# Перерождение

Алексей Павлович Чопяк

У Рины, ветеринара из канадской провинции, было всё: любящая семья, хорошая работа, верные друзья. Казалось, весь мир открыт ей. Но началась война.

Миновали годы. Казалось, что жизнь снова наладилась: душевные раны от потерь почти затянулись, Рина замужем за любимым человеком и ждёт ребёнка. Она чувствует себя нужной в своём деле. Даже подруга, которую она считала погибшей, восстала из мёртвых.

Но призраки прошлого не торопятся отпускать Рину. Ей придётся встретиться со своими старыми страхами и очутиться на самых тёмных страницах семейной истории. Теперь вся её надежда на свои знания и самообладание, а также на друзей, больших и малых…

> Автор хотел бы подчеркнуть, что действие книги происходит в вымышленном будущем и в вымышленной вселенной. Никаких параллелей с реальными людьми или событиями в книге не проводится. Все возможные совпадения случайны.

> Также автор ни в коей мере не поддерживает и не оправдывает идеи нацизма и его последователей. Напротив, он стремится показать, насколько губительными и опасными являются подобные идеи.

> Книга посвящена памяти Петра Александровича Кучеренко, мудрого, внимательного, гуманного человека и наставника!


Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя


Фридрих Вильгельм Ницше

## Пролог


1989 год


Оставив гусям еду на ночь, Оскар закрыл сарай и пошёл в дом. Ему тоже было интересно послушать, какие ещё новости из Германии принесло радио. В последние дни весь мир гудел как растревоженный улей. В Берлине только-только рухнула стена, разделявшая Восток и Запад. Время угнетения и заточения кончилось. Люди по обе стороны устремились в объятия друг друга, в предвкушении единения и свободы. По телевизору показывали, как они поднимались на изрисованную стену и ходили по ней, уже не боясь пограничников. Кое-кто, вооружившись молотком и зубилом, откалывал от неё кусочки и бросал своим ликующим товарищам.

В семье Нортонов тоже радовались этому дню, хотя они жили в небольшом канадском городе за тысячи миль от Берлина. Больше всех счастлива была бабушка Инге, которая родилась в земле Мекленбург, ныне входившей в состав ГДР. Она с жадностью ловила каждый репортаж, каждую радиопередачу о том, что происходит на её родной земле.

– Наконец-то наша многострадальная страна снова будет едина! – ликовала бабушка, глядя, как кран уносит в сторону один из блоков стены. – Теперь мы объединим силы и будем строить новый, действительно счастливый мир! Все вместе! Никогда больше мы не будем бросать наших юношей и девушек на войну и смерть ради чужих прихотей! Никогда больше!

Бабушка даже клялась, что видела в толпе своего младшего брата Людо. Оскар сам его не видел, но охотно верил. Дядя Людо жил недалеко от Берлина и был чертовски энергичным. Он вполне мог по такому случаю устремиться в столицу, чтобы поучаствовать в историческом событии.

Впрочем, энергичность была свойственна всем Клюге. Та же бабушка Инге держала своё семейное гнездо и домашнее хозяйство уже больше тридцати пяти лет. Подчас это было непростым и изнурительным делом, но они с дедушкой Тедди и не думали унывать. В юности они застали войну и радовались уже самому мирному небу над головой, отсутствию бомбардировщиков и орудийной канонады. Бабушка хоть и не воевала, но работала в госпитале поваром и насмотрелась ран и смертей на всю оставшуюся жизнь. А дедушка Тедди сражался с нацистами во Франции и Италии. Во время рейда на Дьепп он был ранен, но, к счастью, легко – пуля только оцарапала руку и оставила небольшой шрам. Но у дедушки не было времени убиваться из-за царапины. Рейд обернулся полным разгромом: из почти пяти тысяч канадцев, штурмовавших порт, примерно три с половиной тысячи были убиты или взяты в плен. В дедушкином взводе на десантную баржу вернулось всего пять человек, включая его самого. В том бою ему пришлось взять командование взводом на себя, потому что заместителя командира убил немецкий снайпер. Командир же погиб ещё в самом начале высадки: когда он с несколькими солдатами пытался окопаться на берегу под пулемётным огнём, точно на них упала мина. Один солдат, которого дедушка тащил на себе, умер от ран уже на борту баржи. Дедушка не любил вспоминать об этом рейде.

Через полтора года, уже в Италии, дедушка заболел крупозной пневмонией и еле выкарабкался. Он потом частенько говорил: «На войне пневмония и дизентерия хуже пуль!» Оскару оставалось только удивляться, как это дедушка после всего пережитого женился на немке. Вот что с людьми делает любовь!

Старшие Нортоны очень любили и друг друга, и своих детей, и внуков. Наверное, нигде, даже у родителей, Оскар не чувствовал столько тепла и уюта.

Однако возраст и болезни неумолимо подступали. Сейчас дедушка лежал в больнице с почечной коликой, но доктора говорили, что он пошёл на поправку. К тому же у него уже подрастала смена в лице Оскара. Оскар любил животных и не брезговал уходом за ними. Не то, что его братец, чистоплюй Эрик, который грезил карьерой адвоката.

Несмотря на повседневные хлопоты, бабушка Инге старалась быть внимательной со всеми своими родными и не оставлять никого обделённым. Это было объяснимо. В семье, где она росла, отец частенько поднимал руку и на детей, и на свою жену. В какой-то момент фрау Клюге не выдержала и покончила с собой. Инге с сестрой в тот день были на рыбалке, и когда вернулись, то обнаружили её остывающее тело. Поэтому бабушка очень старалась, чтобы в её семье царили доверие и взаимопонимание.

Единственное, что удивляло Оскара, было то, что радость бабушки от падения Стены сочеталась с затаённой печалью. Конечно, она старалась и вида не подавать, но явно из-за чего-то грустила. Возможно, сейчас ей тоже хотелось быть там, видеть, как её родина воссоединяется.

Уже в дверях Оскар спохватился, что оставил незакрытой ёмкость с пшеницей и негромко выругался. Это была ошибка, недостойная опытного фермера. Конечно, ёмкость стояла на полке, и гуси не могли дотянуться до пшеницы. А вот мыши доберутся запросто. Поэтому юноша развернулся и пошёл обратно в сарай.

Когда Оскар, наконец, возвратился в дом, бабушки в комнате не было. Диктор уже бубнил по радио что-то другое, не относящееся к падению Берлинской стены. Видимо, бабушка дослушала то, что ей было интересно, и куда-то ушла, забыв выключить приёмник. Оскар протянул было руку к приёмнику, и тут его взгляд упал на столик перед пустующим бабушкиным креслом. Там лежал раскрытый иллюстрированный журнал с не разгаданным до конца кроссвордом, а из-под него выбивался краешек пожелтевшего листка. Слова на нём были немецкие. Бабушка с детства учила внука немецкому языку, и он уже достаточно прилично освоил его. Вообще, Оскар был смышлёным парнем. Родители даже хотели, чтобы он поехал учиться в университет, но фермерская жизнь нравилась ему больше.

Зная аккуратность бабушки Инге, странно было видеть какие-то старые листки на журнальном столике. У Оскара никогда не было привычки копаться в чужих вещах, но сейчас любопытство взяло верх. Он выключил приёмник, и комната погрузилась в тишину – верную спутницу заговора. Оскар оглянулся с вороватым видом. Никого рядом по-прежнему не было, и он осторожно отодвинул журнал.

Под ним обнаружились два старых листка с небольшими письмами. Почерк был красивый, ровный, поэтому Оскар без труда разобрал текст.


Мои верные, горячо любимые братья и сёстры!


В последний раз я могу поделиться с вами своими мыслями. Осталось всего несколько дней или даже часов, которые я могу физически быть с вами. Всё когда-нибудь подходит к концу, и моя жизнь тоже. Но я не закончу жизнь в тюремной камере, меня не бросят гнить в барак и не повесят, как ведьму!


Мне кажется, что я не иду на смерть, а иду навстречу кому-то, кто с нетерпением ждёт меня. И нет страха перед смертью в моем горячем сердце!


Эмми и Инге, Отто и Людо, за всю вашу заботу и всю вашу любовь я благодарю вас в последний раз. Если я и могу просить вас о чём-то ещё, то я прошу вас быть такими же гордыми, какими вы были до сих пор. Пусть ваши сердца не знают колебаний и отчаяния, а лишь упорство и непреклонную любовь к фюреру и Отечеству! Это всегда было моим принципом, и с ним я ухожу в могилу.


Я не хочу отягощать ваши сердца и пишу вам, мои любимые, последние слова прощания. Вы должны вечно помнить обо мне и дарить верную любовь своему Отечеству. Я делала всё для его будущего. Я остаюсь верна ему и сейчас, в самом тяжёлом положении. С этими словами уходит из этого несправедливого мира ваша любимая сестра, Грета Клюге!


14 апреля 1945 года


Несколько мгновений Оскар соображал. Кажется, это было письмо Греты, старшей сестры бабушки. В семье Нортонов Гретхен была женщиной-загадкой: бабушка почти ничего про неё не рассказывала. Как-то раз только обмолвилась, что её сестра работала на фабрике и умерла от тифа в конце войны. Оскар тогда только кивнул. На войне досталось многим. Например, старший брат Инге, Отто, был тяжело ранен на Восточном фронте, и привезли его в тот самый госпиталь, где работала Инге. Как говорила бабушка, это было просто чудо, что отец и оба брата остались живы. Она знала семью, где из четырёх братьев живым не вернулся никто. Неудивительно, что бабушка ненавидела войну!

А тут что? Оскар посмотрел на второй лист. Это тоже оказалось письмо.


Инге! Моя дорогая сестричка!


Ты очень порадовала меня хорошими новостями про Отто! Теперь всем нам только и остаётся, что скрестить пальцы. Но я не собираюсь унывать и надеюсь, что мы увидим расцветающий май! Три дня прошло с тех пор, как умер Курт, но я совсем не чувствую, что он оставил меня. Напротив, мне кажется, что он ближе ко мне, чем когда-либо. Так что я счастлива, что не бросила его и не сбежала. Многие сейчас бегут из лагеря как крысы, потому что боятся англичан. Но это слабые и жалкие люди, которые не производят на меня ни малейшего впечатления.


Пожалуйста, Инге, не позволяй тяжёлым мыслям овладеть тобой! Даже если так случится, и мне придётся умереть, то ты не грусти, ведь я умираю за фюрера и Отечество! Ты должна быть так же горда, как и я! Я не позволяю отчаянию сломить меня!


Люблю и целую,


Гретхен!


Передавай привет Отто.


12 апреля 1945 года


Даже не слухом, а скорее осязанием, каким-то лёгким колебанием воздуха Оскар почуял, что он не один. Юноша повернулся, уже догадываясь, кого увидит. Бабушка Инге стояла в дверях, неподвижная, точно статуя. Её рослая фигура сейчас словно истончилась. Так истончается кусок масла, положенный на горячую сковородку.

– Прости, я… – Оскар замялся; ему вдруг стало жутко стыдно, что он сунул нос в эти старые желтоватые листки.

– Ничего, – бабушка покачала головой. – Тайное всегда становится явным.

Она вошла в комнату и тяжело опустилась в кресло.

– Это письма твоей сестры? – спросил её Оскар.

Бабушка апатично кивнула:

– Два последних.

– А кто такой Курт?

Бабушка вздохнула.

– Это был возлюбленный Греты, обершарфюрер. Он умер от тифа незадолго до неё. В последние месяцы она по нему с ума сходила. У моей сестры всё-таки было сердце, кто бы что потом ни говорил!

На её глаза вдруг навернулись слёзы.

– Она любила и Курта, и Эмми, и Отто, и меня, и Людо… и маму тоже! Помню, в детстве мы часто сидели на берегу ручья и ловили рыбу. Грета доставала зеркальце и украдкой пускала нам в глаза солнечные зайчики. Как-то раз у Отто лопнуло терпение, когда рыба сорвалась с крючка, и он столкнул Грету в воду. Вот визгу-то было! Мы все катались со смеху, Грета промокла до нитки, но ей тоже было весело!

Знаешь, я бы дорого сейчас дала за то, чтобы вернуться туда, в то время, и рассказать ей, каким стал наш мир! Какой стала Германия без «Хайль Гитлер!» и СС! Может, тогда всё было бы иначе!

И ведь могло бы быть! У неё была тяга к созиданию и к заботе о других. Грета ухаживала за животными, обожала играть с кошками. Вечно мастерила из бумаги всякие украшения, раскрашивала их и убирала ими нашу комнату. Так было, пока не умерла мама. Но и потом Грета хотела стать медсестрой и даже работала пару лет в санатории.

Как-то на отдых к ним приехало несколько эсэсовцев – лагерных надзирателей. Грета поладила с одним из них. Она всегда млела от красивой одежды, хоть от платьев, хоть от военной формы. И когда она видела красивую вещь, то непременно хотела себе такую же! К тому моменту ей уже много чего наплели в Союзе немецких девушек, и этот тип заставил её отбросить последние колебания.

Наш отец состоял в НСДАП, но нам запрещал туда вступать. Он пришёл в бешенство, когда узнал о решении Греты. Но было поздно. Иногда мне кажется, что если бы он запретил Грете бросаться со скалы, она бы бросилась просто наперекор ему…

– Подожди, – Оскар был сбит с толку. – Ты же говорила, что Грета работала на фабрике! Хочешь сказать, что она…

– Да… – бабушка снова тяжело вздохнула. – Я расскажу тебе. А ты расскажи своим детям и внукам.

## Глава 1. Воспоминания и размышления


2051 год


Едва Рина собралась в столовую, как её вызвал полковник Ганьон, возглавлявший их кинологический центр. По дороге в его кабинет она гадала, что же у старика на уме. Скорее всего, дело в рапорте, поданном неделю назад, но вряд ли только в нём. Полковник – занятой человек и мог просто направить ей сообщение, что принял её информацию к сведению.

– Я читал ваш рапорт про латентное бешенство и разделяю ваши опасения, – сказал Ганьон. – Я прослежу, чтобы график прививок соблюдался неукоснительно в отношении всех наших «военнослужащих». Кстати, как Жак? Вы осматривали его вчера днём?

– Вчера вечером, сэр, – ответила Рина. – Воспаление уменьшилось. Лечение бактериофагами дало эффект.

Полковник кивнул.

– Это хорошо. А почему перенесли время? Были неотложные случаи?

– Нет, сэр. Но бактерии резистентны к антибиотикам. Ни один наш антибиотиков не давал нужного эффекта. Если бы не бактериофаги, пришлось бы ампутировать лапу. Поэтому я оставила Жака напоследок, чтобы другие собаки не могли заразиться.

– Разумно, – оценил Ганьон.

– Нам нужны новые противомикробные препараты. Пока это первый такой случай, но дальше могут быть ещё. Резистентность к антибиотикам сейчас общемировая проблема.

– Подготовьте мне к вечеру рапорт со своими соображениями.

– Да, сэр.

Полковник недобро хмыкнул.

– Мало нам резистентных бактерий, так ещё и это чёртово бешенство.

Радоваться и в самом деле было нечему. За последние два года у представителей семейства собачьих участились случаи латентного бешенства, при котором вирус размножался в организме без каких-либо симптомов. Раньше такое тоже иногда встречалось, но это было единичные примеры. Вот у летучих мышей, да, носительство было широко распространено, но теперь вирус мутировал и начал «уживаться» и с собаками. Такое животное могло месяцами распространять инфекцию вместе со слюной, оставаясь вне подозрений – оно по-прежнему нормально питалось, пило воду, узнавало хозяев, сохраняло свои привычки. Ему даже кусать необязательно, достаточно бывает полизать кожу, на которой есть ранка. А вот для человека вирус оставался таким же смертельным, как и прежде. При появлении симптомов лечение в большинстве случаев уже не давало эффекта, можно было только облегчить страдания.

В Канаде и США уже выявили примерно два десятка случаев заболеваний у людей, которые тесно общались с собаками – переносчиками и не замечали никаких странностей в их поведении. Но Рина понимала, что выявленные случаи – лишь верхушка айсберга. Сколько латентных переносчиков сейчас на самом деле? Позавчера подтвердился случай передачи вируса человеку от внешне здоровой собаки в Великобритании, в некогда одной из самых благополучных с точки зрения бешенства стран. В условиях разрухи, вызванной недавними войнами, новым штаммам будет гораздо проще распространяться и в Европе, и в России. Про Азию с Африкой и говорить нечего: там в некоторых местах вообще никто не отслеживает заболеваемость бешенством. Но хуже всего пока в родной Канаде. Две недели назад похожий случай зафиксировали в лагере лесорубов, расположенном в двадцати милях от базы. Родители Рины в её родном городке тоже беспокоились и советовали горожанам не забывать о прививках для своих любимцев.

– Может ли этот новый штамм распространяться в дикой природе не через собак, а через других животных? – поинтересовался Ганьон. – Допустим, через мышей, ежей или енотов? Или птиц? Вокруг нашей базы полно живности.

Рина пожала плечами.

– Теоретически, да. Бешенство могут переносить любые теплокровные. Но на практике это тоже не так-то просто. Насколько мне известно, новый штамм переносят преимущественно собаки. Последний случай заражения тоже был связан с собакой. Нужно, чтобы собака послюнявила или укусила того же енота. А если он побывает в зубах у собаки, то вряд ли сможет далеко убежать и заразить кого-то ещё. Бешенством иногда заражаются хищные птицы, если поклюют труп умершего животного, но они редко контактируют с человеком.

Ганьон задумался, потом спросил:

– Вы слышали что-нибудь о Союзном международном ветеринарном конгрессе?

Рина кивнула.

– Да, сэр, это ежегодный международный конгресс ветеринаров, который проходит в Москве либо в Минске, каждый апрель. Там выступают известные специалисты и поднимаются важные темы. Я отслеживаю новости с этого конгресса. В этом году он пройдёт в Минске.

– А будет обсуждаться тема латентного бешенства?

– Да, сейчас это актуальная тема. И стратегия использования противомикробных лекарственных средств там тоже будет.

Полковник торжествующе поднял палец:

– Отлично! Нам как раз надо знать последние научные тенденции. Командование обеспокоено эпидемической обстановкой в мире и настаивает, чтобы наши ветеринары постоянно обменивались опытом с другими специалистами, в том числе и с гражданскими. Поэтому поезжайте туда, послушайте коллег, может быть, узнаете что-нибудь полезное. Заодно познакомьтесь с русскими и белорусскими коллегами. Россия теперь в Коалиции, а Беларусь скоро станет нашим стратегическим партнёром. Так что отношения с ними нужно налаживать уже сейчас.

Рина не возражала. Она уже вдоволь наслушалась рассказов о Минске от своей золовки Мэнди. Родственница расхваливала чистоту и красоту этого города. Больше ей нравилось разве что в Праге. Тихо, спокойно, приятно, доброжелательные непосредственные люди и никаких исламистов. Сейчас такое сочетание найти непросто. К тому же в Минске теперь жила Вероника Гришина по прозвищу «Грин», давняя подруга Рины, которую Рина долго считала погибшей на войне с исламистами. Про «воскрешение» Рина узнала совершенно случайно, в день свадьбы с Майклом. Мэнди тогда пришла в изумрудном платье и слово за слово рассказала, что приобрела его в Минске, в ателье под названием «Грин». Платье на ней было очень красивым и чертовски походило на те экскизы, которые показывала Вера Рине буквально накануне начала войны. Потом Рина отыскала это ателье через Сеть и сразу же нашла подругу.

Это было чудом. Три раза Вера смогла обмануть смерть. Сначала рядом с ней взорвался начинённый взрывчаткой робот-уборщик. Один осколок должен был попасть Вере в сердце, но застрял в металлическом замке от сумочки, которую она купила за несколько минут до взрыва. Другой осколок пробил бедренную артерию, и девушка истекла бы кровью, но подбежавшая Рина успела пережать сосуд. Потом, когда война пошла в полную силу, власти Канады начали эвакуировать своих граждан. Вместе с ними улетела и Рина, а Вера осталась в госпитале Ниццы вместе со своим отцом. Но по возвращении домой Рина узнала, что госпиталь был разрушен в результате обстрела исламистов. Она пыталась связаться с Верой или с её отцом по коммуникатору, но ничего не добилась. Их объявили пропавшими без вести. Следующий месяц Рина периодически проверяла страницы Веры и её отца в соцсетях. Но время шло, и надежда угасла. Потом умер дедушка Альфред, и Рина решила перевернуть эту страницу. В тот момент ей и так хватало боли.

Увидев, что Вероника жива, Рина позвонила ей. Оказалось, что отец Вероники погиб во время обстрела, но сама она всё-таки выжила. Сначала Грин долго приходила в себя в госпитале, потом жила в лагере беженцев, переболела дизентерией, и только спустя четыре месяца после начала войны смогла перебраться к сестре в Минск.

Погружённая в воспоминания, Рина и не заметила, как дошла до столовой. Наступило обеденное время, поэтому народу было полно. Рина заметила нескольких ребят из «Стальных львов» – британской частной военной компании, специализирующейся на работе беспилотников и боевой робототехники. Рина слышала, что в первые два года Европейской войны они очень эффективно чистили Британские острова от исламистов. Радикальные мусульмане звали их механическую армию машинами шайтана. С сорок седьмого года «львы», очистившие свои острова от врага, активно работали уже в континентальной Европе.

В кинологическом центре «львы» были гостями. Они участвовали в программе по интеграции работы собак с работой автономных боевых роботов и беспилотников. Например, беспилотник мог подсветить собаке цель с помощью очков дополненной реальности, а собака могла лаем предупредить АБР о заложенном на пути фугасе и навести на фугас робота-сапёра. Рассматривались и более глобальные вопросы, связанные с интеграцией собак и роботов в общую систему боевого управления. Несмотря на то, что большую часть «львов» здесь составляли технари, выглядели они точь-в-точь как бойцы ЧВК из художественных фильмов или с интернет-картинок – кто с отпущенной щетиной, кто с бородой. Видимо, думали, что это добавляет «токсичной маскулинности». Рина не имела ничего против таких взглядов, но предпочитала гладко выбритых мужчин. Майкл в этом отношении очень ей подходил. Правда, одно время пытался отрастить усы, но ему это не пошло, и он их сбрил. Рина нашла это решение мудрым, поскольку усы покалывали и щекотали её в самые неподходящие моменты.

– Рина, ты, что ли? – один из «львов» с подносом в руках направился прямо к ней.

– Простите? – Рина внимательно рассмотрела незнакомца и только сейчас узнала его. – Томми, привет!

– Привет! Не узнала? – засмеялся Томми. – Ничего, Ника говорила, что тот, кого не узнали, будет богатым. Посидим, поболтаем?

– Конечно! – просияла Рина. – Только еду возьму.

С Томми она познакомилась, когда в первый раз приехала в Лондон. Томми был тогда парнем Веры и тоже любил Гарри Поттера. Он работал айтишником, носил очки и рыхловато выглядел. Поначалу Рина про себя называла Томми тюфяком: она в принципе считала, что за собой надо следить, что мужчине, что женщине. Все эти разговоры про бодипозитив были не для неё. Но парнем Томми оказался неплохим, как-то раз помог Рине разобраться с её коммуникатором. Ей тогда стало немного стыдно. После возвращения Рины домой они с Верой ещё делились своими фотографиями из Доминиканы, но потом, видимо, не сошлись характером. Вера почти совсем не вспоминала о Томми во время того печального «евротура».

– Как же ты стал «львом»? – спросила Рина, когда они уселись за стол.

– Весной сорок пятого меня сократили. На шее висел кредит, совсем немного оставалось выплатить. И тут я нашёл в Сети объявление, что «Стальные львы» набирают айтишников и операторов беспилотников. Опыт управления квадрокоптерами у меня был, и я решил попробовать. Подумал, что лучше уж в горячей точке с БПЛА, чем с дома с кредитом. И тут началась война с этими бородатыми козлами… ладно просто с козлами, – быстро поправился Томми, заметив, как внимательно Рина изучает отращенную им бороду. – Я по всей старушке Англии отработал. И то, у нас до сих пор кого-то выявляют и ликвидируют. Они как зараза – никак не получается извести до конца.

Я уже старший администратор. Зрение себе поправил, очки снял. Заодно набрал форму, – Томми сейчас и в самом деле выглядел гораздо крепче. – Мы же как-никак псы войны. А вообще, у нас хорошая компания: уважаемая, эффективная, о людях думает. Знаешь наш девиз?

– Нет. Какой?

– «На защите жизни!» – гордо изрёк Томми. Было видно, что ему нравится чувствовать себя приобщённым к великому делу. Рина улыбнулась, вспомнив, как устраивалась ветеринаром в кинологический центр. Тогда её переполняло то же чувство.

– А ты, значит, теперь в армии? – спросил Томми.

– Я вольнонаёмная.

– И как тебе?

– Хорошо, меня всё устраивает.

– Не думала двигаться дальше?

– Пока нет.

Томми понял её позицию и развивать разговор в этом русле уже не стал.

Когда они выходили из столовой, то столкнулись в дверях ещё с одной группой «львов». Возглавлял её подтянутый человек, которому можно было дать и сорок, и пятьдесят лет. Высокий лоб, немного вытянутое лицо, отпущенные тёмно-каштановые волосы, серые глаза. Даже щетина не вызывала ощущения неопрятности. Приятный с виду мужчина. А ещё в нём чувствовалась грация хищника, льва, в любой момент готового к прыжку. Но сейчас царь зверей не собирался охотиться, а намеревался продемонстрировать своё поистине царское достоинство.

– Сэр, – почтительно кивнул ему Томми.

– Да, Томас, – мужчина говорил с лёгким британским акцентом. Он перевёл взгляд на Рину и вежливо улыбнулся. – Позвольте представиться: Леонард Холстон, генеральный директор «Стальных львов».

– Рина Кастер, – ответила молодая женщина. – Ветеринар.

– Очень приятно, – Холстон поцеловал протянутую руку Рины, потом перевёл взгляд на Томаса. – Вы знакомы?

– Да, сэр, мы виделись раньше, – ответил Томми.

– У вас очень достойная работа, мисс Кастер. Ваши пациенты спасли многих моих парней от засад и фугасов.

– Спасибо, сэр, я очень тронута, – ответила Рина и про себя подумала: «Прямо настоящий английский джентльмен!»

– Только я миссис Кастер, – добавила она.

– Разумеется, миссис Кастер, – поправился Холстон.

– Вы тоже помогаете нам разведкой и огневой поддержкой, – сказала Рина. – Иногда ваши БПЛА и роботы пробивают дорогу там, где ни собака, ни человек просто не пройдут.

– Я бы не стал преувеличивать наши подвиги, как и специально прибедняться, – Холстон скромно улыбнулся. – Мы все служим одному делу: защите цивилизации от тьмы и зла. Но не смею вас задерживать. Всего вам доброго.

Он слегка поклонился и со своими людьми направился в столовую.

– Лев всегда голоден! – пробормотал Томми, глядя вслед своему шефу. Потом повернулся к Рине и добавил: – А это наш неофициальный девиз!

Вечером Рина разобралась с новым рапортом и отправилась домой. Сегодня возвращался Майкл. Кинологи вместе со спецназовцами готовились к предстоящей командировке и уже несколько суток отрабатывали свои навыки на полигоне. Рина с нетерпением ждала возвращения мужа. Одно отравляло жизнь – через трое суток у Майкла начнётся боевая командировка. Это будет его вторая по счёту командировка в Европу. Из первой он вернулся без своего верного пса…

Рина отогнала плохие мысли. Прошлое уже не имеет значения. С Майклом всё будет в порядке. Закончив все дела, она направилась к выходу.

«Хорошо, что Жак пошёл на поправку, – подумала Рина. – Жаль только, что Бруно Росси уже не вернуть!»

В коридоре рядом с ветеринарной частью висела доска почёта: фотографии излеченных пациентов. Среди них Рина привычно заметила добродушного (хотя по имени и не скажешь) лабрадора Боксёра, легендарного искателя взрывчатки. Внезапно его начали мучить сильные судороги. Поначалу все были уверены, что это отравление ядом, вроде стрихнина, но анализы ничего не показали. Рина подозревала энергоудар. Она вводила псу снотворные и противосудорожные препараты, но как только их действие заканчивалось, судороги возобновлялись. Тогда Рина решила попробовать один любопытный способ лечения энергоударов. В нарушение всех санитарных правил, она принесла кошку Оливию, которая была ответственна за борьбу с грызунами, и усадила рядом с Боксёром. Оливия уже была привычна к собакам и воспринимала их без страха. Собаки её тоже не трогали: они были обученными и без команды ни на кого не бросались. А уж Боксёр и мухи не мог обидеть. Пока он спал под воздействием снотворного, кошка подошла к нему улеглась рядом и замурлыкала. Рина так и не поняла, что именно помогло: милость богини Бастет, снотворное или крепость организма пса, но судороги прекратились. После этого Боксёр быстро поправился и вернулся в строй. Помнится, когда полковник выражал Рине благодарность, она сказала, что благодарность нужно выразить и кошке. И Ганьон направился к кошке, мирно намывавшей лапу в своём гнезде после тяжёлой смены. Офицер встал напротив неё, посмотрел в её круглые глазищи («Что вам надо?! Зачем вы все пришли?! Меня уже прививали!!!») и торжественно объявил благодарность. Боксёр ушёл на пенсию в прошлом году и сейчас жил в семье своего проводника. Его детям наверняка нравится такой компаньон.

На следующей фотографии был изображён Рекс – крупный кобель немецкой овчарки. Он получил осколочные ранения, когда ребята работали в Лос-Анджелесе вместе с американцами и уничтожали исламистские ячейки. Майкл там, кстати, тоже был. Рекс преследовал главаря террористов, а тот подорвался на поясе смертника. Получилось почти как с Жаком, только при лечении не было таких проблем с воспалением. Увы, раны оказались слишком серьёзными, и пса пришлось отправить на пенсию. Жаль, конечно. Он нравился Рине: сильный, умный, и очень дисциплинированный, как немцу и положено…

То ли всему виной была тревога за Майкла, то ли нахлынули воспоминания из-за встречи со старым приятелем, но сейчас фотография Рекса напомнила Рине совсем другую фотографию, которую она некогда видела в Сети. Фотография была древней, ещё чёрно-белой. Ей было больше сотни лет. Изображение местами было размыто, качество – просто ужасно, но Рина всё равно помнила все детали. Девушка моложе её самой, почти ещё девочка, в серой форме и в сдвинутой набок пилотке, из-под которой выбиваются светлые локоны. На плечах тяжёлый дождевик, а на ногах высокие сапоги. У ног девушки стоит внушительных размеров собака – тоже немецкая овчарка, в попоне. На попоне – белый круг с двумя похожими на молнии буквами посередине. Они-то как раз получились отчётливо.

Порой Рине хотелось об этом забыть. Но она знала, что забывать об этом нельзя. Бабушка Инге была абсолютно права на этот счет.

«Я помню всё, – подумала Рина. – И я никогда не пойду этим проклятым путём!»

Как и ожидала Рина, Майкл вернулся поздно.

– Ну, привет, красавица! – сказал он и поцеловал Рину. – Классно выглядишь!

Тут Рина постаралась: надушилась и надела блузку нежного розового цвета. Как она сама говорила, «цвета сакуры». В этой блузке она выглядела нежной и хрупкой, как цветок, отчего Майкл просто таял.

– Привет. Будешь ужинать?

– Нет, я поел по дороге. Блин, не лезь под ноги!!!

Кот Самсон, довольный исполненным ритуалом приветствия, выскочил практически из-под каблуков хозяина и исчез где-то в направлении кухни. Майкл разулся, потом начал раздеваться. Рина почувствовала, как от него пахнуло потом. Неудивительно, в общем-то. В полевых условиях душ не предусмотрен. Избавившись от одежды, Майкл сразу же разместил все вещи в стирально-гладильном шкафу и запустил его. Этот шкафчик обошёлся им недёшево, но в подобных случаях был просто незаменим. Завтра к утру одежда будет постирана, рассортирована и выглажена – автоматика всё сделает сама. Великая вещь – технический прогресс.

– Я иду в душ, – объявил Майкл. – Только вот я немного приболел.

– Чем это? – нахмурилась Рина.

– Тоской по тебе, – признался Майкл. – Ты не могла бы оказать мне помощь, раз ты всё равно врач? – он подмигнул ей.

Пару секунд они играли в гляделки, а потом Рина улыбнулась и расстегнула верхнюю пуговицу на блузке.

– Ладно, милый, окажу я тебе помощь. Ты пока приступай к водным процедурам, а я тебя догоню!

Пока Майкл мылся, Рина пошла на кухню и насыпала коту корм. Мельком взглянула на коммуникатор: новых сообщений не было, кроме рассылки от известного американского психиатра профессора Гранта. Эту рассылку ей посоветовал профессор Бауэр, её наставник по институту. Но публикацию она посмотрит уже завтра. А пока Рина пошла в спальню, там решительно сбросила с себя одежду и направилась в душ.

После совместных «водных процедур» настроение у Кастеров поднялось. Но если довольному Майклу теперь хотелось просто спать, то довольную Рину распирало от желания поделиться с Майклом всеми своими радостями. Прошедший день казался ей полным побед и приятных встреч.

– Жаку уже легче, – рассказала она, когда они ложились спать.

– Здорово, хоть Бруно на небесах порадуется, – одобрил Майкл. Рина знала, что он давно знал Бруно Росси и дружил с ним. Тот пришёл в отряд кинологов позже Майкла, и муж относился к нему почти как к младшему брату. Бруно даже был шафером на их свадьбе.

– А ещё я сегодня на базе встретила старого знакомого, – продолжала щебетать Рина. – Помнишь Веронику, про которую я тебе рассказывала? Так вот, это её бывший парень. Он тоже одно время с нами тусил. Потом они с Верой расстались, а его уволили с работы. Тогда он устроился в ЧВК «Стальные львы» и бил исламистов по всей Англии. Сейчас он уже там старший администратор. Ещё сегодня у нас на базе был их гендиректор, Холстон…

– Вот же гнида! – благодушие Майкла как ветром сдуло. Самсон, уже вскочивший на постель и занёсший лапу, чтобы сделать шаг к Рине, застыл в нерешительности. Лапа замерла в воздухе, потом кот осторожно опустил её, уселся там же, где стоял, стараясь не привлекать внимания.

– Кто? – не поняла Рина.

– Холстон.

– Почему?

– Потому что за пару недель до того боевого выхода Бруно с Жаком случайно обнаружили в машине «львов» наркотики. По правилам, наркота, найденная при исламистах, подлежит уничтожению. Хотя уже в мою первую командировку ловили умников, которые пытались «толкать» трофейную дурь. И потом тоже были случаи, парни рассказывали. В нашем контингенте сейчас принимаются самые драконовские меры. Но ЧВК к армии формально не относятся и могут работать с разными контингентами. Машина ехала с территории, контролируемой китайскими миротворцами. Якобы «львы» помогали им с техобслуживанием беспилотников. А китайцев вообще никто не контролирует, кроме их самих. Спрос на наркотики сейчас снова вырос. Нейротехнику запретили, а торговать дозами проще, чем обустраивать подпольные салоны.

Когда началось разбирательство, Холстон отмазался, мол, его люди помогали китайцам утилизировать наркоту, потому что у тех не хватало оборудования. Дескать, они везли груз на утилизацию.

– Наверняка! – Рина насмешливо фыркнула. – Что за чушь, какое оборудование? Их же можно свалить в кучу в одном месте и сжечь на камеру! Или они пригоняют для этого мобильные крематории?

– Кому-то очень хотелось в это поверить. Тем более «львы» сейчас присосались к проекту интеграции собак и роботов, от которого тащится наше доблестное командование. В общем, тех «львов», которые были в машине, перевели на другой участок. Кажется, они сейчас в бывшей ЮАР, негров пугают. Холстон вышел сухим из воды. А Бруно с Жаком в следующем боевом патруле наткнулись на фугас. Включили глушилку, чтобы исключить дистанционный подрыв – тут-то и рвануло! До сих пор непонятно, то ли взрыватель среагировал на глушилку, то ли был сейсмодатчик, то ли сигнал прошёл через провод, хотя вряд ли – провод, насколько я знаю, не нашли.

– Ты думаешь, это Холстон решил отомстить Бруно? – спросила Рина. – Зачем? Дело же замяли, а это неизбежно вызвало бы новые подозрения.

– Я не знаю, – зло сказал Майкл. – Но Холстону и «львам» верить нельзя! У меня в первую командировку был знакомый из Белого Ополчения, русский, живший во Франции. У него была пословица с таким смыслом: для одних война – это война, а для других – родная мать. Вот для Холстона война – как раз родная мать, что бы он там не нёс про боевое братство и про общее дело.

– Он как раз сегодня про это распинался, – вздохнула Рина.

– Будь осторожна с ними! – предупредил Майкл. – С любым из них!

Конечно, Рина давно уже не питала иллюзий ни относительно ЧВК, ни относительно командования. И всё равно, ей бы не хотелось, чтобы её старый приятель, с которым они вместе гуляли по улицам Лондона и наряжались в волшебников, оказался замешан в подобном дерьме. Рина вдруг подумала, что Томми очень сильно изменился. Некогда либеральный интеллигентный человек превратился, нет, всё-таки не в солдата удачи, как бы он его из себя не строил, а скорее в функционера, который плющит кресло в командном пункте и решает судьбы других нажатием кнопок. И его это вполне устраивает, поскольку за свою работу он получает хорошие деньги. Наверняка Томми отправил в ад немало исламистов, этого у него не отнять. Но как он поступит, если в прицеле окажется не исламист с автоматом, а нормальный человек, которого ему прикажет убрать Холстон?

«Вот тебе и джентльмены, – печально подумала Рина. – Да, меняются люди. Хотела бы я иногда вернуться лет на семь назад, когда всей этой дряни ещё не было… Интересно, какой будет Вера, когда мы встретимся?»

Майкл что-то скептически хмыкнул во сне. Рина почувствовала как что-то тёплое и шерстяное приваливается к подмышке. Это, конечно, был Самсон, намекающий, что пора бы уже и спать. Он изогнулся, стараясь охватить собой всё пространство от подмышки до руки, и глухо замурлыкал.

«Да, пора спать, – согласилась с ним Рина. – Завтра рано вставать»


## Глава 2. Новый дом и старая подруга


Рина ошибалась, когда полагала, что Вероника трижды обманула смерть. На самом деле, старуха с косой чаще возникала у неё за спиной и обжигала затылок своим неспешным холодным дыханием. Но каждый раз Вероника уворачивалась от косы и оставляла смерть с носом. А может быть, костлявой просто хотелось поиграть, и, вытянув очередную порцию боли, она уходила с усмешкой, как бы говорящей: «Однажды ещё свидимся!»

Из-под развалин больницы Веронику вытащили почти через двое суток после обстрела. Врачи ещё удивлялись, как она осталась жива. Вероника получила сильный удар обломком по голове, а рухнувшее перекрытие сломало и без того повреждённую ногу. Ушиб мозга наложился на недавнюю контузию, полученную при взрыве робота. Когда Вероника пришла в себя, она поначалу не могла говорить и даже вспомнить, кто она такая. Только через пару недель девушка смогла назвать врачам своё имя и дать контакты своей сестры Ольги. Отцу же повезло меньше. В момент удара он находился рядом с местом разрыва снаряда, так что даже хоронить было особенно нечего. Вероника осталась одна в пылающей Франции, без родных, без друзей, без документов, без денег и даже без коммуникатора. Лондон тоже был объят огнём и хаосом, возвращаться было некуда.

Но на этом злоключения не кончились. Пока её вытаскивали из-под развалин, в рану от осколка попала инфекция. Избежать гангрены и ампутации ноги удалось только чудом, да ещё конскими дозами антибиотиков.

Ольга делала всё возможное, чтобы вытащить сестру: связывалась с белорусским МИДом и с французскими властями, подтверждала личность Вероники, представляла копии документов. В итоге личность Вероники удалось подтвердить. Однако по истечении первого месяца войны с исламистами эвакуационные транспорты стали приходить гораздо реже. Основную часть тех, кто хотел спастись, уже вывезли. В сентябре 2045 года исламисты сбили канадский эвакуационный борт почти с тремя сотнями пассажиров, и желающих направлять в Европу свои самолёты сразу поубавилось. Поэтому после госпиталя Веронику определили в лагерь беженцев.

Лагерь располагался в торговом центре. Там беженцев размещали в боксах на восемь человек, разделённых пластиковыми перегородками.

Компания подобралась довольно разношёрстная. Во-первых, Пители: отец – банковский клерк, мать и дочка лет тринадцати. Они жили в пригороде Парижа вместе со своей собакой, а в Ниццу приехали на отдых. Собаку брать не стали, потому что она не любила поездки, оставили у соседей. Что стало с ней и с соседями, Пители не знали – никак не могли дозвониться. Но в Сети каждый день показывали горящие парижские кварталы, толпы вооружённых исламистов, взрывы, перестрелки. Так что ничего хорошего ждать не приходилось.

Следующим товарищем по несчастью был Симон, сорокалетний ювелир из Лиона. Исламисты разграбили его магазин и сожгли дом. Бывшая жена Симона с сыном сейчас жили в Барселоне, но и там дня не проходило без какой-нибудь перестрелки или теракта. Масло в огонь подливали и баски, которым были одинаково ненавистны и исламисты, и мадридские власти.

Флеро, двадцатипятилетний хореограф из Марселя, бежавший, когда город захватили исламисты. Сначала он осел в Экс-ан-Провансе, но там попал по миномётный обстрел и счёл за лучшее перебраться в Ниццу. Исламисты разжились вооружением на захваченных армейских складах и не стеснялись его применять.

Ещё были Донни и Лиза из Англии. Им было лет по двадцать. Учились, пытались выбиться в люди, а остались с непогашенными образовательными кредитами на шее, как и многие ребята из их поколения. Вместе с такими же попутчиками уехали на континент, подальше от кредиторов. Тут-то и началась война. По рассказам Донни и Лизы, вначале их было четверо, но автобус атаковали на дороге. В начале войны исламисты использовали по всей Европе «летучие отряды», чтобы запутать полицию и рассредоточить её силы. Нападали везде – у придорожных кафе, на дорогах, в маленьких городках, на пляжах – и тут же ехали дальше, к следующим целям. Так вышло и здесь. Боевики на машине остановили автобус и расстреляли его из автомата. Потом бросили внутрь бутылку с зажигательной смесью и поехали дальше. Ехавшая с ребятами девушка умерла от ранений и ожогов по дороге в больницу. Второй парень из их компании решил вернуться в Англию, потому что у него там остались мать и сестра. Вроде бы он даже добрался до Сен-Мало, откуда шли паромы до Портсмута, но больше связи с ним не было.

С двумя англичанами Вероника поладила лучше всех. Донни тоже в своё время учился в Кембридже и к тому же хорошо говорил по-французски. Из-за ранения Вероника передвигалась только с костылями, и ребята иногда приносили ей еду из столовой. А вот с французами отношения были хуже. Если Пители ещё как-то держались, то Симон с Флеро устраивали настоящие истерики, проклиная и исламистов, и президентов, которые в прошлом напустили во Францию столько мигрантов, и Америку, которая тоже наверняка к этому причастна, и даже Россию, хотя у неё своих проблем хватало.

От этого истерического лепета и криков у Вероники дико болела голова. Боли мучили её ещё с момента первого взрыва, выручали только анальгетики. Но когда начинались «дискуссии», то не спасали и таблетки. Вероника тихо свирепела, всем сердцем желая настучать этим нытикам костылём по головам. Наконец, в разгар очередного словесного извержения она не выдержала и гаркнула:

– Может, вам пойти и разобраться с исламистами, а не ныть тут?!

Её окрик напугал французов. Видимо, они решили, что контуженная русская сейчас и впрямь огреет их костылём. Флеро пролепетал:

– Но, мадемуазель, мы не военные и не полицейские… нас не готовили к этому…

– Так сидите тихо, мать вашу! – рявкнула Вероника. – У меня вообще отец умер! Кто кого утешать должен?!

От вспышки гнева головная боль накатила с новой силой. Вероника приняла ещё одну таблетку обезболивающего, запила её водой из бутылки и прикрыла глаза. Она уже не помнила, когда кричала на кого-то. Кажется, на корпоративе, когда активисты «левых» забрызгали её платье светящейся краской. Сейчас казалось, что это случилось очень давно, хотя не прошло и года. Где эти идиоты сейчас?.. Теперь Веронике было их жаль.

Возможно, ей не стоило срываться, но до чего докатился мир?! Только здесь, в одном этом боксе, четверо мужиков, из которых минимум трое могли бы встать на борьбу с исламистами! Но они этого не делают, они всё ещё пытаются жить по-прежнему – ждать, когда кто-то их спасёт, а пока можно всех поносить и всем жаловаться! Вероника вспомнила рассказы про своего прадедушку. Двадцатилетним добровольцем он попал на Великую Отечественную войну и в одном из первых боёв угодил в окружение. Получил сквозное ранение в живот и был взят в плен. По каким-то причинам немцы решили не добивать его, а притащили в лагерный госпиталь и бросили на носилках. Думали, что и так умрёт. Но прадед выжил, выздоровел, а потом сбежал из лагеря и присоединился к белорусскому сопротивлению. Когда Красная Армия освобождала Белоруссию, прадед снова вернулся в строй и встретил конец войны под Кенигсбергом. А в семье, которая его укрывала, он встретил прабабушку Вероники и после войны приехал за ней.

Раньше, когда Вероника слышала рассуждения о том, что современные люди измельчали, она считала это трёпом и занудством. А сейчас ей очень хотелось, чтобы люди были хотя бы вполовину такими же сильными и стойкими, как сто лет назад.

Но видимо, толика сил и везения ей от предков досталась. В первый раз Вероника поняла это через неделю после своего вулканического извержения. Началось всё с нового скандала. В одном из соседних боксов жила большая семья цыган, которых подозревали в воровстве вещей у других беженцев. Цыгане все обвинения отрицали с такими порывами возмущения, что даже ювелир с хореографом казались на их фоне образцами английской сдержанности. На сей раз дело вообще дошло до драки с участием десятка человек, кто-то уже начал размахивать ножом. Прибежавшие охранники принялись разнимать дерущихся, один из цыган получил разряд из электрошокера, и его семья заголосила, что их убивают. Подоспела полиция. Когда драчунов уняли, один из полицейских в сопровождении охранника – араба пошёл по соседним боксам опрашивать свидетелей.

В их боксе в тот момент были только Вероника и Симон. Пители повели дочку к врачу на осмотр, опасаясь дизентерии: с утра у девочки внезапно поднялась температура, а днём началась рвота. Флеро вышел, чтобы поговорить с кем-то по коммуникатору, Донни с Лизой тоже куда-то умотали. После отповеди Вероники ювелир вёл себя тихо и как будто даже не обращал на неё внимания. Но когда охранник вошёл, он внезапно вскочил с койки, бросился на араба и несколько раз ударил его ножом в шею. Это был обыкновенный швейцарский нож, но Симону удалось проткнуть сонную артерию. Полицейский оглушил ювелира выстрелом из шокового излучателя, бросился помогать охраннику, но тщетно. Когда тело уносили, вход в бокс был залит кровью.

Случившееся здорово напугало всех, но только Вероника поняла, насколько близка была к смерти. Симон запросто мог броситься на неё, и она, скорее всего, не отбилась бы.

Был ли причиной тому нервный срыв или синдром ярости, так и осталось загадкой. Симона передали полиции, после чего он навсегда исчез из лагеря. Полицейские пытались узнать от Вероники побольше про ювелира, но ей нечего было рассказывать. Когда дознаватель уходил, она вдруг подумала, что полиция может узнать от соседей о недавней перепалке. Как бы её тогда не приплели к делу. Скажут, что это она спровоцировала нападение на арабского охранника, и что тогда?

Но больше полиция к ним не совалась, потому что в лагере всё-таки вспыхнула дизентерия. Через неделю болели уже все обитатели их бокса. Вера даже до туалета не могла доковылять, потому что у неё обострились последствия черепно-мозговых травм. Ноги не слушались, голова раскалывалась, перед глазами плыло, были даже какие-то галлюцинации. Её перевели в госпиталь, но там оказалось, что шигеллы приобрели устойчивость к антибиотикам. Ситуация улучшилась только с приёмом раствора, содержащего бактериофаги. Вероника запомнила режущие боли в животе, иссохшую, как у прачки, кожу на ладонях, запах пота, дезинфекции, мочи, и, конечно, испражнений. Омерзительный запах, въедающийся в постельное бельё, в одежду, в волосы, в кожу…

Она ещё дёшево отделалась. У Пителей умерла жена. Дизентерия дала осложнение на сердце.

Через несколько дней после выписки Вероники из госпиталя в Ниццу прибыл белорусский борт с гуманитарным грузом и какими-то специалистами. Назад он забирал тех белорусов, которые по тем или иным причинам ещё находились во Франции. Стараниями Ольги Вероника тоже была в списке эвакуируемых. Её переодели в новую одежду и усадили в автобус, следующий в аэропорт.

Ехали в колонне, сопровождаемой бронемашинами. На перекрёстках виднелись боевые роботы. У въезда в аэропорт уже был оборудован блокпост, рядом стояла БМП. Автобус тщательно досмотрели. Повсюду стояли солдаты в полном боевом снаряжении с закрытыми масками лицами – исламисты не гнушались расправляться с семьями тех, кто сопротивлялся им. Звучали скупые фразы на французском, а пару раз Вероника различала и слова на русском. В своё время благодаря усилиям Лопатина, мерзлинского министра обороны, многие бойцы армейского спецназа и ВДВ оказались на улице. Кто-то подался на гражданку, кто-то завербовался в ЧВК, а кто-то пошёл во французский Иностранный Легион. Таких легионеров направляли нести службу куда-нибудь в Африку, в Азию, в Южную Америку. А теперь им приходилось возвращаться в Старый Свет и спасать французов от «новых европейцев». Где-то вдалеке, за городом, слышались разрывы и виднелись клубы дыма. Вот во что превратилась жемчужина Французской Ривьеры, в которую Вероника так давно мечтала попасть.

В аэропорту Минска её уже встречали Ольга с мужем. Вероника смутно помнила, как ковыляла к ним на костылях, как обнималась с сестрой, как садилась в машину. Она не верила, что всё кончилось. Казалось, она сейчас снова проснётся в госпитале или в своём боксе.

Но даже дома у сестры ничего ещё не кончилось. От спортивной и жизнерадостной девушки, любительницы волейбола и хореографии, остались кожа, кости и ввалившиеся глаза. Из-за осколка, перелома и последовавшего воспаления Вероника начала прихрамывать, хотя костыли всё же удалось заменить на трость. Её продолжали терзать головные боли, начались резкие перемены настроения. Иногда она чувствовала себя на удивление спокойно, а иногда вдруг срывалась на крик или слёзы. Ночью её мучили кошмары: взрывы, Симон, бегающий за ней с ножом по залитому кровью госпиталю, рушащийся на голову потолок. Хуже всего было проснуться от такого кошмара и увидеть перед глазами темноту. Под Новый Год Вероника никак не могла понять, как такое может быть: дети и взрослые играют в снежки, наряжают ёлки, гуляют, а в это время не так уж и далеко таких же точно людей, детей взрывают, жгут, режут, угоняют в рабство? Она часто вспоминала отца, лондонскую соседку Люси, которую изнасиловали и наверняка растерзали исламисты, миссис Мунро, начальницу на работе, которая всегда хорошо к ней относилась, бывшего парня Томми Эндрюса, устроившегося в какую-то ЧВК, приятелей по Лондону, бедолаг Пителей, Донни с Лизой, даже этого истерика Флеро.

C Риной же всё оказалось и проще, и сложнее. Они не общались с того дня, как Рина вылетела из Ниццы домой. Пока Вероника приходила в себя после контузии и обвала, пока была в лагере беженцев, пока болела дизентерией, она вообще не заходила в соцсети. Уже в Белоруссии, немного придя в себя, она вспомнила про Рину и решила заглянуть к ней на страницу. Выяснилось, что Рина жива – здорова, снова стала блондинкой и продолжает ветеринарную практику. У неё на странице появился пост про взрыв в Ницце, про то, как она помогала там раненым, про то, как у неё на руках умер какой-то мальчик. Вероника с трудом смогла дочитать его до конца – эти строки словно возвращали её обратно в тот ад, из которого она едва вырвалась.

А ещё Рина стала ультраправой. Она начала делиться постами канадских националистов и французского Белого ополчения. А ещё в комментариях к одному из последних постов на ветеринарную тему кто-то ехидно напоминал Рине про удалённый репост от немецких «штурмовых отрядов» и даже прилагал скриншот. Удивительно, насколько быстро это движение возродилось в некогда толерантной Германии. А может быть, оно существовало давно, просто раньше не раскрывало себя. Но теперь они уже не таились. Вероника заглянула на страницу «штурмовиков» и увидела, что на некоторых постах бойцы в масках разворачивали флаги со свастикой, а некоторые носили даже символику СС.

Друзья Рины реагировали на такие «военно-политические» посты по-разному. Кто-то её поддерживал, кто-то порицал, кто-то пытался усидеть на двух стульях и занял примирительную позицию: мол, мы понимаем, как тебе пришлось тяжело, но ты должна успокоить свои эмоции. На критику или замечания такого рода Рина отвечала неожиданно жёстко, совсем не так, как могла бы ответить подруга, с которой они отправились в то злополучное путешествие. Отзывчивая и уважающая чужое мнение Рыжик превратилась чуть ли не в нацистскую надзирательницу. И хотя в последних комментариях Рина признавала, что была не права, поддерживая неонацистов, неприятный осадок всё равно остался.

Конечно, Вероника тоже ненавидела исламистов. Но в семье ей с детства прививали мысль, что нацизм – это зло, в какие бы одежды он не рядился. Нацистов нельзя поддерживать и нельзя им уподобляться, даже в борьбе против другого врага – потому что иначе ты не будешь ничем от них отличаться. И для них ты в конечном счёте всё равно останешься врагом и недочеловеком.

Да и другие ультраправые оставили о себе неприятные воспоминания. Вероника помнила, как до отъезда из Москвы в Кембридж у них был сосед по подъезду – благообразный топ-менеджер из Москва-Сити. Однажды утром, когда Вероника спускалась по лестнице, он вдруг напустился на уборщицу-узбечку – работящую и совершенно безобидную женщину. Кричал, что чурки заполонили Россию, что им надо валить обратно в их вонючие аулы. В общем, много чего наговорил. Другой случай произошёл в Лондоне весной сорок пятого, когда за несколько месяцев до войны город захлестнули стычки исламистов с ультраправыми. Неонацисты до полусмерти избили коллегу Вероники по имени Адам, вся вина которого заключалась в том, что по происхождению он был наполовину арабом. Дед Адама был родом из Ирака, работал учителем и ненавидел режим Саддама Хусейна за пытки, казни, произвол родственников диктатора и геноцид. Потом, когда пришли натовцы, его семью чуть не убили сначала шииты, потому что он был суннитом, а потом боевики-фундаменталисты, которые в принципе ненавидели образование. Несмотря на всё на это, Адам был чуть ли не самым патриотичным верноподданным Его Величества на памяти Вероники. Когда после всего к нему пришли исламисты, он отказался вступать в их ряды и заплатил за это жизнью.

Веронике неприятно было, что Рина пошла по кривой дорожке. Она понимала, что война могла здорово встряхнуть мозги подруге. Но всё-таки Рине не пришлось лежать под завалами, жить в лагере беженцев и болеть дизентерией. И потом, человек, сделавший своим призванием лечение живых существ, всё-таки должен быть гуманным и в других вещах. Уничтожением врагов должны заниматься уже другие люди. Иначе рукой подать до тех же нацистских врачей с их страшными опытами.

В общем, желание продолжать общение с подругой у Вероники отпало. Нужно было самой пытаться построить жизнь заново.

К счастью, Ольга не пустила дело на самотёк. Она водила сестру по врачам, нашла нужные лекарства, записала её на лечебные процедуры, включая курс физиотерапии, и вообще постепенно учила Веронику жить заново. Ольга всё время была рядом, даже договорилась с руководством об удалённой работе. Она не рассыпалась в утешениях и ободрениях, но всегда была готова выслушать Веронику.

Прийти в себя помогло шитьё, которое Вероника любила с детства. Оно умиротворяло и помогало отвлечься от того, что в принципе было невозможно изменить. В загородном доме Клевцова, мужа Ольги, была швейная машинка, которую подарили друзья пару лет назад. С тех пор она так и стояла никому не нужная, пока вдруг не оказалась востребованной. Ещё Веронике нравилось нянчиться с племянниками – детьми Ольги. Любимое занятие, детский смех, свежий воздух, тишина и здоровое питание помогали Веронике восстанавливаться. Даже хромота почти прошла. Спустя какое-то время она снова начала играть в волейбол.

А однажды муж Ольги обмолвился, что у его друга появилась вакансия в ателье «Бомонд», которое занималось пошивом костюмов и платьев. Вероника ухватилась за эту возможность, потому что сидеть на шее у родственников ей порядком надоело.

Она работала в ателье уже больше четырёх лет и отлично в нём освоилась. В архиве у сестры отыскались старые эскизы платьев, которые Вероника когда-то набрасывала и показывала родным. Теперь им нашлось достойное применение. Вероника показала их сначала Тамаре Ивановне, своей наставнице в швейном деле, а потом и Климу Уварову, владельцу «Бомонда». Эскизы всем понравились, и новые платья имели успех. Через три года после прихода Вероники в «Бомонд» Клим выделил пошив платьев в отдельное направление. Ателье по пошиву платьев с подачи Вероники назвали «Грин».

– Думал раньше, сына старшего приобщить к делу, а он всё носится со своим котокафе, – как-то вздохнул Клим. Впрочем, это не мешало шефу держать в своих магазинах не только визитки «Бомонда», но и визитки котокафе своего сына.

Котокафе называлось «Мурчалка». Временами Вероника заглядывала туда, и всякий раз на душе сразу становилось легче. Кошки там были повсюду. Они скакали по стенам, перепрыгивая с полки на полку, ластились к посетителям, играли с удочками и с головоломками. Некоторые просто сидели на пуфиках или полках, взирая на посетителей, сидевших за столиками и играющих в настолки или пьющих чай с печеньем. Они были совершенно разные: белые, чёрные, рыжие, трёхцветные «черепашки», серые «барсики», как их называла бабушка, была даже «камуфляжная» раскраска. Когда Вероника смотрела на эту идиллию, они понимала, что мир не погиб.

Там же Вероника повстречалась с Люсей – красивой серо-белой кошкой с длинной шёлковой шерсткой. Эта кошка знакомилась со всеми гостями, но Вероника приглянулась ей больше всех в тот вечер. За окном шёл дождь, и раненая нога начала ныть в ответ на сырость. Люся уселась рядом с девушкой, пристроилась к больной ноге и заурчала. Веронике по сердцу словно полоснули ножом: она вспомнила, как однажды свалилась с воспалением лёгких и соседка Люси выхаживала её. А в день начала войны Люси отчаянно кричала в коммуникатор, звала на помощь, когда исламисты ломились к ней. И Вероника ничего не могла поделать, потому что в тот момент находилась в Ницце, а связь с полицией не работала. Лишь через год назад в разговоре с матерью Люси Вероника всё-таки узнала судьбу соседки: удовлетворив свою похоть, мрази перерезали девушке горло и выбросили тело на улицу, прямо из окна квартиры.

Будто почуяв настроение Вероники, кошка прижалась к ноге сильнее. Она мурлыкала несколько минут, вокруг было сухо, а за окном капли мерно стучали по стеклу. Боль в ноге понемногу отступила, а следом утихла и боль от воспоминаний.

Вероника с удивлением узнала, что в котокафе крайне редко случаются Синдромы Внезапного Расстройства Здоровья или, как теперь было принято говорить, энергоудары. Казалось, кошки образовывали невидимый купол уюта и спокойствия в безумном мире.

Вероника даже думала, не завести ли кошку самой. Однако у Дениса, молодого человека, с которым она познакомилась здесь, в Минске, была аллергия на мурлычущих питомцев. Поэтому от такой любимицы и от совместных походов в «Мурчалку» пришлось отказаться. Увы.

Словом, жизнь вошла в своё русло. И тем большей нежданностью был звонок Рины осенью 2050 года. В тот момент Вероника сидела в ателье и обдумывала экскиз нового платья. У неё была идея сделать что-нибудь леопардовое, раз уж она так подружилась с кошками. Посетителей сейчас не было, и Вера набрасывала эскиз. Тут-то коммуникатор и зазвенел.

Звонок шёл из социальной сети, так что Вероника сразу поняла, кто звонит.

– Привет, Вера! – на экране возникла Рина. – Сколько лет, сколько зим!

– Привет… Белокурый Рыжик! – решила пошутить Вероника. – И вправду много!

Сейчас она была очень рада видеть и слышать Рину, несмотря на прошлые идеологические противоречия. Тогда вообще всё было по-другому. Вероника радовалась, что Рина за эти пять лет не угодила больше ни в какую переделку и не получила энергоудар. Печально, конечно, снова было вспоминать об отце, когда подруга спросила о нём. Рина тоже огорчилась, когда узнала о его смерти, тем более что отец помог ей. Когда началась война, он сам отвёз Рину в охраняемый аэропорт, чтобы до момента эвакуации с ней ничего не случилось.

Потом разговор перешёл на жизнь Вероники в Минске, и сразу стало веселее. Они были готовы проболтать хоть час, хоть два, но тут пришла посетительница. Веронике тогда пришлось закруглиться.

Но с тех пор подруги периодически созванивались и переписывались. И вот в марте 2051 года во время очередного звонка Рина обрадовала Веру известием:

– В апреле я приезжаю в Минск на конгресс ветеринаров. Может, встретимся как-нибудь вечером?

– Конечно, давай встретимся! – поддержала её Вероника.

«Что-то меняется, а что-то остаётся прежним, – подумала она, – даже в войны и кризисы. Интересно будет на неё посмотреть»


## Глава 3. Семья


Подъезжая к кладбищу, Рина подумала, что давно уже не видела родителей. С тех пор, как они с Майклом съехались, отец с матерью будто отдалились, перешли в другое измерение. Конечно, Рина звонила им, говорила по видеосвязи, бывало даже, приезжала. Но сейчас, когда пришла весна, ей почему-то хотелось чаще видеть их. Увы, в последние две недели со временем было туго. Сначала в центр привезли двух раненых собак. «Друзья человека» часто давали фору самым современным средствам обнаружения, помогали штурмовым и поисковым группам. И это не говоря о том, что они иногда чувствовали опасные сгустки, вызывающие энергоудары. Поэтому на них велась настоящая охота. Рина знала, что за хорошо обученных собак исламисты назначают награду как за подбитый бронетранспортёр или за уничтоженного тяжёлого боевого робота. И бывало, дотягивались, гады. У одной собаки Рина лечила отравление, вызванное распылением ядовитого газа. Другую спасти не удалось – после ранений осколками гранаты у неё развился острый сепсис. В какой-то момент Рине показалось, что есть улучшение, но спустя несколько часов собака впала в кому и умерла. Когда проводник уносил тело, в его глазах блестели слёзы.

Ещё одна собака впала в странную апатию – не ела и почти не пила, на команды не реагировала. Анализы не показали никаких признаков отравления или инфекции, и Рина подозревала энергоудар. К сожалению, даже Оливия в этот раз не могла помочь.

С наступлением весны настало время прививать животных. Тут-то и выяснилось, что часть антигельментиков на складе просрочена. Без глистогонных препаратов делать прививку не рекомендовалось: наличие паразитов могло вызвать осложнения или помешать иммунитету сформироваться. Причем между приемом антигельментиков и прививкой должно было пройти 14 дней. Рассерженный Ганьон так накрутил интенданту хвост, что тот до сих пор ходил по базе, втянув голову в плечи, и при встречах с Риной бросал на неё злобный взгляд.

«Тебя бы накормить «глистогонкой», – думала Рина со стальным блеском в глазах. – Ты бы сам вмиг с базы смылся!»

К счастью, наскипидаренный интендант оперативно изыскал недостающие антигельментики, и график прививок не сорвался. Но некоторые собаки ещё только приходили в себя после ранений и операций. Прививать сейчас их тоже было нельзя. Этих животных Рина ставила на отдельный учёт, чтобы привить их позже. Сейчас, с появлением латентного бешенства, особенно важно было никого не забыть.

В эти выходные удалось выкроить время. Нужно было проведать семейные могилы и привести их в порядок. На кладбище Рину уже ждал отец. Мама сейчас лежала в больнице, ей предстояла операция. На дежурстве в ветеринарной клинике оставался Дэвис-младший, симпатичный паренёк из их городка. Его кота, неосторожно полакомившегося деталью от детского конструктора, Рина когда-то спасла.

Здесь, у тёмных камней с высеченными на них именами, она часто предавалась воспоминаниям о семье Нортонов. Первыми в их городок приехали прапрадед и прапрабабушка Рины, Теодор Нортон вместе с супругой Инге. У его дяди по матери неподалёку была ферма. Своё хозяйство дядюшка любил и всячески благоустраивал. Он работал от зари до зари, но никогда ни на что не жаловался. В городке его знали и любили. С ним было приятно иногда посидеть вечером в трактире за кружечкой пива. Но жил фермер один, годы постепенно брали своё, и здоровье тоже начало поскрипывать. Поэтому появление молодой смены было ему в радость. Хотя к жене племянника он, по воспоминаниям родных, относился прохладно.

Инге была немкой, уехавшей из Германии после Второй мировой войны. Прапрабабушка была очень красива в молодости: высокая, с тёмно-русыми волосами и яркими голубыми глазами, крепкая и в то же время женственная. Неудивительно, что прапрадедушка влюбился в неё в первую секунду знакомства. У них было пятеро детей, Рину сейчас даже зависть брала. Теперь многодетность возвращалась в моду. Люди поняли, что это единственный способ как-то сохраниться под энергоударами. Клонирование, на которое одно время некоторые возлагали надежды, не оправдало себя: клонированные организмы оказались очень уязвимы перед вредоносными сгустками энергии.

За прошедшее столетие большинство Нортонов разъехалось из их городка кто куда. Оставались только Рина, её родители-ветеринары, младший брат Морис, да ещё дядя Гарет на семейной ферме, вместе со своим сыном Джеем. Мать с отцом предпочли бы, чтобы их семейную традицию продолжил Морис, чтобы Рина не ходила вечно покусанной и исцарапанной. Но сына с самого начала тянуло к геологии, а дочь начиталась в детстве Джеймса Хэрриота и твёрдо решила, что будет лечить животных.

Мирный уклад Рины сломался в 2045 году. Начало войны с исламистами, взрыв в торговом центре Ниццы, окровавленные и контуженные люди, умирающий на её руках мальчик, известие об уничтожение госпиталя вместе с Верой и с её отцом – всё это обрушилось на неё непрерывным градом ударов. Весь август Рина старалась не падать духом, не позволять депрессии овладеть ею и сосредоточилась на работе и на поисках Веры и Александра Евгеньевича в списках выживших. Но чем больше проходило времени, тем безнадёжнее становились и поиски, и сама обстановка вокруг. Казалось, что исламисты наступали по всей Европе, а новости об их зверствах, потоком идущие через интернет, затмевали все мыслимые ужасы. Помимо кровавых расправ, исламисты с неистовой злобой разрушали старинные европейские памятники, до которых добирались, а иногда даже убивали домашних собак, потому что считали их нечистыми животными. Рина не понимала, как человек вообще способен на такое.

В сентябре произошло ещё два страшных события. Сначала исламисты сбили самолёт, на котором эвакуировали канадцев из Европы. Погибло больше трёхсот человек, в стране был объявлен траур. А буквально через несколько дней умер дедушка. Рина была уверена, что добила его как раз новость о самолёте. «Охренеть! Даже в Афганистане тюрбаны не сбивали наши транспортные самолёты!» – бушевал он, когда узнал о случившемся. А тут ещё как на грех в Эр-Рияде был матч между командами Канады и Саудовской Аравии. Дедушка вообще любил футбол, но сейчас был вне себя от ярости. Он твердил, что саудиты являются одними из основных спонсоров исламистов, и считал, что после гибели самолёта канадские футболисты должны были всей командой вернуться домой. Но никто не вернулся, все продолжили делать деньги на большом спорте и делать вид, что ничего не случилось. А меньше чем через неделю Рина стояла на кладбище у дедушкиного гроба. В тот день у его могилы она сказала себе, что никогда ничего не забудет и не простит исламистам.

Рина пыталась рассказывать в соцсетях и ветеринарных форумах о том, чему сама была свидетелем. Она поддерживала вооружённые отряды самообороны, преимущественно из числа европейских националистов – тех, кто в первых рядах дал бой исламистам за Атлантикой. Она также репостила сообщения «правых» сообществ в Канаде и США, которые тоже пытались донести до Нового Света, насколько реальна и страшна угроза исламизма. Но большая часть друзей, коллег и знакомых встретила её усилия с непониманием, а то и с неприязнью. К ней относились как к возмутителю спокойствия, грубо ввалившемуся на лужайку с единорогами и розовыми пони. Даниэла Энгельман, бывшая соседка по университетской общаге, так и вовсе обвинила Рину в нацизме, когда та репостнула публикацию немецких штурмовых отрядов. Хотя Данни отчасти можно было понять: её предки прошли Аушвиц-Биркенау. Так Рина лишилась ещё одной близкой подруги.

Порой Рина просто ненавидела всех этих зажравшихся толерантных хомяков, которые не видели террора и войны, а ещё смеют учить её жить. Особенно её раздражало, когда кто-нибудь начинал истекать елейным сочувствием в духе: «мы всё понимаем…», «мы знаем, что тебе пришлось тяжело…». Много они понимают! Их там не было, так что пусть заткнутся!

А потом состоялся разговор с родителями.

– Я никогда не лез на твои страницы в Сети, – начал отец, – потому что был уверен, что ты уже большая девочка и знаешь, что стоит выкладывать, а что не надо. Но сейчас дело зашло слишком далеко. Подумай, что ты выкладываешь! Посты немецких штурмовиков, которые используют свастику!

Ну, конечно. Отец с матерью тоже были подписаны на её страницы и видели свежие посты и репосты.

– И что? – спросила Рина. – Ну, мелькнула у них там свастика пару раз, какая разница? Они защищают свою страну и свою землю!

– Они – идейные преемники нацистов, которых мы победили сто лет назад! Они даже называют себя так же – штурмовые отряды!

– Нацисты были чудовищами, убивавшими людей за принадлежность к другой нации, – добавила мать. – Мужчин, женщин, детей, стариков – всех без разбора! Бабушка Инге сама всё это видела и до последнего вздоха надеялась, что это никогда не повторится!

Про нацизм Рине рассказывали ещё в школе. Она помнила, что когда-то в мире было такое зло. Но происходящее сейчас казалось ей куда худшей бедой, чем истории вековой давности.

– Бабушки Инге сейчас здесь нет, – заметила Рина. – И она была бы очень огорчена, если бы узнала, что происходит на её родной земле! Тогда всё было иначе. А сейчас нам бы спасти цивилизацию! У нас каждый защитник на счету!

Мать словно поперхнулась:

– Ты… ты всерьёз считаешь, что нацисты спасают цивилизацию?! Что они лучше исламистов?!

– Кто уж может быть хуже исламистов! Вы видели, что они творят в Европе?! И что они будут творить здесь, если придут сюда?! Знаете, я недавно говорила с бывшим сокурсником, с Ральфом Хайнцем. Он сейчас работает в хорошей клинике в Цюрихе и знаком со многими влиятельными людьми. Ральф рассказывал, что некоторые из них до сих пор хранят дома немецкие награды и теперь уже не стесняются говорить о них вслух!

– Очень жаль, я был о швейцарцах лучшего мнения, – покачал головой отец.

– Кстати, русских нацисты тоже не жалели, – добавила мать. – Подумай, что бы они сделали с твоей подругой, с Вероникой? И с её отцом, который тебе помог?

Эти слова почему-то поколебали уверенность Рины.

– Они пишут, что не имеют ничего против русских, – проговорила она медленно и будто даже смущённо. – Некоторые русские ребята, осевшие в Европе, сражаются с ними плечом к плечу. Ещё они пишут, что сто лет назад многие русские уже помогали им бороться против… – она напрягла память, – большевистских орд…

– И ты поверила? – отец смотрел на неё уже не с недовольством, даже не с насмешкой, а с тревогой. – Хотя это и моя вина тоже. Надо было рассказать тебе…

– Что рассказать?

Отец тяжело вздохнул.

– Я расскажу тебе одну историю из жизни нашей семьи. Мы не рассказывали тебе её раньше, не хотели лишний раз тебя грузить. Но теперь я вижу, что тебе нужно её знать, чтобы ты поняла, кто такие нацисты… какие это «защитники цивилизации»!

То, что Рина услышала в тот день, и то, что потом прочитала сама, потрясло её до глубины души.

У бабушки Инге была сестра, Грета Клюге. Рина практически ничего про неё не знала, кроме того, что она якобы работала на фабрике и умерла от тифа в 1945 году, в возрасте всего 21 года. Девочки росли в многодетной крестьянской семье, и та семья была не такой благополучной, как у Теодора Нортона и его жены. Когда Грете было тринадцать лет, а Инге одиннадцать, их мать покончила с собой из-за побоев мужа. По словам Инге, фрау Клюге была чуть ли не единственным человеком, с которым Грета была открыта и не стеснялась показывать свои чувства. В остальном девочка росла тихой, замкнутой и робкой.

После смерти матери Грета пошла в Союз немецких девушек и стала там активисткой. Тогда Инге почти что радовалась, потому что боялась, что без матери сестра тоже наложит на себя руки. А Грета вступила во вспомогательные подразделения СС и дослужилась там до старшей лагерной надзирательницы. Так что она действительно работала на фабрике. На фабрике смерти.

Отец был недоволен таким шагом и даже выгнал дочь из дома. Впрочем, Грету это не сильно огорчило – она уже нашла своё призвание. Её ангельская красота сочеталась с поистине демонической жестокостью. Надзирательница любила играть с заключенными как кошка с мышью: направляла пистолет то на одну, то на другую узницу, и никто не знал, когда именно произойдёт выстрел. Ей ничего не стоило забить свою жертву до смерти тяжёлыми сапогами или натравить голодных собак. Узниц, которые ещё не успели утратить свою красоту в лагере, Грета уродовала хлыстом. А если попадалась беременная женщина, надзирательница могла в день родов связать ей ноги, обрекая роженицу и ребёнка на страшную смерть.

Безжалостность Греты распространялась не только на чужих детей. У неё было много мужчин среди персонала лагеря, включая коменданта и главного врача. В какой-то момент надзирательница оказалась в «интересном положении». Кто именно ей в этом помог, так и осталось тайной, но от ребёнка она избавилась без колебаний, воспользовавшись услугами узницы – гинеколога.

Инге в то время мало что знала. Сёстры теперь редко виделись, а когда встречались, Грета говорила, что занимается канцелярской работой. Но всю жизнь работать в лагере она не собиралась и после войны планировала сниматься в кино (Рина подумала, что да, в хоррорах и в триллерах про маньячек её бы никто не переплюнул). Впрочем, и на своей работе Грета большое внимание уделяла образу: носила идеально подогнанную по фигуре одежду и начищенные до блеска чёрные сапоги, а рукоять хлыста была украшена драгоценными камнями. Она любила надушиться так, чтобы шлейф ощущался даже сквозь вонь крематория и лагерных бараков. Ей нравилось чувствовать себя королевой над двуногой грязью. Заключённые же звали её Белокурым Дьяволом.

Грета была словно одержима смертью и страданиями, хотя к некоторым узницам иногда проявляла подобие сочувствия: выдавала больным дополнительный паёк или переводила на менее тяжёлые работы. Возможно, она считала, что и ей нужно сохранять в сердце каплю милосердия, чтобы хоть как-то оставаться человеком. Хотя, как полагала Рина, с тем же успехом можно лечить сепсис аспирином.

К страшному разочарованию Греты, конец войны оказался вовсе не таким, как она рассчитывала. По мере того, как Красная Армия наступала с востока, а союзники надвигались с запада, надзирательница чувствовала, как на шее затягивается петля. Она успела перевестись в другой лагерь, до того, как подошли русские, но это лишь отсрочило неизбежное. В своём последнем письме, адресованном братьям и сестрам, Грета призналась, что не хочет гнить в тюремной камере или в бараке, что боролась за будущее германского народа и будет счастлива умереть за Отечество. Такая возможность представилась ей, когда англичане подошли к лагерю. Надзирательница вместе с другими охранниками вышла к воротам, якобы чтобы сдаться. Увидев среди нацистов милую девушку, британские солдаты утратили бдительность, и зря. Грета выхватила пистолет и попыталась выстрелить в офицера. Англичанина спас другой надзиратель, который помешал ей. Надзиратель понимал, что за гибель своих британцы запросто расстреляют их всех или, того хуже, отдадут на расправу узникам. Грету обезоружили, а потом вместе с другими охранниками заставили убирать трупы погибших заключенных. Вскоре Грета заболела тифом, который свирепствовал в лагере, и умерла.

Но даже на смертном одре надзирательница и не думала в чём-то раскаиваться. Незадолго до смерти, когда сознание ненадолго вернулось к ней, она спокойно попросила доставить её неотправленные письма Инге. Поговаривали, что призрак Греты Клюге время от времени появлялся возле места захоронения, словно ей не нашлось места даже в аду.

Поначалу Инге и её родственники пытались реабилитировать Грету. Им просто не верилось, что она могла совершать что-то подобное. Безответная девочка, которая никогда ни с кем не дралась?! Да и нормальному человеку трудно было поверить в то, что рассказывали про Грету выжившие узники. Открывшаяся правда стала для семьи потрясением. Особенно туго пришлось отцу, которого и так терзали фронтовые раны. Он налёг на выпивку, и Инге c мачехой приходилось приглядывать за ним. Больше помочь было некому. Один брат Инге, Людо, работал на другом конце Германии. Сестра Эмма ухаживала в госпитале за другим братом, Отто, которому провели повторную ампутацию ноги. Хорошо хоть он остался жив! Со временем и отец пришёл в себя, но судьба Греты всё равно не давала ему покоя до самой смерти.