Сан Кипари
Без вины виноватые

Пролог

Даменсток, 13 апреля, 1045 год

Время 17:33

Вечерело.

По-лошадиному тряхнув головой, русый извозчик с горбатым носом и шрамом на левой стороне лица остановил машину перед бледно-жёлтым пятиэтажным зданием и с хитрой ухмылкой обернулся к пассажирам.

– Приехали, господа! – объявил он и вышел из машины.

Следователь по прозвищу Рефлекто в белой маске и фиолетовой дублёнке с душным меховым капюшоном направился к зданию, чьи стены покрылись молниями трещин и островками штукатурки, а лейтенант Дантесс Айа – очень высокий, подтянутый, расслабленно улыбающийся мужчина в монохромной накидке расплатился за проезд, перекинулся с извозчиком парой-тройкой слов и подбежал к коллеге. Извозчик остался у машины наблюдать, как две фигуры исчезают за дверьми, и, убедившись, что никого вокруг нет, зашёл в здание вслед за ними.

Коллеги в могильной тишине поднялись на третий этаж. Однако, один раз остановившись на лестнице, Рефлекто услышал тяжёлые шаги и глянул вниз: за ними шёл русый мужчина в чёрном костюме на серо-розовой водолазке, чёрной бабочке, с горбатым носом, козлиной бородкой и странными серыми глазами. Он в ответ взглянул на следователя, кратко кивнул ему в знак приветствия и скрылся во тьме коридора. Рефлекто не обратил должного внимания на странного соседа, достал ключи и зашёл домой.

– Ну и жара! – сняв накидку, вздохнул Дантесс.

Следователь не спешил снимать верхнюю одежду, бегло прошёлся по квартире, убедившись, что никого нет, и только после снял с вспотевшего лица маску, убрал дублёнку в шкаф и ушёл умываться. Лейтенант вытащил из холодильника трюфельный торт и разлил чай по кружкам.

Зайдя на кухню с холодным от воды лицом, Рефлекто подсел к ужинавшему тортом приятелю и посмотрел в свою кружку.

– Кофе нет?

– Не-а.

– Жаль.

Пару мгновений они наслаждались тишиной, пока Дантесс, доедая второй кусок торта, на вздохе не выпалил:

– Скучно как-то!

– Тебе всегда скучно.

– Не всегда, – он постучал ложкой по столу и, что-то придумав, расположился удобнее. – Ну, расскажи что-нибудь, чтоб нервишки потрепать! Наверняка из последних дел найдётся какое-нить жутенькое.

– Тебя же от жути тошнит.

– Ну, иногда можно сделать исключение.

Рефлекто задумчиво хмыкнул.

– Случилась недавно история одна. Нелицеприятная и жуткая. Оно меня до сих пор пугает. Очень пугает.

– Насколько сильно?

– Насколько тебя испугает – не знаю, а у меня перед глазами до сих пор стоит та ужасная картина и в дрожь бросает. Даже во снах я постоянно оказываюсь в том дне…

Дантесс с детским блеском в тусклых, будто неживых стеклянных глазах прихлопнул в ладоши:

– Ну, рассказывай! Аж интересно стало, что там такое.

Рефлекто посерел и с тоской в голосе спросил:

– Ты никогда не задумывался, почему хорошие и невероятно добрые люди сильнее страдают от совести, чем настоящие изверги, которых даже людьми назвать трудно? Почему вина поедает сердца и разумы добродетелей, но не трогает подлецов? Почему преступники и психопаты в тюрьмах не чувствуют тяжести на сердце? Почему искренне не раскаиваются в тех ужасах, что они натворили? А по-настоящему хорошие, не испортившиеся сердцем и разумом, терзают сами себя за небольшие ошибки и провалы, почему, Данте, почему?

– Мне-то откуда знать? Я ж нехороший человек.

– Ты не задумывался об этом?

– Не-а. Ну чего ты так на меня смотришь?

– М-да, а ведь полицейский, по чину лейтенант!

– Ей богу, будешь меня попрекать за это? За сорок с лишним лет службы невозможно сохранить милосердие, уж тем более жалеть кого-то. Лучше историю начинай, мне ж интересно!

– Ай, чёрт с тобой! – следователь вздохнул. – А история… Она случилась с моим лучшим другом.

Глава 1
Тревога

I

Светлый человек

Даменсток, 4 марта, 1044 год

Время 12:34

Прошёл обед.

Двадцатипятилетний хозяин квартиры Модест Винин и его добрый приятель Энгель Черникский сидели в комнате – рабочем кабинете, где на сей раз царил творческий беспорядок.

Модест был весьма известным прозаиком, начавшим писательскую карьеру в шестнадцать лет и имевшим высокую репутацию; среди его работ было множество рассказов о любви, трагических повестей и психологических романов, что притягивало к себе средневозрастных людей. Он изредка помогал режиссёрами с постановками в театрах, а журналистам редактировать статьи, – в общем, занимался всем понемногу. Помимо прочего, Винин часто выступал в роли конферансье и преуспевал в этом деле, ибо с рождения ему был дан приятный убаюкивающий голос; окружающие слушали его с удовольствием и, порой, могли окунуться в сладкие мечтания под его тенор. Хотя со школы он побаивался сцены и большого скопления людей, отказаться от просьб приятелей из приличия не мог, и перед каждым выходом к публике подавлял в себе парализующий страх, брал под холодный контроль разум и с замирающим сердцем выходил в свет.

Внешне Винин не был ни уродлив, ни красив, – как говорится, средний. С первого взгляда он мог показаться печальным, вечно задумчивым человеком, – тем, с кем можно только сидеть в неловкой тишине, потупив взгляд в пол, однако во время разговора он расцветал: серое лицо светлело, в глазах искрилась живость, а губы расплывались в добродушной улыбке. Винин был бледным худощавым шатеном с ярко выраженными скулами, бородкой, тёмными узкими глазами, из-за нависших век казавшихся грустными, родинкой на нижней губе и собранными в хвост волосами. Одевался он строго и дома, и на улице: в его шкафу были аккуратно сложены рубашки различных оттенков, брюки, пиджаки, жилеты, фраки, шляпы, галстуки, а в коридоре стояло всего две пары лакированных туфель.

Если Винин был достаточно замкнут, то Черникский, напротив, был человеком общества. Будучи известным художником, он постоянно находился в компании творческих коллег, критиков и важных для его карьеры личностей. В списке его клиентов числились знаменитые актёры, учёные, политики, профессора, музыканты – все они дома имели по несколько работ Черникского и постоянно занимали его заказами. Каждый желал находиться в обществе Энгеля из-за его благородной наружности и добродушного характера. У него была очень живая мимика и большие карие глаза, выражающие абсолютно все эмоции, отчего каждый без труда мог понять, в каком настроении пребывает художник: если он был счастлив, в глазах горел звёздный блеск, если его занимали тяжёлые мысли, он хмурил брови и смотрел куда-то вниз.

Как говорилось ранее, у него была благородная внешность и мягкие черты лица с крошками остроты: светлое живое лицо острили тёмные бакенбарды, кудрявые волосы на вид были мягки, а на ощупь оказывались жёсткими. Одевался он так же, как его друг: строго и парадно, ежеместно гуляя в рубашках с широкими рукавами, жилетах, брюках на подтяжках и на улицах надевая чёрную шляпу.

В этот раз Черникский сидел в кресле с небольшим мольбертом на коленях в белой рубашке, расстёгнутом жилете и рисовал. Винина поглотила писательская деятельность: он с нечеловеческой скоростью выводил на бумаге слово за словом и прятал непонравившиеся выражения и слова под слоем грифеля. По окончанию работы он счастливо воскликнул: «Завершено!», и Энгель отложил мольберт в сторону.

– Закончил?

– Да! Вот! – Винин передал кипу исписанных листов в приятельские руки. – Я подкорректировал проблемные места и добавил несколько абзацев в начало.

– Молодец!

Энгель по привычке вскинул бровями перед чтением и начал бормотать текст под нос. Винин вышел на кухню и возвратился с кружкой некрепкого кофе.

– Наконец-то я завершил «Сердце»! Осталось сдать редактору и тогда окончательно поставлю точку. Немного грустно осознавать, что это конец.

– Но у тебя есть ещё идеи для новых рассказов, – перелистнув страницы, улыбнулся Энгель. – Уверен, они будут также прекрасны, как и «Сердце».

– Наверное.

– Точно.

Сев обратно за стол, Винин, переполненный радостью, в ожидании следил за приятельской мимикой и пытался угадать, до какого эпизода дошёл Энгель, однако стоило ему перевести взгляд на отложенный мольберт, эйфорию разрушил стыд.

– Извини, что прервал тебя от работы и слишком много говорю о «Сердце», – почувствовав на себе пристальный взгляд, он застыдился сильнее. – Извини, забыл.

Вторым извинением он заставил Энгеля нахмуриться сильнее. Модест вновь неосознанно произнёс его нелюбимое слово «извини», до сих пор не отучившись от гнусной привычки извиняться за каждое своё слово и действие.

Черникский тяжело вздохнул.

– Когда ты прекратишь извиняться? Ты же знаешь, что мне это неприятно.

– Извини, постоянно забываю…

Художник покачал головой и продолжил чтение, пока Винин сидел в попытках отвлечься от неприятных раздумий, чтобы странное чувство вины не селилось в его груди. Он отвлекался на всё: смотрел на часы, следуя за стрелкой, наблюдал за остывающим кофе, но, сколько бы он ни пытался отвлечься, тяжёлое чувство накатывало новой волной.

– Слушай, – перервал его душевные мучения Энгель, – а где ребёнок Мавры? Она же была беременна, разве нет?

– Была. Читай дальше, читай!

Черникский обратно погрузился в океан букв, однако спустя пару строк вновь обратился к писателю с уточнением. Винин с наслаждением отвечал, загадочно улыбался и старался не взболтнуть лишнего, чтоб не раскрыть сюжетных поворотов, пока в груди, подобно огню, разрастались чувства вины и стыда. Он не мог подавить отвратительных раздумий, не мог спрятаться от «зверя», обитавшего глубоко в душе и заражавшего мысли; от него тяжелело сердце и болела голова. Но, к счастью, в этот раз «зверь» таким маленьким, что не смог сполна погрузить писателя в пучину негатива.

Когда Винин потупил взгляд в пол, на его худощавые плечи опустились тёплые ладони, и залепетал приятный голос, слышимый лишь ему одному:

– Ты ведь помнишь, что извинения раздражают Энгеля. Тем более он прав: ты бессмысленно извиняешься. Ты ведь просто делишься своей радостью, а это разве плохо?

«Нет, не плохо», – мысленно ответил Винин «светлому» человеку.

– Именно – не плохо. Не стыдись из-за пустяков.

«Светлого» человека, как для себя его обозначил Винин, звали Лука. Писатель не знал, сколько ему лет, каково его появление и сущность, только знал, что «светлый» человек пришёл к нему ещё в детстве. Винин сразу узнает из тысячи его добрый лик, небесные глаза, короткие розоватые волосы, нос с горбинкой, монокль на верёвочке и наиприятнейший баритон, который только может существовать. Всегда в голубой рубашке с круглым воротником и нежно-розовой бабочкой, белых брюках на чёрных подтяжках и в туфлях он становился действительным воплощением «идеального» человека. Никто кроме Винина не мог увидеть этого небесного посланника и насладиться его сладким голосом, ведь Лука был лишь плодом воображения писателя, воплощением всех его светлых мыслей, мечтаний, решимости и рациональности. Благодаря Луке он смог достичь желаемого, т. е. карьеры, и не опустил руки.

– Не думай о плохом, иначе просто растратишь жизненную энергию, – постоянно твердил Лука и был прав.

Последующие три часа прошли за чтением. Энгель прерывался, чтобы прояснить и обсудить произошедшие события в рассказе, а Винин искренне радовался, что товарищу нравилась его работа и что она не оставляла его равнодушной. Радовался за него и Лука, наблюдавший за их разговором с другого кресла, и приговаривал: «Всё будет хорошо. Всё и так хорошо».

«Что ещё надо для счастья? – думал Винин. – А больше ничего не надо. Я и так самый счастливый человек».

– Ты действительно счастлив? – улыбался Лука.

«Я безумно счастлив».

– Это хорошо, очень хорошо! Хорошие люди должны быть счастливы, а ты – очень хороший человек!

«Я не плохой человек?»

– Не плохой.

II

«Зверь»

Даменсток, 4 марта, 1044 год

Время 00:04

Полночь.

Непроглядная тьма завладела небом, замолчали птицы, опустели кресла. Тишину ночи прерывал звон посуды и журчание воды на писательской кухне. Энгель давно вернулся к себе домой, час назад лёг спать, перед этим созвонившись с другом, и уже видел десятый сон. В это же время Винин, сложив помытую посуду, вытер руки о подол рубашки, вернулся в комнату и сел за стол. Часы шептали: тик-так, тик-так, тик-так…

Желтоватым светом прорезала тьму настольная лампа. Зашелестела бумага, на стол опустилась набитая заметками папка, – Винин сел работать. Он вытащил записанные в хаотичном порядке на клочках бумаги идеи и заготовки для новых рассказов и вдумчиво разложил всё перед собой в определённом порядке. Если бы кто-то взглянул на записи, то не понял бы ничего, ибо вся композиция и фабула временно пылились в писательской голове. В нездоровом сердце кипело вдохновение, жаждало вырваться на свободу, – и вот, когда сгустилась ночь, пришёл его час, а ночь, как правило, излюбленное время для работы. Ночь с самого детства была Винину старшей сестрой, показывающей красоту чёрных небес, дающей наполнить лёгкие свежим ароматом мистической тишины. Как бы его не бранили за ночные посиделки, как бы утром не было тяжело вставать, он не мог не поддаться соблазну встретить за окном рассвет и первым услышать щебетание птиц. Но в то же время утром желание утонуть в прохладной постели резко возрастало, одолевала зевота, и Винин уже поддавался этому желанию, просыпаясь часов в двенадцать, если не услышит крика будильника.

«Ложился бы вовремя спать», – постоянно твердили ему Энгель, матушка и Лука.

«У меня вдохновение!» – отвечал Винин и не спал до утра.

Заточив карандаш и пробежавшись по заготовкам, Винин был готов начать расписывать план, но, как только кончик грифеля притронулся к бумаге, он замер. Рука налилась свинцом, пальцы судорожно сжимали карандаш. Часы монотонно тикали: тик-так…

Прошла минута, две, три, шесть, десять. Бумага оставалась девственно чистой.

«Надо написать план», – звенели остатки мыслей в голове, но их заглушала пустота. Только что вдохновение жаждало вырваться наружу, стремилось занять собою всё время, отведённое для сна, а что сейчас? В одночасье всё пропало: нет ни мыслей, ни желания. Нет ничего и это ничего ужасно пугало. Быть такого не может, чтоб у него не было мыслей! Он всегда о чём-то да думал, пусть даже это был пустяк, но ведь он думал!

«Нет мыслей, совершенно нет мыслей!»

Винин отбросил карандаш в сторону, схватился за голову и, бледнея, часто задышал сквозь скрип зубов. Трясущиеся пальцы заледенели, а весь мысленный восторг обратился в тяжёлый камень, заставивший уткнуться холодным лбом в стол и вслушаться в стук собственного сердца. Хотя сердца там не было, – в груди зияла дыра, ядовитой змеёй расползающаяся по телу и высасывающая жизненную энергию.

Винин в спешке отыскал таблетки от головной боли, запил их горьким кофе и еле сорвал с волос резинку, выдрав несколько тёмных нитей, на которые он взглянул с безразличием, кинул в сторону и потупил утративший ясность взгляд в стол.

Шла минута за минутой. В ушах зазвенели пустые мысли, червями проникавшие в глубины сознания, и рушили всё: добрые моменты жизни с эмоциями и чувствами и медленно, но верно заполняли пустоту чёрствыми воспоминаниями. Преодолев ноющую тяжесть в сердце и колющие иглы в висках, Винин поднялся, опираясь о стол, подошёл к кровати и замертво упал на неё.

Вскоре у подножия захрипел гадкий смех, подобно скрежетанию острого мела о доску. Винин узнал хохот «зверя», – того, кто страшно мучает, истязает сердце, выедает всё хорошее из него. Он тот, кого подавляет свет, он – тьма.

«Зверь» принял облик тёмного силуэта, навис над постелью своей жертвы и противно захихикал. Холодок коснулся лица писателя, – нелюдь загнусил:

– Помнишь, как ты сегодня раздражил Энгеля? Разве тебе его совсем не жаль?

«Я забылся», – мысленно ответил Винин и отвернулся к стене, лишь бы не видеть тьму.

– Или ты специально захотел его раздражить? Ведь тебе нравится раздражать окружающих, видеть, как они морщат нос от неприязни к тебе…

«Мне не нравится».

– Да разве!А кто постоянно раздражает всех? Кто портит настроение? О, пытаешься вспомнить, когда всех раздражал? Ты думаешь постоянно о себе, жалкий эгоист! Правильно говорили, что ты станешь таким же, как твой отец! Только о себе и думаешь, а о других подумать даже не хочешь! Бедный, бедный Энгель! Погубишь ты его…

Винин не спорил, а лежал, словно труп, только дыхание говорило о жизни. В чахлый разум потоками тяжёлого ветра ворвались неприятные воспоминания и поганые чувства, от которых хотелось избавиться раз и навсегда; о них хотелось позабыть и они же, как назло, сильнее истязали и доводили до мигрени.

Винин невольно вспомнил множество конфликтов, где сам непосредственно участвовал. Будучи глупым подростком, он часто ругался с бабушкой, хотя безумно любил её, обходился с ней крайне осторожно и постоянно фильтровал свою речь, прежде чем заговорить с ней. Их ссоры проходили в те дни, когда матери не было дома, и начинались из-за пустяков: то он название лекарства вспомнить не смог, то сказал что-то не так, то ещё что-то не сделал. Бабушка упрекала внука в невнимательности, плохой памяти, дурном поведении, твердила, что «если у ней случится удар, то её смерть останется на его совести» и всякий раз сравнивала его то с отцом, то с глуповатой тёткой, то с родителями отца. И кирпичом на голову, крича с бабушкой в дуэте, являлся «зверь», стыдящий и высмеивающий его за то, что тот посмел взбесить свою родительницу. Ругань продолжалась, даже если он молчал или в растерянности начинал оправдываться, – конфликт в любом случае был неизбежен, что в глазах подростка представало страшной смертью. Проходило несколько часов слёз, криков, оскорблений, и всякий раз всё заканчивалось мирными объятиями, но бессмысленно потраченное время на пустяковую нервотрёпку сильно расстраивало Винина. После ссоры он ещё долго сидел у себя в комнате и либо разговаривал по телефону с Энгелем, либо невольно воспроизводил в голове каждую колкую фразу, сказанную бабушкой.

Его до глубины души задевало прозвище «эгоист» и сравнение с отцовской семейной линией, про которую она вспоминала в плохом ключе, чтобы причинить больше боли и пристыдить внука, и вместе с этим постоянно говорила: «Я тебя не настраиваю против отца. Каким бы он не был, ты должен его любить». А Винин и не относился к своему отцу плохо, наоборот его любил и радовался, когда тот находил время прийти к ним в гости.

Однако со временем слова бабушки сильно подкосили отношение Винина к отцу. Он почти не знал родительский характер, общался с ним крайне редко и то по телефону от силы минут пять. Вскоре желание говорить с отцом угасало, как и угасало уважение к нему после самой долгой и самой грязной ругани родителей, где отец обвинял во всех проблемах бывшую жену. Ох уж эти любовные проблемы и финансовая одержимость людей! Как же это всё удручает и удручало испокон веков, да и, к сожалению, будет волновать будущие поколения.

В то же время «зверь» всё гнусил:

– Сам говорил, что к отцу нормально относишься, а ты его ненавидишь! Ведь он твой отец, как-никак!О, помнишь, как ты расстраивал матушку своим скверным характером? Она была права, что ты думаешь только о себе. Виноватый во всём и, увы, весь в отца!

«Он мой отец! Как я могу быть непохожим на него?!» – мысленно вскричал Винин, резко сел на край кровати и пристально уставился на силуэт.

– Конечно, только вот от него ты взял лишь плохое!

«Я не такой плохой».

– Все эгоисты так говорят! Даже вины не чувствуешь!

«Я не эгоист и не во всём виноват».

– Конечно-конечно!

«Зверь» насмешливо ухмыльнулся и, шагнув назад, исчез, оставив после себя ещё бóльшую тяжесть в душе и стук в висках. Винин под пение часов ещё долго вглядывался в пустоту, где до этого находилась тень, пока из кухни не завопил телефон, заставив его выйти в соседнюю комнату.

– Да? – прижав телефонную трубку к уху, ответил Винин.

С той стороны раздался заспанный голос Энгеля:

– Модя, чего не спишь? Три ночи, а у тебя в окне до сих пор свет горит.

– Да, вот, не спится.

– Опять вина?

– Так, пустяк.

– Ответь на вопрос.

– Да, опять.

– Тебе помочь?

– Не стоит. Ложись спать, оно пройдёт.

Из трубки послышался тяжкий вздох, и за ним последовало утвердительное: «Жди меня». Винин стоял посреди кухни с телефонной трубкой в руке и мерцанием в глазах.

– Теперь из-за тебя он не выспится! – воротившись, захрипел «зверь». Вместе с ним явился и «светлый» человек.

– Он сам предложил помощь, – хмуро покосился на тёмный силуэт Лука, затем обратился к писателю и одарил его доброй улыбкой. – Здесь нет твоей вины.

– Ты замучил Энгеля своими жалобами! И меня замучил! – не унимался «зверь». – Какой же ты эгоист, даже друга не жалеешь!

– Он отказался от помощи, а Энгель настоял сам! Не слушай его, Модест, лучше воду вскипяти и умойся.

– Слезами умойся, тряпка!

– Молчи!

Лука махнул рукой в сторону силуэта. Силуэт пропал, более не отягощая душу присутствием, и вместе с ним исчезла головная боль и камень в груди. Винин облегчённо вздохнул и решил последовать указаниям Луки: поставил чайник кипятиться, умылся холодной водой и стал ждать Энгеля. Вскоре раздался стук в дверь, и на пороге оказался художник с пакетом булочек и мольбертом в охапку. Он снял куртку и крепко обнялся с товарищем.

– Здравствуй, брат! Опять не спится, да?

– Немного.

Они прошли на кухню. Винин налил Энгелю чай, а тот, поставив пакет на стол, по привычке осмотрелся вокруг, хотя знал эту квартиру как свои пять пальцев.

– А ты чего проснулся? – поставив перед ним кружку, поинтересовался Винин и сел напротив.

– Воды захотел, да и Дюка в клетке забушевал, – тоже пить хотел и всё чирикал да чирикал. Потом увидел у тебя свет и позвонил.

– О как! Дюка попил?

– Всю поилку опустошил! А Хоське пришлось корму наложить; увидела, что я проснулся, и начала по миске стучать. Ну, ты видел, как она по ней барабанит.

Винин усмехнулся:

– Наверняка в прошлой жизни музыкантом была.

– Ага, на чужих нервах барабанила, – Энгель вытащил из пакета шоколадные булочки. – На, ешь!

– Опять тратишь на меня деньги.

– А всё, ешь давай!

– И ты тоже ешь.

– Не хочу.

– Точно?

– Второй раз не отвечаю.

Писатель покачал головой и в смущении принялся за булочку. Художник, попивая чай, уставился в окно.

– Что тебе в этот раз не даёт уснуть?

– То же самое, как и всегда… Давай лучше поговорим о другом.

– Не хочешь рассказывать?

– Боюсь, что удручаю тебя своей больной головой.

– Нет, мне вовсе не сложно. Я готов тебе помочь отвлечься.

Винин стыдливо опустил глаза и на вздохе выпалил:

– Как же стыдно и эгоистично с моей стороны…

– Модя, ты не эгоист, ты – хороший человек! Я готов тебе помочь и никогда тебя не брошу, брат, – немного помолчав, Энгель щёлкнул пальцами и улыбнулся. – Уже придумал, что дальше будешь писать?

– Да, примерно набросал в голове. Хотел сесть за план, но не вышло, – внезапно он ехидно улыбнулся. – Видел, сегодня ты Геру рисовал. Как у вас дела обстоят?

Энгель смутился, пожал губы и, нахмурившись, уставился на него, желая пригрозить кулаком, но только вскрикнул:

– Модест, не смущай! Нет у меня с ней ничего. Мы дружим, и дальше дружбы вряд ли что-то будет.

– Будет-будет, я уверен.

– Прекращай! Лучше расскажи, про что будет новая книга?

– Хорошо, давай в комнате всё расскажу.

Они перешли в комнату, где сели в кресла и проговорили дальнейший час. Винин, подперев щёку рукой, немного рассказал про предстоящее произведение, однако позже попросил Энгеля рассказать ему о чём-либо, ибо самому рассказывать стало стыдно (казалось, что он слишком много говорит). За спиной вновь почувствовалось присутствие «зверя», но он не появился, ибо Лука отогнал его прочь.

Художник с мольбертом на коленях говорил про свою работу, вспоминая забавные ситуации, обсуждая творения коллег и своих клиентов. В конце концов, Модест заснул, что Энгель не сразу заметил, а, когда увидел мирно спящего товарища, укрыл его пледом, выключил свет, запер дверь на ключ-дубликат и ушёл домой.

Таким необычным образом друзья помогали друг другу в трудные минуты на протяжении одиннадцати лет: либо один приходил к другому домой, либо они говорили по телефону. На всякий случай у них двоих были ключи-дубликаты от квартир друг друга, ибо всякое могло произойти, как выражался Винин.

Но вернёмся обратно.

Энгель благополучно дошёл до дома и вновь окунулся в постель, моментально уснув в обнимку с кошкой. Когда пришло время просыпаться и идти в мастерскую встречать заказчика, он проснулся, наспех позавтракал, причесался и ушёл. Винин проснулся примерно в полшестого утра и, мучимый бессонницей, сел расписывать план книги.

III

Мама

Даменсток, 9 марта, 1044 год

Время 10:34

Смех, доносящийся из кухни, и беседы за столом заглушали тиканье часов. Винин разливал виски себе и приехавшей в гости матери, вспоминая школьные годы и своих одноклассников, пока родительница, слепя улыбкой пуще солнца, ела суп.

Его матушку звали Кира Солнцева и была она добрым детским педиатром. Фамилия её отличалась от фамилии сына, ибо она решила остаться с девичьей фамилией по совету своей матери, которой не нравилась фамилия её суженого. Солнцева была милой кокетливой женщиной пятидесяти лет. Полненькая, с розовым мясистым лицом, вздёрнутым носом, «грустными» глазами и стрижкой пикси она, в отличие от сына, всегда одевалась по-простому: в её шкафу было множество узорчатых кофточек, пару тройку вечерних платьев, брюк и невероятно много пар обуви, словно она была не человеком, а сороконожкой. На её округлом личике постоянно играла улыбка, в глазах стоял блеск, и характером она была под стать своей фамилии – солнцем.

– Да, было дело, – улыбалась воспоминаниям Солнцева.

– Кстати, куда вы едете? А то сказали, что забежали ко мне по дороге, а куда направляетесь не сказали.

– Не рассказала? Ну и ну, а я думала, что сказала!

Оказалось, она ехала в посёлок, где жила её подруга, у которой она собиралась погостить, и решила заехать к сыну, хотя они виделись совсем недавно. Винин был приятно удивлён и обрадован её приездом, по-быстрому приготовил яств на стол и всё узнавал у неё, что нового произошло. Она рассказывала, как пару дней назад встречалась с коллегами с работы, как общалась с бывшим мужем и что в скором времени собирается приготовить любимую шарлотку. Окончив рассказ, она взялась расспрашивать сына о его делах и работе, интересовалась, не нашёл ли её «красавец себе красавицу», на что тот отшутился. Со стороны их беседы больше походили на дружеские и по тону, и по настроению, отчего многие удивлялись, ведь как такое возможно, чтобы сын и мать могли разговаривать в шутливой манере и даже по-доброму насмехаться друг над другом?

– Ну, сынок, на удачу! – воскликнула Солнцева, чокнулась с сыном и залпом опустошила рюмку. Винин сделал небольшой глоток и поставил виски в сторону, пока та начала болтать то о работе, то о подружках, то о мужчинах.

Спустя полтора часа в дверь постучались, и послышался голос извозчика: «Госпожа, отъезжаем!» Солнцева в ответ воскликнула: «Сейчас-сейчас!», пригладила багровую кофточку на груди и поднялась. Винин в коридоре складывал приготовленные им плюшки в материнскую сумочку. Выйдя к нему, она переобулась, поправила причёску и, взяв сумки, поцелуем в щёку попрощалась со своим любимым чадом. Дверь за ней закрылась, оставив писателя в пустой квартире одного.

– Ушли.

Винин, с тоской смотря в окно, провожал русого извозчика с матерью и уезжающую машину взглядом. В груди всё перемешалось: то было невероятно тепло от приезда матери, то становилось ужасно тоскливо, и пустота заполняла сердце. За спиной медленно проявлялся тёмный силуэт, вечно приносящий с собой неприятные чувства.

– А ведь когда-то ты обижался на мать, – зашептал «зверь», потянувшись острыми пальцами к худощавым плечам. Но не успел он полностью объявиться, как был изгнан подоспевшим Лукой.

Лука, убедившись, что «зверь» ушёл, с волнением посмотрел на Винина и выглянул в окошко. Весеннее солнышко стучало лучами по стеклу, тёплыми пальцами ощупывая кожу. Сверкающая на свету белёсая пыль в ритме вальса кружила в воздухе. У потолка тикали часы, разгоняя тишину.

Лука вытер монокль манжетом рубашки и спросил:

– Поговорил с матушкой?

«Да. Она сейчас к подруге едет», – Винин открыл окно, захотев насладиться свежим воздухом.

– Вот и славно! О чём разговаривали?

Писатель, закрыв глаза, сел в кресло и взялся рассказывать ему о разговорах с матерью, отчего в его памяти пробудились приятные воспоминания, обнимающие и нежно целующие его измученный виной и стыдом разум. Лука сел напротив и ласково заулыбался; он был необычайно счастлив, слушая воспоминания и ощущая, как осадок от присутствия «зверя» исчезает, а с ним пропадали мысли о проступках, совершённых в прошлом, и сказанных когда-то нехороших словах.

– Я так рад, что у вас с матушкой до сих пор остались такие тёплые и дружеские отношения!

«Да, мне очень повезло с мамой. Она у меня просто лучик солнца во тьме».

Лука на вздохе выпалил:

– Я слышал одну фразу, которая гласит: «Удивительно, что может сделать луч солнца с душой человека»… Правда ведь?

«Да, правда… Какая красивая, однако, фраза! Надо её запомнить… И ведь действительно: небольшой лучик солнца может совершенно изменить человека. Всем плохим людям нужен маленький луч солнца, чтобы сделать шаг к перевоплощению из зла в добро… Как думаешь, можно исправить злого человека?»

– Можно, всё возможно, стоит только захотеть!

Опьянённый спокойствием, Винин улыбался. Он вновь погрузился в пучину детских воспоминаний; ему нравилось погружаться в ребячество, чтоб отвлечься от злых размышлений. Правда, со временем становится тяжело осознавать, что это всё – прошлое и его больше не вернуть, как бы ни хотелось; оставалось жить дальше, поражаясь быстроте проходящих дней и лет. Казалось, буквально вчера он ехал из школы домой, а сегодня ему двадцать пять, он – взрослый самостоятельный человек и страшно становится после осознания скоротечности времени, не по себе от размышлений о будущем, к которым Винин медленно подвёл поток мыслей. Холодок пробежал по внутренностям, с сердцем заиграл испуг.

– Как дальше сложится твоя жизнь? – раздался за спиной гнусный голос, а над головой нависла «звериная» тень. – Время-то летит! Скоро придёт старость, а чего ты добился в этой жизни? Ни черта не делаешь, идиот, ни черта!

– Опять ты? – возмутился Лука и бросил в силуэт платок. «Зверь» исчез. – Ей Богу, утомляет! Ты его бредни не слушай, Модест.

Словно по зову, «зверь» загоготал:

– А я-то я не ушёл!

– Брысь!

В этот раз силуэт удосужился уйти и больше не вернулся.

IV

Братья

Даменсток, 14 марта, 1044 год

Время 02:34

Неестественно спешно наворачивали круг за кругом стрелки на часах. Из открытого окна в комнату с прохладными струями ветра врывалось уханье сов, что сильно удивило Винина. В их округе совы не водятся, так откуда же им ухать? Выглянув на улицу, он не заметил ни одной птицы поблизости, озадаченно почесал затылок и сел обратно за стол. Его настораживали уличные звуки, а закрывать окно не хотелось, – тогда напрягала тишина.

Ещё несколько раз он поднимался, чтоб то выключить, то включить свет над головой и не мог понять, как ему комфортнее: сидеть с включённым светом или освещаемым лишь настольной лампой. Если включить весь свет, становилось слишком светло и, почему-то, его работоспособность падала, но и быть окружённым тьмой тоже не хотелось. Во мраке за спиной начинали кружиться тёмные силуэты, и казалось, что позади него кто-то сидит и тихонько наблюдает, постукивая коготками по костлявым коленям. Обычно Винина устраивал потушенный свет над головой, но именно эта ночь оказалась не такой, как остальные. Он не мог уснуть без включённой лампы, но в то же время не мог спать со светом. Было страшно сидеть в темноте, но и при свете сидеть не комильфо. Наслаждаясь ароматом ночной улицы, он не хотел слушать ни машин, ни сов и уж тем более часов, однако и тишина его душила. В общем, он не мог определиться, что ему делать, ведь работа никак не шла.

Сев в кресло, Винин тут же встал с него, словно ошпаренный, бегло осмотрелся и вновь включил свет. Сердце бешено колотилось в живой клетке, вздрагивало от каждого шорох. Напряжённый писатель шагал по комнате, сжимая карандаш, словно нож, и постоянно косился на закрытую дверь, ведущую на кухню. Он прекрасно знал, что находится в запертой квартире совершенно один, но точно ли рядом никого нет? Может, на кухне, сложив ногу на ногу, попивала холодный чай скрюченная фигура; может, она стояла, прислонившись ухом к двери, и вслушивалась; может, их и вовсе было несколько, – Винин точно сказать не мог, а уж тем более проверить.

Он настороженно бродил по комнате до половины четвёртого. Странный страх постепенно сошёл на нет. Незримые совы улетели прочь, погрузив улицу в мёртвую тишину. Часы замедлили свой ход. Винин, осмотревшись в последний раз, ощупал своё похолодевшее лицо, сел за стол, посмотрел на стопку бумаги и сильно удивился: два листа было полностью исписано, хотя он прекрасно помнил, что даже не притрагивался к ним! Решившись прочесть неизвестно откуда взявшийся текст, он с каждой строкой всё сильнее изумлялся: слов на одном листе он разобрать не смог, а на втором красовался отрывок из предстоящей книги:

«…и, рассмеявшись так громко, что перекрыл своим смехом шум ливня, Мигель топнул ногой, – лужа под подошвой кристальными каплями разлетелась в стороны. Одержимый, он в два шага преодолел лестницу, взобрался на расколотую платформу, омытую дождевой водой, развёл руки, поднял искажённое восторгом бледное лицо к мрачным небесам и затанцевал. Его движения были «рваными», резкими, спина неестественно выгибалась, скрежетали кости.

«Одержимый! Сумасшедший!» – скажет кто-то, но так и есть! Танцевал вовсе не Мигель, – то был зверь, вырвавшийся из глубины души и завладевший холодным «неживым» телом».

Винин ещё несколько раз перечитывал написанное, но тщетно, – ему никак не удавалось понять, когда он успел исписать два листа. Оставив их, он вдруг ослаб и сгорбился от внутренней тяжести; на сердце стало как-то гадко и отвратно, а на языке почувствовался привкус едкой горечи. Через миг отвращение сменилось на зияющую пустоту и вновь навязчивое чувство глубокой вины посетило его в обличии «зверя», перемешивая слаженный порядок мыслей и свергая адекватность.

Со стороны захохотал гнусный голос:

– Давненько не виделись!

– Какого чёрта ты появился?! – вслух вскричал Винин, но в сторону «зверя» не посмотрел.

– Люблю эффект неожиданности! Ты ведь рад меня видеть, верно? Верно, ведь ты хочешь быть хорошим человеком, а для этого есть я, который будет указывать тебе на ошибки прошлого!

На последнем слове трупные пальцы медленно потянулись к больной голове, однако «зверя» за руки схватил рассерженный Лука.

– И ты тоже пришёл! – обрадовался «зверь». – Хочешь послушать, когда этот эгоист вёл себя как последний негодяй?

– Такого никогда не было!

– Да разве? – тень обратилась к Винину. – А как насчёт того момента, когда ты сказал, что не хочешь общаться с отцом? И ты так говорил не раз, а ведь он – твой родитель!

– Родитель не родитель – разницы нет, если человек вёл себя плохо! После такого любой не захотел бы общаться с этим человеком!

– Да как же? Так, если отец вёл себя грубо с матерью, почему ты не вмешался? Ты мог поговорить с ним и привести его в чувство! А ты так и не поговорил, хоть и обещал много раз! Лжец!

– Что он мог ему сказать? Нет смысла говорить человеку о его ошибках, если до этого ему миллион раз указывали на них, а он не слушал!

– Ой, ещё вспомнил!

«Зверь» не смог больше ничего сказать, ибо Лука схватил его за лицо, вцепившись пальцами в места, где должны быть щёки, чтоб тот не смог ничего произнести.

– Замолкни и вон отсюда!

– А что, уже не можешь кинуть в меня платочек и заставить уйти?

Винин притих и закрывал уши, дабы не слышать ни Луки, ни «зверя», однако их голоса становились лишь громче. Мысли спутывались в огромный чёрный ком, помогая тени обрести физическую оболочку и становиться сильнее света…

«Зверь» и Лука замолчали. Винин опасливо обернулся, ощупав взглядом тёмную часть комнаты – никого.

Внезапно послышался тяжёлый вздох, и из тьмы, схватив его за ворот рубашки, вылез гадкий бледный темноволосый человек с колкими бакенбардами, в чёрно-багровом костюме и со злобным скверным оскалом: острые пираньи зубы слепили белизной, а глаза, бездонно чёрные, искрились задорным огнём. Винин от неожиданности упал на пол, однако незнакомец не отпускал его и тянул к себе.

– Знаешь, что я ещё вспомнил? – на тяжёлом выдохе спросил нелюдь, пристально вглядываясь в испуганный лик. – Как ты вёл себя эгоистично, когда для тебя делали всё! Все относятся к тебе с любовью, а ты? Ты им ничего не подарил, кроме разочарования! Они называли тебя эгоистом, ты им и стал! Стал таким же, как отец, а ведь бабушка просила тебя никогда не расстраивать мать!

Незнакомца за лацканы пиджака оттянул в сторону Лука и с пылающей пламенем на щеках ненавистью вдавил его в стену; тот, ударившись затылком, не зашипел от боли, а счастливо рассмеялся и распростёр руки для объятий.

– Ты вернулся, брат!Давно не виделись! Небось позабыл, как я выгляжу, да?

– Всё-таки появился, – сквозь зубы процедил Лука, сильнее сжимая чужой пиджак в трясущихся кулаках.

– А ты не рад, что я обрёл столь красивый облик?

– Нет.

– Верно, что не радуешься, ведь скоро сам потускнеешь и больше меня не прогонишь!

Хитро покосившись в сторону шокированного Винина, медленно поднимающегося с пола, «зверь» оттолкнул Луку, пригладил лацканы и, сложив руки перед собой, деловито подошёл к писателю. Вместе с ним камень в груди становился тяжелее, а на шее сжимался невидимый узел.

– А вот и наш бедолага во всей красе! Не прелестно ли? В тот раз познакомиться нам не удалось, так познакомимся сейчас! Прошу любить и жаловать, я – Скотос, рад познакомиться!

Он пожал Винину руку. Белая когтистая ладонь обдала пальцы писателя жутким холодом, отчего он отдёрнул трясущуюся руку и прикусил язык. Ни с того ни с сего тяжёлые слёзы покатились из уставших глаз, омывая посеревшее лицо, в груди больнее распускался бутон вины, – это всё принёс с собою изверг, представившийся Скотосом. Если раньше «зверь» проявлялся слабым силуэтом, и его легко можно было подавить, то сейчас один взгляд бездонных глаз приносил невыносимые мучения.

Скотос издевательски рассмеялся:

– Заплакал, всё-таки! Ну, плачь, плачь, вдруг полегчает! Хотя, чего ты плачешь? Прекращай рыдать!

– Скотос! – гневно закричал Лука.

– Что, плохо тебе? Плохо? Другим тоже плохо, даже хуже! – цитировал он бабушку Винина. – Плачешь, да? И причины нет никакой! Кто тебе испортил настроение, а? Кто тебя обидел, а? Никто, верно? Верно! А ну прекращай рыдать!

– Скотос!

Лука толкнул брата в сторону и опустился на корточки рядом с писателем. Винин выглядел как труп: сидел, совершенно не двигаясь, с болезненно жёлтым и влажным от слёз лицом, не выражающим никаких эмоций. Лука успокаивающе погладил его по спине и заговорил, стараясь звучать как можно ласковее:

– Модест, не слушай его. Поплачь, если надо, эмоции в себе держать не стоит…

– Выглядишь отвратительно.

– Какая разница, как ты сейчас выглядишь? Всё хорошо, Модест, всё хорошо…

– Именно: всё у него хорошо, а он чувствует опустошение! Не пойму тебя!

– Это нормально, такое со всеми бывает, – Лука помог Винину подняться на ноги и повёл его к кровати. – Давай-ка лучше ты ляжешь спать…

– О, а помнишь, как ты этой своей «апатией» портил бабушке с матерью настроение? Смотрел так, будто весь мир виноват, а ты такой бедненький и несчастный!

– Не смотрел ты ни на кого так и уж тем более никого не обвинял! Не слушай его, Модест…

– Да, лучше пожалей себя и поплачь, ведь ничего, кроме этого, ты больше не можешь! Ах, точно! Ты ведь ещё можешь расписывать страницы своей белибердой!

– Это твоя профессия, Модест, и, помимо этого, ты многое умеешь.

– Да, портить всем настроение и навязываться.

– Замолчи!

Винин мертвецом лежал в кровати, слушал ругань братьев и молчаливо терпел пренеприятные чувства в груди. Скотос продолжал беспощадно вскрывать шрамы прошлого, язвительно припоминал моменты, когда писатель что-то не так говорил или ошибался, а Лука говорил о том, что каждый имеет право на ошибку и идеальных людей не существует.

Спор продолжался последующие несколько часов, пока Винин не утомился и уснул.

V

Родион

Даменсток, 24 марта, 1044 год

Время 14:04

С появления Скотоса прошло несколько дней.

«Зверь» не давал спокойно жить: он то пропадал и, казалось, больше не вернётся, то внезапно появлялся и мучил одним своим присутствием. Не давая спокойно уснуть без сомнительного самоанализа, Скотос продолжал припоминать Винину о том, что тот пожелал бы забыть, обвинял во всём, в чём можно и нельзя, утверждал, что ему не стоит жить, что он всех напрягает и раздражает то словами, то поведением и проч.

– С твоим скверным характером и навязчивостью всем очень трудно! – говорил «зверь». – Тебе не стоит жить на этом свете, иначе все будут страдать по твоей вине. Ой, получается, ты возомнил себя важным и что именно из-за тебя всем плохо! И каков же вывод? Слишком эгоистично размышляешь.

Лука, мягко говоря, поражался противоречивостью старшего брата, что сам медленно сходил с ума. Не выдерживая, он начинал кричать на брата, стараясь удерживать все бранные слова при себе, и, брызжа слюной, спорил с ним и попутно успокаивал Винина. К слову, Винин больше страдал от их споров, нежели от Скотоса, но ему ничего не оставалось, кроме как молчаливо терпеть.

«Мысли» спорили даже тогда, когда он общался с кем-либо, выходил на улицу по делам или на прогулку и когда работал. Энгель видел, как его друг пребывал с подавленном настроении, и постоянно спрашивал, что с ним происходит, на что Винин решил отмалчиваться, пытаться делать вид, что с ним всё в порядке, и никого не беспокоить своими тараканами в голове.

К счастью, с течением времени споры вспыхивали реже и, когда его не тревожило ни чувство вины, ни опустошение, мир в мгновенье обретал краски. На душе становилось так радостно и легко, что он невольно себя спрашивал: «А почему, собственно, я страдал? Всё ведь хорошо!»

И, окрылённый таким счастливым настроением, Винин зашёл в забегаловку «Блэк & Уайт».

Погода на улице стояла наипрекраснейшая, – под стать настроению писателя. Люди выходили из подъездов насладиться тёплым солнцем, пообедать на природе, прогуляться с друзьями или в одиночестве. И в немаленьком здании забегаловки толпился народ. Все места внутри были заняты, приходилось есть стоя или выходить на улицу искать свободную скамью.

Простояв в очереди минут десять, расплатившись и забрав поднос с едой, Винин собирался выйти наружу, когда его окликнули из тёмного угла. Он сразу же узнал Родиона, своего весьма необычного друга, с которым он постоянно обедал. Знакомы они были год или два, если не больше, и впервые встретились в забегаловке достаточно необычным образом.

Однажды Винин, как обычно, занял столик в самом неприметном углу. Посетителей в тот вечер было немного, и почти все места пустовали, однако Родион подсел к нему. Винин удивился, но продолжил ужинать. Полчаса они просидели в неловкой тишине, пока Родион внезапно не начал разговор о литературе и, к приятному удивлению, их книжные предпочтения, мысли и мнения во многом совпали. Порой писатель между фразами вставлял шутки, понятные только им двоим, над которыми его визави по-настоящему смеялся.

Немного приостановимся, чтобы очертить Родиона. Он был молодым человеком двадцати трёх лет, т. е. младше Винина на два года, но выше его на полголовы. Телом он был спортивен, нравом замкнутым и спокойным. Он работал барабанщиком и путешествовал из оркестра в оркестр. Свои густые длинные чёрные волосы он редко расчёсывал и совсем не укладывал, отчего некоторые локоны выбивались из общей массы и образовывали неопрятные колтуны. Он почти всегда ходил в мятом сером костюме и бледно-жёлтой рубашке с криво висящим фиолетовым галстуком, изредка надевал тонкие чёрные перчатки и по привычке их поправлял. Винин всякий раз подавлял в себе желание поправить на товарище одежду, ибо любил опрятность, а Родион прекрасно видел, как он смотрел на его внешний вид, и старался выглядеть более ухоженным.

Характер у музыканта был спокойный и молчаливый, даже угрюмый, однако при встречах с писателем он никогда не показывал своей мрачности, а, напротив, становился мягким и радостным. Во время беседы Родион мог внезапно начать что-то обсуждать и также внезапно замолчать, потом вновь прерывал тишину и рассказывал о чём-то. Зачастую только Винин расспрашивал его о чём-либо, желая оставаться слушателем не из вежливости, а из интереса.

Итак, Родион по обыкновению позвал Винина к себе. Сидя друг напротив друга, они некоторое время пробыли в неловком молчании.

– Что нового? – первым поинтересовался Винин.

Немного подумав, Родион, ковыряя ложкой картошку, сказал:

– Ничего особенного. Недавно прошло выступление в баре неподалёку.

– О, кажется, слышал о нём. Ты же на барабанах играешь?

– Да, иногда на фортепиано, – когда как получается. В тот раз был на барабанах, а скоро сяду на фортепиано, – что-то вспомнив, он легко улыбнулся. – Слышал, в Даменстонском театре Гальгенов пройдёт бал в честь Микаэля Гальгена?

– Да, меня даже позвали туда.

– Пойдёшь?

– Не знаю. Может, схожу, а может – нет. А к чему вопрос?

– Я там буду за фортепиано. Да и интересно стало, кого пригласили.

– А, так меня пригласили помочь в театре, но по большей части я иду из-за своего друга. Так сказать, я моральная поддержка для него.

– Моральная поддержка? В каком плане?

– Там будет девушка, которая ему нравится, вот он и боится.

– А-а… Не разбираюсь в любовных делах.

– Я тоже далёк от этого.

Они замолкли. Конечно, вскоре их разговор продолжился, но затем вновь оборвался, – так продолжалось последующие два часа. Винину всегда было некомфортно сидеть с кем-то в тишине, но с Родионом всё было иначе: он понимал, что музыкант малообщителен, потому сидеть с ним в тишине ему было хорошо, как и тому нравилось находиться рядом, наверное, с единственным для него лучшим другом.

Закончив трапезу, они синхронно поднялись, взяли подносы и, отнеся посуду на помывку, вместе вышли из забегаловки. Пройдя немного по улице, Родион остановился перед мостом и посмотрел на Винина:

– Тебе в какую сторону?

– В ту, – писатель кивнул в правую сторону.

– Мне в другую.

– Тогда до встречи?

Музыкант почему-то замялся с ответом и вскоре расслабленно ответил:

– Да, до встречи.

Попрощавшись рукопожатием, Родион скрылся за переулком. Винин посмотрел ему вслед и тоже ушёл домой.

VI

Вечер, плач, мост

Даменсток, 4 апреля, 1044 год

Время 19:04

– Ты действительно уверен, что никого не раздражаешь?

– Боже, замолкни! Не раздражает он никого!

– Тебе-то откуда знать, что он точно никого не раздражает?

– Ты сам посуди: как он может кого-то раздражать?

– Тем, что слишком много говорит! К примеру…

– Да ты совсем бредишь! Тогда, если судить по твоей логике, все вокруг друг друга раздражают!

– Нет, это относится только к тебе, Модест! Ах, да, что-то ты слишком много о себе размышляешь! Какой же ты…

– Только посмей произнести это слово и я, клянусь, выброшу тебя в окно!

– …эгоист.

Шёл третий час неумолкаемых споров Луки и Скотоса. Первый вскочил со стула, схватил брата за лацканы пиджака и потянул его в сторону окна, однако «зверь» не сдвинулся с места, словно приклеился к полу, и загоготал. Винин, зевая от усталости, сидел на кухне, подперев щёку кулаком, и наблюдал за их борьбой. Давно остыло крепкое кофе. Настенные часы монотонно тикали под клокотание сердца.

Утомившись от разборок, Винин решил отвлечься. Накинув бежевый плащ, надев шляпу и переобувшись, он вышел из дома на прогулку. Братья, продолжая пререкаться, шли за ним, с каждым шагом повышали тон и заглушали окружающие шумы.

Винин, засунув руки в карманы, перешёл дорогу и направился куда глаза глядят, смотря вперёд, но ничего и никого не видя. Он пытался вслушаться в гул транспорта или в карканье ворон, но этого у него не получалось, ибо он невольно обращал внимание на мыслительные споры. Прохожие искоса поглядывали на него, промоутеры тыкали под нос листовки, а он их не замечал. Казалось, его ничего не могло отвлечь, пока он не дошёл до моста, где облокотился о перила и устремил туманный взгляд к небу.

«Облачно… и красиво», – пронеслась мысль в голове, и незаметно для себя он улыбнулся уголками губ. Но стоило ему опустить взгляд на реку, как восхищение рухнуло, в плечи вцепились когтистые пальцы Скотоса и слух обжёг страшный шёпот:

– А прыгни туда! Тебе сразу полегчает! Не бойся: просто перелезь через перила и расслабься… Это ведь не страшно!

На долю секунды Винин задумался над его предложением, но тряхнул головой и боязливо отошёл от перил.

«Я жить хочу».

– Уверен, что тебе стоит жить?

«У меня есть причины жить».

– Какие?

«Мои книги, матушка и друзья».

Внезапно Скотос молчаливо исчез, и слуха коснулся горький плач. Неподалёку от себя Винин увидел женщину в белом платье и с длинными чёрными волосами, закрывающих бледное заплаканное лицо. Трясущимися руками она схватилась за перила, подняла одну ногу, перешагнула и поспешила перелезть за ограждение полностью, но не смогла, – Винин подбежал к ней, схватил её за талию и перетащил обратно. Женщина испуганно закричала и со всей силы забила его руками и ногами, цеплялась за перила. Плач её постепенно перерос в душераздирающий вопль.

– Прошу, успокойтесь! – умолял Винин, отводя незнакомку от края моста.

– Пустите, пустите! – вопила она. – Мне больше нет смысла жить, нет смысла! Пустите, дайте мне умереть! Я жить не хочу!

– Успокойтесь!

Она ещё долго брыкалась, била писателя по всему до чего дотягивалась и всячески пыталась выбраться из его хватки, отчего со стороны казалось, будто её собирались мучить. Винину пришлось развернуть страдалицу лицом к себе и крепко обнять, уткнув её лицом себе в грудь и заглушив тем самым её крики. Ударив его сжатыми до белизны костяшек кулаками, незнакомка сдалась, вцепилась в его рубашку и горько разрыдалась.

Женщина постепенно пришла в себя, отпрянула от спасителя и, покачиваясь, потупила взгляд в землю. Винин с тревогой наблюдал за ней, боясь, что она вскочит и снова убежит к мосту, но та даже не думала бежать.

– Зачем вы меня остановили? – раздался бесчувственный голос. Винин промолчал, и она криво улыбнулась. – Зачем? Вы могли просто пройти мимо.

– Не мог.

– Могли. Вы могли, так зачем?

– Почему вы хотели умереть?

– Не игнорируйте мои слова! – истерично вскричала она и дёрнулась, будто собиралась встать со скамьи, но не встала, ибо Винин удержал её.

– Если я отвечу на ваш вопрос, то вы ответите на мой?

– Да.

– Я… Я бы не смог спокойно жить, зная, что на моих глазах умер человек, когда я мог ему помочь. Не в моих силах игнорировать чужую боль.

– Не можете игнорировать чужую боль? Вы что, врач? Или психиатр?

– Нет.

Женщина слабо усмехнулась и сквозь мутную пелену впервые взглянула на него:

– Странно, что такое мне говорит не врач. Будь тогда такой же человек, как вы, может, они бы остались живы. Только вслушайтесь – «врач», «доктор»… – белое лицо исказилось в гневе. – Какой пафос, а на деле – пустышка! Нет в них ни души, ни совести, ни сожаления!.. Послушайте! У меня был муж и два моих ангелочка, мои дети, а теперь их нет! Они умерли на моих руках! Авария забрала их: они столкнулись с грузовиком!.. Я вызвала скорую, – и что? Они приехали слишком поздно и оставили их умирать! Знаете, что мне сказали? «Они бы всё равно умерли», – вот, что они сказали! Они даже не попытались их спасти, а ведь был шанс, понимаете? У меня больше никого не осталось! Никого, понимаете?! Родители мертвы, муж и дети мертвы, – я осталась одна на этом свете! У меня нет смысла жить, его нет, понимаете?! Нет, не понимаете… Вы никогда не поймёте, как мне плохо!

Она схватила его за лацканы плаща и притянула к себе, впившись в огорчённое лицо гневным испепеляющим взором. Винин жалел её, но мог лишь одарить взглядом, полным сочувствия.

– Вы не поймёте!

– Не пойму, но постараюсь понять.

– Я же вижу, что вы хотите что-то сказать, так говорите!

– Мне нечего говорить.

– Врёте! Давайте, повторяйте как все вокруг: «Ты ещё молода, куда тебе умирать?» Давайте, я вас слушаю, ну же!

– Ваша семья хотела бы, чтоб вы умерли?

Незнакомка обомлела.

– Что?..

– Ваши дети и муж хотели бы, чтобы вы умерли? Я не уверен, что они были бы счастливы, если бы вы тоже умерли. Они наверняка не хотели бы, чтоб вы умерли, так живите дальше со светлой памятью о них. Кто, кроме вас, будет действительно вспоминать их с нежностью и любовью?

Опешившая незнакомка прикусила губу, и было видно: ей хотелось запротестовать, но она не знала, что ответить. Она закрыла лицо ладонями и разрыдалась, между всхлипываниями повторяя: «О, мои малыши, о, мой дорогой!..» Она не знала, что и думать: слова писателя заставили её пожалеть о своём жалком желании умереть и пробудили в её мыслях тёплые воспоминания прошедших счастливых дней. Ведь и вправду: разве её смерти были бы рады близкие люди? Если бы её семья была жива, они бы радовались её смерти? Разве она одна? Нет, не одна! С ней тёплые воспоминания о родных, мысленно и душевно они с ней рядом!

Погружённая в болезненные думы, её из пучины мыслей вывел раздавшийся зов. «Лизавета!» – послышались восклицания, – вдалеке показался взволнованный мужчина в чёрной мастерке. Женские плечи дрогнули, заплаканные глаза устремились к приближающейся фигуре, в которой она узнала кого-то близкого.

Мужчина остановился перед бедняжкой и, запыхавшись, воскликнул:

– Лизавета! Боже мой, я тебя обыскался!

– Федот?..

И тут же к ней пришло осознание: она не одна. Она не брошена, не забыта и боже! как она могла забыть того человека, который всегда был рядом с ней в трудную и счастливую минуту, готовый прибежать на любой её зов и сделать для неё всё, лишь бы она улыбалась? Разве она осталась одна? Разве её семья хотела бы её смерти? Нет.

Лизавета в отчаянии бросилась в объятия Федота и зарыдала пуще прежнего, вцепившись в его руки с боязнью отпустить. Федот молчал, с печальной нежностью прижимал её к себе и целовал её в холодный лоб, тем самым говоря о том, что он её не бросит. Винин встретился с ним взглядом, поднялся и исчез за деревьями в парке.

Родион, наблюдавший за этой трогательной сценой с моста, печально хмыкнул и ушёл в противоположную сторону.

Глава 2
Одиночество

I

Бабушка

Даменсток, 4 июня, 1044 год

Время 3:44

Часы, эти бездушные часы повсюду! Они настойчиво стучали в такт пульсу, давили на раскалившиеся нервы вместе с тем, как привычно ругались братья-мысли, хватали друг друга за воротники, кричали и грозились убить друг друга. Винин устало зажмурился, желая, чтобы голоса скорее утихли, но они, как назло, становились громче. Мысли вперемешку скользили по памяти, доставая глубоко затаённые воспоминания, пытали неконтролируемым анализом и пересчитывали каждый его нехороший поступок или слово по косточкам и каждый смотрел со своей стороны.

– Всё-таки ты эгоистичный человек! – надрывался Скотос, хватая Винина за плечи. – Помнишь, как ты пытался избавиться от меня? Помнишь, как рассказал матери с бабушкой обо мне?

«Помню», – без чувств ответил писатель.

– А какие слова кричал! «Послушайте меня», «пожалейте меня», – как эгоцентрично! Ведь им было в разы хуже, когда тебе было плохо! А-а-а! Ты упиваешься этим чувством! Не подумал, что они испугаются, что у неё поднимется давление…

– Но ведь ничего плохого не произошло!

– А ты не знаешь? Её смерть на его совести! Да… да, да!!!

– Скотос, ты не понимаешь, что делаешь! – ужасался Лука и зажал брату рот рукой. Скотос острыми зубами впился ему в пальцы до костей, но тот и не шикнул от боли. – Не смей припоминать! Они пытались ему помочь, и её смерть произошла не из-за него!

Скотос хохотал. Он знал, что метко ударил в незажившую рану ножом и жестоко расковырял её. Луке хватило одного взгляда на Винина, чтобы увидеть в бездонных глазах отголоском прошлого ликующую смерть.

– Модест? Модест, послушай меня!..

Но Винин его не слышал. Он оказался в прошлом, где до него доносились ругающиеся голоса бабушки и матери: бабушка всё говорила дочери не повышать на неё голос, хотя сама уже надрывалась от криков, в то время как мать старалась говорить спокойно, даже тихо, но, не выдержав, тоже начала повышать тон. Бабушка продолжала просить не повышать на неё голос, плакала, что она никому не нужна в этом доме, что она всем мешает, и грозилась уехать. Двенадцатилетний Винин сидел в своей комнате и смотрел в стену. Забывшись в истерическом припадке, он вышел к ругающимся родным и, крича с надеждой на то, что так его услышат, бросился расспрашивать бабушку: «Почему вы считаете, что вы никому не нужны?», «Почему считаете, что вы нам мешаете?», «Почему говорите, что я в будущем выброшу мою маму из дому?» и тому подобное.

За этим воспоминанием последовало следующее: голос бабушки, отсчитывающий его из-за пустяка и едко связывающий его невнимательность с отцом. Она говорила, что он нагло врёт о каких-то голосах мыслей, что ни капли не жалеет её здоровья. Мальчик молчал, стоя перед ней и опустив голову. Он не мог перечить, не мог доказать существование «мыслей», а мог лишь внимать её укорам и по окончанию выговора извиниться, соврать, что подумает над своим поведением, хотя не понимал, над чем ему надо подумать. Он лишь рассказал бабушке о своей проблеме, с которой справиться не в силах.

Закончив монолог, бабушка пожала ему руку, взяв с него слово больше ей не перечить и не рассказывать о таких страшных вещах, как о «мыслях». Они обнялись, и мальчик ушёл делать уроки. Время было позднее: пробило без пятнадцати двенадцать, а ему надо сделать все домашние задания, успеть выспаться, рано проснуться и пойти в школу.

Три мучительных часа он провёл за учебниками в попытках опомниться и заглушить страшно громкий голос «зверя». Закончив с уроками, он вышел из комнаты, чтоб пожелать бабушке спокойной ночи, но в комнате обнаружил холодный труп перед включённым телевизором. Мальчик не сразу понял, что бабушка умерла: он некоторое время будил её, а, как понял, что что-то не так, пощупал пульс и прислушался к дыханию. Ничего не было.

У бабушки случился удар, – совершенно естественная смерть, но для мальчика это стало самым настоящим кошмаром. Тотчас кругом завертелись тени, шепчущие бабушкины слова: «её смерть будет на твоей совести», «из-за тебя у неё случился удар», «из-за твоего поведения она умерла»…

Он не помнит, как позвонил маме, как приезжали врачи и как увозили труп, но помнит, как в своём больном воображении он предстал перед страшным моральным судом, как мёртвый дух душил его во сне. Мёртвое жёлтое лицо с закрытыми глазами и приоткрытым ртом навек запечатлелся мрачной картиной в его памяти.

После похорон Солнцева отводила сына по разным психиатрам, но каждый из них оказывался неприятно причудлив: один только слушал, сложив ногу на ногу, и ничего не говорил, другого нельзя было заткнуть, третий обсмеял мальчика. В конце концов, Винин устал и отказался от дальнейших попыток найти специалиста. Солнцева очень беспокоилась за него и в один из вечеров решила поговорить с ним по душам. Она узнала, что гложило сына всё это время и общими усилиями им удалось на пару лет заглушить «зверя».

Однако Скотос объявился вновь и всё ликовал:

– Думал, избавишься от меня?Не избавишься! Я нужен тебе… Ты ведь не хочешь быть плохим человеком, верно? Верно! Я обязан контролировать и анализировать твои действия, поступки, слова…

Его вновь перебил Лука:

– Для этого у него есть я, а ты совсем не умеешь здраво мыслить и анализировать!

– Почему же? Я правду говорю, в отличие от тебя!

– Ты во всём его винишь, а он попросту не может быть везде и всегда виноват! И постоянно корить за мелкие промахи нельзя, ведь каждый ошибается! Идеальных людей не существует!

– Раз так, то он станет первым идеальным человеком! Ты ведь хочешь быть добрым, да, Модест?

Винин очнулся от воспоминаний и бросился к ящикам. Он до изнеможения утомился от мысленных споров; одно лишь присутствие братьев высасывало из него всю энергию. Его до тошноты раздражал Скотос, но в то же время он прислушивался к нему и неосознанно начинал мыслить его словами. Лука, понимая, что становится бессильным, ни на секунду не отходил от писателя и чуть чего перебивал брата. «Зверь» из жалости или издевательства уходил то на пару часов, то на пару дней, но всегда возвращался, принося букет невыносимых страданий.

– Что ты ищешь? – поинтересовался Скотос и посмотрел через плечо на стол. Винин достал оберёг, книгу с молитвами и листал страницы в поиске нужной. Увидев это, «зверь» ухватился за живот и захохотал. – Насмешил! Ты действительно решил прибегнуть к молитвам, как тогда?

Винин сжал в руках оберег, прижал его ко лбу и в бреду зашептал молитвы. Скотос сжал пальцы на его шее и страшно ощетинился. Да, «зверь» отнимал всё, что дарит счастье, заменяя все положительные эмоции на бесконечное отчаяние, на боль и страх, на самоедство и поганое чувство вины. Лука бился в безуспешных попытках оттащить ненавистного брата от писателя, но тот сильнее цеплялся за чужую шею и не уходил.

Нет, Винину не было больно: душевная злоба притупляла боль и злоба эта была к самому себе. Одного себя он ненавидел до безумия, презирал себя, винил за смерть бабушки, мысленно желал уснуть и больше не проснуться, – всё это ему навязал Скотос, приговаривая, какой он отвратительный человек, пока голос Луки слабо звучал на фоне.

– Ты самый отвратительный человек!

«Я самый отвратительный человек».

– Ты до безобразия слаб и эгоистичен, кроме себя ни о ком не думаешь!

«Я до безобразия слаб и эгоистичен».

– Тебе нельзя жить на этом свете! Лучше умереть и, умерев, ты больше никому не испортишь настроения, не будешь никого раздражать, не станешь причиной чужих смертей и избавишься от всех проблем…

Винин дёрнулся и в страхе уставился на «зверя». Гипноз спал с него.

«Я боюсь умирать».

– Боишься умирать, но и жить боишься!

«Я не хочу умирать, я хочу жить».

– Тогда будь хорошим человеком: молчи и не открывай рот, не смей навязываться! Не будь эгоистичным…

II

Встреча, парк, голуби

Даменсток, 14 июня, 1044 год

Время 05:04

Солнце золотистым диском блестело в небе. Погода для июня была скорее осенняя, нежели летняя, и из-за прохлады Винину пришлось надеть вместо плаща куртку. Сидя в парке, он, окружённый голубями, терпел ругань сидящих возле него Луки и Скотоса, крошил хлеб и бросал его птицам.

Он не спал всю ночь: первые несколько часов ушли на новую главу для книги, а оставшееся время забрал «зверь», решивший в очередной раз поглумиться над ним. Утомлённый Винин уже соглашался со всеми словами, льющихся из порочных уст, искренне поверил в то, что он – самый отвратительный человек, и полностью погрузился в озеро тяжёлой вины, стыда и самоедства. Лука становился слабее и тускнел, но упорно продолжал спорить со Скотосом. Винин жалел Луку, и начинал презирать себя ещё больше из-за того, что расстраивает светлого человека и не может с этим ничего поделать, – всё это превращалось в порочный круг. Он не знал, как заглушить ненавистного «зверя», не понимал, как ему быть и к кому ему обратиться за помощью. А нужна ли ему помощь?

Со стороны просипел старческий голос:

– Внучок, я подсяду?

Винин с содроганием взглянул на подошедшего к нему дедушку, впопыхах подвинулся и помог ему присесть.

– Спасибо, внучок!

Писатель кивнул, искоса разглядывая незнакомца: им был толстый пожилой дедушка с острыми оттопыренными ушами, носом картошечкой и глубокими морщинами, одетый в клетчатый пиджак, шерстяную рубашку, пыльные брюки, потёртые туфли и коричневую фетровую шляпку, из-под которой выглядывали седые жиденькие волосы. Дедушка, сложив руки на животе, посмотрел сначала на деревья, потом на голубей и остановил опечаленный взгляд на небе.

– Сегодня погода хорошая, прохладная… – он вздохнул и шмыгнул носом.

– Да, приятная погода, – согласился Винин.

– Дашеньке бы, наверное, понравилось…

– Дашенька?

– Дочь моя, Даша. Она любила прохладные дни, – дедушка на миг замолк и заговорил тише, – только умерла неделю назад…

– Умерла?

– Да. Онкология мучила её, вот и умерла… Молодая ещё была, красавица, какую ещё поискать надо! А рукодельница какая! И шила, и вязала, и стряпала, и пела, словно ангелочек… – он покосился на писателя и, убедившись, что его слушают, продолжил. – Правда, доброта её загубила… Знаешь, внучок, как в жизни бывает: есть люди хорошие, добрые, а им в супруги попадает экая дрянь! Так и ей мерзавец достался.

– Отчего же он мерзавец?

– Колотил мою Дашеньку, а я не знал! Она молчала, любила потому что… Помню, когда узнал, как этот выродок к ней относится, так сразу сказал ей дочь забирать и расходиться с ним.

– И они разошлись?

– Разошлись, только внучку мою забрать не смогла. Аделей звали её, вся в Дашеньку пошла: таким прелестным ребёнком была! Мы с ней не виделись очень давно… Уверен, она меня и не вспомнит, а я так хочу узнать, какой она сейчас стала! Наверняка копия Дашеньки… – он улыбнулся. Слёзы заструились по его бледным щекам. – Когда она крохой была, я с ней нянчился, обучал её всему, что сам знал, а она меня внимательно слушала и глазками хлопала…

Дедушка, зашмыгав носом, тихо заплакал. Винин пошарил в карманах и протянул ему платочек, с сожалением смотря, как карие глаза блестели от горя, словно у брошенного котёнка. Писателю было безумно жаль несчастного старика; сердце при виде его слёз обливалось кровью, а что делать и чем помочь он не знал. Так он молчаливо наблюдал за бедолагой.

– Несчастная моя Дашенька, несчастная! – сквозь плач приговаривал дедушка, сморкаясь. – Она так хотела перед смертью на Аделю посмотреть, говорила, что умирать боится… Бредила всю последнюю неделю и угасала, как пламешко, а мне оставалось только смотреть. Умирала она страшно, так страшно!.. Нет ничего хуже, чем смотреть, как умирает твоё дитя, – это страшнее всего на свете!.. А ведь она у меня оставалась одна, – нет больше у меня родственников, не с кем горе разделить…

Винин помолчал, формулируя мысль, и полушёпотом сказал:

– Мне вас очень жаль. Это и вправду тяжело…

– Мне… мне больше нет смысла бродить по этому миру. Понимаешь, внучок? Некуда мне пойти, не с кем горе разделить: соседям всё равно, все родные и друзья покоятся под землёй! Теперь жду, когда меня настигнет удар или сам всяких таблеток отыщу…

Внезапно совсем рядом раздался тонкий девичий голосок, – к ним подошла миловидная шатенка в шляпке с бантом, нежно-сиреневом платьице, с собранными в пучок волосами. Небесные глаза выражали глубокую печаль; такая печаль бывает лишь у отчаявшихся людей, брошенных судьбой и фортуной, отчего начинало казаться, что девушка намного старше своих лет. Молодость её лица рушилась тоской и придавала ей страшную взрослость.

– Прошу прощения, – со слабыми остатками надежды обратилась она к дедушке, – это вы господин Веринин?

– Веринин? Да, я, – вытерев слёзы платком, просипел удивлённый дедушка. Тоненькие губки незнакомки расплылись в счастливой улыбке. – А вы?..

– Дедушка, наконец-то я с вами встретилась! – она ласково взяла старческую ладонь и заулыбалась ещё счастливее. В её глазах проскользнул луч солнца, отогнавший тучи горечи. – Узнаёте меня?

Веринин часто заморгал, не веря ни глазам, ни ушам, – перед ним стояла его внучка! Он вскочил на ноги и внимательно рассмотрел её личико ближе. Аделя, всплеснув руками, обняла его за шею.

– Аделя, это ты?..

– Это я, дедушка!

– Но что ты тут делаешь?

– К вам приехала!

– А отец?..

– Я сбежала, иначе не пустил бы. Я, как узнала о смерти мамы, сразу ринулась к вам, дедушка!

– Аделя!..

Они впервые обнялись после мучительно долгой разлуки, заулыбались ярче солнца и, казалось, дедушка с внучкой стали самыми счастливыми людьми на всей земле. Нежились разлучённые души недолго и вскоре ушли, держась за руки, позабыв про Винина. Но писатель не огорчился, напротив, стал до безумия рад чужой радости и с облегчением вздохнул.

– Хорошего вам дня, – улыбнулся он и продолжил кормить голубей.

III

Отец

Даменсток, 16 июня, 1044 год

Время 19:14

В квартире писателя горел свет, по кухне разгуливали разговоры, – приехала мама, а вместе с ней в гости зашёл и Энгель. Они встретились в магазине, удивившись неожиданной встрече, купили торт и дружно отправились к Винину. Винин совсем не ждал гостей, отчего пришлось наспех украсить стол оставшимися в шкафчиках пряностями.

С их прихода прошло два часа. Энгель с Солнцевой всё время говорили друг с другом: художник рассказывал об успехах в работе, о коллегах и своей матери, но при лёгком намёке на Геру становился задумчив и нервно переводил тему, Солнцева же говорила о своих маленьких путешествиях, поездках к подругам и старым друзьям. Винин молчаливо слушал их, выпивая горький кофе кружку за кружкой.

– Вот я недавно ходил на выставку работ Позднина и Бесонновой, – улыбался Энгель.

Солнцева просияла:

– Бесонновой? Это не она ли рисовала «Господина Смерть» и «Маэстро»?

– Она-она! Удивлён, что вы слышали о ней. Сейчас про Бесоннову даже в наших кругах почти не вспоминают.

– Как? Не вспоминают?

– Да! Изредка её фамилия проскальзывает в диалогах, но не так часто, как хотелось бы. Я люблю и Бесоннову, и Позднина, и их работы, но кого ни спрошу, никто о них не слышал!

– Господи! Таких творцов и гениев нельзя забывать! – голос Солнцевой затрещал от возмущения. – Не понимаю, как можно забыть про Бесоннову, ведь она – самое настоящее солнце! А я ведь знала её до исчезновения; она мне и Тихону рисовала совместный портрет…

Энгель сильно удивился:

– Вы знали Бесоннову?

– Да. Разве я не рассказывала?

– Впервые слышу! А Позднина знали? Он ведь был учителем Бесонновой, вдруг видели…

– Нет, с ним мне познакомиться не удалось, – и шёпотом она добавила: «Царство ему небесное…»

Художник подвинулся ближе, искрясь заинтересованностью.

– А расскажите, какой была Бесоннова? Правда ли, что она была очаровательная и добрая?

– Не то слово! Она была невероятной девушкой и прекраснейшим человеком: и вежливая, и ласковая, и внимательная, а выглядела как королева! Мастерская у неё вся аккуратная, чистая и сверкала от блеска! Как сейчас помню чёрную стальную дверь её мастерской, жёлтые стены, увешанные картинами, и она за мольбертом как грациозная птица! Она нарисовала нас с Тихоном за два сеанса и так интересно рассказывала про живопись! Голос у неё был очень мягкий и приятный, так и хотелось слушать!

– Интересно… А где сам портрет?

– Портрет? То ли у меня, то ли здесь где-то, не помню, да и не очень хочу его искать. Нет, он получился очень красивый и хороший, но смотреть на своё молодое лицо больно; я ведь тогда ещё красивой и наивной была. Эх, молодость…

– Вы и сейчас очень красивая, мам, – возразил Винин.

– Твой отец так же говорил. Эх, не хотела вспоминать, а вспомнила! Не будем о нём.

Солнцева тяжело вздохнула, пригладила волосы и как-то грустно посмотрела сначала на сына, затем на его друга с пустой кружкой и спросила у него:

– Тебе налить ещё чая?

– Нет, спасибо. А что ещё можете про Бесоннову рассказать?

– А что рассказывать? Мы с ней всего-то один раз виделись. Лучше сам колись: как на личном фронте дела обстоят? Гера же, да?

Энгель замолк, с возрастающим раздражением пробарабанил пальцами по столу и негромко сказал:

– Нет у меня ничего.

– Это пока что нет!

– Не пока что. Гера… Она считает меня хорошим другом, да и вряд ли у нас что-то получится.

– Так ты ж ещё не пробовал!

Она сказала что-то ещё, но с её словами синхронно раздался настойчивый стук в дверь. Они замолкли и смерили писателя любопытными взглядами, на что тот лишь недоумённо пожал плечами. Винин выел в коридор, открыл дверь и замер в потрясении.

– Ну, кто там? – в нетерпении воскликнула Солнцева, вышла к сыну и шокировано ахнула.

На пороге с букетом пышных алых роз стоял её бывший муж – Тихон Винин, темноволосый скуластый мужчина среднего роста с короткой причёской, родинкой на губе и следами недосыпа под карими глазами. Он, топчась на месте, оробело оглядел лица перед собой и поправил белый ворот рубашки.

– Можно зайти? – едва слышно спросил он и, получив разрешение, зашёл.

Наступила тяжёлая тишина, которую вскоре сбил вышедший в коридор Энгель. Он о чём-то говорил, но при взгляде на ситуацию замолк, наклонился к Винину и поинтересовался, кто к ним явился. Ответа не последовало.

– Чего это ты пришёл? – подивилась Солнцева.

– Поговорить, – сухо буркнул Тихон и протянул ей букет. – Я хочу поговорить.

Она не взяла подарка, сложила руки на груди и отошла в сторону, чтоб за цветами видеть его грустное лицо.

– Ну, давай поговорим.

Бывшие супруги уединились на кухне.

Винин и Энгель ушли в комнату, где, сев в кресла, задумались каждый о своём. По просьбе товарища, писатель поверхностно очертил сложившуюся ситуацию, хотя сам до конца не понимал, что происходит. Бывают моменты, когда всё происходящее вокруг кажется фильмом, словно ты наблюдаешь за всем со зрительского места в кинотеатре, – так себя чувствовал Винин, пока пытался подслушать разговор, опасаясь, что родители начнут ругаться. Но опасения были напрасны: они преспокойно беседовали, да так тихо, что слов разобрать не удавалось. Жуткое напряжение теснилось в его груди и становилось до одури страшно: перед его глазами мелькали картины кровавого месива, а в мыслях всплывали давно прочитанные и услышанные истории об убийствах супруги супругом.

– Что такое? – спросил Энгель.

Бледный Винин, впившись ногтями себе в щёки, бросил на простодушного друга нервный взгляд. На душе у него стало скверно и одиноко, хотя рядом был родной человек. Его бросало то в жар, то в холод, становилось то страшно, то радостно, то пусто, – он сам себя не мог понять, и ему внезапно захотелось сказать кому-нибудь о своей тревожности, благо рядом был Энгель.

– Я… – он запнулся.

Забавно получалось: он уже несколько раз пытался рассказать Энгелю о «звере», но не мог правильно сформулировать мысль и в итоге сильно утомлял друга, потому решил молчать.

– Ничего.

– Ладно.

В груди защемило. Винин не любил слов по типу «ладно», «ясно» или «понятно», ибо с дружеских уст это звучало холодно. Ему начинало казаться, что он раздражает Энгеля, а на его просьбы прекратить отвечать «ладно» художник устало говорил, что прекратит, если тот сам «перестанет извиняться и сходить с ума». Как жаль, что он совсем не подозревал о существовании Скотоса.

Винин сел в кресло, но тотчас поднялся и забродил по комнате. В его мыслях сумасшедшей каруселью кружились воспоминания об отце, разводе родителей и словах бабушки о том, что «отец твой идиот и мерзавец». Тихон не был ужаснейшим мерзавцем, но и примерным мужем тоже. Он часто кутил с женщинами, получив прозвище «юбочник», тайком понабрал огромных долгов, чтобы купить дорогую машину для хвастовства, не возвращался домой из-за «работы», хотя на деле проводил ночи с проститутками, врал и постоянно ругался со свекровью. В итоге его прогулки закончились разводом с Солнцевой, когда Винину стукнуло семь лет, и переездом в мелкую съёмную каморку. Тихон кошмарно ругался с бывшей женой, обвиняя её в том, что она оставила его в одном белье без крыши над головой и совершенно не помогала ему с долгами, о которых она даже не подозревала. В гостях он почти не появлялся, потому и не заметил, как его сын вырос и как страдал из-за отсутствия в его жизни отца. Тихон Модесту звонил крайне редко: бывало, позвонит в неделю раза два, бывало, мог на месяцы забыть про то, что у него есть ребёнок, а, если звонил, то постоянно говорил ему не слушать бабушку и маму.

Позже Винин понял: отец считал, что мать с бабушкой настраивают его против родителя, вот и говорил никого не слушать. «Дурак он», – с четырнадцати лет огорчённо смеялся матери Модест и был, к сожалению, прав.

Дверь кухни приоткрылась, чем привлекла внимание Винина. Он, подкравшись, посмотрел через щель на кухню. Перед ним предстала интересная картина: оживший и удивлённый Тихон медленно поднялся со стула и со слезами бросился в объятия любимой женщины, прижав её к себе и горячо целуя в щёки, лоб, нос. Солнцева в ответ его целовала и ярко улыбалась. Винин, поняв, что всё прошло хорошо, засиял от счастья. Нет, всё не просто прошло хорошо, всё стало хорошо!

– Они помирились? – сложив руки за спиной, спросил Лука. Винин кивнул. – Видишь, всё хорошо! Ты зря переживал.

Энгель, забывшись в печальных мыслях, с мрачной завистью глядел друга, ведь тот был счастлив, а он – нет. У художника не было причин радоваться, когда его со всех сторон окружили неприятные мысли, тени печали, гнева и досады, терзали переживания о любви и ревность. Почему когда ему так плохо, Винину так хорошо? Почему он тоже не может быть счастлив? Это несправедливо! И Энгель, хмурясь, сжал кулаки от досады и закрыл глаза, чтобы более не смотреть на счастливого товарища.

Скотос, сидя в кресле, страшно молчал.

IV

Мармеладная улица

Вокруг сидят друзья, – я точно не один,

Не тет-а-тет со страхом и тревогой.

Но, к сожалению, я в окружении скотин.

Уж лучше сгнить в квартире одинокой.

* * *

Даменсток, 19 июня, 1044 год

Время 20:04

На улице ещё светло.

В смущении порозовело небо, лодками в небесном океане плыли эфирные облака. В вечернем воздухе смешались табачный дым, слабое дыхание деревьев и кислый алкогольный запашок. Ярко сияла предлинная Мармеладная улица, или, как её прозвали тамошние обитатели, «рай», где каждое заведение было баром, кальянной, забегаловкой, публичным домом или клубом. При заходе солнца здесь открывалось множество заведений, чьи вывески сверкали ослепительнее фонарей. Над дверьми красовались самые различные названия: «Яма», «Интимное кредо», «Аристократы», «Кривая крыша» и тому подобное. Каждую ночь по «раю» разгуливали шебутные пьяницы, полунагие проститутки и молодёжь, решившиеся повеселиться в сумбурную темень.

Энгель и Винин в компании пяти общих знакомых шли по Мармеладной, подбирая место, где могли бы остановиться, недорого купить вина с закусками и вскоре зашли в забегаловку «Блэк & Уайт». Так как забегаловка работала круглосуточно и находилась неподалёку от «рая», её приписывали к «мармеладным» заведениям, что поначалу совершенно не нравилось её владелице. Но поделать с этим она ничего не могла, смирилась и со временем нашла множество плюсов в ночных сменах: в кассу капали деньги от загулявших и посещаемость забегаловки стремительно возрастала. «Ради такого можно и крошкой репутации пожертвовать», – как-то раз, разговорившись, брякнула владелица Винину. Больше они ни разу не заговаривали, только кивали друг другу в знак приветствия.

Заняв свободный стол, Энгель, Савелий Жадин, Николай Тьюддин, Нестор Обжоров и Сет Прайд расположились на диване, а Винин с Григорием Хамловым сели на стулья.

«Что в такое время и в таком месте делал Модест Винин?» – в будущем задавался вопросом Рефлекто, пока не узнал, что писателя позвали на прогулку неожиданно. Можно сказать, его насильно вывели из дома, чтоб он «развеялся, повеселился», но не сказали куда идут. Винин считал Мармеладную улицу нечестивой, и никогда в ночное время не гулял по ней, боясь тамошних обитателей. Из-за этой невинности приятели считали его странным, потому решили устроить эксперимент и собрались показать скромняге «взрослую разгульную жизнь».

Энгель, как и Винин, не любил таких прогулок, но в этот раз сам организовал вечер и, тут же зайдя в забегаловку, небрежно повелел двенадцатилетнему полуслепому подростку принести им несколько бутылок вина и коньяка. Неестественно для себя он мрачнел, грубил, торопливо выпивал бокал за бокалом, криво усмехался и говорил развязно, чем удивлял Винина, никогда не видевшего его выпившим. Остальные ни капли не удивлялись пьянству Энгеля, наливали ему то вина, то коньяка, сами опустошали бутылки, громко хохотали и, влившись в окружающую пьяную среду, распевали со всеми песни:

Я с детства слышал мысли,
Как кот и пёс дрались они!
И каждый день пел небылицы
Злой бес, кричащий изнутри:
«О Го-осподи! О Го-спо-ди!
Ты на себя-то погляди!
О Го-осподи! О Го-спо-ди!
Злодей в лице, злодей внутри!»

Хамлов, прекращая петь, всё тряс Винина за плечо, кричал ему в ухо:

– Модька, подпевай! – и вливался в уже другую песнь:

Эй, русый извозчик! Как смотришь игриво:

Должно быть, задумал вселенское зло…

Винин ни разу не открыл рта и не произнёс ни звука. Ему было очень неуютно сидеть в шуме противных голосов, уж тем более общаться с нетрезвыми знакомыми, половину из которых он остерегался.

Стоит кратко очертить портреты этих пяти личностей, дабы стало ясно, какие люди в этот злосчастный вечер окружили писателя.

Тридцатилетний известный фотограф и многосторонний коллекционер Нестор Обжоров был толстым крупным «кабаном» с сальными крашенными в русый короткими волосами, чёрным затылком, редкой щетиной, красными прыщами на блестящих щеках и спокойными глазами, цветом похожих на огурцы. Его почти никогда не видели с пустым ртом: он либо постоянно ел, опустошая полные тарелки блюд, и никак не мог насытиться, либо курил сигару за сигарой, съедая табачный дым вместе с едой. У него была особенность – пустота в желудке и, следственно, неутолимый голод. Во время своих трапез он совершенно забывал про этикет и приличие, начиная уплетать всё, что было съестно и несъестно. Его не отпугивали отвратительные блюда, а наоборот привлекали, как коллекционера, а людей отталкивало от него, – никто не хотел видеть мерзости, которые способен был смаковать фотограф.

Помимо голода Обжорову жизнь подарила проблемы с памятью: он никогда не мог правильно запомнить имена и фамилии своих знакомых, а если запоминал, то путал. Так Винина фотограф постоянно называл Гришей Жмотином, а Энгеля Сетом Обвининым.

Несмотря на явные проблемы со здоровьем, Обжорова ничего не тревожило и не беспокоило: он всегда оставался непоколебим. Его не трогали ни оскорбления, ни похвала, не интересовали ни сплетни, ни жизни знакомых, – ему было совершенно плевать на всё. За это бесчувствие его и уважали, и ненавидели: он был идиллическим, чем дарил спокойствие, и слишком хладнокровным, чем обижал близких людей. А Винина его равнодушие восхищало.

Сету Прайду было двадцать лет, когда он впервые приехал из Олгнии в Яоки и остался жить в её столице – Даменстоке. Если верить слухам, то он бежал из родной страны, ибо был объявлен в розыск, а если верить рассказам самого Прайда, то его «творческую натуру» потянуло в Даменсток, где за восемь лет он построил себе актёрскую карьеру. По нему вздыхало сотни девушек и женщин, ему давали главные роли в драмах и боевиках, с ним хотели работать известные режиссёры, – Прайд был очень известен благодаря своей экзотичной внешности. Высокий одноглазый иностранный красавец с атлетическим телом, все члены которого обладали невероятной силой и энергией, скуластым лицом, покрытым тёмными рубцами шрамов, носом с аккуратной горбинкой, глазом цвета ярко-голубого апатита, чисто-белыми длинными волосами, похожими на аллонж, – мечта для романтических бедняжек, не знающих его истинную личность.

Эгоист Прайд был высокомерен, развратен и горделив, никого не любил, кроме себя, и смотрел на людей свысока. Девушки, которым «посчастливилось» сблизиться с ним, после жалели о своей наивности и в страхе сбегали от него после первой ночи, ведь актёр был невыносим и жесток. Винин был наслышан об ужасах и развратных мерзостях, которые вытворял Прайд, и при каждой встрече с ним обходил его стороной, а Прайд, чувствуя его дискомфорт, умилялся, называя его «ангелком», и постоянно лез к нему с дружелюбием.

Вторым после Обжорова нормальным, по мнению Винина, был двадцатичетырёхлетний издатель Николай Тьюддин – самый младший и самый болтливый парень из всей компании. В его фигуре всё было мягким, розовым и плавным: овальное лицо, немного изогнутые уши с большими мягкими мочками, вздёрнутый нос, пушистые каштановые кудри и задорные розовые глаза. Одевался он всегда уютно, тепло, в его образах доминировал его любимый розовый цвет.

Хотя внешне Тьюддин и выглядел, как наивный мальчишка, характер у него был не самый прелестный: из отрицательных черт в нём преобладали чёрная зависть, лесть и баранье упрямство. Он завидовал чужому успеху, чужой радости, чужому богатству и, обиженный, начинал неустанно болтать только о себе любимом, своих достижениях и делах, вытрясывая из остальных похвалу. В спорах издатель всегда стоял на своём, постоянно перебивал оппонента и даже не хотел послушать иного мнения, считая своё мнение правильным, а чужое – неправильным. Чаще всего ему приходилось признавать свою неправоту, что сильно ударяло по его самолюбию. Винин, в отличие от остальных, часто хвалил Тьюддина и выслушивал его словесный водопад, однако уставал от его чрезмерной активности и молился, чтобы издатель поскорее замолк, но тот начинал болтать всё больше.

В противовес Тьюддину выступал Савелий Жадин – тридцатилетний предприниматель и самый молчаливый человек из всей компании. Вечно хмурый с длинными белыми висячими бакенбардами и волосами, бледной кожей и прищуренными белыми, будто пустыми глазами, одетый в дорогой синий костюм, он, как и остальные, был со странностями и сильно напрягал Винина своим незаметным присутствием, постоянным пересчётом наличных и мимолётными взглядами в чужие кошельки. Всякий раз, как они оказывались рядом друг с другом, писатель слышал едкий металлический монетный запашок, рьяно исходящий от Жадина. Винин ничего не знал о предпринимателе, кроме того, что тот был донельзя жадным, торопливо ходил и неуклюже подбирал упавшие из чужих карманов монетки и купюры.

Осталось очертить последний портрет, прежде чем мы вернёмся к вечеру. Григорий Хамлов, главный инициатор гулянок, был двадцатидевятилетним циничным вредным критиком и неплохим художником, считался почитаемым лицом в узких кругах, к чьему мнению прислушивались и обращались. Но по характеру Хамлов был страшным человеком: его агрессия не знала предела. Его выводила из себя любая мелочь, и в гневе его лицо искажалось, краснело и вытягивалось, он начинал кричать на всех, перебирая все бранные слова, и постоянно угрожал расправой. Вступать с ним в дискуссию было себе дороже, оттого все отмалчивались. Однако, несмотря на его чёрствую личность, за друзей и родных он стоял горой. Если кто-то осмеливался оскорбить близкого ему человека, Хамлов не брезговал вступить в ожесточенную драку за чужую честь. Весь его ужасающий силуэт был тёмным, резким: острые уши, острые чёрные короткие локоны волос, острый нос, острые брови, острые шипы на изношенной кожанке, острые пальцы и даже круглые очки казались острыми.

Да, Хамлов по-настоящему пугал Винина, хотя они никогда не конфликтовали; критик даже считал писателя своим другом. Может, Винину было бы легче в этот вечер, если не ситуация, в которой он оказался не по своей воле.

Неделю назад Хамлов в своей статье страшно раскритиковал поэму Совия Дятлова, коллегу писателя по перу. Через пару дней в свет вышел ответ возмущённого поэта на непрошенную критику – стишок, высмеивающий карикатурную внешность, характер и фамилию Хамлова. Винин оказался меж двух огней: разъярённые творцы его тянули на свои стороны, умоляя о поддержке и защите. Писатель не собирался ввязываться в их отношения, но хотел помирить товарищей и работал «сломанным телефоном».

К сожалению, помирить поэта и художника ему так и не удастся, потому вернёмся обратно к вечерней забегаловке.

Шёл второй час. Красный от алкоголя Черникский, опустошив очередной бокал, потянулся к бутылке для добавки, когда его остановил единственный трезвый Винин:

– Энгель, не перебарщивай.

– Я не перебарщиваю…

– Ты уже невероятно пьян!

– Не пьян я вовсе!

– Энгель, я за тебя беспокоюсь…

– Ой, отстань!

Энгель сбросил с плеча руку Винина и плеснул себе в бокал вина. Прайд с Тьюддином, пьяные и багровые до безобразия, заржали с взволнованности писателя, а Хамлов пихнул его локтем в бок:

– Глядите-ка на нашего трезвенника! Самому-то не хочется хотя бы бокальчика? А то ни капельки не опробовал! Ну не боись, Модя, коньяк хорош! Дай-ка налью… – он забрал пустой бокал у задремавшего Обжорова, залил его до краёв коньяком и тыкнул им Винину в лицо. – Пей!

Опьяневшие посетители, развеселившиеся Тьюддин и Прайд поддержали его и хором кричали: «Пей! Пей!»

– Я не хочу, – отказался Винин.

– Не хочешь?

Хамлов страшно засмеялся; его руки затряслись и коньяк полился на писателя. Винин вскочил на ноги, с испугом посмотрев на свою одежду: тёмными облаками алкоголь распластался по зелёной рубашке, жёлтому галстуку и синим брюкам. Все захохотали громче. Хамлов бросил несколько извинений, а Энгель, простодушно смотря на товарища, заедал выпивку бутербродом с колбасой и огурцами.

Странно ухмыляющийся Прайд подошёл к испачканному Винину, попутно вытаскивая из карманов сухие платки:

– Ангелок, давай помогу…

Покрасневший Винин нахмурился, отпрянул от актёра и надел чёрный плащ, собравшись уйти, когда его остановил пришедший неизвестный ему необычайно высокий господин в ярко-красном костюме, белой водолазке, фиолетовой бабочкой на шее, серебряными серьгами и кольцами на каждом пальце. Писатель безуспешно попытался его обойти, сдался и вопросительно посмотрел на господина.

– Либидин! – засверкал Энгель и, приподнявшись, пожал пришедшему руку. – Какими судьбами здесь?

– Да так, гулял рядом-с…

Аркадий Либидин, владелец роскошного публичного дома «Асмодей», был красив лицом, имел лёгкую ямочку на гладковыбритом подбородке, аккуратную горбинку на носу, на котором держались очки без одной дужки, и густые каштановые брови, контрастирующие с белокурыми, зачёсанными набок волосами. Под большими пепельно-серыми глазами темнели мелкие морщинки.

Никто не знал, когда Либидин родился и сколько ему было лет, – он выглядел молодо, но на Мармеладной впервые объявился ещё пару десятков лет назад и всё время неустанно работал. Люди предполагали, что ему было около пятидесяти или шестидесяти, а свежесть в лице приписывали пластическим операциям, везению или магии.

Природа одарила Либидина не только внешней привлекательностью, но и шелковистым лирическим баритоном, а лёгкая картавость его приукрашала. Он говорил, напевая окончания и, казалось, постоянно хочет сказать что-то ещё, – тогда все замолкали, ожидая от него продолжения фразы, и удивлялись молчанию. Но в красивой внешности и голосе было что-то недоброе, – это недоброе Винин сразу уловил при первом взгляде на новое лицо и насторожился.

Либидин обратился к нему насмешливым взглядом, пугающе осклабившись, усадил его обратно на стул и пожал каждому руку. Приятели, на миг отрезвев, счастливо заулыбались и, перебивая друг друга, обсыпали его обыденными вопросами. Даже зазнавшийся Прайд, вместо рукопожатия, поцеловал шестипалую ладонь, блестящую от серебряных перстней, и поинтересовался о его здоровье. Несколько мужиков неподалёку обратили внимание господина на себя и, прижав руку к сердцу, восхищённо поздоровались с ним, женщины, поправляя причёски, кокетливо улыбались и строили глазки, а хозяйка забегаловки с почтением кивнула ему в знак приветствия.

Да, Либидина знали и любили все. Все, кроме Винина. Дабы исправить это недоразумение, сутенёр протянул писателю свою шестипалую ладонь и, с любопытством рассматривая пятна от коньяка на его одежде, представился:

– Аркадий Либидин.

– Мо… Модест Винин, – запнувшись и не пожав руки, представился писатель.

Либидин не обиделся, только усмехнулся, одолжил стул у соседнего столика и сел между Вининым и Хамловым.

– Аркаша, а, Аркаша, – затараторил Тьюддин, – а ты, разве, не знаком с Модей?

– Нет, мы с господином Винином видимся впервые…

– А-а-а! Модька, а мы тебе разве не говорили про Аркашу?

– Нет.

– Как же так получилось-то? Ну, Модька, это наш бессмертный сердцеед – Аркаша! Он заведует самым элитным домиком в «раю», да и важная шишка на районе! Аркаш, ты, вроде, Мармеладной в своё время правил, да? Да! Вот, видишь, какой он у нас важный!

Винин недоумённо смотрел на издателя:

– Что? Какой элитный домик?

– А, тебя же там ещё не было! Эх, Модька, ты пропускаешь тако-ое! Видел бы, какие красавицы в «Асмодее» обитают!.. Не женщины, а богини. Да, богини!

До Винина дошло, что скрывалось под «элитным домиком», и он поморщился от отвращения к Либидину. Он не мог понять смысла подобных заведений, презирал сутенёров и их клиентов, а к обитателям публичных домов питал только сочувствие, ибо знал, какими способами и по каким причинам они становятся платоническими жертвами.

– Вы никогда не были у нас? – удивлённо вскинул брвоями Либидин.

– Никогда. Это мерзко и низко использовать людей лишь для плотских утех, а вас я категорически не понимаю!

– А-а! Вы у нас правильный человек!.. – господин умилительно посмеялся. – Ну что за прелесть! Кем же вы работаете, раз презираете публичные дома? И, кажется, я слышал ваше имя-с…

– А Модька у нас писатель! – вмешался Тьюддин. – Так утончённо пишет, аж слёзы на глаза наворачиваются! Я же рассказывал, помнишь?

Либидин с приятным изумлением развернулся к Винину лицом:

– Так вы у нас писатель! Как интересно! Писателей я ещё не встречал… Нет, не встречал. И какие же произведения вы написали?

Не дав даже раскрыть Винину рта, Тьюддин вновь затараторил:

– О, Модька написал «Господина Дьявола», «По ту сторону» вроде и ещё много-много книжек. О! Я же тебе ещё отрывок читал из «Беса»…

Господин внезапно просиял и жестом наказал издателю закрыть рот, что крайне смутило писателя.

– Так это вы написали «Беса»? – после паузы, поинтересовался он и пододвинулся к Винину ближе.

– Да.

– Как интересно-с! Коля читал мне несколько абзацев, да и я вас читал на досуге… Знаете, Модест, у вас очень любопытные сюжеты и образы! Однако у меня возник один нескромный вопрос… Почему вы решили написать про бесов? Есть же множество мифических персон в нашем фольклоре, так почему решили обратиться к бесам? Даже священнослужители сомневаются в их существовании, а вы, судя по написанному, в них веруете…

– К чему вы спрашиваете?

– Мне очень интересны вы и ваши произведения! К удивлению, люди не верят в бесов, богов и прочую ересь, что уж говорить про писателей, которые хоть и писали сюжеты на религиозные темы, но никогда не были так близки к истине как вы. Вы совершенно другой-с…

– В смысле другой?

– Я же сказал: вы близки к истине! Скажите, откуда столько познаний про бесов? Священное писание или, может, ещё что-то?

– Почему вы говорите, что я близок к истине?

– О, не удивляйтесь! Я всего лишь знаю чуть больше остальных… Так, откуда вы столько узнали-с?

– Как вы и сказали – священное писание. Оттуда я брал догадки о способностях бесов и их примерные образы.

– Нет-нет, не только писание! С писанием вы не смогли бы так точно описать внешность и повадки бесов, уж тем более не смогли бы разделить их на три группы! Вы ведь знаете куда больше, Модест, так скажите: вы встречались с бесами?

Винин замялся.

– Нет, не встречался. Я рассматривал уголовные дела, где предполагаемо были замешаны бесы и по рассказам очевидцев очертил их поведение.

– О, преступления!.. – пепельные глаза опасливо загорелись. – А вы мне не врёте, что не встречали бесов?

– Не вру. На этом всё?

– Нет-нет, постойте! Скажите, видели ли вы бесов на самом деле?

– Я же сказал, что не видел!

– Прекращайте врать!

Либидин ударил кулаком по столу, испугав всех вокруг, но тут же успокоился и невинно улыбнулся.

– Прошу простить мою несдержанность… Модест, вы мне очень любопытны, вот я и… Куда вы собрались?..

Удивлённо смотря на Винина, Тьюддин, Хамлов и Прайд поднялись. Обжоров, Жадин и Черникский тихонько следили за происходящим.

– Модька, ты куда? – спросил Тьюддин.

– Я домой.

– Так скоро? Не пойдёшь с нами к Аркаше?

– В публичный дом? Я туда ни ногой!

Хамлов нахмурился:

– О нет, Модест, так дело не пойдёт! Раз ты с нами, значит с нами до конца, и уходить так быстро – невежливо!

– Грегори прав, – ласково поддакнул Прайд. – Мы ведь для тебя устроили этот вечер.

– Для меня? Зачем?

– Чтобы ты развеялся! – он обнял Винина за плечи. – Пора выходить из панциря и вступать во взрослую жизнь, ангелок! Да и Аркадий желал с тобой познакомиться, а ты его, видимо, испугался. Ничего не бойся, ангелок, всё бывает впервые… – он прервался и крикнул слепому подростку: – Эй, рыжий! Да-да, ты, мальчишка, я к тебе обращаюсь! Давай сюда ещё пару бутылочек виски! Чего пожимаешь плечами? Быстро неси и поживей!

– И добавки вина притащи! – добавил Хамлов.

Винин возмутился:

– Он для вас что, мальчик на побегушках? Да и куда вам ещё напиваться-то?

– А мы это тебе берём, ангелок! Эй, кротик, сюда тащи, сюда!

– Это не нам, – сказал Жадин, пригладив бакенбарды.

Действительно, подросток прошёл мимо, остановившись у другого столика, что рассердило актёра. Мальчик скрылся за служебной дверью и, вскоре выйдя, поспешил в их сторону с бутылками вина и коньяка, однако и эти бутылки были для другого стола. Отдав заказ и собравшись уходить, ему в руку вцепился Прайд.

– Постой-ка! Где наше виски? Я тебе уже давно приказал всё принести!

– Вы в очереди, дядька.

– Дядька? Какой я тебе дядька?! И что за очередь? Для меня не существует никакой очереди! Тащи бутылки, живо!

И крикнув напоследок: «Иди уже!», он грубо толкнул мальчика вперёд, отчего тот столкнулся с дамой с глубоким декольте, чем вызвал гадкие смешки со стороны. Покрасневший от злобы Винин резко схватил Прайда за лацканы пиджака и под треск нитей процедил сквозь зубы:

– Лучше сам следи за собой! Он вам не мальчик на побегушках и не раб! Больше не смей к нему прикасаться, иначе!..

– Что же ты как с цепи сорвался, ангелок? Успокойся! – Прайд лукаво ухмыльнулся, наслаждаясь его взрывом эмоций.

– Да-да, Модька, ты чего? – занервничал Тьюддин.

Винин с трудом приглушил в себе разросшуюся ярость, отпустил актёра и обратился к мальчику:

– Им ничего не надо, Уайт.

Подросток кивнул ему в знак благодарности, и писатель с лёгким головокружением поспешил выйти из душной забегаловки. Тьюддин пару раз окликнул его, умоляя всех помириться, но Хамлов только раздражённо фыркнул, разочаровавшись в Винине, как в товарище по веселью, а Прайд с довольным оскалом ещё некоторое время смотрел ушедшему вслед. Энгель, совершенно не обращая внимания на возникший конфликт, заговорил с Жадиным о выставке.

Молчавший всё время Либидин, когда подросток ошивался неподалёку от них, забрал у него поднос, отдал заказ темнокожему официанту, с отцовской лаской потрепал его по рыжим волосам и отправил на улицу, надеясь, что он пойдёт искать Винина. Его надежды оправдались: мальчик выбежал через заднюю дверь наружу и, скользя меж потных толпящихся кучек, рыскал нужную ему дорогу. Дойдя до переулка, он завернул за угол, – там, в темноте, у погнутого фонарного столба стоял Винин.

Прижавшись холодным лбом к кирпичной стене и жмурясь до ряби в глазах, писатель бормотал себе что-то под нос, пока рядом витали призрачные силуэты братьев: ярко-чёрная и тускло-белая. Мальчик, давно знавший Винина, не раз замечал эти силуэты возле него и очарованно следил за их диким танцем, похожим на битву. Хотя он не смотрел на окружающий мир, как здоровый человек, так как был частично слеп и видел только отрывистые белёсые очертания предметов и людей, призраки в его глазах были отчётливы и, казалось, что-то постоянно угнетающе нашёптывали. Мальчик никогда не спрашивал писателя о силуэтах, но догадывался, что они мучили его, и желал избавить друга от призраков. Винин даже не думал, что кто-то догадывается о существовании братьев и искренне хотел ему помочь.

Но что в этом переулке делал Винин? Почему он не ушёл? Ответ прост: он не смог уйти. Чувство вины остановило его, ведь ссориться ни с кем он не собирался, и уйти домой, испортив всем настроение… Да разве он может?

Предавшись рассужденьям, он завернул в переулок, где его поджидал Скотос, который на сей раз был молчаливее обычного и одним своим оскалом навевал тревогу. Винин понимал, почему сорвался на товарищей и не корил себя за возникший конфликт, но угнетающее молчание «зверя» подкосило его уверенность.

Мальчик подошёл к нему и похлопал его по плечу. Винин дёрнулся от испуга.

– Модь, всё нормально?

– А, Уайт… Всё в порядке, не переживай.

– Уверен?

– Уверен, – он глянул во тьму переулка, где спали пьяные бездомные. – Зачем ты сюда пришёл?

– Хотел сказать спасибо, что заступился за меня, ну и спросить… Не видел Стюарта?

– Нет, не видел. А зачем тебе он?

– Да хотел попроситься к нему переночевать, но если нет, то нет.

Винин знал, что у Уайта есть старший брат Стюарт, однако никогда его не видел, лишь понаслышке зная от Родиона, что тот суров, высокомерен и вечно чем-то недоволен, а Уайт наоборот говорил о брате только хорошее и любил его так же сильно, как любил свою маму и писателя.

Винин с Уайтом познакомились полтора года назад в забегаловке и с того момента часто проводили друг с другом время. Ещё до знакомства мальчик, листая книжные журналы, видел несколько фотографий писателя и изредка слышал про него от Родиона, потому, впервые встретив Винина, решил подсесть к нему. Он за два дня привязался к Модесту, ярко улыбался и подсаживался к нему, когда тот сидел в одиночестве, просил помочь с уроками, почитать ему книгу или рассказать какую-нибудь интересную историю. Винин не помнил, как сдружился с Уайтом и в какой момент начал считать его своим младшим братом, но видел, что ему не хватает внимания, и был с радостью готов окружить его заботой.

Уайт поправил сползшие очки и сказал:

– Пошли погуляем? А то домой неохота.

– Погулять? Но ведь время позднее: пора домой и спать…

– Я не хочу домой: там гроб с дедом.

– Что?

– Дедушка умер, через три дня хоронить будем. Ну и бабушка сегодня не в настроении, а мама на работе. Не хочу домой, хочу гулять.

Тёмные очки вновь сползли на кончик носа, показав узкие блёкло-красные мальчишечьи глаза, отличавшиеся от иных детских глаз пустотой и безразличием. Они ничего не выражали, подобно обратной стороне зеркала: в них не осталось блеска жизни и детской радости, – их заволокла тьма, страшный отсвет взрослости. Винин не мог спокойно смотреть на Уайта: ему становилось тяжело на душе, колола жалость к этому бедному созданию. С первой их встречи он заметил, как сильно мальчик отличался от своих сверстников и поведением, и мышлением: он был холоден, скрытен и никогда не общался ни с кем, кроме взрослых. Он и сам выглядел как взрослый, особенно когда у него отрастала чёрная щетина и усы, отчего его путали с двадцатилетним мужчиной.

От Родиона Винин узнал, как жизнь заставила Уайта повзрослеть, испытать горечь и несправедливость судьбы. Родители развелись, когда ему исполнилось семь: отец забылся в работе и, по слухам, имел на стороне несколько страстных романов, чего не стерпела его тираничная тёща и разрушила брак своей дочери. Вместо подарков и поздравлений, Уайт на день рождения получил весть о разводе родителей, скандалы и уход отца из семьи. Из-за судебных разборок и хлопот ни у кого не хватало времени воспитывать мальчика, потому им занимались старший брат Стюарт и дядя Блэк Блэклэк, работающий в забегаловке официантом, а Родион, как самый близкий друг семьи, помогал финансово и изредка следил за мальчишкой.

С десяти лет судьба обременила Уайта заботой за душевнобольным дедом-параноиком, так как мать неустанно пахала на работе, как лошадь, а бабушка следила за забегаловкой, – следить за стариком было некому, и эта обязанность перешла к мальчику. Каждый день, возвращаясь после школы, он первым делом заходил к деду, по полтора часа читал молитвы с ним и успокаивал его разбушевавшуюся паранойю. Дед умер, однако Уайт не переставал общаться и молиться с ним, вернее с его трупом, по старому обряду одиноко гниющим посреди квартиры в гробу.

На первый взгляд могло показаться, что семья у Уайта была ужасная, но это далеко не так. Бабушка, хозяйка забегаловки, если пребывала в хорошем настроении, то была сама доброта, готовая задушить родных лаской и заботой; уставшая, но любящая мать старалась чаще проводить время с сыном и, обнимая, повторяла, как сильно его любит; родные дяди постоянно приходили в гости и приносили сладости. Да, они не пример идеальной семьи, но в разы лучше прочих семей в Яоки.

Винин, впервые услышав историю Уайта, испытал чувство дежавю: деспотичная бабка, развод родителей, отец-трудоголик, – он будто услышал рассказ о своём детстве, оттого переживал за Уайта и трепетно заботился о нём, из-за чего подросток привязался к нему, как к близкому человеку.

Уайт пнул камушек.

– Так… погуляем? Я высплюсь, обещаю.

– Раз уж такое дело, то давай погуляем. Куда пойдём? – ласково улыбнувшись, спросил Винин.

Мальчик, подумав, взял его за руку и повёл к Одинокому бульвару, где мрачными видениями сидели, сгорбившись на скамьях, или гуляли прохожие. Лунный свет, пробивающийся сквозь щели листьев, серебристой плёнкой покрывал сухой тротуар и маленькими звёздочками отражался в стеклянных глазах. По прибытию писателя и мальчишки там зажглись фонари, ярко-жёлтым прорезав вечерний мрак и осветив заспанные лица, пришедшие забыться и спрятаться от горя в ласковых объятиях ветра, – именно из-за таких «мечтателей» бульвар прозвали Одиноким. Здесь огорчённые души запросто могли найти себе собеседника, успокоение и даже маленькую радость в обличии лавки с наивкуснейшим мороженым, за чьей стойкой каждый вечер всем улыбалась в розовом одеянии прелестная дама с плоским лицом и большими малиновыми глазами. Её имя было неизвестно, да никто и никогда не задавался этим вопросом, ибо, начав общаться с дамой, каждый тотчас начинал считать, что они знакомы всю жизнь и знают друг о друге всё. Сама дама была смугленькая и низенькая, с маленьким носиком без ярко выраженной переносицы, толстыми мочками ушей с серебряными серьгами, пухленькими губками и короткими так и сяк обрезанными волосами.

После непродолжительной прогулки по бульвару к даме подошли Винин и Уайт, решившие полакомиться мороженым.

– Добрый вечер, добрый вечер! – воскликнула дама.

– Здравствуйте, – Винин посмотрел на Уайта. – Какое мороженое будешь?

– Можно клубничное?

– Конечно можно! Нам одно клубничное мороженое и латте, пожалуйста.

– Сию минуту!

Дама открыла холодильник и вытащила оттуда клубничное мороженое, пока Винин искал кошелёк.

– Чудесная погодка, не правда ли? – пролепетала она, наливая кофе.

– Да, прелестная, – ответил писатель.

– Как и сегодняшний денёк! Утром солнышко не пекло и холодно не было, а посетителей вагон и маленькая тележка! Вы, наверное, сотый человек за сегодня.

– Сотый? Много же здесь людей гуляет!

– И не говорите: толпами приходят! Обычно здесь ошиваются одиночки, а если толпы появились, то это они ради мороженого.

– Неудивительно: говорят, у вас вкусное мороженое.

– О! И что же говорят обо мне?

– Им нравится с вами общаться, а один из них у вас постоянно по утрам пьёт кофе. Возможно, вы видели высокого брюнета…

– …в мятом пиджаке с кривым галстуком. Да-да, он постоянно заказывает кофе по утрам! Красавец неземной, хоть и неопрятный! Постоянно хочу его разговорить, но он всё молчит и молчит… Ах, моя слабость – серьёзный и таинственный мужчина! А он про меня что-нибудь говорит?

– Говорит, у вас кофе вкусный.

– Конечно вкусный! Такому красавцу грех испортить кофе, – она протянула латте писателю. – Знаете, обычно я общаюсь с грубыми холостячками или вредными мамашами, а тут вы… Сейчас увидеть на прогулке отца с ребёнком такая редкость! Ах, сколько же в наше время безотцовщины растёт, просто кошмар!

– Да, кошмар. Как говорится: «В Яоки есть только две проблемы: нет отца или есть отец, но лучше бы не было».

– Золотые слова! Я бы в них бесповоротно поверила, не увидь вас сегодня! Отец и сын на прогулке, – что за прелесть! По вам сразу видно человека чести и ответственности! Да даже если просто посмотреть на то, как на вас смотрит ваш сынишка, то сразу понимаешь, какой вы добродушный и примерный отец!

Винин понял, что дама приняла его с Уайтом за отца и сына, и хотел объясниться, однако мальчик не дал ему ответить и с улыбкой сказал:

– Да, папка хороший! Мы часто по вечерам гуляем.

– Странно… Почему я вас раньше не видела?

– А мы на бульваре впервые.

– Впервые? – она изумлённо посмотрела на Модеста. – Почему вы сюда не приводили своего сынишку? У нас здесь тихо, свежо, вот недавно цветочки посадили!

Винин смутился:

– Я… Я сам не знаю, почему мы здесь не были…

– А теперь будете чаще к нам приходить! Да, мой хороший? – она потрепала Уайта по голове и умилённо вздохнула. – На вас похож: такой же красавец растёт! Звать-то тебя как?

– Уайт.

– А лет сколько?

– Четырнадцать будет.

– Какой ты у нас взрослый и с папой гулять любит! Прелесть ваш сын, просто прелесть!

Дама ещё долго топила мальчика в вопросах, которые обычно задают надоедающие тётки, когда сюсюкаются с детьми, даже если этим детям по шестнадцать лет. Но на удивление эта дама совсем не раздражала Уайта своими глупыми вопросами. Слушая их разговор, Винин медленно попивал кофе и пребывал в размышлениях: его всё ещё беспокоил конфликт, произошедший в забегаловке, и мысли бились в попытках выяснить, кто прав, а кто виноват. Так ни к чему и не придя, он очухался, когда Уайт взял его за руку и сказал: «Пап, пойдём». Они попрощались с дамой и к тропам меж густой листвы деревьев и жёлтых фонарей.

Доев мороженое, Уайт вытер губы рукавом и сказал:

– Ещё раз спасибо, Модь. Ты прям как Стюарт или бабушка: они тоже за меня заступаются и в порыве хватают дураков за шею.

– О, не стоит благодарностей.

– Почему не стоит? Стоит, – он пнул камешек, как мяч, подбежал к нему и снова пнул. Когда камень пропал в густой траве, Уайт махнул рукой и крепко обнял Винина. – Знаешь, иногда я хочу, чтобы ты был моим папой, а то мой тот ещё дурак. Я его и папой назвать не могу, только отцом, да и то через силу. Никакой он не отец вовсе.

– Почему?

– Не звонит, не приходит, променял меня на продажных девок. Разве это отец? Он – бездарь, не то, что ты. Я когда в первый раз тебя увидел, так сразу почуял, что ты хороший, а чуйка у меня что надо.

Винин не знал, что ответить, и смущённо внимал его словам. Уайт продолжил размышлять вслух:

– Мне для счастья хватило бы тебя, мамы, бабушки, дядей, Блэка и Стюарта. Остальные взрослые – мусор, дети, не умеющие жить правильно. Они вовсе не взрослые, даже если им по пятьдесят или сорок лет, – они выросли физически, но не выросли умом. Наше общество и мир прогнили: взрослые дети очень злые, а маленькие взрослые очень несчастны из-за них. Я постоянно вижу эти пьяные рожи, вижу эту злобу в страшных выпученных глазах, слышу этот отвратительный смех взрослых детей, что каждую ночь дико орут в забегаловке. Я часто вижу маленьких взрослых, что страдают от этих мерзких тварей, не знающих ничего, кроме водки и вина. Мой отец, бабушка, тётка – они взрослые дети, обижающиеся и злящиеся на мелочи и пустяки, они не умеют жить и злятся от этого, и гадят на жизни окружающих, а потому что сами глупые. И знаешь, пап, я начинаю беспокоиться за маленьких взрослых.

– Боишься за их судьбы и жизни?

– Нет, я не боюсь, я беспокоюсь. Я не умею бояться, умею только тревожиться и от этого тяжело на душе… – с этими словами он вскочил на лавочку и сел на корточки. – Слушай, а те ребята из забегаловки – твои друзья?

– Нет, знакомые.

– И пусть остаются знакомыми! Дураки они, что одноглазый со шрамами, что очкастый, что седой и волосатый. Не нравятся они мне, а особенно тот кудрявый: рожа у него предательская.

– Кого ты имеешь в виду?

– Ну, такой высокий, кудрявый, с волоснёй на щеках. Он хоть и молчал всё время, но вид у него такой, будто его весь мир обидел. Не общайся с ними, хуже будет – вот, что скажу, пап.

Уайт похлопал по скамейке, приглашая Винина присесть, и тот, сбитый с толку рассуждениями мальчика об Энгеле, сел рядом. Писателя поглотили ещё бóльшие раздумья, чем до этого: слова Уайта, безошибочно читающего людей по чертам лица, как открытую книгу, посеяли в нём сомнения. Прав ли он насчёт Энгеля? Почему он советует не общаться с ним?

Винин знает Черникского десять лет и для него он верный товарищ, но и Уайт никогда не ошибался в людях и их истинных личностях. В свои тринадцать лет Уайт легко отсеивал людей, разделяя их на тех, на кого можно положиться и на тех, кто предаст тебя за жалкую монетку. Чтобы прочитать человека, ему стоило лишь раз взглянуть на чужую физиономию, и тогда он узнавал о нём абсолютно всё, даже то, чего мог и не знать сам человек. Винин не раз слышал от него верные и невероятно точные портреты людских личностей, поражаясь его способностью и сильнее боясь за него, ведь в его юной душе совсем не осталось доверия к людям.

Уайт, видя, как бледнеет Винин, с горечью ухмыльнулся. Столь короткая и насыщенная жизнь научила его многому, о чём не могли подумать даже люди в преклонном возрасте. В нём постоянно росло ощущение страшной власти: он без зазрения совести мог обвести вокруг пальца любого, искусно владея манипуляцией, мог услышать и увидеть многое, что не видели даже самые внимательные люди, мог жонглировать чужими эмоциями. И всеми своими уловками он беспрерывно пользовался каждый день с каждым встречным человеком, не давая себе ослабить бдительность ни на миг, – он не доверял никому. Однако с Винином, Стюартом и отцом у него не выходило проделать никакого психологического трюка. Неизвестно, что его останавливало с писателем и братом: то ли любовь к этим родным существам, то ли их острый холодный ум, – рядом с ними он мог расслабиться и, не боясь подставы или предательства, открыться. Что до отца, то мальчик его опасался и терялся при одном его виде.

Сев нормально, Уайт положил голову на плечо Винина и вздохнул.

– Что такое? – обеспокоенно спросил писатель.

– Тревожно. Кажется, здесь неподалёку есть кто-то, кого не видно. Я ощущаю пристальный взгляд, но не могу понять откуда.

– Может, мерещится?

– Может, может… – он зевнул.

– Спать хочешь?

– Немного. Я последние пару дней не спал нормально. Заснуть рядом с трупом не могу: мерещится, что дед восстанет, потому постоянно говорю с ним и прошу, чтобы он ни за кем не восставал.

– Вряд ли он воскреснет и что-то тебе сделает. Мёртвые добрее и смирнее живых.

– Не, деда шугаюсь не из страха; смерти-то я не боюсь. Мне кажется, что вместо него в гроб ляжет кто-то другой и тоже помрёт по страшному. Дед-то помер у меня на руках: его замучила паническая атака, отчего он себе всю грудь, лицо и живот когтями изодрал. Помню, как он кричал и бился в агонии ещё час, а потом упал замертво.

– Какой кошмар…

– И не говори. Переживаю только, что скоро кто-то также мучительно помрёт.

– Почему ты так думаешь?

– Чувство нехорошее. Пап, а ты-то помирать не собираешься?

– Вроде не собирался.

– А если без вроде?

– Не собирался.

– Хорошо… Пообещай мне, что не помрёшь.

– Как я могу такое обещать? Смерть может зависеть и не от меня.

– Нет, не может. Человеку подвластно всё и даже смерть ему нипочём; если он захочет жить, то выживет любой ценой. Обещаешь, что не умрёшь?

– Обещаю.

Уайт улыбнулся и, вздрогнув от страха, посмотрел направо. Винин вместе с ним глянул в сторону, – к ним широкими шагами шёл грозный нервный мужчина в сером клетчатом пиджаке. Когда он подошёл ближе, ясно очертились черты лица: острый подбородок, тёмные веснушки, песчинками покрывающие прямой лоб, щёки и веки, светлые неопрятные волосы, собранные в хвост, и тяжёлый хмурый взгляд. Увидев Уайта, он в изумлении остановился, вынул сжатые кулаки из карманов и строго воскликнул:

– Уайт, что ты здесь делаешь?!

Уайт не ответил. Мужчина подошёл ближе.

– Уже одиннадцатый час! Ты почему не дома?! Где мать?

– Я гуляю.

– Ты время видел? – заметив Винина, мужчина нахмурился сильнее и обратился к нему. – А вы ещё кто такой?

– Это мой друг, – сухо бросил Уайт. – Мы гуляли.

– Друг? Почему я его не знаю?

– Я тебе говорил про Модю…

– Не говорил! А ну вставай и быстро иди домой! А вы, молодой человек, объяснитесь, кто таков и почему гуляете с моим сыном?!

– Для начала хочу узнать, кто вы сами такой, – поднявшись, нахмурился Винин.

– Я Демьян, отец Уайта. А вы кто? Имя, фамилию и профессию.

– Модест Винин, писатель.

– Фу, боже, писатель! Да разве это профессия? Понапишите бредней всяких, бумагу портите и детям свой бред в голову пихаете!

– О чём вы вообще говорите?

– Я о том, что книги ваши взять да сжечь надо! Идём, Уайт! Больше ты не будешь разговаривать с эдакими бездельниками, понял?! Если ещё раз увижу тебя рядом с этим бомжом…

Он пригрозил сыну кулаком, в раздражении схватил его за руку и повёл прочь. Уайт через плечо посмотрел на Винина, жестом попросив его ничего не говорить и не идти за ними.

Из записок Модеста Винина

После ухода Уайта я полчаса сидел в парке. Не помню, о чём думал. Вспоминал… (прочерк) В последнее время у меня появились проблемы с памятью. Подозреваю, что это от лекарств, которые я давно перестал пить… (прочерк)

Ко мне подсел извозчик. У него был длинный русый хвост, шрам на половину лица, узкие глаза и хитрая ухмылка. Он снял восьмиклинку, посмотрел в небо и тихо запел. Я никогда не слышал песню, которую он пел, но почему-то запомнил несколько строк…

«Никогда не люби, никогда не будь любим.
Любовью мы с тобой этот мир загубим»…

Время близилось к 11. Было темно. Горели фонари. Извозчик ушёл. До сих пор отчётливо вижу перед собой огромное дерево с пышной красной листвой, хотя остальные деревья были зелёные. Я подошёл к этому странному великану, чьи мелкие листья у концов были оборваны. От него пахло железом. На шероховатой коре я увидел окрашенные в красный шрамы от топора. Красной была смола, стекающая вниз багровыми каплями, словно вместо древесины у дерева была человеческая плоть. Я притронулся к рубцам и посмотрел наверх: из-за листвы на меня смотрели ярко-красные глаза. Вспомнил, как в детстве видел похожие глаза, но жёлтые, смотрящие на меня из тёмного переулка. Мне тогда было восемь… (прочерк)

На следующий день ходил по этому бульвару. Дерева не увидел и не могу понять: это был сон или… (прочерк)

Не помню, что делал дальше. Глаза исчезли. Глаза. Глаза… Бес, это был бес! Я помню жёлтые глаза во тьме глазниц! Вспомнил! Когда мне было восемь, я вечером гулял с тётей. Она тогда ещё была добра к нам, пока наши семьи не поругались. Интересно, как она сейчас?

Она гуляла со мной и зашла в магазин, оставив меня на улице. Рядом был тёмный переулок, откуда доносилось чавканье. Любопытства ради я прошёл по переулку и остановился перед страшным существом, поедающим мёртвое тело. Оно сидело на коленях: его кожа была пепельно-серой, покрывала выступающие кости, иссохшие руки, плечи и ноги. Шея была длинная, лысина. Оно было одето в белые обрывки ткани.

Я долго смотрел на него, и, в конце концов, он повернулся ко мне лицом. Нос у него был маленький, почти плоский, большие человеческие уши, вместо глаз – дыры, зубы большие, как у кролика, вокруг раскрытого рта темнели морщины. На лбу у него были то ли чёрно-белые треугольники, то ли чёрно-белые квадраты, – не помню.

Я сильно испугался, но не закричал и не убежал: ноги налились свинцом, в горле застрял ком. Вдруг в пустых глазницах засверкали жёлтые круги, смотрящие прямо на меня. Существо подошло ко мне на четвереньках, село напротив и тыкнуло длинным острым пальцем в мою грудь. Я смотрел на выпотрошенный труп позади. Это была нагая женщина с длинными волосами, закрывающими её лицо. Неподалёку лежала рваная одежда. Её тело, покрытое царапинами и синяками до сих пор порой снится мне в кошмарах.

Существо снова тыкнуло мне в грудь и, «шагая» указательным и средним пальцами по моей шее и лицу, добралось до моего лба и улыбнулось. Повзрослев, я нашёл в бабушкиной библиотеке энциклопедию про бесов и узнал, что тем существом в детстве был самый настоящий бес-упырь… (страница оборвана)

Бульвар. Я услышал женский крик и сразу бросился на него. Там была дама с мороженым. Она стояла за прилавком, а над ней тенью нависал, облокотившись о прилавок, длинноволосый мужчина в чёрном плаще. Тогда я не видел его лица, но видел жуткий страх на побледневшем лице дамы: она с запинкой ему что-то говорила и закричала, когда он поднял вверх кулак. Я мигом очутился возле них, схватил неизвестного за руку и посмотрел ему в лицо, о чём жалею до сих пор.

Вместо незнакомца я увидел себя. Сегодня возобновлял в памяти то лицо, которое увидел, и понял, что этот человек… нет, бес… Глаза не те. Я рассматривал своё лицо в отражении и знаю, что мои веки опущены, создавая «грустный взгляд». Бес не смог полностью скопировать мой внешний вид, но к этому я пришёл лишь сегодня утром, ибо тогда мне было вовсе не до таких мелочей. Я видел себя, стоящего перед дамой с поднятым кулаком. Это существо притворилось мной и потом убежало прочь, а я остался стоять на месте, как вкопанный. Дама вышла из-за прилавка и подбежала ко мне: она была удивлена не меньше меня и всё спрашивала: «Что это было?»

Да, сейчас я понимаю, что в тот момент передо мной стоял бес, принявший мой облик… (прочерк)

Я упал… Очнулся. Я лежал на скамье и видел перед собой два лица: даму и серое женское лицо с оскалом. Она была в очках… (прочерк) Были красные волосы… («красные» перечёркнуто, после написано повторно, вновь перечёркнуто и подписано: «рыжие»).

(Посередине листа, окружённый текстом, красовался грязный рисунок чёрной ручкой: осклабившаяся женщина в очках и с длинными пышными волосами. Глаз за очками не видно).

На миг я почувствовал колкость в шее и холодок, затем размытые силуэты и тьма. Укололи… (Пропущено несколько страниц).

…я оказался перед «Асмодеем». Совершенно не помню, как пришёл туда и хотел уйти, но меня не пустил молодой охранник. Он преградил мне дорогу, взял под руку и, сказав, что мне не стоит уходить, провёл в соседнюю комнату, откуда доносился вой голосов, смешанный с музыкой и топотом. Внутри нас встретило множество дам в облегающих платьях с ярким макияжем. Охранник привёл меня к свободному столу у окна, наказал мне ждать кого-то и ушёл. Я не собирался оставаться, но задержался, потому что, буду честен, искал среди посетителей Энгеля и остальных. По этой причине и зашёл?.. (прочерк)

…низенькая дама в костюме с вьющимися розовыми волосами и бордовой помадой в форме сердца на губах подсела ко мне и начала кокетничать. Мне стало всё дискомфортнее. Я смотрел на посетителей… (пропуск) …нашёл: неподалёку от моего стола на диванах сидели Нестор, Гриша, Савелий, Коля и Энгель в окружении женщин. Не передать словами, в каком я был шоке, увидев сидящую на коленях Энгеля его возлюбленную Геру…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.