Артем Белоусов
Манифест неприкаянного

I

Я – выцветшая тень того, кто ранее ступал по мощеным тротуарам переулков, проходил сквозь дверные проемы театральных залов, лежал на скамейках, укрывшись от бушующих ветров под зеленью рослых дубов.

Мое имя Белиал, и я всего лишь тусклая тень, увидеть которую здравствующим не представляется возможным. Когда-то я был схож с ними, у меня были заботы, дела, цели и переживаемые чувства. Теперь же я представлял из себя бесплотного зрителя, чье сердце вроде бы и продолжает биться, но сколько бы я не пытался прочувствовать пульс, касаясь пальцами тонкого запястья под шелком, мне так и не удалось зафиксировать внутреннего биения жизни.

Изо дня в день я путешествовал тропами, заученными мною с уже далекого мгновения обретения личины падшего ангела. Я сидел на скамейках, наблюдая за тем, как голуби взмывают в серое небо, сливаясь с ним в единое целое благодаря своему оперению. Я читал латинские аббревиатуры, оставленные на стенах жилых зданий, силясь уловить заложенные в них смыслы. Я заходил в театры, пытаясь разобраться в сюжетах разыгрываемых пьес, но каждый раз это оказывалось тщетно – в представлениях сменялись лица и декорации, но все, что представало пред моими глазами было сродни белому шуму. Аудитория зала же завороженно глядела на сцену, временами взрываясь аплодисментами. Иногда вместо оваций этот зверь шмыгал десятками своих носов, поддавшись на драму, разыгрываемую актерами.

Завидев эту тварь, мне тут же хотелось стать ее частью, подсоединив к кровеносной системе этого организма свои сосуды, дабы и я смог ощутить хотя бы толику эмоций, печатью зафиксированных на ее многочисленных физиономиях. Сегодняшнее посещение не стало исключением.

Я ходил меж рядов партера, заглядывая в лица зрителей. Моей целью было скопировать их переживания, вновь научиться чувствовать. Они не обращали на меня внимания, продолжая смотреть на подсвечиваемые прожекторами подмостки. Поднявшись на ложу, я остановился возле девушки, что не могла унять плача, и сел на соседнее от нее кресло. Слезы. Мне захотелось взять одну из них себе на память, ведь в полумраке они напоминали миниатюрные бриллианты. Коснувшись щеки зрителя, я попытался подцепить каплю, но она прошла сквозь мой выцветший палец, упав на джинсовую юбку хозяйки. Момент – и былой бриллиант обратился в темноватое пятно на плотной ткани.

Я обратил свое внимание на авансцену. Артисты исчезли, а на их месте появилась одинокая певица, высвечиваемая из мрака слепящими рядами софитов. Дешевые декорации канули в небытие, все, что осталось на площадке для зрелищ – это солистка в вечернем платье пурпурного цвета, стоящая у микрофонной стойки. Крепко обхватив ее руками, она закрыла глаза, вслушиваясь в недоступную мне игру инструментов, доносящуюся до нее из оркестровой ямы. Мерно покачивая головой, она будто вошла в транс, позабыв о своей партии в композиции.

В портере началось движение – люди вставали со своих кресел и обменивались короткими фразами, после чего скрывались за тяжелыми дверями, ведущими в фойе. Зал пустел, внепрограммный рецитал был отвергнут зрителем. Девушка, разделявшая со мной балкон, протирала смуглую кожу от подтеков туши. Закончив, она также встала со своего места, направившись к выходу. Непродолжительное мгновение – и я остался один на один с примадонной.

Музыканты в яме замерли, после чего, откланявшись отсутствующим зрителям, ровным строем покинули зал. Певица, словно по инерции, продолжала потряхивать головой, улавливая отголоски прощального арпеджио, циркулирующее в свободном полете по просторному помещению. Мне захотелось поймать этот звук своими пальцами, в надежде, что если мне удастся заточить его меж своих плотно сжатых ладоней, то, поднеся их вплотную к маскарону, я смогу расслышать шепот музыкального инструмента. Я уже начал вскидывать руки, но на полпути они безвольно упали на складки моего плаща – бессмысленность попытки остановила меня от действия.

Охвативший девушку трепет сошел на нет, ее руки проехались по стойке вверх, обхватив переливающийся в свете ламп микрофон. Открыв глаза, она задержала свой взгляд на пустующем амфитеатре.

А затем я впервые за долгое время смог отчетливо расслышать дрожащий человеческий голос. Купол, изолировавший меня от внешнего мира, дал трещину. Я не знал языка, на котором были написаны слова этой песни. Мне не было известно, каков ее сюжет. Единственное, чем я мог довольствоваться – это меццо-сопрано, прорезавшим непроницаемый саван, в который я был обернут с тех пор, как принял свое новое «Я». Но большего мне и не требовалось.

Прикрыв веки, я откинулся на спинку кресла, слушая надрывающийся голос девушки. Певица взяла ноту в высоком регистре, от чего купол над моей головой окончательно лопнул, осколками опав к моим ногам. В мои ноздри ударил запах затхлости, сливающийся со сладковатыми ароматами одеколонов, оставшихся невидимым напоминанием об ушедших театральных завсегдатаях. Я вновь чувствовал.

Пальцы начало сводить, маскарон сдавливал голову, сдирая кожу с кончика носа и ушных раковин. Несколько кровавых капель стекло по моей шее, скрывшись за воротом просторного плаща. Я совру, если скажу, что это не доставило мне удовольствия. Боль от раздираемой плоти, наслаждение от красоты женского голоса – я уже и забыл, какой бывает жизнь. Я вновь чувствовал.

Привстав на плохо слушающиеся ноги, я обхватил потяжелевший маскарон, пытаясь устоять на своих двоих. Домино на моем теле пропиталось кровью, прилипая к покрытому испариной торсу. Я посмотрел на сцену. Солистка продолжала петь, ее глаза по-прежнему сосредоточенно взирали на сокрытый от меня высотой ложи амфитеатр.

Мне захотелось подойти к ней поближе, дабы до того, как я потеряю сознание, песнь была громкой настолько, насколько это возможно. Быть может, так ей удастся остаться вечным оттиском на моих барабанных перепонках. Я доковылял до завесы из блэкаута и прошел сквозь нее. К моему удивлению, ткань отреагировала на мое тело – я вновь обрел телесность. Держась за лакированные перила, я спускался по широкой лестнице, ведущей в фойе. Внутри меня зрела тревога, ведь, в момент, когда я покинул зал, голос девушки стал еле различим, а тяжелый камень на моей голове перестал зверствовать над затаенным за ним ликом, успевшим превратиться в багряное месиво. Мне необходимо испить эту чашу до дна.

Я ускорил поступь. Добравшись до главных дверей, я с силой толкнул их, и, ввалившись внутрь зала, рухнул ничком на пыльную ковровую дорожку. Перевернувшись на спину, я звучно засмеялся, ощутив, как моя переносица с хрустом раздавливается под тяжестью разрастающегося камня. Захлебываясь потоками крови, стекающими по носоглотке в мою ротовую полость, я с трудом поднялся с пола, выискивая помутневшими глазами примадонну, чье выступление и не думало оканчиваться. Она стояла на том же месте, но теперь ее взгляд был обращен на меня. Не прекращая свою песню, девушка протянула ко мне белоснежную десницу. Я сделал шаг в ее сторону. Затем второй. Икры содрогнулись от острого прострела – моя нижняя челюсть переломилась в нескольких местах. Упав на колени, я издал пронзительный вопль. Это не было криком боли – ею я продолжал наслаждаться в полной мере, это было стенанием от осознания, что я больше не хозяин собственным ногам, отказавшим на полпути к цели.

Стоя на разбитых коленях меж группами зрительных рядов, я смотрел на выступление, постепенно обращающееся в размытую кляксу, сопровождаемую гулом, схожим с шумом от одновременной работы десятков ленточных пил. Выхаркивая вяжущую язык алую субстанцию на внутреннюю сторону маскарона, я попытался протянуть свою кисть к театральному помосту, но мышцы предательски отказывались слушаться моих команд. Рука оставалась недвижимой.

Девушка рисовала своим голосом пассажи, с каждой секундой становившиеся все менее отчетливыми – шум внутри моей головы нарастал, отдаваясь болезненными вспышками в слезящихся глазах. Склонив голову, она отпустила микрофон из пальцев и сомкнула свои губы, но ее голос по-прежнему витал в зале, постепенно видоизменяясь и обращаясь в дисгармоничную какофонию. Певица спрыгнула с подмостков в оркестровую яму, перелезла через ее барьер и, изучая меня подобно охотнику, поймавшему в свой капкан ранее не видимую им зверушку, медленным шагом продолжила свое шествие к телу, находящемуся в агонии. Сцена скрылась за бархатным занавесом.

Ее рука, как и на сцене прежде, была вытянута по направлению ко мне. Я пытался разглядеть черты лица, но это оказалось непосильной задачей – с приближением ко мне ее лик видоизменялся, вторя моему головному убору из камня. Единственное, что оставалось неизменным – это ее неподвижные глаза, испытывающе сверлящие мой маскарон.

Несколько шагов, и изначальные метаморфозы, затрагивающие только лицо девушки, также распространились на ее стан и члены. Белоснежная кожа начала покрываться сочащимися желтоватой сукровицей гнойниками. Одеяние певицы пришло в движение, – казалось, что под ним ползают сотни личинок мух, вот-вот готовых общим натиском вырваться из заточения атласной материи. Язвы начали разрываться, от чего ошметки измазанной ихором кожицы падали на ковровую дорожку, оголяя новоявленную оболочку певицы – вороной хитин. Швы платья лопнули, былой наряд упал ей под ноги, а на свет показались несколько пар конечностей членистоногого, произрастающих морионовой костью из ребер. Остановившись в метре от меня, она вскинула клешни ввысь, а над ее плечом показалось продолговатое жало, покачивающееся из стороны в сторону на манер кобры, заслышавшей трель флейты.

Нестерпимый шум отступил. Я вновь услышал кристально чистое пение, наполняющее мое нутро спокойствием. Острие хвоста певицы замерло. Я оскалился обезображенной улыбкой.

Резкий удар пришелся меж моих глазниц, от чего я упал навзничь. Песнь угасла, а на ее место пришел треск идущего трещиной камня.

II

Я – кровь от плоти сотни предшественников, таких же беспокойных душ, променявших радости беззаботной юности на размытые видения, всплывающие в объятом лихорадкой сознании пред рассветом.

Языки пламени с жадностью оголодавшего стервятника сжирали все, что могло бы стать уликой о моем былом пребывании среди смертных. Кидая в костер книги, пластинки и видеокассеты, временами я цеплялся взглядом за знакомые имена, присутствующие на многочисленных обложках трудов как моего, так и чужого авторства. Их вид вызывал во мне цепную реакцию, состоящую из множества фантазий и воспоминаний, миниатюрными мазками обрисовывающие мой цельный портрет.

Огонь протянул ко мне палящие лапы – раззадорив его аппетит мерными подаяниями, я нарушил ход разыгрываемой гекатомбы, задержавшись на одной из рукописей бегающими по строкам глазами.

Из Орфея –
В Белиала,
Осквернившего зерцало,
Обратив его в памфлет.
Ты доволен, Бафомет?

Если да – даруй мне крылья,
Чтобы мог я словно птица,
Песнь спев, найти утес.
Камнем вниз, затем – как клёст,
Ввысь взлетев, сгореть дотла,
Сладкий жребий мой – зола.

Если нет – то ничего,
Я смогу прождать еще
Десять, двадцать, тридцать лет,
Обесцветив свой портрет
Едким дымом сигарет.

Ты доволен, Бафомет?

В ночь сочинения этого стихотворения я подписал негласную сделку, преобразившую мою былую маску Баута в маскарон и подарившую мне ризу, одним своим видом приведшую бы в ужас священнослужителей, если бы они не были столь слепы. Я успел перечитать стихотворение еще несколько раз, пока безжалостный огонь не обхватил мою ладонь своей раскаленной пастью. Пережевав бумагу, он срыгнул мне на руку сероватым пеплом, после чего отвел морду от моей кисти, сжавшись в своем доме из поленьев в ожидании новых блюд.

Я коснулся кончиком пальца праха, тонким слоем размазанного по моей ладони. Поднеся импровизированную кисть к камню, сросшемуся с моим лицом, я тонкой линией растер отвергнутые огнем объедки по его шероховатой поверхности – в области, где находились тесаные недвижимые губы, и за которыми скрывались мои собственные иссохшие уста. Закончив с персонификацией своего убора, я поднял одну из книг, раскиданных по земле. Не вчитываясь в выведенное на ней название, я метнул обрывок своего прошлого в ненасытный костер.

III

Мое лицо – грубый маскарон скитальца, изможденного непрекращающимся странствием.

Из отражения в зеркале на меня смотрело два мерклых глаза. Потонувшие в глубоких впадинах, очерченных угловатой горной породой, они бегали из стороны в сторону, осматривая тяжеловесную клетку, в которую я был заперт по собственной инициативе.

Мое лицо более не саднило – ранения, полученные во время выступления примадонны, перестали напоминать о себе сразу же по моему пробуждению из беспамятства, в которое я провалился после нанесенной атаки. Очнувшись, я обнаружил себя не в зале театра, а уже в хорошо знакомом мне помещении.

Я закрыл глаза и погрузил палец в выемку, выдолбленную в районе глазницы, но дотянуться до века мне не удалось – сизый монолит был слишком толст, костяшки уперлись в камень, а вытянутый перст завис в невесомости, рыская в поисках мягкой кожи. Отказавшись от бесплодных потуг, я перевел свое внимание на небольшую расселину, оставленную от удара жалом. На ее дне виднелась небольшая бланжевая полоса, запятнанная запеченной кровью.

Значит, маскарон поддавался воздействию извне. Умозаключение вселило в меня слабо брезжущую надежду, что рано или поздно мне удастся изничтожить его, благодаря чему я смогу вернуться в родные края в своей прежней форме, будучи узнанным и принятым соплеменниками.

Я со всего маху ударил лбом зеркало, что звоном мириада разбитых осколков упало на кафель. Присев, я взял один из них в руки, осматривая свой головной убор. Никаких изменений. Пред моими глазами всплыла отчетливая картина роковой ночи.

* * *

На моем лице – маска из папье-маше, испещренная стихотворными строфами и нотными станами. Передо мной – идол, меж рогов которого водружен горящий факел. Протянув ко мне козлиную голову, он ожидает моего ответа. Я знаю, что все формальности к переходу в новую ипостась были выполнены задолго до нашей встречи. Я осквернил все, что любил, – благо, многого для этого не потребовалось, ведь за всю свою жизнь любить мне доводилось лишь единожды. Несмотря на столь скудный опыт, акт надругательства над иконой растянулся на несколько лет. Для этого мне потребовалось измарать свою единственную веру лживыми строками и вкушением молодой плоти.

Условия бартера оставались для меня тайной, но в момент подписания договора меня это не тревожило. Я готов был продать свои потроха за бесценок – что угодно, лишь бы перестать ощущать тупую боль в груди и обрести долгожданный покой. Проткнув свою ладонь наконечником пера, вымазанного тягучими чернилами, я выкинул его прочь и прикоснулся зияющей раной к пульсирующему сигилу Бафомета.

Пламя факела взорвалось золотыми искрами, обжигающим фейерверком спадая на мое темя. Попытавшись укрыть свою голову, я поднес свободную руку к волосам, но тут же отдернул ее в сторону – раскаленные частицы пламени падали на кожу, от чего она обращалась в воск, стекая подобно меду и оголяя темно-красное мясо. Впившись зубами в нижнюю губу, я попытался совладать с собой, сконцентрировавшись на мысли: «Ни в коем случае не отпускать лба дьявола и не издавать ни звука», – мне было известно, что нарушение этих негласных правил поставит крест на входившей в силу сделке.

Я перестал что-либо чувствовать к моменту, когда верхняя часть моей головы оголилась до черепа, а ушедший с нее скальп стекал по поверхности опаленной маски, спадая на землю маслянистыми каплями. Боль в любом из своих многогранных проявлений отступила, а ее место заняла бездонная пустота. Я был освобожден.

Вокруг меня начала зарождаться черная материя – лоскута матовой ткани. Мерно паря в вихре, они соприкасались друг с другом, объединяясь в единое полотно. Приняв свою финальную форму – просторное домино, траурный наряд опустился на мои плечи.

Подумав, что обряд пришел к своему завершению, я попытался убрать ладонь с пентакля, но она не поддалась, накрепко сплавившись с пятиконечной звездой на лбу Бафомета. Церемония продолжалась.

Моя голова потяжелела. Венецианская маска плотно вжалась в лицо, затвердевая и разрастаясь во все стороны по окружности моего черепа. Она накрывала нагую кость, скулы, виски и уши, а ее конечной остановкой стал затылок, где маска Баута срослась в единое целое, полностью накрыв собой мою голову. Папье-маше обернулось каменной глыбой, а я оказался заперт от внешнего мира неприступным казематом.

Моя ладонь, до этого удерживаемая притяжением пентаграммы, плетью упала вниз. Ритуал окончился, а я наконец узнал цену, которую мне пришлось заплатить за свое заветное желание.

Я перестал быть живым человеком, взамен этому переродившись в произведение с законченным сюжетом, на холст которого более никогда не падет капля масляной краски. Я стал храмом, возведенным в честь истории, успевшей мифологизироваться благодаря моим неустанным усилиям. Более у меня не было лика – только фасад культового сооружения, облаченного в черный плащ, и на самой верхушке которого водрузился необтесанный маскарон.

Бафомет исчез, оставив после себя выжженную землю. Той ночью он нарек меня Белиалом, приказав без малейших промедлений предать огню весь архив личных вещей, успевший образоваться за годы моей жизни. Я подчинился его воле. Когда она была исполнена, моя фигура окончательно растворилась, став недоступной для глаз обывателей.

* * *

Я вышел из уборной и присел в облезлое кресло, чьи подлокотники и спинка, раннее застеленные велюровой обивкой, сейчас представляли из себя решето, из которого клочками торчал заскорузлый наполнитель.

Пристанище, которое мне даровал Бафомет, представляло из себя лачугу, стоящую на забытом богом пустыре. Это место было единственным в своем роде – здесь я обретал телесность, по крайней мере по отношению к объектам, лежащим в пределах оттененной покосившейся оградой территории. Я мог сорвать одну из травинок во дворе, или же отодрать ногтем своего пальца кусочек дерева с прогнившей доски забора. Здешнее кресло, в отличие от не принадлежащих мне диванов и бержерок в квартирах и домах живых людей, реагировало проминанием своей подушки под весом моего тела, которого не ощущал даже я сам.

Единственное занятие, доступное мне внутри обители – это наблюдения за тем, как пауки плетут свои замысловатые паутины у потолка, или же за тараканами и муравьями, снующими по деревянным половицам, разыскивая съедобные крохи, но вместо желанной снеди натыкающиеся на полуразложившиеся останки своих собратьев.

Со стороны могло показаться, что последний раз нога живого существа ступала в хижину еще в прошлом веке. Облупившаяся краска на стенах. Прохудившаяся крыша, из дыр в которой выглядывало беззвездное небо. Оконные рамы с разбитыми стеклами и выдернутыми с корнем щеколдами, из-за чего они приходили в движение при малейшем дуновении ветра. Пыль, свалянными комками лежащая у плинтусов. Криво висящая люстра, чьи лампы ни разу не познали теплоту рождаемого света. И призрак, сидящий на троне и пустым взглядом осматривающий свои владения.

Быть может, так оно и было. Мне было невдомек, возвел ли Бафомет эту крепость для меня лично, или же он поселил меня в уже готовое узилище, будучи уверенным, что здесь меня не потревожит ни один незваный гость из рода человеческого, случаем забредший на отрезанный от суетливого мира остров уединения.

Временами мне доводилось лицезреть зверей. Бестиарий четвероногих посетителей моего поместья был скуден: стаи собак, грызущиеся меж собой, откормленные мусором крысы и кошки всевозможных окрасов. Последние были единственными, кто распознавал мое присутствие. Пробегая в нескольких метрах от дома, они замирали, после чего поворачивали свою морду к разбитому окну жалкой избы, за которым бездвижно стояла высокая фигура. Когда наши глаза встречались, усатые жители ночи начинали неспешно моргать. Я отвечал тем же. Думаю, это было приветствием.

На темно-синем небосклоне проступили розоватые проплешины, предвещающие восход солнца. Встав с кресла, я дошел до входной двери, что никогда не запиралась на засов. Выйдя на улицу, погруженную в предрассветные сумерки, я вдохнул полной грудью, но освежающая прохлада утреннего воздуха ускользнула от меня, оставив мои легкие томиться в распирающей духоте. Это повторялось каждое утро.

Я задумался о примадонне. Проведя пальцем по маскарону, я удостоверился, что отпечаток от ее прикосновения все еще оставался со мной. Ко мне пришла мысль, что произошедшее могло быть всего лишь глумлением Бафомета, решившего воочию продемонстрировать мне посыл афоризма «бойтесь своих желаний». Но даже если так, факт, открытый мною у зеркала, оставался фактом – маскарон не являл собой незыблемый минерал, следовательно существовал способ сокрушить его без остатка. Я повторил это открытие несколько раз про себя, надеясь, что оно натвердо зафиксируется в моей памяти.

IV

Я – незваный гость, стоящий в комнатах чужих домов, недвижимым взглядом наблюдающий за разворачивающимися в них драмами.

Я ступал по мостовой, разглядывая кирпичную облицовку братьев-близнецов, выстроившихся стройными рядами по обе стороны от дороги. Возле каждого – палисадник с аккуратно подстриженным газоном и пестрые цветники, жители которых подрагивали лепестками от морозного дыхания ветра.

Микрорайон с коттеджами располагался у границы города. Раннее я предпринимал попытки выйти за его территорию, оставив заученные здания, перекрестки и магистрали позади себя, но каждый раз, когда я доходил до железного изваяния, на котором из больших букв было собрано название града, неведомый дух с силой хватал мою ногу, не давая ей сойти с асфальта на необработанный грунт.

Я заглядывал в окна домов, за каждым из которых разворачивались идентичные сцены: близкие родственники сидели за обеденным столом, поедая завтрак, состоящий из яичницы, жареных ломтиков картошки и свежесваренного кофе. Главы семейств пробегали глазами по страницам газет. Их супруги с накинутыми поверх домашней одежды кухонными фартуками что-то рассказывали своим благоверным, на что те, не вслушиваясь в предмет обсуждений, соглашающеся кивали. Отпрыски осматривали содержимое своих рюкзаков, проверяя, не забыли ли они что-то из школьных принадлежностей.

Закончив с трапезой, мужчины вставали со стульев и, оставив сухой поцелуй на щеках своих жен, отправлялись к автомобилям. Чада следовали за ними. Выйдя на придомовые лужайки, они махали друг другу руками, обмениваясь короткими вопросами со столь же короткими ответами. Усевшись на водительские места иномарок, мужи единым возгласом подзывали к себе детей. Дождавшись, пока те устроятся на задних креслах, они общей колонной отправлялись в путь, оставляя за собой клубы выхлопов.

Этот квартал существовал по идиллическим скрижалям, единогласно написанными и тут же принятыми его обитателями. Скрижалям, отвергающим любое инакомыслие. Нарушить их законы осмелился только один житель Эдема.

Им оказалась женщина, только вошедшая в так называемый Бальзаковский возраст. Отпечаток пышущей юности уже успел сойти с ее лица, а его место занял выдержанный холод зрелости.

* * *

Коттедж пустовал – тишину оставленного большей частью семьи здания нарушал лишь шум из радиоприемника, стоящего на кухонной тумбе. Я проходил по комнатам, разглядывая уже знакомые мне фотографии в рамках, усеявших собой стены гостиной: на одной из них двое детей в купальных шортах с улыбками махали руками, а за их спинами высились огромные разноцветные трубы водных горок; на другой они же сидели в колпаках за обеденным столом с большим тортом и в окружении других детей, чьи лица я также прекрасно узнавал – все они проживали на этой же улице, и все имели в своих домах точно такие же фотоснимки с одной лишь разницей – их роль с актеров массовки менялась на главные действующие лица.

Оставшаяся наедине с самой собой хранительница очага прямо сейчас занималась грязным бельем в подвале, пытаясь уместить в барабан стиральной машины все футболки, носки, рубашки и прочий гардероб домочадцев. Это не займет много времени – ее распорядок дня зазубрен мною наизусть: стирка, уборка пыли пипидастром в течение нескольких часов, легкий отдых за просмотром короткой телепрограммы, после которого она вновь отправится в подвал, на этот раз с целью транспортировки постиранного белья из стиральной машины в машину сушильную. Дальше следует приготовление семейного ужина: разделывание куриной туши, чистка овощей, разогрев духового шкафа до нужной температуры, водружение в него противня. Теперь она полностью посвящена себе: аэробика у телевизора, душ, бритье ног и интимной зоны, принятие противозачаточных, отдых на диване за чтением романтической беллетристики. Когда ее ушей коснутся знакомые звуки подъезжающего автомобиля, домохозяйка отправится на встречу близким. Приняв из их рук школьные рюкзаки и кожаный дипломат, она примется за накрытие стола к ужину.

На первый взгляд она ничем не отличалась от соседок по улице, что занимались абсолютно теми же вещами. Иногда я путался, в какой именно из восемнадцати домов я зашел в этот раз, ведь видимые мною картины в чуть измененных декорациях были чересчур схожими меж собой. Но в этой женщине дремало нечто не свойственное здешним местам, я почувствовал это еще при первом визите в ее дом – временами она выбивалась из общей программы: могла нервно отбросить от себя корзину с бельем, или же остановиться на полпути по лестнице, ведущей в коридор со спальными комнатами, смотря в одну точку, пока по ее лицу пробегала еле заметная боль. Не физического характера, нет, скорее ближе к молчаливой скорби. Подобное можно увидеть на физиономии старика на смертном одре, что прожил чересчур счастливую жизнь. Предчувствуя близость конца, он без устали будет уверять окружающих, насколько ему гордо от пройденной им дороги, со всеми допущенными ошибками и достигнутыми успехами. Но в мгновение, когда смерть и вправду подходит к его кровати, глядит холодным взглядом в медленно затухающие глаза своей жертвы из бесконечно пополняющегося списка, смертник осознает – как бы загодя он не готовился к этому происшествию, он все равно не готов терять все нажитое взамен беспросветной неизвестности, за границей которой огромен шанс встретить зияющее ничто. Будь у него силы, он бы попытался скатиться с постели и отползти в сторону дверного проема, стараясь не подпустить к себе неясный силуэт, что с каждой секундой уменьшает расстояние меж ними. Но все тщетно – сумрачной фигуре известно, что более он не сможет скрыться от нее, его дряхлое тело играет ей на руку. Единственное, на что хватает старика перед тем, как его груди коснется явившийся жнец – это та самая молчаливая скорбь, за секунду проходящая вспышкой по его лицу, прежде чем оно придет к виду, вызывающему глубинное отторжение у все еще живых существ.

Зная расписание, я дожидался ее появления в гостевом зале. Она появилась в срок, взяв в руки метелку для пыли и начав ежедневную уборку. Я подошел к ней вплотную, надеясь в очередной раз поймать хозяйку на нарушении местных поведенческих норм. Женщина скрутила губы трубочкой и что-то насвистывала себе под нос, переходя от полки к полке. Я ступал следом. Закончив с гостиной, она переместилась на кухню, затем мы поднялись по лестнице на второй этаж – ни единого сбоя, каждое движение являло собой идеал отточенности, достигнутый за годы бесконечной рутины. Лишь перед входом в супружескую спальню ею, как мне показалось, овладела нервная улыбка, но велика вероятность, что я выдал желаемое за действительное.

Поправив одеяло на постели, матерь семейства протерла комод и стоящие на нем статуэтки, после чего застыла на месте, пристально вглядевшись в свое отражение в зеркале трюмо. Оставив пипидастр на кровати, женщина подошла к туалетному столику и выдвинула его шкаф. Достав из него деревянную коробку, она присела на стул и, словно страшась своего постыдного поступка, положила ладонь на крышку шкатулки, не решаясь открыть ее. Выйдя из непродолжительного оцепенения, она, захватив с собой ларец, вышла из спальни и спустилась на первый этаж. Теперь я пятился спиной, так как хотел видеть ее лицо, ловить мельчайшие подергивания мимических мышц и пробегающие эмоции. Никаких изменений – она все так же продолжала насвистывать себе под нос, но я понимал – сегодня произошло нечто, что поделило ее жизнь на до и после.

Разместившись за обеденным столом, женщина открыла шкатулку и высыпала ее содержимое на скатерть: фотографии студенческой поры, различные украшения и пожелтевшие конверты. Положив ящичек на свои ноги, его владелица взяла один из конвертов, достала из него лист и начала быстро пробегать по нему глазами.

«Синичка, я пишу тебе с трепетом, страшась услышать твоего отказа. Ты была права, я ничтожен, я не достоин такой девушки, как ты, я постоянно думаю лишь о себе. Если бы ты меня простила, то…»

Я не успел дочитать написанного – женщина скомкала бумагу и бросила ее на пол, предпочтя ей следующее письмо.

«Синичка, ты не представляешь, как я рад, что тебе выдалась такая возможность и ты получила то, о чем долго мечтала – место в театре имени…»

Та же судьба – сообщение из прошлого отправилось вслед за своим собратом.

«Несмотря на то, что из-за моей командировки нас разделяют сотни километров, я готов кричать от того, что ты ответила «да», синичка. Прямо сейчас…»

«Получил твое письмо, синичка. Ты ведь знаешь, что мои рабочие поездки закончатся ровно тогда, когда я получу повышение, а пока…»

«Ну какой театр, сначала нужно встать на ног…»

«Через год я сменю долж…»

«Беременность – это чудо, выбрось из головы эти чудовищные мысли, я уверен, что ты будешь отличной матерью, равно как…»

«Пару месяцев – и я буду работать в городе, я присмотрел нам дом, он находи…»

На столе остался последний конверт, отличающихся от прочих тем, что на нем присутствовал выведенный ручкой крестик. Вытряхнув из него бумагу в свою ладонь, адресат принялся читать написанное на ней, но на этот раз куда медленнее и вдумчивее, благодаря чему с текстом удалось ознакомиться и мне.

«Дорогая, думаю, это последнее письмо, что я тебе отправлю – сегодня подтвердилось, что я иду на повышение. Четвертого апреля я возвращаюсь, на этот раз с концами. Мы наконец-таки сможем обустроить полноценный быт, дом, судя по фотографиям, прелестный. Что по вопросу театра – дорогая, ты ведь должна понимать, сколько прошло времени. Сейчас ты нужнее в доме, рядом с малышами. Забота – это то, что от тебя требуется в первую очередь, я удивлен, что мне приходится об этом говорить, ведь эта мысль сама собой разумеющаяся. Не все мечты исполняются, но у нас получилось претворить хотя бы часть из них, разве ты так не считаешь?»

В ее руке начался легкий тремор, бумага задрожала и выпала из пальцев, приземлившись на паркет. Крепко схватив себя за запястье, женщина попыталась унять одолевшую ее конечность дрожь, но она становилась все явственнее, постепенно переходя на весь стан. Ее лицо стало хмуро и трудночитаемо – будто бы кто-то выключил над ней лампу, от чего резкие черты потеряли свою былую выразительность. Прикрыв веки, она замерла.

Я рассчитывал на слезы. Их не следовало. Вместо плача она тяжело сглатывала слюну, не шевеля ни единым членом. Что происходило в ее голове этот момент? Что она чувствовала? Ответы на эти вопросы наверняка ускользнут от меня, их недоступность для моего понимания успела стать обыденностью.

Я обошел стол кругом, рассматривая лежащие на нем драгоценности. Серьги с янтарем и александритами, ожерелья с рубинами и сапфирами и масса других безвкусных безделушек. Мой взгляд зацепился за единственный предмет коллекции, выделяющийся на фоне дутой роскоши своей скромной красотой – миниатюрная брошь из бисера в форме синички.

Будто почувствовав мой взгляд на украшении, женщина вышла из состояния ступора, взяла ювелирное изделие кончиками двух пальцев и убрала его в карман домашних брюк. Переместив шкатулку со своих ног на столешницу, она отправилась в гостиную и включила телевизор, опустившись на диван. Короткий бунт окончен, столь въевшееся в нее амплуа покровительницы домашнего хозяйства вновь одержало верх.

Мне захотелось уйти – вряд ли сегодня я увижу в этом доме нечто новое. Проходя по коридору, ведущему к входной двери, я остановился, вспомнив про синицу. Мой вывод был ошибочен.

Я вернулся в комнату и присел на соседнюю от домохозяйки подушку на диване. Она пребывала в полном спокойствии, ее взгляд был устремлен на экран телевизора, по которому транслировалась очередная серия безликого романтического сериала. Кадры сменялись друг за другом, но ее глазные яблоки оставались недвижимыми.

Телепрограмма окончилась, оповещая об этом зрителей ускоренным бегом титров. Вновь за работу – мать семейства отправилась в сторону подвала. Я же прошел на кухню, зная, что ее следующей длительной точкой назначения станет место возле разделочного стола. Так и произошло – закончив с делами в подвале, она прошла в нескольких сантиметрах от меня, сняла кухонный фартук с крючка и, продев его на себя через голову, принялась доставать продукты из холодильника.

Дальнейшие события ничем не отличались от того, что я видел раз за разом, посещая это поместье семейного счастья. Я наблюдал за ее гимнастикой, за тем, как вода из лейки душа стекает по ее волосам, пока она проходится по спине мочалкой. За тем, как она орудует бритвенным станком по своим отекшим ногам. За ее расслабленным чтением одной и той же книги, так как она не смогла найти лишней минуты, чтобы доехать до книжного и купить обновку для своей библиотеки. Единственное, что явно противоречило обыденному ходу – бликующий камнями в свете люстры бардак на обеденном столе, что так и продолжал лежать на скатерти.

Я не верил, что она осмелится переступить через себя. Оставить все как есть, наплевав на выработанные годами традиции. Да, она отличалась от прочих в округе, но сомнительно, что ей хватит духу пойти на столь радикальный протест.

Словно услышав мои мысли и расценив их как брошенный вызов, женщина отложила книгу и прошла на кухню, отключив таймер на духовом шкафе. Не снимая фартука, она отправилась на второй этаж и остановилась возле двери, за которой располагался кабинет ее мужа, в котором он проводил большую часть своих выходных за составлением бесконечных рабочих графиков и таблиц. Сбросив с ног тапочки, супруга вошла внутрь владений ее благоверного и принялась открывать шкафы и ящики, выбрасывая их наполнение прочь – в основном им являлись сшитые друг с другом степлером листы. Остановилась она лишь в момент, когда под ее руку попалась шариковая ручка. Крепко сжав ее в руке, женщина покинула кабинет и, ускорив свой шаг, вернулась к обеденному столу. Подобрав с пола прежде выроненный из рук лист, она положила его на стол, крепко прижала одной ладонью к скатерти, а второй сделала широкий росчерк из двух слов, перекрывший собою предыдущее послание.

«Твою часть»

Она закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула, после чего вновь начала насвистывать себе под нос, вернувшись к домашним обязанностям: надела прихватки, достала противень с запеченной курицей, обложенной дольками картофеля, морковью и цуккини, и принялась за разделывание основной части блюда ножом.

Закончив, женщина оглядела окружающие ее декорации. Расплывшись в улыбке, она пододвинула к себе стул, встала на его шенилловое сидение, после чего вспорхнула на обеденную скатерть, разбрасывая босыми ногами свои сокровища. Со стороны это походило на экстаз дикого зверя, за долгое время впервые выпущенное из своего заточения на свободу. Ее лицо, поначалу имеющее истеричный оттенок, постепенно пришло к виду полного умиротворения – будто ей требовалось время снова научиться выражать эмоции, вновь обрести умение улыбаться и ощущать себя живым существом.

Следующие события произошли сиюсекундно – крутясь на месте, она сняла с себя фартук, повязала один из его концов на шее, другой же закинула на рожок люстры. Немного простояв с прикрытыми веками, женщина достала брошь из кармана и на ощупь прикрепила ее к футболке на своей груди. Привстав на носки, она закрепила крепкий узел на металле. Мгновение – и ее ступни оторвались от полетевшей наземь столешницы, на что тело отозвалось судорожными конвульсиями.

Сопротивление удавке не продлилось более нескольких секунд, но в самом конце, за миг до перелома шеи мне показалось, что наши взгляды встретили друг друга. Я готов поклясться, что перед тем, как в освободившейся от домового гнета навеки угас огонь жизни, она смогла узреть меня как физический объект. Несмотря на мой внешний вид, я не заметил в ее зеницах страха – конечности женщины заходились в ужасном спазматическом танце, но глаза выражали спокойствие, она будто бы все это время подозревала, что сегодняшний день она провела не в одиночестве, и во многом ее решение об освобождении из авиария было продиктовано именно этим фактором. Впервые за долгие годы она почувствовала чье-то – пускай и незримое – присутствие, которое для нее было сродни поддержке, благодаря чему в ней пробудилась решимость к действию.

Я не знаю, сколько прошло времени до возвращения лишившейся одного члена семьи. Я сидел на стуле у опрокинутого стола, наблюдая за медленным покачиванием лодыжек на уровне глазниц моего маскарона. Первыми развернувшуюся картину увидели дети. Я не мог услышать их криков, но лица малышей выражали испуг, граничащий с шоком – тот, что был поменьше, подошел к своей матери и начал подергивать ее за ногу, в надежде разбудить родителя и сказать, что сюрприз не удался. Когда в кухню вошел глава семейства, он молча отправил сыновей по своим комнатам, а сам принялся обзванивать экстренные службы, удалившись с домашним телефоном вслед за детьми на второй этаж.

Единственное, что он сделал до прибытия полиции – это несколько ударов по зеркалу туалетного столика в ныне его единоличной спальне. Ни одной слезы. Хорошая мина при плохой игре? Или надобности скрывать разрывающую сердце горечь от утраты близкого не существовало по причине ее сознательного отсутствия?

* * *

Я навещал этот дом еще несколько раз. На третий визит вся мелкая утварь была разложена по коробкам, а мебель оказалась накрыта прозрачными пакетами. На четвертый дом пустовал – отец и двое сыновей покинули райские угодья, лишившись своего места и освободив его для новой ячейки общества, отлично вписавшейся в нынешний темп жизни. Сейчас, сидя на диване в гостиной, я наблюдал за очередной домохозяйкой, что читала тонкую книгу, оставленную предыдущими владельцами.

Мною не было замечено ни одного лишнего движения или заминки, за которыми бы стояли мысли, выходящие за пределы графика ведения домохозяйства и мелкого перечня доступных здешним жительницам развлечений.

V

Я – вуайерист, не знающий, что такое стыд и чувство такта.

Поезд метрополитена следовал по линии. Я прошел в конец вагона и присел на одно из кресел возле девушки в меховых наушниках – перед тем, как спуститься в метро, она не забывала надеть на голову своих извечных соратников по путешествиям одними и теми же маршрутами.

До того, как свершить сделку с Бафометом, я был хорошо знаком с ней. Мой последний и единственный друг.

Ее звали Августиной. До того, как я лишился возраста и перестал существовать в календарных циклах, я был старше ее на три года. Мне невдомек, сколько лет прошло с роковой ночи, но с тех пор жизнь Августины нисколько не изменилась – сколько бы раз я не проведывал ее, она могла оказаться лишь в трех местах: дома, на работе, или же в общественном транспорте, находясь в пути меж этих двух координат.

Вагон затормозил и распахнул свои двери на пустующей станции. Августина выпорхнула с линолеума на красный гранит подземки и засеменила в сторону эскалатора, стараясь держаться как можно дальше от нескольких зевак, стоящих в ожидании прибытия нужного поезда – она всегда была нелюдимой, но став одной из шестеренок в ремесле дарования плотских наслаждений, ее былая нелюбовь преобразилась в откровенную ненависть к двуногим – в особенности к особям мужского пола. Издержки профессии.

Свой путь она начинала с самых низов борделя – в небольшой комнатке без внутреннего санузла, больше напоминающей кабинку для допроса и пыток, нежели уголок для соития. Постепенно ей удалось дослужиться до третьего этажа – в публичном доме эти места предназначались для лучших работниц, зарекомендовавших себя перед мадам Келли – такой псевдоним носила владелица заведения. Их убранство уже больше походило на фешенебельные апартаменты: двуспальные кровати вместо кушеток, картины в багетах, панно, туалетные столики с трельяжами, графины с водой и вином, ширмы для переодеваний, гардеробы с необходимым инвентарем и всевозможными комплектами нижнего белья из самых дорогих тканей. Каждая девушка с третьего этажа могла запросить внутреннюю перестановку и новое оформление лично для себя – мадам Келли была только за, она любила подчеркивать индивидуальность своих первостатейных «дочерей», ведь, получив знаменитое в кругах завсегдатаев имя, именно они становились основным лакомством для представителей элиты этого города, а соответственно и приносили большую часть дохода публичному дому.

Несмотря на то, что Августина зарабатывала хорошие деньги, она старалась экономить на всем: такси только в экстренных случаях недоступности общественного транспорта, отказ от увеселительного досуга в ресторанах и съем квартиры в самом дешевом микрорайоне, в котором она проживала с момента, как переехала в этот город из своих родных пенатов. Ей казалось, что рано или поздно она накопит достаточное состояние, при котором надобность зарабатывать канет в лету благодаря ежемесячным процентам с банковских счетов, после чего она навсегда завяжет со столь нелюбимой занятостью и сможет зажить жизнью, которую она любила воображать в своей голове перед тем, как уснуть.

Мне довелось услышать утопию Августины лишь единожды. Это произошло в ночь, когда мы вдвоем пережидали разразившийся на улице ливень в ее рабочем кабинете – последний клиент ушел прямо перед тем, как я зашел в главный зал дома терпимости. За несколько часов до этого Августина позвонила мне и попросила прийти с какой-нибудь книгой и почитать вслух – она любила мой голос, он действовал на нее успокаивающе, а его прослушивание было одним из способов прийти ей в норму после проведения сеансов с вызывающими у нее рвотные позывы посетителями.

Я читал роман ее любимого автора, пока она лежала на кровати и разглядывала расписанный разноцветными бабочками потолок – в публичном доме ее именовали Психеей, а перед клиентами она неизменно появлялась с крыльями бабочки на худощавой спине, не снимая их даже в момент близости. Это был ее фирменный образ, таковой имелся у каждой девушки на втором и третьем этажах. Ее лучшая подруга, что находилась за соседней стеной, носила прозвище «Черная вдова» – самая успешная сотрудница борделя, ее псевдоним был обусловлен умением влюблять в себя и обдирать до нитки каждого мужчину, что попадался в ее цепкие руки, и делать это так, что они с удовольствием приходили и на следующий день, постепенно влезая в долги и кредиты. Меня же Августина в шутку называла Эросом благодаря тому, что я всегда наведывался к ней в вечерние часы.

Послышались легкие удары капель по стеклам окна. Через несколько минут они переросли в настойчивую дробь. Я продолжал декламирование прозы. Августина, поднявшись с постели, подошла к окну, после чего попросила взять меня паузу и покинула комнату. Вернулась она вместе с мадам Келли, несущей свежее постельное белье – Августина решила, что вместе со мной она сможет перебороть свое отвращение и переночевать в борделе. Сменив постель, девушка залезла под одеяло и попросила меня продолжить чтение.

Остановился я в момент, когда до моих ушей донесся мягкий голос, нотки в котором выдавали, что его владелица находится на самом крою пропасти, в которую ее вот-вот затянет, а выбраться из нее она сможет только с первыми лучами солнца.

Августина исповедовалась. Я внимательно слушал ее рассказы о близких, о матери, что бросила ее в возрасте, когда она не могла толком и говорить. О детдоме, о первой любви, что разбила ей сердце вдребезги. О том, как сложно ей давался переезд, о первых месяцах работы в борделе и о том, как она благодарна мадам Келли, что взяла ее под свою опеку и заменила ей кровную мать. О ее страхах вернуться к нищенскому существованию, о том, что ей боязно от того, что, как ей кажется, она начинает влюбляться в меня.

Ее речь становилась все менее разборчивой, с каждым произнесенным словом сон подступал все ближе и ближе. Я отложил книгу и пересел на край кровати, на котором, свесив руку, лежала Августина. Закончив со своей биографией, она подошла к главному – тому, ради чего она влачит свою нынешнюю жизнь и так печется о сбережениях. Это была мечта о загородном доме вдали от грязи больших городов. Он бы находился на лесной опушке, каждое утро она могла бы прогуливаться по тропинкам, вслушиваясь в трели птиц, рассматривая густую листву дубов, и наслаждаться уединением с природой. У дома она возвела бы небольшой сад с цветами, куда слетались бы шмели, пчелы и бабочки, радуя ее своим пестрым видом. Но главное – она смогла бы отдаться тому, чем горела с тех пор, как себя знает – живописи. На ее полотнах не было бы ни людей, ни возведенных ими градов. Лишь чистота естества и его обитателей, а особливо – бабочек.

Последнее она произнесла несколько раз подряд, перед тем как полностью отдаться сну. Я же в ту ночь так и не смог сомкнуть глаз. На следующий день я заключил сделку, и с тех пор Августина уже никогда более не встречала моего силуэта во владениях мадам Келли.

Мы проходили узкими переулками, резко перетекающими один из другого. Причина – сотрудницам публичного дома было запрещено заходить в здание через главные двери, для них существовал лишь черный вход, дабы посетители не смогли застать их вне образов. Августина сняла наушники и повесила их на шею, временами оглядываясь через плечо – это действие, со временем доведенное до безусловного рефлекса, не было повлечено страхом или стыдом, что кто-то сможет увидеть ее в пути в столь нетривиальное место, ведь о его наличествовании в городе знали лишь те, кто либо уже входил, либо готовился присоединиться к клиентуре заведения. Для непосвященных оно оставалось бывшим зоологическим музеем, выкупленным и переоборудованным под свои нужды богатой вдовой, которая первым делом обнесла свои имения высоким кованым забором. Нет, излишняя осмотрительность Августины была вселена в нее мадам Келли, что учила своих девушек быть осмотрительными и не привести за собой хвоста в виде полицейских-моралистов, составляющих малую часть стражей правопорядка, что отказались в пику коллегам за малый процент выручки борделя обеспечивать ему спокойное теневое существование.

У ограждения Августину встретило двое из четверых дородных мужчин, находящихся во внутреннем дворе и охраняющих территорию от непрошенных гостей. Один из них кивнул в знак приветствия и без лишних слов пропустил девушку внутрь.

Черный вход вел в кладовую, заваленную различными тряпками, метлами, ведрами и горшками. Из нее – в продолговатый тусклый коридор, чьи стены по обе стороны были усеяны дверьми с нанесенными на них женскими именами. Несколько комнат не имели опознавательных знаков – эти помещения были отведены для ватерклозетов и умывален. В начале прохода находилось углубление в стене, в котором находилась лестница наверх, а в конце прохода – маятниковые двери, через иллюминаторы которых пробивался теплый свет. Там располагалась приемная для гостей. Августина направилась к лестничному маршу, я же пошел по направлению к главному залу.

Львиная доля пространства фойе была занята креслами со стоящими подле них журнальными столиками. На кожаных сидениях молча сидели мужчины, убивающие время ожидания чтением газет, распитием кофе или же курением сигарет. Большинство из них были схожи меж собой – средних лет, в деловых костюмах и с обручальными кольцами на безымянных пальцах.

У противоположной стены от главных дверей располагалась административная стойка, на которой лежали каталоги с перечнем работающих здесь девушек. Каждой отводилась одна страница, на которой присутствовали фотография, псевдоним, список предоставляемых услуг и антропометрические показатели. Также отдельным пунктом шли индивидуальные особенности, вроде родинок, тату или шрамов.

Была здесь и небольшая игровая зона, состоящая из нескольких слот-машин – многие из опробовавших их уходили, даже не выполнив своей первичной цели посещения, а в последующие визиты остерегались игровых автоматов как огня. Но был и отдельный небольшой пласт посетителей. Прямо сейчас у однорукого бандита стоял его репрезентант – юноша, импульсивно дергающий рычаг. Они не походили на местный контингент – слишком молоды, слишком бедно одеты и сверх меры завороженные табло, раз за разом выдающим проигрышные комбинации.

Августина рассказывала, что мадам Келли называет их «бедными мальчиками-залетчиками», и в ней даже теплилось сочувствие к ним, но бизнес есть бизнес. Чаще всего они узнают о заведении через своих более старших коллег в офисах, заявляются в него со смехотворными суммами, которых не хватает даже на девушку с первого этажа, после чего в них зарождается надежда, что им удастся поднять куш при помощи автоматов, так удачно расположившихся прямо в приемной. Более того, во многих зарождается идея, что им не придется довольствоваться жалким вариантом в лице неумелых жриц любви, а выигрыша хватит на оплату лучших представительниц борделя. Эта мысль подкреплялась подсадными игроками в зале, что раз в день, заприметив новичков, на их глазах срывали джекпот благодаря умело разыгранному трюку, секрет которого был до очевидного прост – монеты со специальным гуртом. Других способов получить победного сочетания из пяти клубник попросту не существовало по техническим причинам. Конец же всех любителей легкой наживы оказывался идентичен – приобретенная лудомания и полное обнищание.

Я проходил меж кресел и рассматривал восседающих в них лысеющих мужчин. Мне хотелось отыскать того, кто пришел за плотью Августины. К одному из клиентов подошла администраторша, одетая в строгий наряд из брюк и блузки. Склонившись к его уху и что-то прошептав в него, она удалилась к стойке; он же поглядел на часы и продолжил чтение газеты. Такое происходило редко – чаще всего гостя в назначенное время тут же отводили к необходимой ему девушке. Его выбор опаздывал к назначенному времени встречи – мне было известно, кто в последнее время зачастил с подобным нарушением дисциплинарных норм. Я нашел того, кого искал. Изучив мужчину и не найдя в нем ничего примечательного, я отправился на третий этаж.

Августина сидела на постели с тюбиком тонального крема в руке. Выдавливая средство на свое бедро, она усердно втирала его поверх рубцов. В прошлое мое появление я насчитал пять шрамов. Сегодня их было уже шесть, не считая двух свежих порезов, еще не успевших обратиться в выпуклые линии, отличающиеся своим тоном от нетронутой лезвием кожи.

Подобным Августина начала заниматься уже после того, как я остался лишь воспоминанием в ее жизни. Самоистязания не происходили ежедневно – ей требовалось накопить негативных переживаний, довести их до точки кипения, и лишь после пересечения красной линии она бралась за лезвие в ванной комнате своей квартиры. Для нее это было отдушиной, способом эмоциональной перезарядки – тем, в чем я перестал нуждаться в момент обретения самовольного проклятия.

Дверь комнаты открылась, в комнату прошла видимая мной ранее в фойе девушка-администратор. Августина, не отрываясь от попыток сокрыть свои шрамы, показала ей вытянутый палец свободной руки. Похоже, она просила еще немного времени до встречи с посетителем. Девушка с ресепшена открыла рот и произнесла недоступные моим ушам слова, на что Августина показала ей уже два пальца. Две минуты. Кивнув, работница приемной покинула помещение.

Августина закрыла тюбик и скинула его под кровать. Она уже успела переодеться в свою рабочую униформу, представлявшую из себя просвечивающее шифоновое неглиже на голое тело, к которому со стороны спины были прикреплены два широких крыла. Сделанные из обшитой узорчатой пвх пленкой проволоки, благодаря им в карточке работницы под именем Психея отдельным пунктом был прописан отказ от любых поз, предполагавших расположения ее тела навзничь. Причин было несколько: прутья, что впивались в лопатки под весом посетителей, к концу смены раздирали ее кожу до крови, а также то, что внешний облик главного аксессуара терял свой первичный лоск из-за постоянного трения с постельным бельем, из-за чего мадам Келли на первых порах приходилось заказывать около десяти пар крыльев в неделю. Когда же Августина попросила об одолжении, начальство всецело поддержало ее – по мнению хозяйки заведения, мужчины, сами того не подозревая, любят ощущать на себе гнет запретов и выставленных рамок. Похоже, так оно и было – после обновления личного дела Августины, ценник на нее взлетел до небес, сделав одним из самых дорогих экспонатов в местном паноптикуме.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.