек-другой посидеть надо, обдумать там, с духом собраться, что ли.

– Да некогда думать, дело нужно делать. Что, совесть замучила? Так ты про совесть-то забудь. Ты же знал, на что шел. Пощады не будет никому, иначе своего не добьемся. Ты понял меня?

– Мне бы выпить надо, а-то как-то руки треклятые не слушаются.

– Не нервничай, сядь, выпей воды. На вот, – и она тоже встала, налила из графина стакан воды и подала ему.

– Тебе легко говорить, – жадно выпивая содержимое стакана, сказал Иван Федорович, – а тут брат, одна почти кровь. Я тогда совсем один остаюсь.

– Не жалуйся и не ной, терпеть не могу, когда ноют мужики. У тебя я есть и целый Исполнительный комитет. Ты в организации, а не сам по себе. Пиши записку. Вот перо и бумага. – Она достала все из трельяжа. Иван Федорович, держа в руке пустой стакан, молча повиновался, сев за стол.

– Что писать-то? – Он оглянулся и посмотрел жалобным взглядом на нее.

– Так. Пиши: «Алексей, жду тебя у Конюшенного моста в четыре часа после полудня по очень важному делу», точка. Подпись – Иван Карамазов.

– И все? – И Иван Федорович взял перо и написал то, что она ему сказала.

– Сделал?

– Да. Вот, на, возьми, – и он отдал ей бумагу.

– Так, посмотрим, – и она глазами пробежала по написанному. – Все вроде верно. Так, дорогой, я пошла. – Одеваясь и убирая бумагу в карман, направилась в переднюю. Иван Федорович последовал за ней. – Ну, все. Ты, молодец! – сказала Перовская, когда оделась. Затем обняла его, поцеловала в щеку и хотела развернуться к двери, но Иван Федорович не отпускал ее.

– Постой, звезда моя, а когда снова увидимся? Опять через шесть дней?

– Да не знаю я, дел по горло, отпусти. Сам не приходи, жди меня, я приду, скоро приду, обещаю тебе, – вырвавшись из его объятий, сказала Перовская и скрылась за дверью. А Иван Федорович, закрыв за ней на замок, медленно пошел в комнату, сев на кровать, наклонился и обхватил голову обеими руками.

ПОКУШЕНИЕ

Новый год Алексей Федорович встречал в кругу своей семьи. Нарядили елку конфетами и маленькими ангелочками. Накрыли праздничный стол, и больше всех была радостна Lise, доктора в один голос заявили, что она действительно беременна, вот только все они качали головами, мол: «А как рожать-то будешь?» Но она не отчаивалась по этому поводу. «Там увидим, когда время подойдет, тогда и будем думать. Главное, сбылось чудо!» – говорила с улыбкой. А Алексей Федорович был тоже рад, только не совсем – его очень тяготила мысль о брате. Он все думал, молился, просил Христа о помощи и потому часто стал молчать, мысленно перебирая способы, как ему дальше действовать в деле спасения брата. Его сильно огорчило, когда от Екатерины Ивановны он узнал, что Иван ушел от нее и ребенка. Она сидела в гостиной за столом, на котором лежали их свадебные фотографии, и плакала, и просила его почаще бывать у них. Поэтому встречал он Новый год в радости, конечно, не мог же он огорчать Lise, но с горькой оскоминой на душе. А Lise продолжала изо дня в день рассуждать, как оно будет, когда ребеночек родится, какая жизнь наступит.

– А ты кого хочешь – мальчика или девочку? – спросила Lise.

– Мне все одно, лишь бы свет белый увидел, – ответил Алексей Федорович.

– А я мальчика хочу, вот. Наследника.

– Я же думаю о том, как его выносить и родить, а мальчик или девочка – это уж как Бог пошлет, то я и готов принять с радостью.

– Да не волнуйся ты так, Алексей Федорович, Бог дал, а Богородица поможет и выносить, и родить.

– Дай бы Бог, дай бы Бог, Lise.

– Ты имя малышу придумай, потому что я хочу, чтобы если девочка родится, то назвать Марией…

– Хорошо, но если мальчик народится, то Александром, как Александр Невский и Александр Пушкин, и наш император – тоже Александр, – перебил ее Алексей Федорович.

– Согласна. Затягивать с крестинами не будем, как только я оправлюсь от родов, так и проведем. В крестную мать позовем жену твоего брата Ивана, Екатерину Ивановну, а вот в крестные отцы позвать бы Ивана, так вот, видишь, он умом тронулся. Даже не знаю, кого и звать, – задумчиво сказала Lise.

– Позовем старца Никодима, лучшего человека на всей земле не сыщешь.

– Так он же старый, и выдержит ли весь обряд, и согласится ли?

– Я его очень попрошу. А если не его, то кого же? Я нашего первенца никому и доверить больше не могу.

– Вся беда, что мы мало общаемся с людьми, сколько живем, а никого толком не знаем, – сказала Lise.

– Думаю, тогда Николая Красоткина, он хороший, правда, социалистом тоже стал, но не так глубоко и веру, похоже, не потерял, как мой брат Иван, потому можно его позвать.

– Я его не знаю, но если ты его рекомендуешь, тогда давай так сделаем.

В дверь комнаты постучали, а потом она открылась, на пороге стояла госпожа Хохлакова.

– Вам записка, Алексей Федорович, только что принесли; маленькая такая, лет, наверное, десяти девочка. Я, естественно, ознакомилась с содержанием.

– Maman, давайте ее сюда, – потребовала Lise и протянула руку. Екатерина Осиповна подчинилась и отдала послание. – Так, сейчас поглядим, от кого…

– От брата Алексея Федоровича, Ивана, – вставила госпожа Хохлакова.

– Maman, я настоятельно прошу не перебивать меня, – сказала Lise и грозно посмотрела на Екатерину Осиповну. – Так, – сказала Lise и прочитала про себя, а потом посмотрела на Алексея Федоровича. – Твой брат Иван ждет тебя на Конюшенном мосту послезавтра, в четыре после полудня, – объявила Lise, как только закончила чтение, и отдала записку Алексею Федоровичу, – но ты туда не пойдешь, Алеша, или только в сопровождении меня.

– Но здесь он пишет о важном разговоре, – сказал Алексей Федорович, тоже прочитав послание.

– Ну и что?! Только со мной и все.

– Если я хочу спасти Ивана, я должен идти, а ты, жена моя возлюбленная, лучше останься дома, иначе ничего не получится.

– Я тебя одного не отпущу!

– Lise, в твоем положении тебе нельзя нервничать. Я твой муж, и ты должна мне подчиниться. Если я говорю, что пойду один, значит, так и будет. Ты должна понять меня, что это, может, единственный шанс спасти брата. И я так думаю, что у нас с ним состоится сокровенный разговор, а твое присутствие все нарушит, и встреча пройдет впустую.

– Либо я пойду с тобой, либо ты вообще туда не пойдешь, – заявила Lise.

– Lise, не ставь мне ультиматумы, прошу тебя. Ты можешь протестовать, но я туда пойду один, и давай закончим на этом, – сказал Алексей Федорович и пошел в свою бывшую комнату.

Но споры не закончились, они продолжались весь следующий день. Lise впала истерику, плакала, умоляла, но все было тщетно – Алексей Федорович был непреклонен, а когда пришло время идти на встречу, Lise, вся надутая, заявила: «Домой можешь не приходить, я тебя не жду и нисколько не волнуюсь».

– Я вернусь, Lise, к тебе, потому что очень люблю тебя и жить без тебя не могу. Да, и не обижайся на меня, пожалуйста. Прости меня, но мне правда нужно там быть одному. И не дуйся, тебе это не идет. Побереги нашего малыша, которого ты носишь под сердцем. Все, я ушел, – прощаясь, сказал Алексей Федорович и, поцеловав жену в губы, скрылся за дверью.

На Конюшенном мосту через канал Грибоедова он был уже без четверти четыре после полудня, стоя прямо посередине его, с нетерпением поджидая брата. Эта часть города не освещалась, а было уже достаточно темно, и люди были похожи на тени, спешившие по своим делам. И тщетно Алексей Федорович всматривался в прохожих, пытаясь в них угадать Ивана Федоровича, разглядеть лица было невозможно, лишь только когда человек подходил на несколько шагов, были видны его черты.

– Алексей Федорович, Алексей Федорович, уходите оттуда!.. – вдруг раздался знакомый ему крик, в потемках была видна фигура бегущего к нему человека. Но Алексей Федорович только пошел ему навстречу, желая выяснить, кто же это такой. Наконец расстояние сократилось, и он узнал в кричащем Николая Красоткина. – Уходите отсюда, – продолжал он, крича, махая руками, потом он повернулся, и Алексей Федорович услышал «Заткнись» и увидел, как к нему вплотную подошел какой-то прохожий, и Николай тут же упал на снег, а этот человек, молодой с виду, пошел дальше. Тогда Алексей Федорович уже побежал к лежащему Николаю Красоткину и вот, оказавшись рядом, увидел, что тот лежит на спине и держит руку у правого подреберья, а из-под нее текла кровь и залила уже весь снег около него. И тут Алексей Федорович ужаснулся от увиденного и закричал что было сил:

– Держи убийцу!!! Доктора скорей позовите! – Потом оглянулся вокруг и склонился к Николаю. – Потерпи, сейчас я тебе помогу. Доктора зовите, что стоите? – А вокруг стали собираться люди. – Доктор есть? Мой друг умирает.

– В печень попал… ваш брат… ко мне… в контору прибежал… весь бледный… трясется и говорит… кхе, кхе, и говорит: беги на… Конюшенный… мост… там Алешку убивать будут… предупреди…

– Молчи ради Бога, тебе разговаривать нельзя, – чуть ли не плача, умолял Алексей Федорович. – Да доктора же позовите!

– Священника надо, – кто-то сказал из толпы собравшихся.

– Извозчика, в больницу…

– Поздно везти-то, весь кровью истечет, пока привезут.

– А я… знаете… что вспоминаю… Алексей, кхе, кхе, – закашлялся Николай. – Похороны Илюшечки… вашу речь… что мы все тогда… соединились, вот я… хотел пострадать за всех… теперь иду… вот за Христом… и не забуду… никого. А еще, знаете, я хоть и социалист, но у нас социализма не построишь – вера во Христа крепка… надобно ее в народе сломать… тогда и строить, но тогда… кхе, кхе, это будут такие люди – почище сатаны.

– Коля, не умирай, я прошу тебя. Сейчас доктор будет – и сразу станет все хорошо. Ты только потерпи.

– Так, разойдись, разойдись, народ! Ну, чего сказал, расступись, дай пройти, – командовал жандарм и, протиснувшись к умирающему, заключил: – Значит, убийство. Кто свидетель? Убийцу опознать, кто сможет? – и свистнул в свисток. Тут же с соседних улиц стали подходить полицейские.

– Подождите, он еще не умер! Николай, только глаза не закрывай, слышишь меня? – стоя на коленях, со слезами умолял Алексей Федорович. Николай Красоткин еще силился что-то сказать и даже пытался приподнять голову, как спустя минуту его телом уже обладало трупное окоченение.

– Николай, Николай, – звал Алексей Фёдорович, не в силах поверить, что Николай Красоткин умер.

Скоро подъехал извозчик, и его положили на сани.

– В морг его. Вы, я вижу, знакомец его. Проедемте в участок, составим протокол, – сказал жандарм, помогая Алексею Федоровичу подняться с колен.

Подъехало еще несколько извозчиков, и на них посадили порядка десяти человек и также повезли в участок. Там в разговоре со следователем Алексей Федорович наотрез отказался давать какие-либо показания, заявив только то, что с ним он должен был встретиться по важному делу и все. Пробыв два с половиной часа в полицейском участке, он вышел весь опечаленный, и когда вернулся домой, то ни с кем, даже с Lise, не мог говорить. Шокированный и пораженный произошедшим, глубоко подавленный, он прошел в свою бывшую комнату, не раздеваясь и не снимая обуви, придвинул кровать к двери, чтобы не смогли открыть с той стороны, и прямо в пальто плюхнулся в нее.

Он не мог понять, как это произошло, ему ни разу в жизни не приходилось быть свидетелем убийства. Алексей Федорович понимал, что тогда на мосту был на волосок от смерти. У него крутилась в голове лишь мысль о том, как брат смог это допустить. Как после произошедшей трагедии с ним быть, если он предал его, хоть наполовину, но все едино, предал своего кровного брата. И главное, он не знал, как ему поступить. Ведь смерть Николая Красоткина на совести Ивана – она черным грехом покрыла его душу. Что же теперь: отречься от него? Или продолжать борьбу за его грешную душу, иначе сгорит она в адском огне навсегда и исчезнет бесследно?

ЗАКАТ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА II

Неумеха

В конце семидесятых в Петербург из провинции начали стекаться молодые люди, так называемые революционеры-народники. Не был исключением и тридцатитрёхлетний бывший уездный учитель Соловьев Александр Константинович, он также приехал в столицу весной семьдесят девятого года с протестным настроением, желая совершить подвиг – убить царя и умереть. Он родился в Петербургской губернии в городке Луга, в семье бывшего лекаря Великой княгини Елены Павловны. На ее деньги он успешно закончил уездное училище, за что был зачислен на казенный счет в третью гимназию в Петербурге. В шестьдесят пятом году поступил на юридический факультет Петербургского университета, но вынужден был уйти со второго курса ввиду недостатка средств. Выдержав экзамен на учителя, стал преподавать историю и географию в Торопецком уездном училище. Был женат короткое время на урожденной Челищевой, есть ли дети, он не знал.

Приехав в столицу, он сразу разыскал через общих знакомых одного из главных лидеров «Земля и воля» Александра Михайлова и при встрече в трактире сообщил, что хочет вступить в партию и убить Александра II. «Смерть императора может сделать поворот в общественной жизни… То недовольство, которое теперь выражается глухим ропотом народа, вспыхнет в местностях, где оно наиболее остро чувствуется, и затем широко разольется повсеместно. Нужен лишь толчок, чтобы все поднялось». Дерзкое желание Соловьева понравилось Михайлову, и он помог будущему цареубийце. На созванном собрании его приняли в партию, затем пошли в лавку и выбрали оружие. Соловьев остановился на тяжелом длинноствольном американском пистолете «Медвежатник».

И началась слежка Соловьева за государем императором. В течение нескольких дней он выходил на угол Невского проспекта и Адмиралтейской площади. И вот что он выяснил: Александр II каждое утро почти в девять часов выходит на прогулку из правой парадной Зимнего дворца и идет вокруг здания Сельскохозяйственного музея и обратно, сзади, чуть поодаль его, шел начальник охраны Кох.

Второго апреля семьдесят девятого года Соловьев убедился, что утренние прогулки в девятом часу утра регулярны и пора действовать. Накануне переночевав у проститутки и надев чистую рубаху, он отправился совершать действо всей его жизни.

Государь уже прошел Певческий мост и оказался у Дворцовой площади. У арки Главного штаба, вокруг, как и всегда, теснился народ. Соловьев стоял в первых рядах, когда Александр II поравнялся с ним, тот снял картуз и поклонился. Император также ответил ему кивком головы и увидел у Соловьева дуло пистолета. Тот нажал на курок, произошел выстрел. Александр II инстинктивно уклонился и побежал к дворцу, за ним Соловьев, прицеливаясь на бегу и стреляя в царя. А тот зигзагами, как когда-то учили его в гвардии, бежал со всех ног. Соловьев, до этого момента никогда не стрелявший из пистолета, да еще и на бегу, точно прицеливаться из тяжелого револьвера – непосильная задача, потому все пули, а их было четыре, – пятый раз он выстрелил, уже падая от сабли, которой плашмя ударил его Кох, – просвистели мимо Александра II, и он остался жив и невредим. Тут же к нему подъехал на коляске бывший начальник Третьего отделения полиции Петр Шувалов и предложил сесть в экипаж и проехать ко дворцу. Тот так и сделал и, прибыв в Зимний, объявил: «Господь опять спас его», а императрица, узнав об очередном покушении, молвила: «Больше незачем жить, я чувствую, что это меня убивает. Сегодня убийца травил его как зайца. Это чудо, что он спасся». После этого она слегла в болезни.

Соловьев, упав на землю, проглотил орех с цианистым калием, но яд был старый и потому не подействовал, все же в канцелярии градоначальника ему сделали промывание желудка.

Следствие было недолгим. Верховный уголовный суд состоялся уже двадцать пятого мая, на нем он вступил с последним словом: «Идея покушения на жизнь Его Величества возникла у меня после знакомства с учением социалистов-революционеров ради того, чтобы меньшинство пользовалось плодами народа труда и всеми благами цивилизации, недоступными большинству». Через три дня его уже везли на «позорной колеснице» при множестве народа на Смоленское поле, где был заготовлен эшафот. Стоя на деревянном помосте с табличкой на шее, на которой было написано «Государственный преступник», к нему подошел священник, но он отклонил его жестом руки, сказав, что не верует. После чего зачитали приговор, надели белый балахон, палач открыл западню, и Соловьев распрощался с жизнью. Гроб с его телом отвезли на остров. Голодай, там и зарыли в неизвестном месте.

После этого покушения Зимний дворец перешел на «осадное положение», все члены царской семьи выходили только с охраной, естественно, и сам Александр II всегда был в окружении жандармов. Утренняя же прогулка теперь была навсегда отменена.

МУКИ ИСТЯЗАНИЯ ДУШИ

Иван Федорович поднимался по лестнице своего дома словно пьяный. Он был в забытьи, не помня, что его подвигло идти к Николаю Красоткину, как возвратился от него. И вот теперь, судорожно ища дверь в свою квартиру, повторяя одно и то же словно заклинание: «Я брата на смерть послал, я брата на смерть послал, я брата на смерть послал». Наконец увидев тёмно-зелёную облупленную дверь, он подошел и трясущимися руками вставил ключ в замок, повернул его два раза и ввалился в свое жилище, а там – прямо в пальто на кровать. Он лежал и, как раненый зверь, тяжело дышал, все повторяя: «Я брата на смерть послал…»

Пролежав так около часа, он встал и закрыл входную дверь, затем снова в комнату, кое-как разделся и улегся спать, но сон не шел к нему. Закрыв глаза, ему являлась картина, как его брат, которого он любил, Алешка, лежит на мосту весь в крови. В страхе он вскрикнул и открыл глаза, в голову лезли обрывки разных мыслей, а в груди сильно ломило. Так, широко раскрыв глаза, смотря в белый потолок, он пролежал довольно долгое время. Где-то в полночь его охватил сон, и он, повернувшись на правый бок, заснул. Но ненадолго – примерно через час Иван Федорович проснулся. Вокруг все было в темноте, только маленький лучик света от горящего на улице фонаря пробивался через окно в комнату, и он сумел заметить в левом углу от оконной рамы чью-то тень. «Фу ты, прочь пошла», – и тень растворилась. Потом ему на ум пришла мысль: «Он же здесь, предал смерти Алешку». И ему снова стало плохо, комната, казалось, была какая-то грязная, и тогда ему подумалось: «Бежать, бежать отсюда надо». Накинув на голое тело пальто, надел на босую ногу валенки, он спустился на улицу. Стояла кромешная тишина, город спал. Иван Федорович окинул взглядом всю округу и, не найдя ни души, подумал, что ему дальше делать, а мороз подталкивал его вернуться обратно, потому что было холодно, и он нехотя возвратился в свою квартиру. Снова лег в постель, знобило все тело и сон, окутавший его прерывался лихорадочными пробуждениями. На некоторое время он открывал глаза, удостоверившись, что лежит в своей постели, закрывал их и засыпал, чуть вздрагивая.