Анатолий Луцков
Запретам вопреки

Памяти моих родителей –

Демьяна Леонтьевича и Евдокии Николаевны

От автора

Согласно моей странице в интернете, я родился в Алтайском крае, но раннее детство я провел на родина своего отца. Это дер. Огородники, а еще это райцентр г. Почеп Брянской области.

Небольшой и уже далеко не новый теплоход "Ладога", плававший теперь под флагом Коморских Островов (на зеленом поле белый полумесяц и четыре звезды на одной линии), уже третий месяц стоял на самом дальнем причале в одном западно-африканском порту. Здесь, собственно говоря, порт и кончался, и дальше шли уже заросли мангровых деревьев, а еще дальше вздымались, выглядевшие отсюда совсем тонкими, стволы бесчисленных кокосовых пальм. Их, похожие на перья листья, они же ветви, казались теперь черными на фоне оранжево-желтого закатного неба. Солнце только что опустилось за дальние горы, сумерки, а потом и настоящая темнота наступали здесь с бесцеремонной внезапностью, и матрос первого класса Свирин старался дописать письмо жене до того, как совсем стемнеет. Дело в том, что электричества с берега на "Ладогу" давно не подавали и даже сам кабель убрали в силу полной неплатежеспособности судна с российской командой, но под флагом экзотического островного государства, где никто из членов команды никогда не был. По причине все той же финансовой несостоятельности "Ладоги" был убран и шланг для подачи воды с берега. За водой теперь виновато ходили вахтенные матросы с ведрами, незаконно набирая ее из колонки в конце причала.

Свирин изорвал уже два письма и принялся за третье. Он нашел, что они до неприличия перегружены "лирикой и сантиментами" и теперь он, досадуя на потерянное время, с угрюмой поспешностью писал новое, похожее своим суровым лаконизмом на отчет о командировке, причем явно неудачной. Третий вариант должен был стать последним уже и потому, что день неумолимо угасал, а у Свирина кончилась бумага.

"… Так вот, за все это время, пока мы бездарно стоим у причала на задворках порта без света и воды (да и с едой негусто), наш богоспасаемый сухогруз уже трижды сменил владельцев. Они вообще обретаются неизвестно где: то ли в Питере, то ли в Москве, то ли на Болеарских островах. Зарплаты мы, конечно, не видим уже давно, тебе я ничего не могу послать и чувствую себя последним подонком." Свирин поморщился из-за обилия ненужных эмоций, незаметно просочившихся в письмо, но его надо было как-то дописать. И он продолжал: "Одна надежда, что наш капитан сумеет выискать для судна выгодный фрахт, плюнет на сволочей-судовладельцев и тогда мы заработаем денег на дизельное топливо и провиант, а это даст нам возможность добраться домой…"

В отвергнутых самокритичным Свириным и изорванных им же вариантах письма он пытался даже проанализировать ситуацию и дать ей оценку. Он, например, писал о том, что жизнь моряка в постсоветской России похожа на блуждание в чужом, незнакомом городе, где царят свои, малопонятные порядки, представшие перед пришельцем в своей суровой и пугающей очевидности. То, о чем раньше только читали ( конечно, кто имел склонность к чтению) в книгах Джозефа Конрада или, скажем, Александра Грина, теперь многое увидели наяву: так называемую романтику и приключения во время плавания на судне под чужим флагом, алчность и скупость судовладельцев, трудности в поисках выгодного рейса, а также ложь и предательство там, где этого не ждешь. И запоздало осознали старую истину: "в море каждый за себя, только Бог за всех". Свирин, однако, не забывал, что было "до того", в прежние времена. А было стояние в очереди к инспектору отдела кадров плавсостава, горечь отказа из-за того, что "место ушло", а потом долгожданная радость получения заветного направления на судно. Был потом сверляще-бдительный взгляд первого помощника капитана, то есть помполита, нацеленный на новоприбывшего, а дальше уже были обязательства по соцсоревнованию, собрания судового комитета и внушения того же помполита перед приходом в порт на тему бдительности и возможности провокаций. А при увольнении на берег в загранпортах предписание ходить только группами не менее трех человек, к тому же в сопровождении члена комсостава. Но взамен была греющая душу уверенность в завтрашнем дне, скромный карьерный рост, если будешь вести себя осмотрительно, гарантия регулярного получения зарплаты и убедительная возможность того, что дадут доплавать до пенсии.

Иллюминатор каюты Свирина выходил в сторону океанского залива и к вечеру обычно становилось свежее, и дневная влажная духота отступала. В полуоткрытую дверь бесшумно и по-свойски ввалилась серая корабельная обезьяна. Это был Макс, названный так неизвестно кем и почему. Он вспрыгнул на койку рядом, обежал каюту внимателными коричневыми глазами на предмет отыскания съестного, ничего интересного не увидел и потом стал приводить в порядок рыжевато-пепельные, сильно нуждающиеся в стрижке волосы Свирина. Последний в это время задумался над листом бумаги, не зная, как закончить письмо, а на появление обезьяны отозвался с доброжелательной рассеянностью:

– Ну что, старина Макс? Очень, конечно, жаль, но угостить тебе нечем.

Макс явился на судно сам с обрывком веревки на шее. Свирин тогда стоял вахтенным у трапа и дал пришельцу кусок свежей булки, которую жевал сам. Он видел таких обезьян на рынке в грубо изготовленных деревянных клетках. Их привозили по реке из лесных деревень на лодках-долбленках или же на рейсовом пароходе. Где-то в далеких лесах они попадали в ловушку, потом их связывали, сажали в клетку и отправляли в город в качестве съедобной живности на продажу. На рынке также продавалось и копченое обезьянье мясо. А живые обезьяны в клетках, словно догадываясь о своей участи, сидели в позе грустной покорности и отрешенности, они не вертелись и не кривлялись, чего от них обычно ожидают, как бы протестуя этим против своего пленения. Они даже не притрагивались к овощам или фруктам, которые продавцы иногда совали им сквозь прутья. Зачем есть, если тебя самого скоро съедят? Казалось, именно это можно было прочесть в их почти человеческих взглядах. Все на "Ладоге" потом заметили, что Макс ни разу не перебегал по сходням на причал с тех пор, как пришел на судно, и прятался, если на палубе появлялся человек с темной кожей. Впрочем обвинять Макса в расизме было мало оснований, так как все незнакомцы, изредка приходившие на судно, белыми людьми не являлись, он же решительно не доверял чужим.

На судах у причалов и у стоявших на рейде загорались огни. Свирин заклеивал конверт, когда в дверь его каюты заглянул один из матросов.

– Игорь, тебя будить на вахту или сам встанешь?

– На всякий случай загляни.

– Ты за Каминского не хочешь его вахты отстоять с ноля до четырех? Сказал, что на всю неделю и с хорошей оплатой.

– Пошел он знаешь куда.

– Догадываюсь, куда именно. Ну, в общем, дело твое.

– Ты хотел, наверное, сказать "ну и дурак". Я бы все равно не обиделся.

Матрос ушел с выражением преувеличенного равнодушия на лице, а Свирин, глядя на светлый прямоугольник конверта на узком столике в наполняющейся темнотой каюте, чувствовал, как к нему против воли подступают воспоминания. Он смутно чувствовал, что правдивость с каким-то таинственным упорством предпочитает жить в прошлом, уклоняясь от настоящего с загадочной необъяснимостью. Отсутствие же стоящего за спиной незримого цензора, возможно, восполняется собственным страхом перед правдой, боязнью заглянуть в нее, а заодно и в себя самого. А вот когда имеешь дело с прошлым, можно отбросить сомнения, можно дать волю памяти, не забывая о том, что ее возможности, увы, не беспредельны.

Свирин был женат около десяти лет и с будущей женой его свел довольно курьезный случай, когда он ни о какой Африке и не помышлял. Он служил рулевым на минном тральщике, которого наконец поставили на капитальный ремонт, а команду держали в береговом флотском экипаже, готовясь рассылать ее по другим кораблям и даже флотам. И он помнил, как начинался тот приснопамятный день. Стоял строй матросов в синей робе с нашитыми на нагрудных карманах номерами и в темносиних беретах с красной, еще советской, звездой. Перед строем стоял офицер в фуражке с белым чехлом, в кремовой рубашке и черных брюках. Его обращение к строю отличалось спокойной и дозированной строгостью:

– Сварочные работы на палубе прекращаются и бригада рабочих уходит до завтрашнего утра. Всем занять свои места в кубриках и проводить занятия по специальности. Командирам боевых частей проследить за выполнением. Разойдись!

Именно в этот, один из долгих летних дней, надо было отметить день рождения Лешки Чуева, его дружка по тральщику. За бутылкой в самоволку отправился Свирин. Свое право на эту акцию он обосновал в разговоре с Лешкой во время перекура у бочки с водой.

– Значит, сегодня вечером, – сказал он ему вполголоса, – мы и отметим, Леш, твой день ангела. Сразу после ужина.

– Да у нас же нет ничего, – ответил тот, – сначала мне надо за бутылкой отлучиться.

– Отлучаться за этой пресловутой бутылкой буду я, ибо негоже, если именинник в случае неудачи, будет грустно отмечать свой личный праздник на "губе".Я же знаю один хороший лаз и смотаюсь быстро.

Свирин уже не первый раз проникал в пролом стены, полускрытый со двора грудой старых досок, а на улице заслоненный кустом сирени. В небольшом магазинчике он взял большую бутылку (ее еще называли "огнетушителем") крепленого вина, так как на водку денег не хватило. Но вино было не знакомое украинское "бiле мiцне" (или "биомицин" – полузабытое теперь лекарство) и не низкопробный "агдам", а что-то даже мускатное. Свирину надо было прошмыгнуть всего лишь каких-то пятьдесят метров мимо старых двуэтажных домов, тянувшихся вдоль неширокой набережной канала с низкой чугунной оградой. Он не переоценивал своих возможностей и поэтому страстно стремился поскорее достичь знакомого сквозного двора, где уже виднелась та самая стена с вожделенным проломом в ней, едва проглядывавшим сквозь зелень сирени. Вдруг впереди, хотя и в отдалении, явственно проглянула за оградой предательская (но для Свирина спасительная в силу своей заметности) белизна бескозырочных чехлов, форменок и летнего офицерского кителя. Неожиданный в таком захолустье патруль надвигался с нестерпимой неотвратимостью. Перед мысленным взором Свирина промелькнула картина предстоящего задержания со всеми неприглядными деталями. Даже если бы он избавился от тяжелой и громоздкой улики, оттягивавшей карман, его синяя роба с номером на груди слева, рабочие ботинки-"гады" и пилотка выдавали его с головой как явного и злостного самовольщика.

Из-за духоты входная дверь ближайшего дома была открыта, как и дверь в квартиру слева на первом этаже. Там стояла девушка с большой рыжей кошкой на руках, видимо, собираясь отпустить ее погулять. Свирин даже не разглядел толком ее лица и обратился, скорее, не к ней, а к кошке, которая гипнотизировала его своим строгим, зеленым взглядом.

– Прошу вас, позвольте только переступить порог, чтобы не маячить в дверном проеме, – хриплым от волнения, но проникновенным шопотом начал Свирин. – Короче говоря, мне грозит неприятность. Идет патруль!

Он кивнул в сторону улицы. Девушка, как показалось Свирину, чуть заметно улыбнулась. Знакомства с матросами у нее случались и она знала, что путь их по городу не усыпан розами. Свирин был молча впущен в дом. А патруль, вместо того, чтобы прошагать мимо, зачем-то остановился у ограды канала, видимо поджидая, замеченную издали какую-то свою жертву.

Одним словом, Свирин через какое-то время познакомился не только с девушкой, но и с ее мамой, которая как-раз вошла в комнату из кухни. Время было обеденное и он был приглашен к столу. Он, конечно, вытащил из кармана штанов свою тяжелую бутылку и поставил на стол, рассудив, что дни рождения нельзя отмечать раньше времени, а позднее – сколько угодно.

– Между прочим, – сказала мама девушки, моложавая дама со следами, как раньше писали, былой красоты на лице, – я со своим Сашей – это Олечкин отец – тоже познакомилась, когда он сбежал в самоволку. Их сторожевик стоял тогда недалеко от Моста Лейтенанта Шмидта.

Свирин уже позднее с наигранным оптимизмом подумал, что история повторяется и от судьбы, видимо, не уйдешь. Когда он прощался, мама Оли сходила к соседке, вернулась с четвертинкой водки и протянула ее Свирину.

– Пусть ваш друг выпьет, раз уж у него праздник, а вам, Игорь, не советую, а то попадете в беду.

В следующий раз он пришел в гости уже имея при себе увольнительную записку и был он в бескозырке, отглаженной форменке и в брюках с острой, как нож складкой. И в руках он держал непривычную вещь в виде пышного букета летних цветов. Как давно это было…

А прошло всего несколько лет и вот Свирин уже на "гражданке", идут девяностые годы, прозванные впоследствии "лихими", а его жена, внешне уже немного потускневшая, кое в чем разуверившаяся и рядом с ней внешне невозмутимый мальчик, которому в этом году предстояло идти в школу, смотрят на него с вопросительной выжидательностью. Свирин – в резерве плавсостава и ходит каждый день отмечаться и узнавать о вакансиях на судах. Сейчас от только что вернулся из порта, он явно бодрится и говорит с немного наигранным оптимизмом:

– Есть надежда, что завтра получу место на одном сухогрузе. Нужен матрос первого класса. И в моем лице они его получат.

– Куда идет судно, ты хоть знаешь? – спрашивает жена с отвлеченным интересом. Она не очень верит, что муж завтра получит работу и надеется, что ей удастся уговорить его искать какое-нибудь занятие на берегу.

– Говорят, куда-то в Африку, – с фальшивой беззаботностью говорит Свирин. – Если завтра меня возьмут, есть надежда на аванс. А если его дадут в рейсе, вышлю из ближайшего порта.

Свирин сидит за столом и перед ним тарелка горячего супа. Второе блюдо в сегодняшнем меню отсутствует. Суп слишком горяч и процесс его остывания Свирин решает скрасить оценкой жизни труженников моря, при этом понимая, что благодарным слушателем жену его назвать трудно. Да и то, что Свирин говорит, положительных эмоций вызвать никак не может.

– Торговый флот успешно распродается, – говорит Свирин с неодобрительным патриотическим сожалением. – Уже нет пароходства на Балтике и на Черном море. Пассажирский флот в России исчез. Большинство же судов плавает теперь не под российским флагом.

Жена одевается, готовясь идти с сыном в магазин и говорит с усталой уверенностью в своей правоте:

– От перечисления фактов пора переходить к выводам. А они, я чувствую, неутешительны. И почему я так часто слышу, что у нас торговые суда все больше плавают под чужими флагами?

– Наше государство уважает права собственника, – популярно объясняет Свирин, все еще занятый своим супом. – Теперь владелец может выбрать флаг любой страны, под которым будет плавать его судно. И эта страна будет получать налоги, а вовсе не Россия, хотя на судне российская команда. Поэтому судовладелец выбирает флаг той страны, где налоги поменьше. Есть даже такое понятие: "дешевый флаг".

– Стоит ли тебе продолжать испытывать свою судьбу? – задает свой последний вопрос жена Свирина Ольга, уже держась за ручку двери. – На море ведь свет клином не сошелся.

– Ладно, возможно, это будет мой последний рейс, – говорит Свирин с немного декларативной уступчивостью. Он знает, что когда сказать нечего, лучше ничего не говорить.

Свирин однажды попал в одну интеллигентскую компанию, он уже к тому времени был женат три года и понимал, что брак весьма непростое испытание, он его проходит с трудом и это еще проверка всех человеческих качеств. А в компании, где случайно оказался Свирин, отмечался чей-то день рождения, ему было скучно среди незнакомых людей и он уже собирался незаметно "отчалить". Но тут одна дама, кажется, психолог. затронула тему брака как союза двух сердец и спровоцировала небольшую полемику.

– Заключение брака, в том числе и сама свадьба, – говорила дама, держа в тонких пальцах полную до половины рюмку коньяка, – это апофеоз биологического состояния, это не что иное как перенос генома в последующее поколение.

Она победным взглядом окинула притихшее сообщество вокруг пиршественного стола и продолжала:

– Мужчины по своей сущности полигамны, это ни для кого не секрет, поэтому каждая женщина стремится как можно надежнее закрепить за собой мужчину…

– Я бы добавил, – вклинился в ее речь мужской голос, – что заключение брака это наиболее радикальная форма инициации, так как она знаменует вступление во взрослую жизнь…

– Значит, я в свои сорок лет так и не повзрослел, – прозвучал другой голос, обиженный и не очень трезвый.

Но предыдущий выступавший отмахнулся от него и строго напомнил:

– Не забывайте, что брак знаменует соединение духовного и физического…

Дама-психолог допила свой коньяк и с педантичной четкостью сделала неожиданный вывод:

– А сейчас заключение брака часто просто клоунада, это уже пародия на прежние человеческие отношения. И брак, и сама свадьба, потеряв свои сакральные моменты, потеряли и свое главное значение. Часто так называемые молодые живут вместе до заключения брака несколько лет.

Свирин ушел с этой вечеринки, обогатив свой опыт новым пониманием идеи брака, хотя лично ему это нисколько не помогло.

Свирин попал в торговый флот благодаря привычке к морской жизни и отсутствию необходимости приобретать новую профессию. На своем тральщике он служил рулевым, а на гражданском флоте он выполнял бы ту же привычную работу только уже в качестве матроса первого класса. Каждый человек, видимо, своего рода заложник своего времени, и у большинства прискорбно мало вариантов выбора своего жизненного пути. Все это смутно чувствовал Свирин. Сознаваться же в совершенной ошибке человеку мешает самолюбие. Когда, например, по телевидению или по радио выступают ветераны, подводящие жизненные итоги, все они с завидным единодушием утверждают, что, появись у них абсолютно сказочная возможность начать жизнь заново, они ни в чем не изменили бы свой прежний выбор. Скорее всего, это разновидность самоутверждения и неосознанная тяга заметнее обозначить себя в жизненном пространстве. Но получение этакого "билетика на второй сеанс" из шукшинского рассказа нереально, а сама множественность вариантов выбора жизненного пути неизбежно ведет к утрате жизненной цельности, как сказал один морской писатель. Он и плавал, пока болезнь не привела его к последней швартовке у причала в виде собственной малогабаритной квартиры, где у него хранились списанные морские карты, и которую ему уже не суждено было покинуть живым.

У Свирина была ночная вахта у трапа, он, правда, немного вздремнул, сидя на бухте манильского троса, утро уже наступило, но солнце еще не встало. По земле стелился туман и перистые кроны пальм в отдалении словно парили в воздухе.

По бетонному причалу неторопливо в тяжелых армейских ботинках шагал Обафумо с американской скорострельной винтовкой на ремне. Его ночное дежурство нередко совпадало с вахтой Свирина. Солдат был одет в полевую камуфляжную форму с темнозеленой пилоткой на бритой голове, его рукав украшала нашивка капрала, а на его лице красовалась ритуальная татуировка.

– We see each other once in a week, don't we? (Мы видимся раз в неделю, не так ли?) – сказал, блеснув зубами, Обафумо.

– I should say, once in five days, something like that (Я бы сказал раз в пять дней, что-то вроде этого) – поправил его Свирин, любивший точность.

Часовой достал пачку сигарет из нагрудного кармана.

– Закури, Игор, – сказал он, не смягчая конечного "р" в имени матроса.

– Нет, спасибо, – с хмурой вежливостью отклонил это предложение Свирин. – Недавно бросил курить. Потому что надоело курить чужие сигареты.

– Ничего, – решил ободрить его солдат, – когда-нибудь у тебя будут и свои. У нас говорят, что нет ничего, что пришло бы и осталось навсегда, не уходя обратно. Иными словами, ничто не продолжается бесконечно. Ты со мной согласен?

Свирину не нравился немного покровительственный тон философствующего капрала, но тот хорошо знал положение экипажа "Ладоги" и был порой способен на сочувствие. Это и хотел использовать Свирин, задавая свой вопрос:

– Послушай, Обафумо, ты ведь, кажется, дежуришь в пятницу.

– Да, а что?

– Было бы хорошо, если бы нам снова дали электричество до шести утра. Даже до пяти. Оно бы пошло только на камбуз, где большой холодильник. Ваши рыбаки обещали к вечеру доставить рыбу, ну, ту, которую им не удалось продать за день. Без холода за ночь она пропадет.

– Это дело рискованное, – сказал Обафумо, непроизвольно оглядываясь. – Вдруг лейтенант придет проверять посты.

– Ты скажешь, что включил рубильник по ошибке. А ведь среди этих рыбаков, я слышал, и твой брат.

– Ты правильно слышал, Игор. Это сын третьей жены двоюродного брата моей матери. У нас говорят так: кто торгует ложью, расплачивается потом правдой. Поэтому в случае чего, мне придется выключить рубильник раньше. Так и скажи вашему повару.

Обафумо вдруг поднял голову и указал на восточную часть неба, окрашенную уже в оранжево-желтые тона. Два реактивных самолета пересекали небесное пространство, направляясь куда-то вглубь страны.

– Вот так каждое утро, а потом еще вечером перед заходом солнца, – сказал Обафумо, словно объяснял какое-то небесное явление. – Летают бомбить позиции Нванги. Ты слышал о таком, Игор?

– В ваши политические дела стараюсь не вникать. Я не знаю толком, что в моей собственной стране сейчас делается.

– У сторонников Нванги, говорят, повсюду агенты, – продолжал свое капрал. – Они и до вас могут добраться, имей в виду. В это случае каждый член команды должен сообщить об этом нам.

– Как же, сообщим, – рассеянно сказал Свирин, которому не понравился этот разговор. – Не забудь про пятницу, Обафумо.

В столовой команды завтракающие без особого гастрономического азарта поглощали кашу из сорго с красным соусом из креветок, помидоров и перца – судовой кок Максимыч давно уже перешел на туземные рецепты. Так выходило проще и дешевле. Он выглянул в раздаточное окно и сразу же навлек на себя ряд вопросов:

– Максимыч, пересмотр меню намечается?

– Хлеба с маслом совсем теперь не будет?

Максимыч, человек угрюмый, как многие повара, вопросы оставил без внимания и неожиданно объявил:

– Сказали, что на этой неделе будет доставлена рыба.

– Небось с тухлинкой? – с брезгливым сомнением спросил кто-то.

– За свежесть поручиться не могу. Я думаю, все уже знают историю этой рыбы. Когда рыбакам сообщают с берега, что цены на рынке упали до предела, они прямо с лодок продают ее нам с большой скидкой.

Кок счел, что уделил всем слишком много внимания и был готов снова скрыться в недрах камбуза, но решил напомнить:

– Пусть вахтенный помощник даст мне пару человек шкерить рыбу.

– А что еще интересного, Максимыч? – спросил боцман, до этого угрюмо молчавший.

– В обед на сладкое перезрелые бананы. Купленые по бросовой цене.

Судовой повар посмотрел на сидящих в столовой с усталым вызовом, но вызова никто не принял. Все знали, что даже здесь, в Африке, они ели бананы не каждый день, а только тогда, когда целый грузовик-рефрижератор въезжал на причал и черные грузчики начинали переносить картонные коробки с теряющими товарный вид бананами на судно.

В той же столовой капитан Якимов спустя час проводил короткое собрание команды, которое он устраивал каждые десять дней. На вид капитану было около пятидесяти, лицо у него было малоприветливо, а глаза часто смотрели как у боксера, который все время ожидает удар противника и должен его упредить, нанося свой. Улыбался он редко, особенно, когда шутил. Но зато он всегда был чисто выбрит, на нем была белая рубашка с черным форменным галстуком и черными погонами с четырьмя золотыми капитанскими шевронами. Он был убежден, что нельзя давать себе поблажки во всем, иначе ничего не сможешь требовать и от других. И еще Якимов напоминал себе, что относиться по справедливости к людям намного труднее, чем просто критиковать их за недостатки.

– Итак, докладываю о положении дел, – сказал капитан бесстрастно и словно экономя слова. – Как всем нам известно, мы находимся на судне, долг которого перед портом растет, а мы уже почти три месяца живем без зарплаты. Давайте выслушаем все службы, которые сумели заработать что-нибудь для пополнения судовой кассы. Старший механик, вы, кажется, хотите что-то сказать.

– Хочу, – басом отозвался стармех. – Мы провели краткосрочные курсы мотористов, а учащихся нам поставил местный профсоюз моряков и докеров. Оплату получили чеками Стэндард Банка.

Он был в чистой темносиней робе и все знали, что он самый старый на "Ладоге", но не знали всех его ухищрений с целью обмана медкомиссии, чтобы получить место на судне.

– Михалыч, о маслобойке не забудь сказать, – театральным шопотом напомнил ему второй механик.

– Далее, – не повернув в его сторону голову, обстоятельно продолжал стармех, – мы починили дизельный двигатель на небольшом заводике по переработке копры кокосовых орехов. Оплата была произведена наличными.

Теперь поднялся старпом, плотный человек предпенсионного возраста и с характерным трагическим взглядом, с которым он не расставался с началом выхода из родного порта.

– В отличие от нижней команды успехи наши намного скромнее. Наши матросы участвовали в покраске корпуса шведского рефрижератора "Улаф Свенсон". И еще…

Старпом украдкой заглянул в свою бумажку, словно плохо выучивший урок школьник в шпаргалку, и добавил со скромной информативностью:

– Была выполнена погрузка на палубу доставленных с берега швартовых тросов и другого судового оборудования, а также провианта на два контейнеровоза, названия опускаю, экипажи которых были отпущены на берег. Работа выполнялась всей верхней командой, кроме вахтенных.

Ему хотелось сказать, что ни в одной из работ не участвовал рулевой Каминский, но старпому показалось, что это будет похоже на косвенный донос. И он закончил свой доклад с холодноватой нейтральностью:

– Деньги за работу получили наличными в местной валюте.

Капитан слушал молча, изредка кивая головой, но чувствовалось, что ему нечего сказать для ободрения команды и это тут же обнаружилось со всей безрадостной очевидностью.

– К сожалению, нам не удалось получить заказ на перевоз грузов местного значения, – сказал капитан немного виноватым голосом. – Старший механик уверен, что у нас хватит дизельного топлива почти на сутки работы двигателя. Сделав хоть один такой рейс, мы на заработанные деньги могли бы заполнить наш главный топливный танк.

– А зачем? – звучит чей-то скептический вопрос. – Разве судно не собираются продать за долги?

Это был удар по больному месту капитана, но он привык и не к таким, поэтому сухо сказал, не глядя в сторону спрашивавшего:

– Об этом будет большой разговор в самое ближайшее время.

Встал боцман, которого те, кто постарше возрастом, называли все еще по-советски "предсудкома", и зычным "палубным" голосом напомнил:

– Не забывайте, дорогие соплаватели, что в углу стоит заклеенная коробка с прорезью вверху. Если кому удалось что-то заработать частным образом и не жаль пожертвовать малую толику на общие нужды, не забывайте отмусолить пару бумажек. Годится любая валюта.

Когда все начали расходиться, к коробке подошел одетый по лучшей тропической моде рулевой Каминский. На нем были белые рубашка, шорты и чулки-гольф. Был он худощавый, подтянутый и всегда со снисходительно-покровительственной улыбочкой. Он с небрежной демонстративностью сунул в прорезь коробки довольно крупную местную ассигнацию с расплывчатой физиономией какого-то африканского вождя, который дольше всех противился власти белых. Деньги у Каминского всегда водились, но интересоваться источником дохода каждого на судне считалось неэтичным и личная предприимчивость не порицалась. Каминский же откупался и от работ, о которых докладывал старпом, и часто даже от вахты у трапа. Он даже придумал гибкую таксу оплаты в зависимости от времени вахты и погоды. Он покидал судно, стараясь не попадаться на глаза капитану или старпому, а когда он возвращался, не знал никто, разве что вахтенный у трапа. За воротами порта кое-кто видел как он садится в ожидавшую его машину, а в "коробку пожертвований" он с картинной небрежностью всовывал бумажку в десять или двадцать финго, стараясь, чтобы это происходило непременно при свидетелях. Многие, причем даже из комсостава, поглядывали на него с завистливым интересом, но Каминский своих карт не раскрывал и дружбы ни с кем не водил. Капитан ценил в нем хорошего рулевого, помполита на судне теперь не было и брать на себя еще и его роль для того, чтобы заниматься воспитанием подчиненных, Якимову показалось бы абсурдом.

Свирин выходил из столовой, опустив голову: ему нечего было сунуть в картонную коробку. А все из-за нежелания отстоять лишнюю вахту за другого из давнишней к нему антипатии.

– Павел Андреевич, можно вас на пару слов?

Старший помощник всегда был предельно официален и капитан платил ему тем же, хотя всегда был готов перейти эту планку и чувствовал, что первый шаг должен сделать именно он. Но что-то все время мешало.

– Войдем лучше для верности в мою каюту, – сказал Якимов тихо. – Надеюсь, что ее стены, в данном случае переборки, ушей не имеют.

В каюте, конечно, стояла привычная духота и оба достали из карманов платки, чтобы вытереть лицо и шею.

– Капитан, мы что, так и будем пассивно ждать своей участи? Судовладельцы о нас забыли. Мы даже не знаем своего нынешнего хозяина.

– Он отыщется, если мы выберемся из этого плена.

– А мы сможем?

– Чиф, выйти из порта нам разрешат только тогда, если будут подтверждающие документы на рейс в пределах вод этого государства. С гарантией, что мы снова вернемся на прежнее место. Мы же в неоплатном долгу перед портом, – сказал капитан тоном учителя, ведушего надоевший урок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.