# Успеть ко второй луне

Владимир Прягин

В городе, над которым светятся две луны, пропал художник вместе с картиной, которую никто не видел. Стэн Логвин, талантливый фотограф и частный сыщик, соглашается взяться за дело, и выясняет, что таинственных исчезновений было гораздо больше. Ему предстоит погрузиться в мир искусства, столкнуться с гангстерами, а в дневнике пропавшего больше загадок, чем подсказок.

© Прягин В., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

1

Вестника он увидел, когда возвращался к себе в контору.

Был уже поздний вечер. У всех нормальных людей рабочее время давно закончилось – офисные лампы погасли, клерки разъехались по домам. Рассосались заторы на перекрёстках. Эстакада монорельса, нависшая над кварталом, перестала ежеминутно лязгать под тяжестью поездов. Даже осенний дождь, который сеялся на город с утра, выдохся и затих, затерялся в ливневых стоках. Тучи раздвинулись, и в просвете блеснул диск Падчерицы, надтреснутый и грязновато-жёлтый, как немытое блюдце из дрянного сервиза.

Но у Стэна трудовой день был, что называется, ненормированный, а график – гибкий до отвращения. Сегодня пришлось мотаться по городу с рассвета и допоздна. Результат, впрочем, того стоил – несколько свежеотпечатанных снимков во внутреннем кармане плаща. Клиент обещал доплатить за срочность по двойному тарифу.

Неоновые буквы, мерцающие над входом в бар «Вислоухий пёс», отражались в луже. Стэн обошёл её, подавив соблазн заскочить в заветную дверь. Свернул в проулок, миновал мусорные баки, вонявшие тухлой рыбой и овощным гнильём. Что-то поскрипывало над головой, на пожарной лестнице – то ли бродили кошки, то ли готовились отвалиться крепления, разъеденные коррозией.

Выход из проулка был уже рядом. Потом направо – и всего через полсотни шагов будет нужный подъезд.

Но, как выяснилось, он рано расслабился.

Воздух между стен колыхнулся. Точнее, не столько воздух, сколько фонарный свет, который вливался в проулок с улицы. Подсвеченная пустота над асфальтом, казалось, обрела плотность, набухла, вытягивая силу из фонаря. А через мгновение лопнула, как перезрелый плод.

Из вертикальной прорехи, возникшей в воздухе, скользнули тени, сплелись в человеческую фигуру. Деталей, правда, нельзя было рассмотреть, только силуэт – тёмный, но с прожилками-швами, которые блестели, словно металл, скрепляя воедино лоскуты мрака.

Вестник Теней.

Так его называли в досужих байках, которым Стэн прежде не особенно верил. Да и сейчас охотно списал бы всё на галлюцинацию, на собственный пьяный бред. Но в бар-то он, как назло, сегодня не заглянул и был трезв как стёклышко.

Очень медленно, стараясь не делать резких движений, Стэн отодвинул полу плаща и нащупал рукоять пистолета.

Вестник никак не отреагировал, даже не шелохнулся. Просто стоял и смотрел на Стэна. Тот ощущал на себе давящий, изучающий взгляд – сам же, как ни старался, не мог рассмотреть глаза существа, сплетённого из теней.

Так продолжалось секунд пятнадцать.

Потом Вестник развернулся.

Швы потускнели разом, перестали стягивать мрак, и силуэт распался на отдельные тени-хлопья, которые втянулись в ту же прореху, откуда появились до этого. Прореха схлопнулась – а через мгновение, жалобно звякнув, погас фонарь. Не выдержал, видимо, издевательств над законами физики.

Стэн вспомнил, что умеет дышать. Почувствовал, как струйка пота стекает за воротник. А в голове, словно канарейка при виде кошки, трепыхалась единственная внятная мысль – как всё это понимать?

Он не увлекался фольклорной мистикой. Гораздо больше его интересовали сплетни о людях и прочие приземлённые вещи, диктуемые профессией. Всё, что он слышал прежде о Вестнике, было почерпнуто из бесед с завсегдатаями «Вислоухого пса». А их слова, по понятным причинам, вряд ли могли считаться истиной в последней инстанции.

Но в их рассказах всё-таки был общий знаменатель. И состоял он в том, что Вестника видят те, кому предстоит вскоре совершить нечто из ряда вон выходящее, причём скорее всего – пугающее.

Болтали даже, что именно после встречи с Вестником один неприметный клерк неделю назад проник среди ночи в мэрию и задействовал там Маховик Распада. Чего он этим хотел добиться, так и осталось тайной. Мэр и шеф полиции, впрочем, с пеной у рта доказывали, что всё дело в маниакально-лунном психозе у злоумышленника. В качестве сопутствующего фактора они называли передозировку «волчьей крупы», а Вестника не упоминали вообще. Клерка законопатили куда-то в психушку, мэрия же пока пустовала – никто не решался туда соваться, даже пожарные.

Стэн тоскливо вздохнул и двинулся дальше.

Семиэтажный дом, в котором небогатые офисы соседствовали с жилыми апартаментами, стоял на углу квартала. Стэн шагнул в холл, снял шляпу, отряхнул с неё капли влаги. Консьержки за стойкой не было, валялась только развёрнутая газета, криминальная фотохроника. На снимке был чей-то труп, снятый крупным планом. Неестественно белело лицо, освещённое фотовспышкой, темнели кровоподтёки и ссадины.

Лифт с обречённым скрипом дотащил Стэна до последнего этажа. В коридоре помаргивала газоразрядная лампа. Латунные номера на деревянных дверях давно утратили блеск, а кое-где и вовсе отсутствовали. Вместо них были цифры, накорябанные химическим синим карандашом.

У двери с матовым стеклом в торце коридора сидела девушка.

За неимением стульев она устроилась на полу. Спиной опёрлась о стенку и, обхватив руками колени, неподвижно смотрела перед собой. Одежда её выглядела скромно, если не сказать бедно. Плащ мышиного цвета, старый и обветшалый, потёртые сапоги. Никакой косметики на лице, даже не подкрашены губы. Непримечательные черты и тусклые волосы, стянутые в хвост на затылке.

Она совершенно ушла в себя – и встрепенулась, лишь когда Стэн приблизился. Поспешно встала и спросила с надеждой:

– Вы мистер Логвин?

– Да, мисс. А вы давно здесь?

– Нет, не очень… Ну, то есть да… Пришла ещё днём… Постучала – дверь заперта, но я решила дождаться…

– Вам повезло. У меня через четверть часа неурочная встреча с одним нетерпеливым клиентом, поэтому я сегодня вернулся. Иначе вам пришлось бы ждать до утра.

Он отпер дверь с надписью полукругом: «Стэн Логвин. Услуги частного детектива». Сделал приглашающий жест:

– Прошу.

Она нерешительно переступила порог. Стэн нашарил на стене выключатель. Под потолком засветилась лампочка, прикрытая мутноватым белым плафоном. Ночь отодвинулась за окно.

– Садитесь, мисс. Вам что-нибудь налить?

– Воды, если можно…

Он взял стакан, плеснул в него из графина. Она сделала глоток. В тишине было отчётливо слышно, как зубы лязгнули о стекло. Её сотрясла короткая дрожь: не то от нервного напряжения, не то от промозглого сквозняка, который хозяйничал по всему этажу.

Стэн уже собирался предложить ей что-нибудь покрепче, с полным набором согревающих градусов, но присмотрелся и передумал. Слишком уж юной она была. Даже школу ещё, наверное, не окончила.

Сняв плащ, Стэн повесил его на вешалку у двери. Сел за стол и поинтересовался:

– Как вас зовут, мисс? Чем я могу помочь?

– Эмили, мистер Логвин… Эмили Белл… И я должна найти брата! Потому что он пропал, а полиция ничего не желает делать! А ваше объявление я увидела в «Подлунном курьере», моя тётя его выписывает… Там и другие объявления были, красивые и большие, но в тех конторах наверняка очень дорого… Вы не подумайте только, что я пожалела денег! Я всё отдам, если надо, но…

– Тише-тише, не нужно так волноваться. Расскажите, пожалуйста, по порядку. Когда пропал брат? Его имя, возраст? Что конкретно вам сказали в полиции?

– Его зовут Эрик, он на четыре года старше меня…

– А вам, простите, сколько сейчас?

– В октябре исполнилось восемнадцать…

Стэн посмотрел на неё с сомнением, но от комментариев воздержался. Она тем временем продолжала:

– Я поехала его навестить, он снимает квартиру на Совином Холме… Но оказалось, что его уже две недели не было дома! Это мне его сосед рассказал, Жан-Люк… Мы, правда, толком поговорить не смогли, у них там… Ну, в общем, гости были – натурщицы, как Жан-Люк объяснил…

– Натурщицы?

– Да, мой брат ведь художник – очень талантливый, между прочим! Его даже на выставки приглашали… Характер, конечно, у него сложный, но это же всегда так, если человек творческий, разве нет? Тётя его, правда, ругает, говорит, что он слишком непостоянный, ветреный… Ну, в чём-то она права, он может вдруг вспылить, всё бросить и убежать куда-то… И я иногда на него обижаюсь, но потом мы миримся всё равно…

– Позвольте уточнить, мисс. Что значит – убежать?

– Ну, знаете, он не может долго сидеть на месте… То по городу бродит, то вдруг возьмёт и уедет на побережье – вот просто так… А потом объясняет, что хотел «напитаться морским рассветом»…

Стэн устало вздохнул:

– Прошу вас, не обижайтесь, но взглянем на ситуацию беспристрастно. Ваш брат – взрослый человек, который живёт отдельно и ведёт, скажем так, богемную жизнь. Иногда он спонтанно уезжает из города. Учитывая всё это, разве не логично будет предположить, что он и сейчас уехал… гм… в творческую командировку?

– Я ведь вам объясняю! Сейчас всё совсем не так! И полицейским я то же самое говорила, но они отмахнулись! Поймите же, мистер Логвин, я не какая-то истеричная дура! Я знаю своего брата! Во-первых, если бы он уехал надолго, то позвонил бы мне, пусть не сразу, но обязательно! По междугородней линии, хоть и дорого! Дня через три-четыре, ну или через неделю максимум… Потому что скучал бы! Он всегда говорит, что очень любит мой голос, называет «золотым колокольчиком»… Но дело даже не в этом!

Она умолкла и, схватив свою сумку, дёрнула застёжку-молнию. Та подалась не сразу, будто хотела поиздеваться, но Эмили всё же справилась и вытащила из сумки тетрадь – потрёпанную и толстую, в красно-буром клеёнчатом переплёте.

– Вот! – сказала девчонка. – Проверьте сами. Это улика!

Бросив тетрадь на стол, она требовательно взглянула на Стэна. Он взял «улику», полистал и констатировал с осторожным недоумением:

– Записей нет, страницы пусты. Как это нам поможет?

– Вот именно – пусты! Об этом и речь! А раньше были исписаны! Понимаете? Мой брат вёл дневник. Записывал, что случалось, иногда вставлял комментарии – немножко небрежные, но всё равно интересные! О жизни, об искусстве, о людях! Потом зачитывал мне отрывки… Но главное, что эту тетрадь он всегда держал при себе! Говорил то ли в шутку, то ли всерьёз – когда прославлюсь, мол, использую как основу для мемуаров… Каждый день что-нибудь дописывал, хотя бы несколько слов… А теперь она валяется в комнате уже целых две недели!

– Уехал и забыл взять?

– Он бы скорее всё остальное забыл, но только не её! А записи куда делись? И, пожалуйста, не говорите про симпатические чернила какие-нибудь! Чернила там обыкновенные были, я видела сто раз! Не могли они просто так исчезнуть! Брата похитили, а тетрадь зачем-то заколдовали! А вам просто всё равно!

Выпалив это, она смутилась и замолчала. Съёжилась и испуганно взглянула на Стэна, будто ожидая, что он немедленно выкинет её из конторы – за наглость и непочтительность к старшим. Но он лишь терпеливо сказал:

– Послушайте, мисс Белл. Я не спорю, что бывают вещи, которые нельзя объяснить разумно. Сам сегодня видел такое, что… Вот только к моей работе это отношения не имеет. Тут все странности получают скучное и банальное объяснение. Кто-то кого-то обманул, обокрал или в лучшем случае недопонял. Вот что я наблюдаю снова и снова. В истории с вашим братом – ставлю ящик односолодового виски против пинты прокисшего молока, что он просто загулял с очередной натурщицей…

– Возможно, вы правы, – сказала она негромко. – Но я просто не могу сидеть сложа руки. А обратиться мне больше не к кому…

Она всхлипнула. Стэну стало понятно, что логика здесь бессильна.

– Мисс, я привык играть честно. Скорее всего, ваш брат найдётся и без моего вмешательства. То есть, наняв меня, вы потратите деньги зря. Но если вы так настаиваете…

– Да, мистер Логвин, да! Отыщите его, прошу вас!

– Я понял. Что ж, вам решать. Гонорар – две сотни.

– Вот, здесь должно хватить…

– Не спешите. Аванс я с вас не возьму. Оплата – после того, как я найду Эрика. У вас, кстати, есть его фотография?

– Да, я специально взяла!

Снова порывшись в сумочке, она вручила ему чёрно-белое фото. В камеру улыбался парень, светловолосый и худощавый. Он стоял, небрежно опёршись локтем на аккуратный штакетник. Шляпу держал в руке. Пиджак был расстёгнут, а вместо галстука повязан шейный платок.

– Хорошо. Теперь дайте мне его адрес и ваш телефонный номер. Имена его друзей запишите, какие знаете. Вот бумага, держите… Невеста у него есть? Или только натурщицы? Пишите всё, что можете вспомнить. Да, и тетрадь оставьте тоже, пожалуй.

Он убрал всё в выдвижной ящик и проводил её до двери. Она заметно повеселела и глядела теперь с такой благодарностью, что ему было стыдно. Вместо того чтобы вернуться за стол, Стэн стоял на пороге и зачем-то смотрел ей вслед. Шагая по коридору, Эмили обернулась и помахала ему рукой.

Из лифта навстречу ей вышел тип в надвинутой шляпе и направился прямо к Стэну. Не вынимая рук из карманов и не утруждая себя приветствиями, процедил:

– Итак, мистер Логвин?

– Проходите, мистер Боровски.

Новый посетитель напоминал стареющего боксёра-тяжеловеса. Он имел широкие плечи, обрюзглое бульдожье лицо и колючий взгляд. Стэн, не тратя времени даром, выложил перед ним на стол результаты своих сегодняшних похождений.

– Как и договорились, мистер Боровски, я не выпускал из виду вашего делового партнёра. Он ездил по городу, я за ним. На снимках люди, с которыми он встречался. В какой-то момент он бросил свою машину и поднялся на монорельс. Мне пришлось сделать то же самое. К счастью, я успел заскочить в вагон. Там он несколько минут что-то обсуждал с одним из попутчиков. Этот момент тоже зафиксирован.

– Как вы умудрились снимать в вагоне? Он не заметил слежку?

– У меня портативный аппарат и соответствующие навыки.

С минуту клиент разглядывал фотографии. Одна из них – в гостиничном холле – заставила его прошипеть ругательство.

– Ладно, – сказал тяжеловес, помолчав. – Я узнал, что хотел. Будем считать, что вы справились, мистер Логвин. Меня, признаться, даже несколько удивляет качество снимков. Если бы я лично не знал этого ублюдка, мог бы решить, что здесь – постановочные кадры из кинофильма. Как вы этого добиваетесь?

– Это моя профессия. Ну и в каком-то смысле природный дар – выбрать подходящий момент, чтобы нажать на кнопку. Поймать один-единственный миг, тот самый. Когда-то я хотел стать настоящим фотографом, иметь своё ателье. Но, как видите, не срослось.

Посетитель вытащил портмоне, отсчитал четыре сотенные бумажки. Бросил их на столешницу и, коротко поразмыслив, сказал:

– Мой бизнес несколько специфичен. Время от времени мне требуются люди со стороны для решения нестандартных задач. Вы меня понимаете, мистер Логвин?

– Обращайтесь, мистер Боровски.

Закрыв за ним дверь, Стэн ослабил узел на галстуке и налил себе виски. Сделал пару глотков, ощутив нутром приятное жжение. Выключил свет, подошёл к окну и долго смотрел на город.

Тучи снова сомкнулись, заслонив желтушную Падчерицу. Вернулась мелкая морось, повисла между домами. Электрические глаза фонарей слезились, тускло блестел асфальт. На рекламных вывесках размыто мерцал неон.

Стэн отвернулся от окна и застыл.

Из ящика стола, куда он сунул тетрадь, сочился багровый свет.

2

Стэн с опаской приблизился и, поколебавшись, выдвинул ящик. Да, ошибки быть не могло, тетрадная обложка люминесцировала, пусть и не очень явственно. Оттенок был неприятный. На миг почудилось даже, что переплёт пропитался кровью, но нет – это расшалилось воображение.

Сюрпризов за этот день накопилось уже сверх меры.

Взяв карандаш, Стэн ткнул им обложку, легонько и осторожно. Реакции не последовало. Тогда он, пока не включая лампу, открыл тумбочку, стоящую в углу комнаты. Нашарил там перчатку из толстой кожи, натянул её, дотронулся до тетради – и опять без последствий.

Он сел на стул и задумался.

Был соблазн просто сжечь дневник в туалете, а пепел смыть в унитаз. Но Стэн с сожалением отказался от этой мысли, представив, как после этого придётся объясняться с девчонкой. В то, что она его подставляет, ему верилось с трудом. Во-первых, нужно быть отличной актрисой, чтобы так сыграть перепуганную невинную дурочку. А во-вторых (и в-главных), к чему такие хитрые комбинации?

Не то чтобы он не имел врагов, но…

Предположим, тетрадь – это некая компрометирующая штуковина. Нелегальная и опасная. И за её хранение Стэна могут подвести под статью. Но тогда копы уже вломились бы, положили бы мордой в пол и завели бы старую песню про право хранить молчание.

А уж более экзотичные версии (ну, скажем, что тетрадь намазана ядом) – это и вовсе бред похмельной кобылы. Гораздо проще и эффективнее было бы влепить ему пулю где-нибудь в подворотне.

Ну и, наконец, было ещё и «в-третьих». Интуиция говорила Стэну, что тетрадь для него не представляет угрозы, по крайней мере здесь и сейчас. А загадывать слишком далеко наперёд он давно отучился.

Решившись, он подцепил пальцем переплёт, теперь уже без перчатки.

Мир, конечно, не рухнул.

На ощупь обложка стала другой. На ней возник рельефный узор из тонких прожилок. Стэн вгляделся, прищурившись. Узор чуть заметно отблёскивал серебром или, возможно, сталью. Его элементы были расположены хаотично и не складывались в осмысленную картинку. Просто несколько разрозненных линий.

Машинально Стэн перелистал тетрадь ещё раз, по-прежнему в темноте, которую едва разбавляли отсветы уличных фонарей. И вдруг ему показалось, что на страницах всё-таки проступают рукописные строчки.

Он сразу же зажёг лампу. И разочарованно хмыкнул, на сей раз зрение его обмануло. Страницы были чисты, как и прежде. Да ещё и обложка перестала люминесцировать, не выдержав конкуренции с электричеством.

Эти фокусы начинали надоедать.

И вообще, пора было пора завершать затянувшуюся рабочую вахту.

Стэн снял с вешалки плащ. Поколебался, а не спрятать ли тетрадь в сейф? Но поленился и сунул её обратно в ящик стола. Вышел из конторы, запер за собой дверь и, прошагав по гулкому коридору, свернул на лестницу.

Его квартира располагалась в этом же доме, двумя этажами ниже. Он это не афишировал, не хотел, чтобы какой-нибудь упёртый клиент нарушал личное пространство. Но сам факт того, что после работы не надо ехать через полгорода, неизменно радовал вечерами.

В квартире было душно, но холодно. Стэн зашёл в кухонную нишу, зачем-то заглянул в шкафчик, будто рассчитывал, что внутри материализуется горячий ужин с десертом. Покосился на узкий столик, напоминавший барную стойку. Там стояла полупустая бутылка бренди.

Он отхлебнул из горлышка и шагнул к радиоприёмнику – деревянному сундуку, приткнувшемуся у изголовья кровати. Включил, повертел настройку, перескакивая с волны на волну. Мельком поморщился от визгливого свинга и задержался на частоте, где Зануда Джек препарировал последние новости.

– …вызывает вопросы, – произнёс баритон с едва уловимой, интригующей хрипотцой. – В полицейском департаменте заявили, что «бешеная механика» не наносит критического урона ни инфраструктуре города, ни общественному спокойствию. Но эти увещевания выглядят по меньшей мере сомнительно на фоне того, что происходит вокруг пострадавшей мэрии. Согласно нашим источникам, здание не подлежит ремонту и будет снесено в ближайшее время. А что на это скажет сам мэр? Сегодня днём на пресс-конференции мы услышали следующее.

Зазвучал другой голос – сварливый и раздражённый:

– Послушайте, господа. Давайте не будем гнаться за дурно пахнущими сенсациями. Вы отлично знаете, что в городе идёт плановое переустройство. Центральные кварталы меняют облик на более современный. К тому же здание мэрии уже не отвечает техническим требованиям эпохи. Проще говоря, оно слишком маленькое и неудобное. Вопрос о переезде назрел давно, а досадный инцидент на прошлой неделе лишь ускорил решение. Инцидент этот ни в коей мере не повлиял на дееспособность администрации. Что же касается пострадавшего здания, ситуация там находится под полным контролем…

В эфир вернулся ведущий:

– Не будем спорить, что «дурно пахнущие сенсации», как выразился наш уважаемый мэр, действительно неуместны. Поэтому мы предложим строго документированные факты. Вы их не только услышите, но и увидите собственными глазами. Наш репортаж-расследование подготовлен в сотрудничестве с «Подлунным курьером». Читайте в завтрашнем выпуске…

Стэн вытащил сигаретную пачку с нарисованным парусом на фоне заката. Приоткрыл оконную створку, чиркнул зажигалкой. Струйка дыма, скользнув на улицу, смешалась с моросящим дождём.

Дневная маета наконец закончилась.

Он швырнул за окно окурок, и тот через полсекунды затух в полёте, как забракованная падающая звезда.

В тесной клетушке, которую арендодатель в контракте гордо именовал ванной комнатой, Стэн мельком глянул в зеркало. Физиономия не вызывала доверия – исхудалая, помятая и небритая. Впрочем, там, куда он планировал наведаться завтра, такую рожу имел, пожалуй, каждый второй. Излишний лоск только помешал бы разговорам по существу.

Вода из крана текла застенчивой струйкой и отдавала ржавчиной. Но он исхитрился-таки обмыться до пояса и добрёл до кровати.

Спал он плохо, урывками.

Ему снился Вестник Теней. Тёмный силуэт маячил перед глазами, и от него вроде бы исходили слова. Стэн вслушивался, пытался сосредоточиться, но смысл ускользал, растворялся, как лёд в стакане. Так продолжалось долго, и Стэн, устав, попытался переспросить, однако ответ оказался столь же бессмысленным. Вестник умолк и начал поднимать руку, держа в ней что-то. Стэн, присмотревшись, уловил блеск оружейной стали и сам схватился за пистолет, но это движение оказалось излишне резким и нарушило равновесие сна. Тот начал распадаться, расслаиваться на отдельные тени-кляксы и тусклые пятна света…

Наутро Стэн проснулся с головной болью.

Залил кипятком две ложки гранулированного кофе, тщательно размешал. Глотнул обжигающе-бодрящую горечь и зажёг сигарету – первую в этот новый, но такой же слякотный день.

Спустившись на лифте в холл, он выгреб из почтового ящика несколько рекламных листовок (чудо-скороварка, комплект кухонных ножей с небывалой скидкой, гастроли цирка уродцев). Среди них скромно приткнулся счёт за аренду офиса.

Стэн привычно подумал, что неплохо бы завести секретаршу. Желательно молодую, красивую и с бухгалтерскими талантами. Чтобы сама проверяла почту, сидела на телефоне, записывала доходы с расходами и наливала бы ему виски, когда он возвращается с очередного задания. И всё это на чистом энтузиазме, без претензий на жалованье и прочие меркантильные вещи…

Он отогнал видение. Листовки бросил в мусорное ведро, счёт засунул в карман. Поднял воротник плаща и вышел под дождь.

В проулок, где вчера появился Вестник, Стэн свернул не без колебаний. Но сейчас, в унылом утреннем свете, асфальтовая кишка уже не таила в себе ничего опасного. Разве что вонь из баков стала сильнее.

Дошагав до линии монорельса, он поднялся по лестнице на платформу и ввинтился в вагон. Утренний час пик был в разгаре. Вагон покачивался и лязгал, пахло мокрым железом и дешёвым одеколоном. Снаружи к рельсам подбирались многоэтажные глыбы из бетона и бурого кирпича, так близко, что поезд едва не задевал их бортами.

Стэн вышел на станции, где вчера оставил машину. Та стояла под эстакадой на сухой полоске асфальта и терпеливо дожидалась хозяина. «Куница-Кью» – двухдверный седан, компактный и неприметный. Шестицилиндровый двигатель, шестьдесят лошадиных сил. Круглые пучеглазые фары и радиаторная решётка, похожая на приоткрытый рот. Цельнометаллический кузов зеленовато-серого цвета, без хромированных нашлёпок.

Стэн открыл дверцу и сел за руль. Теперь, когда его больше не окружала толпа, он почувствовал себя лучше.

Одиночка всегда использует шанс отбиться от стада.

Он завёл мотор и вырулил на проезжую часть.

Через четверть часа он уже заезжал на Совиный Холм – возвышенность в западной части города. Дома в четыре-пять этажей лепились на склоне густо, едва не упираясь друг в друга. Узкие улицы прихотливо петляли, пересекались под неожиданными углами.

Найти нужный адрес в этом каменном лабиринте оказалось непросто. Стэну пришлось четыре раза притормозить, чтобы спросить дорогу. Помогали ему охотно, но подсказки противоречили друг другу диаметрально.

В конце концов он, однако, прибыл на место. Притёр машину к стене, чтобы не занимать проезд. Вылез, закурил и окинул взглядом фасад. На первом этаже – закусочная и газетный киоск, над ними – два этажа с квартирами, ещё выше – мансарда. К стене на углу крепился фонарь на изогнутой металлической штанге.

Стэн толкнул дверь, поднялся по лестнице. Искомая дверь в мансарде была фанерной и хлипкой даже на вид. Если надо, он выбил бы её одним хорошим пинком. Но пока просто постучал, вежливо и негромко.

Никто не отозвался.

Он стукнул ещё несколько раз, настойчивее.

За дверью послышалось неясное шевеление. Оно сопровождалось коротким возгласом – кого-то, кажется, куда-то послали. Ещё через полминуты дверь наконец открылась, и на Стэна через порог воззрилась девица, закутанная в тонкое одеяло. Взгляд у неё был мутный, волосы растрепались, тушь размазалась по лицу.

– Здравствуйте, – сказал Стэн. – Мне нужен Жак-Люк. Он здесь?

Несколько секунд она осмысливала услышанное, пытаясь сфокусировать взгляд. После чего спросила:

– А вам зачем?

– Я поклонник его таланта.

Девица фыркнула, развернулась и побрела в ближайшую комнату, оставив входную дверь нараспашку. Стэн счёл это приглашением и двинулся следом.

Комната с наклонной стеной подкупала лаконичностью меблировки. В углу стояла тахта, а возле окна – напольный мольберт с холстом. Наличествовали также две табуретки и облезлое кресло, на котором была свалена одежда. Пустые бутылки сгрудились у стены. Пахло винной кислятиной и сигаретным дымом.

На тахте дремал молодой шатен с трёхдневной щетиной. На появление гостя он никак не отреагировал. Девица плюхнулась рядом с ним, пихнула в плечо:

– Подъём.

Шатен промычал что-то неразборчиво и всхрапнул. Девица склонилась к его уху и крикнула высоким противным голосом:

– Покупатели пришли, дурень!

Жан-Люк подскочил и вытаращился в пространство. Он резкого движения его замутило, но он кое-как совладал с собой. Стэн взял табуретку и, сев перед ним, сказал:

– С добрым утром.

– Угу… – промямлил Жан-Люк. – Мистер, а вы… ну, это… действительно покупатель?

– Ваша подруга несколько забегает вперёд. Но у меня и правда к вам разговор. На смежную тему, если можно так выразиться.

– Кхм… Минуту…

Спустив ноги на пол, живописец сцапал бутылку, стоявшую у тахты. С надеждой встряхнул её и, услышав желанный плеск, присосался к горлышку. Сделал пару глотков, скривился, но снова удержал всё в себе. Чувствовалась сноровка.

Посидев неподвижно, он нашарил сигаретную пачку. Но везение закончилось, пачка оказалась пуста. Стэн предложил свою. Жан-Люк кивнул с благодарностью, выудил сигарету. Спросил, затянувшись и поглядев в окно:

– Как там вообще сегодня?

– Дождь, – ответил Стэн. – Как обычно.

– Когда-нибудь это кончится, – равнодушно сказал Жан-Люк. – Дождь смоет и нас, и город. Всю эту вонючую пену, которую мы назвали цивилизацией…

– Ты мне вчера обещал двадцатку, – сказала ему девица, тоже закуривая. – Мне надо чулки купить, ну и там по мелочи.

– …останется пустая земля, на которой вырастет что-то новое, настоящее…

– А я вчера слышала, как Горан говорил Айрис, что свозит её на Солнечный Мыс. Это где вообще? Не знала даже, что есть такой… А Горан не жмот и рисует, кстати, красиво, не то что ты…

Жан-Люк повернулся к ней, смерил взглядом. Она, пожав плечами, стряхнула пепел в пустой стакан.

– А вы что скажете, незнакомец? – обратился художник к Стэну. – Как вам мои картины? Только не врите.

Стэн посмотрел на холст. Там изображалась обнажённая девушка, забирающаяся в ванну. Момент был пойман не особенно эстетичный: одна нога занесена над бортиком, руки вскинуты в попытке найти баланс. Купальщица отдалённо напоминала спутницу Жана-Люка, но черты лица были смазаны, а кожа отливала болотной зеленью. Пропорции тела вроде бы соблюдались, но при этом несли неуловимый отпечаток уродства.

– У вас свой стиль, – сказал Стэн. – Очень… гм… самобытный. Хотя, наверно, до его понимания ещё доросли не все. А что говорят профессиональные критики?

– Я получил недурные отзывы на Салоне Бунтующих. Ну, знаете, идёт сейчас в галерее у Роггендорфа…

– Ага, – сказала девица. – Там один богатый толстяк чуть не купил картину. Не эту, а другую, ещё страшнее. Но он был пьяный в дугу. Ему бы там что угодно показалось шедевром, хоть ослиная задница. Вы тоже из таких знатоков?

– Ослиные задницы – не мой профиль, – заверил Стэн. – Я здесь по другому поводу.

– А по какому, кстати? – спросил Жан-Люк, снова прикладываясь к бутылке. – На покупателя вы не тянете, как ни жаль. И вряд ли явились исключительно для того, чтобы угостить меня сигаретой…

– Вы правы. Хотел кое-что спросить о вашем соседе. Он так и не появлялся?

– Вы из полиции?

– Я друг его сестры. Она его ищет, я помогаю.

Жан-Люк поморщился:

– Слушайте, сколько можно? Эмили приходила два раза, устраивала истерику. Но я не знаю, где Эрик. Представления не имею! Он передо мной не отчитывается. Хотя мог бы вообще-то предупредить. Мы за квартиру пополам платим, а один я не наскребу…

– Сочувствую, – сказал Стэн. – Значит, в ваших же интересах, если я его разыщу. Можно заглянуть в его комнату?

– Да хоть в сортир загляните! Меня только оставьте в покое…

– Благодарю. И последний вопрос – кто из ваших общих знакомых может подсказать, где он? С кем я мог бы поговорить?

– У Януша спросите. Закусочная внизу, он хозяин. Каждую собаку здесь знает.

– Обращусь к нему непременно. А вам оставлю визитку – звоните, если вдруг что-то вспомните.

Жан-Люк, отставив бутылку, лёг и демонстративно отвернулся к стене. Его подруга спросила:

– А ещё сигарету можно?

Стэн испытующе взглянул на неё и показал на дверь – давай, мол, там пообщаемся и покурим. Она, помедлив, кивнула и покосилась на кресло, где сверху лежала юбка. Поняв намёк, он вышел в коридор, а оттуда шагнул в соседнюю комнату, принадлежавшую Эрику.

С мебелью там оказалось получше. Кроме кровати и мольберта (на этот раз без холста) был ещё захламлённый письменный стол. Стэн поворошил бумажную груду – черновики, незаконченные наброски.

И на одном из них был нарисован Вестник Теней.

3

Тёмная фигура под фонарём – вот и весь рисунок. Схематичный, едва намеченный силуэт. Карандашные скупые штрихи. Стэн не обратил бы внимания, если бы сам не встретился с Вестником накануне.

Но даже такой набросок производил впечатление. Он вызывал неясную, подсознательную тревогу, в нём чувствовалась сила. Художник и в самом деле имел талант.

А ещё Стэн вынужден был признать, первоначальная версия, что Эрик просто ушёл в загул, уже не выглядит безупречной.

Задача, впрочем, не изменилась, нужно искать зацепки.

Пояснительных надписей на рисунке не обнаружилось. А другие эскизы интереса не представляли, их сюжеты были банальны – лица людей, какие-то интерьеры, очертания городских построек.

– Ну и как? – спросила девица, заходя в комнату. – Порылись в чужих вещах? Жду свою сигарету.

Одета она была на удивление скромно – юбка до колен, закрытая блуза. Впрочем, как подумалось Стэну, было бы странно, если бы натурщицы гуляли по городу в том же виде, что и позировали.

– Как вас зовут? – спросил он, вновь доставая курево.

Она, не ответив, прошла к окну. Зябко поджала босую ногу и долго стояла молча, курила и смотрела на улицу. Мысли её, похоже, витали где-то за горизонтом.

– Взгляните. – Стэн подал ей набросок с Вестником. – Вам это о чём-нибудь говорит? Почему Эрик это нарисовал?

– Без понятия. – Она взглянула мельком. – Я с ним мало общалась. Познакомились с Жаном-Люком и с ним недавно. Недели три. А потом Эрик куда-то исчез. Ну, или уехал.

– Перед отъездом он не вёл себя странно?

Собеседница хмыкнула, выразительно огляделась.

– Да, – согласился Стэн, – понимаю. На здешнем фоне трудно чем-нибудь удивить. Но всё-таки, какое у вас о нём впечатление? Что запомнилось вам больше всего?

– Он любил рисовать. По-настоящему любил, имею в виду. Просто помешан был на всём этом. Иногда часами мог разглагольствовать про всякие светотени. А иногда сидел и молчал, пока остальные спорили. Только кривился с таким, знаете, презрением. Вроде как он один что-то понимает…

– На этой почве были ссоры с коллегами?

– Не то чтобы прямо ссоры. Но характер у него был не сахар, прямо скажу. Кого угодно мог разругать за бездарность… Правда, и себя не жалел, был мнительный. Я даже как-то видела – разозлился и свой же холст покромсал. Хотя одну картину закончил всё-таки и, кажется, был доволен.

– Что на ней было?

– Он так и не показал. Ни Жану-Люку, ни мне. Надеялся, скорее всего, что её на выставку примут. Ну, на этот Салон Бунтующих. Придурочное название… Но он пропал ещё до того, как выставка началась. И картину так и не сдал туда, насколько я поняла. Ну, по крайней мере, его приятели так сказали…

– То есть картина тоже пропала?

– Ну да, а я вам о чём?

Стэн задумался. Что имеем? Эрик написал картину, с которой надеялся блеснуть перед публикой. Но в салоне так и не поучаствовал. Саму картину никто не видел, кроме него. Хотя этот момент надо бы уточнить…

– Вы сказали, свою работу он не показывал. Но дверь-то открыта? Тот же Жан-Люк мог зайти, пока соседа не было дома. Да и любой из гостей, вот как я сейчас.

– Он с этой картиной быстро управился. Буквально за день, по-моему. А потом унёс её и больше не появлялся.

– Но куда именно унёс, вы не знаете?

– Слушайте, сколько можно талдычить одно и то же? Чего вы ко мне пристали?

Она раздавила окурок в пепельнице, стоявшей на подоконнике, и вышла из комнаты. Стэн, проводив её взглядом, снова шагнул к столу. Ещё раз пересмотрел все бумаги, но ничего полезного не нашёл.

Выглянул в пустой коридор. В торце, напротив входной двери, помещался платяной шкаф. Его, очевидно, использовали совместно оба жильца. Стэн подошёл к нему, стараясь ступать потише, отворил створку. Тоже ничего примечательного. Одежда – на вешалках, стопка белья – на полке вверху. Гардероб, мягко говоря, небогатый.

Да и вообще, если бы здесь хранилось что-нибудь ценное и секретное, Жан-Люк не дрых бы у себя в комнате.

Стэн покинул квартиру и спустился по лестнице.

Закусочная «У Януша» манила чистыми окнами и аппетитной вывеской (изображалась поджаренная сарделька на блюдце). Внутри не наблюдалось столпотворения. Единственный посетитель – ровесник Жана-Люка на вид – сидел, ссутулившись над кофейной чашкой.

Столы выстраивались в один длинный ряд: вдоль окон и параллельно стойке. В простенках висели пейзажи и натюрморты, небольшие и без претензий на революцию в жанре. Мягкие краски, аккуратные линии. Голодные художники, видимо, отрабатывали обеды, съеденные до этого в долг.

Пахло свежими гренками.

Хозяин, кряжистый и усатый, кивнул Стэну из-за стойки:

– Доброе утро, мистер. Завтрак вам бы не помешал, я думаю?

– Вы просто мысли читаете.

– Яичницу с беконом?

– Самое то.

– Будет через пару минут. И кофе?

– Чёрный без сахара, если можно.

Стэн не спешил уходить за стол. Януш не удивился, смотрел спокойно и выжидающе.

– Что-то негусто у вас народу, – заметил Стэн. – Как же так? Заведение симпатичное, это сразу заметно.

– Рано ещё, – ответил хозяин. – Ближе к полудню начнут подтягиваться. А пока, можно сказать, у нас ещё ночь, хоть вроде и рассвело. Ну, вы понимаете, мистер.

– Понимаю, дрыхнет народ. Публика своеобразная тут, я уже заметил. Я им где-то даже завидую. Сам бы тоже спал до обеда, но не судьба.

Хозяин поставил перед ним чашку с кофе. Стэн отхлебнул, кивнул одобрительно. Обжигающе-бодрящая горечь ненадолго примирила с действительностью.

– Говорят, вы тут знаете всех и каждого, – произнес Стэн. – Уважают вас.

– Перехваливают, – ответил хозяин. – Хотя стараюсь, чего уж.

– А мне вот сегодня не повезло. Зашёл к одному жильцу, а сосед руками разводит – нет его, говорит. Несколько дней уже. А где искать, непонятно. Это я про Эрика. Из мансарды который.

– А вы с ним, значит, друзья?

– Да не то чтобы очень. Знаете, не хочу вам сказки рассказывать. Вы человек проницательный – раскусите сразу. Меня его сестра наняла. Эмили, может, она и к вам заходила. Ищет брата, волнуется.

Хозяин задумчиво пожевал губами:

– Эмили – хорошая девочка. Волнуется, это точно. Даже обидно, не могу ей ничего подсказать.

В его интонации был намёк, и Стэн уточнил:

– Ей – не можете, ладно. А мне, к примеру?

– Дело такое, мистер, – медленно сказал Януш. – Куда Эрик подевался, не знаю, тут уж не обессудьте. Может, загулял просто – дело молодое, бывает. Вот только не нравилось мне в последнее время, в какую сторону его тянет.

– Это в каком же смысле?

– Где-то в конце прошлого месяца сидел он тут с одним типом. Втолковывали что-то друг другу. И вроде всё прилично, без лая. Но тип этот, я вам скажу, непростой. Хотя, конечно, не моё дело – я Эрику не отец и не нянька…

– И всё-таки, – сказал Стэн. – Чем этот тип непрост?

Официантка принесла из кухни глазунью – выпуклые желтки, поджаристый ароматный бекон. Стэн проглотил слюну. Хозяин сказал:

– Приятного аппетита. Подкрепляйтесь, мистер, силы вам пригодятся. Знаю вашу породу. Каждый день беготня сплошная, ведь так? Ну а вечером сходите, что ли, развейтесь. Клуб «Жёлтый глаз» рискну посоветовать. Возле моста, слыхали, наверно? Бойкое место. Но непростое, да.

Януш отвернулся и отошёл на пару шагов, давая понять, что разговор окончен. Стэн, обдумав услышанное, сказал:

– Благодарю за совет. И за завтрак тоже. Сколько с меня?

– Семь восемьдесят.

– Вот, держите десятку. Сдачи не надо.

Он положил на стойку купюру с двумя разновеликими лунами и перенёс тарелку на стол. Подумав, сходил ещё к газетному автомату. Бросил монету в прорезь, потянул за рычаг и вытащил свежий номер «Курьера».

Поедая глазунью, он косился на титульную страницу. Центральное место там занимал обещанный вчера репортаж. Заголовок гласил: «Распад не остановить». Присутствовало огромное фото – здание мэрии, снятое откуда-то сверху. В крыше зияла внушительная дыра, и сквозь неё виднелось нечто малопонятное, похожее на расплющенного ежа. Иголки-штыри торчали, тускло поблёскивая. Выглядело это отталкивающе, хотя подробности смазывались, снимок вышел не очень чётким.

Как пояснялось в статье, снимали с легкомоторного самолёта, арендованного газетчиками. Имя фотографа ничего не сказало Стэну, очевидно из новеньких. Авторами же текста значились двое – Дабл-Ю-Эйч из команды Зануды Джека и Кира Вишниц, скандальная репортёрша «Курьера». Ну, кто бы сомневался…

Авторы подводили к тому, что Маховик Распада, запущенный лунным психом, лишь обнажил проблему, которая существует давно. Пострадавшее здание – это внешний и, по сути, второстепенный дефект. Главная же гниль – коррумпированность и некомпетентность мэра, которого пора было гнать в три шеи ещё на предыдущих выборах…

Всё это говорилось не в лоб, но буквально пёрло наружу сквозь газетные строчки. Кира пребывала в своей стихии.

Он быстро перелистал оставшиеся страницы. Самое интересное, к его удивлению, обнаружилось в рубрике «Искусство и стиль». Интервью давал некий Юхнер – куратор выставки, в которой хотел участвовать Эрик.

«Салон Бунтующих – такое название покажется кому-то претенциозным, – вещал куратор. – Но оно отлично передаёт суть дела. Бунт против догм в искусстве, против отживших норм – вот что это такое. Прошла неделя с момента, как мы открылись. И я могу с уверенностью сказать – выставка удалась. Публика оценила эксперимент. Ей интересно то, как эти художники обращаются с композицией, исследуют грани визуального восприятия. И чтобы развить успех, мы хотим расширить программу. Сегодня, когда вы читаете этот номер, мы открываем в рамках Салона ещё одну экспозицию. Её темой, однако, станет не живопись, а особая разновидность изобразительного искусства. Да, художественная фотография – новый жанр, который признан ещё не всеми. Некоторые высоколобые снобы считают её плебейской забавой и суррогатом. Но мы, новаторы, привыкли смотреть вперёд…»

Стэн задумался.

Художественные новации – это, конечно, здорово. Но Салон – это ещё и шанс заработать. Предположим, Эрик написал картину, которая имела бы спрос. Что-то по-настоящему необычное. А кто-нибудь увидел потенциал и решил воспользоваться…

Ну да, злодей пристукнул художника, а картину загнал на выставке. И теперь купается в золоте, заливаясь зловещим смехом. Сюжет для дешёвенького романа в мягкой обложке.

Но интуиция говорит, что исчезновение Эрика и открытие выставки не случайно близки по времени. Даже если нет прямой связи, Салон может дать подсказку, ключ к пониманию всей истории. А значит, надо туда наведаться. Тем более что нашёлся дополнительный повод. Сегодня там начинают показывать фотографии, а он, Стэн, ведь тоже фотограф, как ни крути. Пусть и в несколько специфическом смысле…

Стэн доел завтрак и с трудом удержался, чтобы не заказать ещё. Вышел на улицу, сел в машину и покатил с холма, сквозь мокрую туманную взвесь.

Галерея Роггендорфа расположилась в речной излучине. Престижный старый район. Цены за аренду там впечатляли, но Людвиг Роггендорф не привык обращать внимание на подобные мелочи – эксцентричный миллиардер, филантроп и любитель странностей. Сам он редко появлялся на публике, а интервью не давал вообще. Галереей управляли его наёмные представители.

Здание, построенное лет десять назад, являло собой усечённую пирамиду из железобетона и стали. Среди старинных домов оно смотрелось несколько диковато, но именно этого и добивался владелец.

Стэн порадовался, что приехал не вечером, а ещё до обеда – галерея едва открылась и посетителей почти не было. Заплатил за вход (минус ещё десятка), сдал шляпу и влажный плащ в гардероб. Сделал лицо как у культурного человека и направился в зал. Для начала в тот, где предлагалась живопись, а не фото.

Зал был освещён мастерски, Стэн это оценил. Лампы не слепили глаза, свет заполнял пространство мягко и ненавязчиво: чуть приглушался в центре и усиливался вдоль стен с развешенными картинами.

По форме зал напоминал мансарду, увеличенную в разы, вроде той, где Стэн побывал недавно. Одна из стен была наклонной, и холсты на ней висели в три яруса. Самые верхние – на высоте примерно в два с половиной человеческих роста. Чтобы их рассмотреть, приходилось задирать голову. Это, очевидно, были места для лузеров. Ну или, выражаясь деликатно, для тех, кого организаторы сочли менее перспективными.

Фаворитам же отводилось место на противоположной стене. Картины там не теснились, разглядывать их было удобно. К ним и подошёл Стэн. И мысленно признал – да, если организаторы хотели подразнить публику, то им это удалось.

Гвоздём программы было живописное полотно с названием «Ранний ужин в беседке». Автор не обманул, имелась и беседка, миниатюрно-изящная, и собственно ужин. За столиком, напротив друг друга и в профиль к зрителю сидели двое благообразных мужчин в дорогих костюмах. Они закусывали сыром и ветчиной. Компанию им составляла дама. Она изображалась анфас, непринуждённо откинулась на перила, расставив локти. И при этом была совершенно голой. Белели полные, чуть отвисшие груди.

Стэн почесал в затылке, глянул по сторонам. Кроме него картину изучал ещё один посетитель, почти такой же солидный, как двое персонажей в беседке. Изучал, правда, издалека, стоя вполоборота. А поймав на себе взгляд Стэна, сделал вид, что прогуливается, и отошёл в другой конец зала.

– Логвин?

Стэн обернулся и мысленно застонал. На него, выразительно подняв бровь, смотрела блондинка лет тридцати, невысокая и худая. Наряд у неё был как у лётчицы с плаката в стиле пин-ап – обтягивающая куртка из кожи, ещё более обтягивающие брюки и высокие сапоги на внушительном каблуке.

Кира Вишниц, звезда «Курьера». Та самая.

– Ты что здесь делаешь? – спросила она.

– Приобщаюсь к культуре, – сказал он сдержанно. – Неужели не видно?

– Ты? К культуре? Ну-ну.

Он, не ответив, снова перевёл взгляд на стену. Оставалась ещё надежда, что Кира заскучает и оставит его в покое. Но она пока не спешила, прищурилась подозрительно и тоже уставилась на картины.

Справа от «Ужина» висел натюрморт. Во всяком случае, Стэн решил считать его таковым. Художник запечатлел освежёванную тушу коровы на скотобойне, не скупясь на оттенки красного. Жилы, мясо и кости были прорисованы жирными, густыми мазками.

Следующим в ряду был городской пейзаж. Живописца, однако, интересовали не столько здания, сколько ночное небо над ними, неправдоподобно ясное, без единого облачка. Обе луны – и жёлтая Падчерица, и охряная Мачеха – светили в полную силу. И расшвыривали лучи таких же оттенков – яростные, грубые росчерки.

– Н-да, – протянула Кира. – Стэн Логвин, ценитель живописи. Лучшая шутка месяца. Расскажу парням, пусть поржут…

– Ну а ты? – спросил он, поняв, что отмолчаться не выйдет. – Тебя-то как угораздило? Или уже настолько достала всех, что пнули под зад и послали писать рецензии?

– Какие рецензии, что за бред? У меня тут своя история… И, кстати, хорошо, что я тебя встретила. Пригодишься. Ну-ка, пошли со мной…

Она дёрнула его за рукав. Стэн не сдвинулся с места. Кира прошипела:

– Хватит придуриваться! Говорю же – есть дело!

– Притормози-ка, Вишниц. Давай конкретнее, иначе я никуда с тобой не пойду. Что тебе надо? Какое дело?

Она несколько секунд буравила его взглядом, потом буркнула:

– Ладно… Логвин, там ненадолго, пара минут. Просто интересен твой взгляд. Я репортаж готовлю. Вокруг этой галереи пошла возня – дерьмо, похоже, всплывает. Чувствую запашок…

– Да, – согласился Стэн, – на это у тебя нюх.

– Ой, вот только не надо. И вообще, меня беспокоит, что ты припёрся сюда именно сейчас. Тоже что-то унюхал, так ведь? Предлагаю честный обмен намёками. Но сначала посмотришь на одну вещь.

– Хорошо, веди. Что там?

Она хитро подмигнула:

– Загадка. Как раз твой профиль.

4

В смежном зале, куда они перешли, Стэн почувствовал себя гораздо увереннее. Вокруг него теперь были не холсты с красками, а фото – в основном чёрно-белые, но иногда и цветные.

Кира целенаправленно потянула его куда-то к дальней стене, но по пути он выхватил взглядом несколько любопытных сюжетов. Вот клочья тумана в старом дворе, настолько рельефные, что кажутся осязаемыми. Вот тротуар, сфотографированный с балкона, лиц прохожих не видно, только зонты, огромные и блестящие под дождём. Вот на столе стоит эбеновая резная фигурка с Материка-за-Морем – диковинный зверь с шипами-наростами на хребте; к статуэтке склонилась девушка, лицо снято крупным планом, и бледная кожа выразительно контрастирует с чёрным деревом…

– Не отвлекайся, Логвин, – сказала Кира. – Смотри сюда.

Она кивнула на снимок, который на первый взгляд выглядел вполне заурядно. Город в подступающих сумерках, многоэтажки, низкие тучи. Оконный свет, размытый осенней моросью. Район узнаваем – деловой центр.

– Ну? – поторопила она. – Что скажешь?

– Фото как фото. Качество хорошее, не спорю…

– Да нет же! Внимательнее! Вот здесь.

Кира ткнула указательным пальцем. Стэн присмотрелся. В просвете между домами виднелась башня – высоченная, тонкая. Она доставала до самых туч, а её вершина напоминала то ли наконечник копья, то ли перо авторучки. На нескольких этажах имелись также горизонтальные выступы, похожие на террасы. Дело было, однако, не в архитектурных особенностях.

– Погоди, – сказал Стэн, – я что-то не пойму. Место вроде знакомое, но откуда башня взялась? Не было там такой…

– Дошло наконец? – Репортёрша фыркнула. – Для сыскаря ты редкостный тугодум. Соломенная башка. Ну, я давно тебе говорила.

– Да, на комплименты ты мастер.

– Но твои мозги мне, к счастью, без надобности. Просто присмотрись как фотограф и ответь на простой вопрос: это фотомонтаж? Подделка?

– Ну да. А что же ещё?

– Ладно, давай спрошу по-другому. Представь, что этот район ты видишь впервые. И город вообще не знаешь. Перед тобой только это фото. Тебя попросили проверить его на подлинность. Твоё мнение?

– Гм…

Подойдя вплотную к стене, он прищурился и всмотрелся:

– Если монтаж, то очень добротный. Контуры подогнаны идеально, никаких швов, оттенки естественные… Однозначно судить нельзя, нужно увеличение, желательно многократное. Но вот так, навскидку, я бы сказал, что фотография настоящая.

– Что и требовалось доказать, – удовлетворённо кивнула Кира.

– Я повторяю – это лишь первое впечатление, а не экспертный вывод. Не вздумай ссылаться на меня, даже анонимно.

– Расслабься, Логвин. Сказала же – нужен был свежий взгляд, вот и всё.

– Но с чего ты вообще этим озаботилась? Ладно, монтаж – дорисовали башню. И что? Не вижу проблемы. Тут ведь не документ, а художественное фото. Монтируй сколько угодно. Или я чего-то не понимаю?

– Тьфу, да не в фотографии дело! Сама по себе она – ерунда, конечно. Мелкая странность, ещё одна монетка в копилку.

– Хорошо, а крупная странность в чём? Ради чего ты здесь? Давай, не тяни. Обмен намёками – сама же хотела?

– Да. Значит, так…

Она огляделась, придвинулась к нему ближе и понизила голос:

– Чисто гипотетически, Логвин. Есть некий миллиардер, который скрывается от людей. И у него есть некая галерея с картинами. Но картины – только прикрытие. А на самом деле галерея нужна совсем не для этого.

– Для чего же тогда?

– Пока без конкретики. Но главное ты услышал.

Стэн удивлённо хмыкнул:

– История впечатляет. Но я вот думаю… Если доля правды тут есть, то не оторвёт ли этот условный миллиардер кому-нибудь голову? Ну, к примеру, одной условной блондинистой журналистке? Он ведь не мелкий перепуганный лавочник. И даже не мэр, которого все пинают из года в год без всяких последствий…

– Это мы ещё поглядим, кто кому и что оторвёт… Ладно, Логвин, очередь за тобой. Как тебя сюда занесло?

– Слушай, Вишниц, мне даже немного стыдно. У меня всё на порядок скромнее. Чисто гипотетически, есть загадочная картина, из-за которой пропал художник. Хотя пока это и гипотезой назвать трудно. Фантазия, так будет вернее. Не знаю даже, как эта картина выглядит. Честно.

Кира чуть усмехнулась и поправила ему галстук:

– Верю, Логвин, чего уж там. Ты, конечно, тупица, но не завравшаяся скотина. Только этим ты мне и нравишься… Не хочешь, кстати, в «Курьер» вернуться? Нам толковый фотограф не помешает.

– Можно подумать, у вас своих не хватает. Даже мэрию, вон, умудрились с воздуха снять. Неплохо ведь получилось, парень ваш постарался. Как там его зовут? Впервые вижу фамилию. Или ты уже и с ним перегрызлась?

– Почему сразу «перегрызлась»? – Кира раздражённо дёрнула плечиком. – Хватит изображать меня какой-то чокнутой ведьмой! Ну, высказала ему вчера свои замечания. На тему того, что он мог бы снять и получше. Ты же видел газету, снимок чуть-чуть размытый.

– Вот именно что «чуть-чуть». А ты ждала, что он тебе с самолёта каждую пылинку сфотографирует? Каждый заусенец у той дряни под крышей?

– А вот ты – сфотографировал бы, я знаю. Поэтому и говорю, возвращайся, хватит маяться дурью. Или ты, может, меня боишься, поэтому и сбежал?

– У тебя мания величия, Вишниц. Открою тебе секрет – мир не крутится только вокруг тебя. А ушёл я потому, что были причины.

Стэн замолчал, не горел желанием вдаваться в подробности. Кира пренебрежительно махнула рукой и хотела сказать что-то ядовитое, судя по её мимике. Но так и не успела.

– Мисс Вишниц!

Импозантный брюнет с бородкой шёл к ним, доброжелательно улыбаясь. Он даже руки слегка расставил, будто готовился обнять репортёршу, как любимую родственницу:

– Неужели я перепутал время? Мне казалось, до нашей встречи ещё почти полчаса…

– Не волнуйтесь так, мистер Юхнер, – сказала Кира. – Ничего вы не перепутали. Я просто пришла пораньше, чтобы прочувствовать атмосферу. Хотела изнутри взглянуть на проект, который вы так удачно курируете.

– О, атмосфера тут совершенно особенная! Особенно ближе к вечеру, когда идёт основной наплыв посетителей. Но и сейчас, как видите, публика уже собирается. Людей интригует новое, необычное.

– Да, необычного тут хватает. – Журналистка покосилась на башню. – Сама я, честно признаться, не настолько близка к искусству. Поэтому взяла с собой консультанта. Знакомьтесь, это Стэн Логвин. Специалист по визуальным решениям.

Кира улыбнулась мило и кротко, как пригревшаяся на солнце гадюка. Куратор Юхнер с интересом взглянул на Стэна:

– Чрезвычайно рад. Хотя был уверен, что знаю всех арт-критиков в городе.

– Здравствуйте, мистер Юхнер. Я не арт-критик в… э-э-э… классическом понимании. Мой интерес скорее прикладного характера. И да, примите мой комплимент – фотографии весьма недурны.

– Польщён высокой оценкой. Но позвольте провокационный вопрос, недурны исключительно фотографии? Живописная часть Салона вызывает у вас меньший энтузиазм? Именно такой подтекст почудился мне в ваших словах.

– Верно, – подтвердил Стэн. – Живопись – это не мой конёк. Не все эксперименты могу по-настоящему оценить. Но раз уж речь зашла… Мистер Юхнер, я тут подслушал кое-какие кулуарные разговоры… Так вот, насколько я понял, не все художники, способные блеснуть на Салоне, оказались среди участников.

– Речь о ком-то конкретном?

– Одно имя мне запомнилось – Эрик Белл. Судя по отзывам, настоящий талант с какой-то необычной картиной.

Куратор задумался:

– Погодите-ка… Эрик Белл… Знаете, я старался лично оценить все картины, представленные на выставку, но их очень много, как вы могли убедиться… Впрочем, припоминаю – да, одарённый юноша. Мне доводилось о нём слышать и раньше, видел пару его полотен на других выставках. Потенциал у него определённо есть. Я был бы рад увидеть мистера Белла и на нашем Салоне. Но, увы, не сложилось…

– Что ему помешало?

– Подробностей я не знаю. Этим занимался мой ассистент.

– Было бы любопытно с ним побеседовать.

– Право же, мистер Логвин, стоит ли так зацикливаться на одном-единственном живописце, пусть и талантливом? У нас в экспозиции десятки других достойных имён, чьи работы ожидают зрительского внимания…

Кира долго и с интересом слушала, но теперь решила вмешаться. Она непринуждённо тронула куратора за плечо:

– Мистер Юхнер, у каждого свои предпочтения и причуды. Мне кажется, будет правильно, если мистер Логвин удовлетворит своё любопытство. Пусть ваш ассистент уделит ему пять минут. Вы ведь не сочтёте такую просьбу наглостью с моей стороны?

– Ни в коем разе, мисс Вишниц! – поспешно сказал куратор. – Но, видите ли, тут есть досадное техническое препятствие. Мистер Ингвардсен вчера сказался больным, и его сейчас нет на месте…

– Ах, мистер Юхнер, – сказала Кира с печалью в голосе, – ну разве это проблема? Дайте мистеру Логвину домашний номер мистера Ингвардсена – и дело с концом. Пусть дальше разбираются сами. А мне уже не терпится приступить с вами к интервью один на один. Надеюсь, наше желание обоюдно.

– Да-да, конечно!

Куратор вытащил из кармана записную книжку в кожаном переплёте с тиснением, быстро перелистал:

– Итак, мистер Логвин, вот его номер.

– Диктуйте.

Стэн достал свой потрёпанный картонный блокнот. Пока он корябал цифры огрызком карандаша, Кира стояла со скучающим видом. А когда он закончил, бросила на него красноречивый взгляд, в котором читалось: «Будешь мне должен». Взяла куратора под руку и удалилась, цокая каблучками.

Ещё несколько минут Стэн бродил по выставочному залу, рассматривал фотографии. Жанровый разброс впечатлял: от мрачного реализма (землекопы, перемазанные донельзя, натужно выгребают лопатами мокрую, тяжёлую глину) до шуточных коллажей (двое детишек разинув рты стоят перед циклопическим тостером величиной с двухэтажный дом).

Стэн спросил себя – интересно, а что он сам сфотографировал бы, если бы стал участником? Впрочем, глупый вопрос. Чтобы поучаствовать в выставке, надо о ней как минимум знать заранее. А откуда бы он узнал? В пресловутом «Курьере» он до сих просматривал только новости, сиречь криминальную хронику. Не из интереса, конечно, а по необходимости, чтобы ориентироваться в текущих раскладах. Ну, иногда читал ещё репортажи с боксёрских рингов и смотрел коэффициенты тотализатора. Рубрика же, которая про искусство, существовала где-то в перпендикулярной плоскости…

Он взглянул на часы и вышел из зала.

На стене в вестибюле неожиданно обнаружился таксофон. Выглядел он причудливо, не обычный прямоугольный ящик, а полушарие, посверкивающее хромом. И повесили его, вероятно, больше для красоты, чем для дела. Но всё-таки он работал – Стэн, услышав гудок, набрал нужный номер.

Ответа не было долго, почти минуту. Потом, однако, всё же раздался голос, вялый и сипловатый:

– Да.

– Добрый день. Могу я поговорить с мистером Ингвардсеном?

– У аппарата.

– Прошу прощения за беспокойство. Моя фамилия Логвин, ваш номер я получил от мистера Юхнера. Хотел бы с вами проконсультироваться по поводу выставки.

– Слушайте, мистер… э-э-э… Сейчас не самый подходящий момент. Давайте позже, дня через три… Или лучше через неделю…

– Я не отниму у вас много времени. Вопрос касается одного из художников…

На том конце провода послышался странный треск. Собеседник выругался сдавленным шёпотом. Стэн спросил:

– Мистер Ингвардсен, всё в порядке?

– А? Ну, это как посмотреть…

– Нужна помощь? Давайте я к вам подъеду.

– Не лезьте в это, мой вам совет… Держитесь подальше…

– Просто скажите адрес.

Несколько секунд было тихо, и Стэн уже собирался напомнить о себе собеседнику, но тот заговорил сам:

– Это полный бред… Вчера, потом ночью…

– Мы во всём разберёмся. Где вы живёте?

– Оловянный проезд, дом тридцать один… Но я же вам сказал…

– Ждите.

Стэн метнулся к гардеробщику, забрал шляпу и плащ, выскочил на улицу. Добежал до парковки, прыгнул за руль. Машина рванула с места, разбрызгав лужу. Улица полетела навстречу, дождь размазался по стеклу.

Ехать, к счастью, было недалеко. Время тоже было удачное, между утренними и предобеденными заторами. Стэн пару раз почти проскочил на красный, успев буквально в последний миг.

Нужный кондоминиум примостился чуть в стороне от дороги. Трёхэтажный кирпичный дом на дюжину квартир, не роскошный, но солидный и основательный. Стэн припарковался у входа. На крыльцо как раз вышла дама с таксой на поводке, и он крикнул:

– Мисс, придержите дверь, если можно! Огромное вам спасибо…

Мельком взглянул на список жильцов. Нужная фамилия в середине, второй этаж… Лестница широкая, с отполированными перилами… Горшки с цветами на подоконниках… Лампы в коридоре светят уютно, мягко…

Он постучал и, не дождавшись ответа, положил ладонь на дверную ручку.

Дверь приоткрылась.

Стэн вытащил свой восьмизарядный «сверчок» и шагнул в квартиру.

Хозяина он обнаружил в гостиной.

Мистер Ингвардсен сидел в кресле и, вопреки опасениям, был не мёртв. По крайней мере, дышал. Но пребывал при этом в некоем подобии транса: застывший взгляд, приоткрытый рот, меловая бледность.

Стэн окликнул его, потряс за плечо.

Хозяин дёрнулся, судорожно вздохнул и вытаращился на гостя:

– Вы кто? Как вы сюда попали?

– Стэн Логвин, мы только что говорили по телефону. У вас открыта входная дверь. Почему, кстати?

– Дверь? А, ну да… Выходил на лестницу, сидел на ступеньках… Но всё без разницы, хоть в квартире, хоть там… И спрячьте пистолет, он вам не поможет…

– Я думал, вам угрожает опасность. Что тут случилось?

– Вы не поверите, сколько раз я задавался этим вопросом… Поймите, мистер, я ведь не псих и даже не алкоголик. Но из-за этой треклятой выставки всё идёт кувырком. И вот зачем я, спрашивается, остановился тогда? Надо было пройти мимо, послать подальше того юнца вместе с его картиной…

– Позвольте, я угадаю. Юнец – это Эрик Белл?

– Он самый, пёс его задери.

Хозяин обречённо махнул рукой и умолк. Стэн, оглядевшись, заметил в углу на столике коньячный графин.

– По-моему, мистер Ингвардсен, вам не помешало бы выпить.

– Не поможет, я пробовал. Впрочем, давайте, почему бы и нет.

– Я налью, если вы не против.

Стэн плеснул в бокал янтарную жидкость. Хозяин сделал пару глотков, но, кажется, даже не почувствовал вкуса. Так и сидел, уставившись в стену перед собой.

– Расскажите всё по порядку, – попросил Стэн. – Вы, насколько я понял, занимались отбором картин для выставки?

– Да… Крайний срок был – неделя перед открытием. К этому времени мы сформировали список участников. Морока та ещё, говоря откровенно. У нас ведь каждый халтурщик мнит себя непризнанным гением. Некоторые, услышав отказ, чуть ли не в лицо мне плевали. Нет, я всё понимаю, мы ищем новое, нестандартное, – но рисовать ведь надо уметь! Хотя бы самую малость! А эти бездари… В общем, предварительный отсев наконец-то кончился. На следующий день я приехал в галерею с утра. Надо было решить ещё кучу организационных вопросов, распределить картины по залам. Ну и мистер Юхнер должен был лично оценить всё отобранное…

Ингвардсен опять замолчал, и Стэн подбодрил его:

– Продолжайте, пожалуйста.

– Я припарковался у служебного входа, как всегда. И увидел, что на крыльце меня дожидается этот парень. Картина была при нём. Не очень большая – три на два фута. Он начал объяснять, что, дескать, не успел уложиться в срок, но очень хочет участвовать. Просил сделать для него исключение.

– И как вы на это отреагировали?

– Посочувствовал ему. Разрешил показать картину.

– Ага… – Стэн вдруг ощутил волнение. – Ну, и что на ней было?

5

Ингвардсен угрюмо вздохнул. Молча отхлебнул из бокала.

– И всё-таки, – сказал Стэн, – что было на холсте?

– Я не помню.

– Не помните? В каком смысле?

– В буквальном! Начисто забыл, понимаете? В памяти только и осталось, как он повернул картину лицевой стороной ко мне. А дальше – будто туман перед глазами… Или не туман даже, а такой, знаете, клубящийся свет. В себя я пришёл уже в своём кабинете, сидел за столом, обхватив голову руками. Сердце колотилось как бешеное… Ещё минут десять пришлось сидеть, чтобы успокоиться. Потом кое-как поднялся, пошёл работать.

– А Эрик? С ним что?

– Не знаю! Сколько раз я должен повторять? На всякий случай я выглянул на улицу снова, но его уже не было. И в здание он, похоже, не заходил, никто из моих коллег с ним не пересекался.

– А картина?

– Он её забрал, очевидно.

– То есть на выставке её нет? Вы в этом абсолютно уверены?

Хозяин дома взглянул на гостя как на полного идиота. Стэн терпеливо сказал:

– Да-да, вы только что объяснили, что не помните нарисованное. А Эрик так и не записался на выставку. Но я сейчас не об этом. Возможен ведь и другой вариант, рассуждая теоретически. Кто-то присвоил картину Эрика, выдав за свою. И теперь получает чужую славу. Поэтому я и спрашиваю, может, какая-нибудь из выставленных картин вызывает сомнения? С точки зрения авторства, я имею в виду.

– Полная ерунда. Все представленные картины прошли отбор. Это-то я помню отлично. И точно знаю их авторов. Любой обман исключён, для нас это вопрос чести.

– Что ж, спасибо за пояснение.

Стэн прошёлся по комнате, размышляя. Версию с подменой картины он и сам считал малоправдоподобной. Но и история с внезапной потерей памяти тоже не внушала доверия. Наоборот, теперь к Ингвардсену стало ещё больше вопросов.

– Ну хорошо, – сказал Стэн. – Допустим, с Эриком всё было именно так, как вы рассказали. Но это было две недели назад. А сейчас с вами что творится? На вас лица нет.

– Вы надоедливы совершенно до неприличия. Но лучше уж вы, чем… Как, вы сказали, ваше имя?

– Стэн Логвин.

– Это ваш стиль – прийти с пистолетом, чтобы поговорить о живописи? Впрочем, не отвечайте, мне всё равно. Так вот, мистер Логвин, тот инцидент с картиной не прошёл для меня бесследно. Он смутил меня, выбил из колеи. Хотя поначалу это было не так заметно. Я продолжал работать, выставка успешно открылась. Но постепенно я замечал, что смотрю на всю эту затею уже другими глазами.

– Поясните, будьте любезны.

– Это не так-то просто на самом деле. Сам уже не впервые пытаюсь сформулировать для себя. Раньше всё было ясно: я отбираю качественные картины для галереи, отсеиваю бездарности. Честно выполняю свою работу и получаю за это деньги. И нет, мой интерес не был исключительно меркантильным, я действительно ценю живопись, но… После того злополучного эпизода появилось что-то ещё.

Снова повисла пауза. Ингвардсен, допив свою порцию, задумчиво постукивал ногтем по тонкой стенке бокала. Стэн не торопил его.

– Знаете, – сказал Ингвардсен, – всё это довольно забавно, если взглянуть под определённым углом. Вы ведь были на выставке? Видели фаворитов? Взять тот же «Ужин в беседке» – это и правда неплохая работа, автор достоин аплодисментов. Но она хороша именно своей новизной, провокационной темой и подчёркнутой гротескностью исполнения. Некоторые, однако, уже восприняли успех «Ужина» как сигнал и начали штамповать своё по этому образцу. И так случается раз за разом: за талантом-новатором, словно стадо, тянутся эпигоны, халтурщики, которых интересует лишь гонорар.

– Ваш нынешний нервный срыв из-за этого?

– Нет, разумеется, всё сложнее. Это я вам пытаюсь обрисовать контекст, в котором существую и мыслю… А встряска от встречи с Беллом что-то дополнительно сдвинула в моём восприятии. Я стал иначе видеть картины. Помимо привычной дихотомии «халтура – качество» я ощущаю что-то ещё. Трансцендентное, не поддающееся вербальному выражению. Да, вот именно, ощущаю, но не могу зафиксировать.

Говоря это, Ингвардсен всё сильнее приходил в возбуждение. Бледность сменялась нездоровым румянцем. Речь ускорялась, дикция становилась невнятной.

– Как будто, – продолжал он, – что-то мелькнуло перед глазами, оставив только след на сетчатке. И вы рефлекторно поворачиваете голову, но так и не успеваете разглядеть. Иногда мне даже при этом чудится какой-то электрический треск, хотя это уже, наверно, галлюцинации. Это накапливалось все последние дни, медленно и подспудно, я старался не обращать внимания, но вчера понял, что уже не смогу работать. Отпросился и вот сижу здесь один.

В дверь постучали – громко, настойчиво. Ингвардсен испуганно вздрогнул, прервался на полуслове.

– Кого-то ждёте? – шёпотом спросил Стэн.

– Нет, но…

Входная дверь отчётливо скрипнула. Из прихожей спросили:

– Мистер Ингвардсен? Вы ведь дома?

Хозяин квартиры съёжился. Стэн отскочил за сервант; рифлёная рукоятка «сверчка» плотно легла в ладонь. В гостиную вошли трое – тщедушный пожилой господин в очках и два здоровяка спортивного вида.

– Стоять, – сказал Стэн, подняв пистолет. – Без резких движений. Кто вы?

«Спортсмены» замерли и набычились, а пожилой посмотрел на Стэна с доброжелательным любопытством:

– Я доктор Гланц, а это мои помощники из клиники «Талый лёд». Рад с вами познакомиться. Вы коллега мистера Ингвардсена?

– Вопросы пока что задаю я. Ингвардсен, вы их знаете?

– Д-да… Но я их не приглашал…

– Мы пришли, чтобы вам помочь, – мягко произнёс доктор. – Вы ведь и сами наверняка понимаете, что помощь не будет лишней.

– Что за клиника? – спросил Стэн. – Психбольница?

– Ну что вы! К чему такая предвзятость? Просто тихое, уединённое место, где люди отдыхают от суеты и могут разобраться в себе. Санаторий, по сути дела. Мистер Ингвардсен однажды гостил у нас и, смею надеяться, не был разочарован.

– Кто вас вызвал сейчас?

– Соседка увидела, что мистер Ингвардсен сидит на ступеньках с несколько… гм… отрешённым видом. Она позвонила в службу экстренной помощи, а оттуда звонок переадресовали нам. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство? И уверяю вас, огнестрельное оружие не понадобится.

Ингвардсен пошевелился в кресле и буркнул:

– Уберите пистолет, Логвин. Доктор прав, мне лучше поехать с ними.

Здоровяки шагнули к нему, помогли подняться и повели к двери. Сам он, вероятно, ушёл бы недалеко, спотыкался почти на каждом шагу, ноги подгибались. Доктор ненавязчиво намекнул:

– Будет, полагаю, разумно запереть квартиру снаружи. Никто ведь не собирается здесь остаться?

– Нет, – сказал Стэн, – я тоже ухожу.

Вернув «сверчок» в кобуру, прикрытую пиджаком, он вышел вслед за хозяином. Последним квартиру покинул доктор. Ингвардсен повернул ключ в замке и сказал бесцветно:

– Слушайте, Логвин… Вы же от Юхнера приехали, правильно? Насчёт выставки скажите ему, что эти картины… Ну, в общем, это действительно шаг вперёд, но всё-таки ещё не прорыв. Пусть ищет что-то другое. Хотя я так и не понял, что именно.

Он тяжело спустился по лестнице, поддерживаемый «спортсменами» с двух сторон. Доктор же, приостановившись, протянул Стэну визитную карточку:

– Возьмите, мистер Логвин, на всякий случай. Я ведь правильно расслышал вашу фамилию? Обращайтесь, если почувствуете, что и вам пора отдохнуть.

Стэн не нашёлся, что на это ответить, и молча принял визитку. Выйдя на крыльцо, проследил, как Ингвардсена сажают в просторный, но несколько старомодный универсал с треугольно-вытянутым капотом. Передние крылья напоминали гипертрофированные надбровные дуги. Машина заурчала и тронулась, солидно и плавно.

Выкурив сигарету, Стэн тоже сел за руль. И уже отъехав от дома, вспомнил вдруг фразу Ингвардсена: «Чудится иногда какой-то электрический треск». А ведь и правда – был такой треск во время телефонного разговора. Ингвардсен даже выругался тогда. Обычные помехи на линии? Может быть…

Каждую из сегодняшних странностей нетрудно объяснить по отдельности. Но слишком уж быстро они накапливаются. И непонятно пока, в какую картину (да, каламбур) сложатся в результате.

Стэн свернул на очередном перекрёстке.

Взгляду открылся полицейский участок, в ведении которого находился Широкий мост и прилегающие районы. Обшарпанное серое здание с массивным карнизом вызывало желание побыстрее проехать мимо. Стэн так и сделал, припарковался в конце квартала. Его интересовал не участок как таковой, а кое-кто оттуда.

Забегаловка на углу встретила его запахом бургеров и многослойным табачным дымом. У стойки цедили кофе двое патрульных в форме. Стэн вежливо кивнул им и направился в дальний угол, где за столиком скучал Тощий Фрэнки.

– Ну надо же, – сказал Фрэнки лениво, – какие гости. А я уже беспокоился, обед наступает, а я сижу тут с пустым желудком и никому не нужен. Как старый мерин в стойле: и пристрелить жалко, и кормить уже вроде не за что. Скучный пошёл народ и жадный не в меру, вот что я тебе скажу, малыш Стэн.

– Тебе как обычно – двойной с индейкой?

– Стабильность в моём возрасте – добродетель, продиктованная необходимостью.

Сделав знак официантке, Стэн вновь повернулся к Фрэнки. Тот, кажется, ещё сильнее осунулся с момента последней встречи, которая состоялась месяца три назад. Глаза запали, бритый череп обтягивала землистая кожа. Редкая седая щетина на подбородке напоминала налипший пепел.

Стэн не спешил завязывать разговор. Дождался, пока Фрэнки получит свой двойной бургер и сжуёт его весь. Тощий нытик терпеть не мог, когда его торопили и отрывали от дел, важнейшим из которых числился приём пищи. Такой уж это был человек – бывший детектив-ас из городской полиции, который изрядно попортил кровь не только местным бандитам, но и собственному начальству. Вследствие чего получил могучий пинок под зад, так и не выслужив нормальную пенсию.

– Ну, – сказал Фрэнки, вытирая пальцы салфеткой, – для начала недурно. Так каким же ветром тебя сюда занесло, мой юный друг с фотоаппаратом?

– Пришёл поговорить с умным человеком.

– Правильный подход, одобряю. И чем же я, такой умный, буду тебе полезен?

– Хочу посоветоваться. Ситуация следующая, мне тут предложили наведаться в один клуб. Развеяться, так сказать, отдохнуть от трудной работы…

– Это у тебя-то работа трудная? – хмыкнул Фрэнки. – Льстят тебе, малыш Стэн. Врут беззастенчиво и коварно.

– Вот и я что-то беспокоюсь, нет ли подвоха? А лучше тебя советчиков не найти.

– Что за клуб?

– «Жёлтый глаз», недалеко от моста. Вечером хочу заглянуть.

Фрэнки поскрёб кадык, выпирающий над грязноватым воротником. Посмотрел на Стэна и пробурчал:

– Ну-ну.

– Меня предупредили – клуб непростой. Можешь расшифровать? Догадки-то есть, но хотелось бы твою версию.

– Лучше послушай сказку. Жил-был на свете парень по кличке Коготь. Характер он имел, как ты понимаешь, мягкий и незлобивый. И было место, где он хозяйничал. Весёлое место, на зависть всем. Люди туда приходили выпить и поразвлечься. Уходили довольные. Возвращались домой, а через пару дней по-тихому испарялись куда-то. Не все, конечно, а только некоторые. Вот так-то. Удивительные случаются вещи.

– Угу… – Стэн задумался на некоторое время. – Коготь, значит, хозяин клуба… Ну, тут я не удивлён. А вот про исчезновение людей – поподробнее, если можно. Ты расследовал это дело?

– Не было такого расследования. В том-то и соль, малыш. Точнее сказать, было несколько разрозненных дел, но их не объединили в одно.

– Это почему?

– За отсутствием формальной причины. Да, люди пропадали после посещения клуба. Но ведь не сразу! Ты чем меня слушал только что? Задницей? Повторяю по буквам – уходили они свободно. И два-три дня после этого жили обычной жизнью. Ели, спали, ругались, гадили. А потом просто исчезали. Никаких требований о выкупе или следов насилия в доме.

– Эти исчезнувшие знали друг друга?

– Нет. И вообще, между ними – ничего общего. Ну, кроме визита в клуб. Возраст, круг общения, доходы – всё разное. Я чуть голову себе не сломал, искал хоть мало-мальскую связь. Но только время потратил.

Стэн хмуро кивнул. Подумал – ну вот, час от часу не легче. Мало было одного пропавшего без вести, так теперь ещё и нераскрытая серия вывалилась из прошлого…

– Давно это было, Фрэнки?

– Началось года два назад. Набралось полдюжины случаев. Это ещё при мне. До того, как меня турнули.

– На всякий случай всё-таки уточню – никого из них так и не нашли?

– Никого, малыш. И раз уж ты не просто так заявился, а за советом – не суйся в эту помойку. Смердит. Хотя многие почему-то не замечают.

– Да, – буркнул Стэн, – сегодня мне уже намекали.

– Ну, видать, я всё-таки не единственный в этом городе, у кого мозги уже не отсохли. Это даже немного радует.

Стэн хотел уже распрощаться, но решил всё-таки забросить ещё один крючок наудачу. Поинтересовался:

– А про Роггендорфа что скажешь? Ну, про миллиардера?

– Ха! – Теперь Фрэнки изучал его с весёлым недоумением. – А ты, малыш, сегодня не мелочишься, да?

– Так уж вышло. Я и сам не рад, поверь на слово.

– И что же, позволь спросить, тебя интересует конкретно?

– Галерея прежде всего. Дошёл слух, что она – прикрытие для чего-то другого. Как полагаешь, стоит прислушаться? Ну и вообще, расскажи, что знаешь.

– Беседа у нас, смотрю, получается обстоятельная. На голодный желудок как-то оно неправильно, не находишь?

– На голодный? Серьёзно?

– Малыш, к чему это жлобство? Оно тебе не идёт. И кстати, в горле от всей этой трепотни уже пересохло.

Вздохнув, Стэн снова кликнул официантку. Она поставила перед Фрэнки ещё один индюшачий бургер и пинту пива. На этот раз процесс насыщения продлился несколько дольше.

– Так о чём бишь мы? – Фрэнки сыто моргнул и развалился на стуле с видом заправского гедониста. – А, ну да, о мистере Роггендорфе. Тут я тебя немного разочарую, мой щедрый друг. Все эти твои слухи, мягко говоря, не новы. Они гуляли уже в те годы, когда я был сопливым стажёром. Весёлое было времечко, между прочим. Я даже облысеть ещё не успел. А какие тут, у моста, девчонки водились – просто фейерверк полнолунный…

– Не сомневаюсь. Но давай, может, ближе к делу?

– Не груби, щегол. – Фрэнки одним глотком допил пиво. – А Роггендорф твой – хитрая сволочь. Знаешь, сколько раз его подловить пытались? Замучаешься считать.

– На чём подловить?

– Да на чём угодно. На налогах хотя бы. Но утёрлись, само собой. У него там такая свора защиту держит: адвокаты, лоббисты, чиновники на прикорме. На моей памяти был единственный случай, когда ему нервы по-настоящему потрепали. Лет пятнадцать назад. Ты тоже, наверно, слышал, скандал был на загляденье.

– Я в другом городе тогда жил. Оканчивал школу.

– А, ну говорю же – щегол. Но было увлекательно, да. Санаторий перетрясли до фундамента.

– Стоп, какой санаторий?

– Да есть тут один, миль десять за городом. «Мокрый снег» или как-то так, выскочило из памяти. Старею, ничего не поделаешь.

Стэн уже устал удивляться. Машинально нащупал во внутреннем кармане визитку, полученную от доктора, но не стал её доставать. Спросил:

– И что не так с санаторием?

– Его Роггендорф спонсирует. А один журналюга тявкнул – там, дескать, опыты над людьми. Журналюгу, конечно, заткнули сразу, но вонь пошла… В санатории, правда, всё оказалось чисто, комар носа не подточит. Такие вот дела, малыш Стэн. Чего ты насупился?

– Да так. День сегодня насыщенный. Похмельные художники, психи, миллиардер. А накануне ещё и Вестник ждал в переулке.

Фрэнки вытаращил глаза и начал медленно подниматься. Аккуратно обошёл стол, не выпуская Стэна из виду, и кинулся прочь, на улицу.

6

В клуб «Жёлтый глаз» Стэн приехал к вечеру.

Сумерки заполнили город, мокрые и холодные. Туман над рекой пропитался мраком. С клубной парковки смутно виднелся мост, до него было ярдов триста. Его опоры, массивные и тускло подсвеченные, походили на крепостные башни. А дальше, за ними, туман сгущался уже так плотно, что ничего нельзя было рассмотреть.

Над входом в клуб призывно сияла вывеска в форме глаза. Радужку заменяла стилизованная луна – Падчерица, но не уныло-блёклая, как в реальности, а приукрашенная, нарядно-лимонная. Вместо зрачка чернел женский силуэт со всеми сопутствующими изгибами.

В зале царила интимная полутьма. Народу было пока немного. Стэн занял маленький столик с краю, чтобы видеть и зал и сцену. Заказал себе виски – чистый, без льда – и ещё раз внимательно огляделся.

Публика была здесь приличная, но без вызывающей роскоши. Мужчины при галстуках, дамы в коктейльных платьях. Над столами витал сигаретный дым. Короче говоря, вопреки страшилкам от Фрэнки ничего зловещего здесь пока не наблюдалось. Хотя, конечно, Стэн и не ожидал, что на него с порога набросятся бандиты с ножами. Или маньяки с пилами.

Саксофонист на сцене, невысокий и пожилой, наигрывал блюз. Ему никто не аккомпанировал. Мелодия не имела строгого, чётко выверенного ритма. Она как будто блуждала в табачной дымке, искала выход наружу из душного полумрака, сквозь полог туч в бескрайнее небо, где луны светят чисто и ясно.

От этих звуков щемило сердце и прорастали воспоминания о чём-то прекрасном, чего никогда не происходило. Как будто заново расцветал позабытый сон, в котором люди не скалятся друг на друга, не впадают в лунный психоз и не таскают с собой заряженные стволы.

Казалось, ещё минута и сон проявится окончательно, станет материальным, а город растворится бесследно, вместе с туманом и сквозняками, конторами и дорогами, монорельсовыми путями и картинами в галереях.

Стэн слушал, а сигарета тлела в руке, осыпаясь пеплом на стол.

Когда саксофонист доиграл, ещё несколько секунд висела полная тишина, потом ему негромко захлопали. Стэн встряхнулся, сунул окурок в пепельницу. Глотнул виски и вновь задумался о произошедшем в обед.

Тогда, в забегаловке рядом с полицейским участком, он не стал преследовать Фрэнки. Было бы глупо устраивать беготню на глазах у копов. Но то, как тощий любитель бургеров отреагировал на упоминание Вестника, не добавило оптимизма.

И вообще, это дело о пропавшем художнике разбухало и ширилось с пугающей быстротой, хотя поначалу казалось простеньким. Охотнее всего Стэн сейчас позвонил бы Эмили и сообщил бы ей, что ничего не выйдет. Тем более что даже не взял аванс. Да, формально он в своём праве, но…

– Встречайте, – сказал ведущий. – Саманта Найт, несравненная и прекрасная.

На сцену вышла певица.

Стэн медленно поставил стакан на стол.

Она была в тёмно-красном облегающем платье. Этот наряд казался и строгим, и волнующе-чувственным – сногсшибательный парадокс. Он не скрывал достоинств и всё равно будоражил воображение. Узкий подол прикрывал колени, но подчёркивал округлые бёдра. Ткань обтягивала высокую грудь, а тонкие плечи были открыты.

Стэн не запомнил ни единого слова из её песни, лишь смотрел неотрывно, боясь вздохнуть. Луч прожектора выхватывал фигуру певицы из полумрака, и свет струился по её распущенным волосам, отблёскивал платиной.

Потом она замолчала.

Он понял это лишь потому, что свет изменился. Погас прожектор, а обычные лампы засветились чуть ярче. Люди за столами задвигались. Певица отступила от микрофона. Какой-то тип, сидевший у сцены, подскочил, неистово аплодируя.

Женщина в красном поклонилась коротко и изящно, помахала рукой всем зрителям сразу. Равнодушно кивнула типу у сцены, который пожирал её взглядом. Медленно оглядела зал, словно выискивая кого-то.

И посмотрела прямо на Стэна.

Он сначала подумал, что ему померещилось. Даже оглянулся на всякий случай, но позади не обнаружилось никого. Певица же, заметив его сомнения, улыбнулась. А затем спустилась со сцены и подошла к нему.

Стэн ущипнул себя, но наваждение не развеялось.

– Вы позволите?

– Да, – сказал он, приподнимаясь, – прошу вас.

– Благодарю. Вы не из наших завсегдатаев, верно? Я вас раньше не видела.

– Впервые зашёл.

Глаза у неё были большие, голубовато-серые.

– Вы не очень-то многословны, – констатировала она. – Но, надеюсь, вам понравилась песня?

– Не знаю, – честно признался Стэн, – я её не слышал. Смотрел на вас.

Она засмеялась:

– Я могла бы обидеться, что вы не оценили мой вокальный талант. Но ваш простодушный комплимент мне по вкусу. Как ваше имя?

– Стэн.

– А моё – Саманта, но вы, наверное, уже знаете. Рада знакомству, Стэн. Хоть вы и скромничаете, но мне почему-то кажется – вы из тех, кто умеет смотреть и слушать по-настоящему. Поэтому я и подошла к вам.

– Это лучшее, что со мной случилось сегодня.

– Только сегодня?

– Я боюсь отпугнуть вас, переборщив с комплиментами.

– Не волнуйтесь, я не пугливая.

– Буду знать. Разрешите вас угостить?

Она качнула головой с сожалением:

– Не сочтите за грубость, но откажусь. Расслабляться мне пока рано. Так что, если не возражаете, посижу с вами просто так минуту-другую.

– А вы давно выступаете в этом клубе?

– Года два, пожалуй. А что?

– Жалею, что раньше не заходил.

– Ну, это поправимо. Мы ведь встретились всё-таки, разве нет?

– Вы правы. Буду сегодня слушать все ваши песни.

По её лицу пробежала тень:

– Сегодня не самый удачный вечер. Да, обычно я пою допоздна, но сейчас мне надо уехать. Меня ждёт… А впрочем, неважно, это не относится к делу. Не всегда мы занимаемся тем, что нам по душе…

– У вас неприятности?

– Нет-нет, Стэн, всё хорошо. Не берите в голову. Лучше расскажите мне что-нибудь о себе. Чем вы зарабатываете на жизнь?

Стэн ощутил неловкость. Он бы, конечно, мог поведать о том, как вчера шпионил за бизнесменом, который, в свою очередь, проворачивал какую-то махинацию за спиной у партнёров. Или о том, как на прошлой неделе выследил, где почтенный отец семейства прячет молодую любовницу. Но вряд ли эти истории впечатлили бы красавицу в красном платье.

– Я фотограф, – ответил Стэн.

– Правда? Значит, не зря я предположила, что у вас особенный взгляд. Это, наверно, интереснейшая профессия?

– Да, пожалуй. Хотя бывает по-всякому.

– Вы по-прежнему лаконичны. Но теперь я понимаю причину. Ваш инструмент – не слова, а изображения. Мне служит микрофон, а вам – фотовспышка. Что ж, я заинтригована и очень хочу увидеть ваши работы. У вас своё ателье?

– Жаль вас разочаровывать, но у меня всё несколько прозаичнее. Начинал как штатный фотограф в полицейском участке. Потом перешёл в газету. Сейчас работаю… гм… несколько бессистемно. Выполняю разовые заказы.

– А меня вы сфотографируете?

– С большим удовольствием. В следующий раз приду с фотоаппаратом и, если владелец клуба не будет против…

– Давайте я предложу другой вариант. У вас карандаш найдётся? И листок бумаги?

– Да, вот.

Она нацарапала на странице, вырванной из блокнота, несколько цифр:

– Вы понимаете, Стэн, я действительно люблю этот клуб. Но для всех остальных здесь – отдых, а для меня – работа. Хочется иногда сменить обстановку. В общем, я предпочла бы сфотографироваться где-нибудь в другом месте. В более приватной обстановке, так скажем. Как вы на это смотрите?

– Я полностью за.

– Вот и замечательно. Теперь у вас есть мой номер, жду вашего звонка. У меня только одна просьба… Хотя нет – две… Во-первых, давайте не будем ничего афишировать. Пусть это будет нашим секретом. Договорились?

– Да, разумеется. А вторая просьба?

– Она и вовсе пустячная…

Саманта встала из-за стола и, чуть наклонившись к Стэну, шепнула:

– Не звоните с утра. Работа у меня – за полночь, а я очень люблю поспать. Но это тоже страшный секрет.

Она подмигнула и, покачивая бёдрами, направилась мимо сцены, к неприметной двери в углу. Стэн, проводив её взглядом, нашарил сигаретную пачку. Подумал – да, день сегодня начинался не очень, но вечер всё компенсировал.

Тем временем на сцену поднялся жгучий брюнет в безупречном смокинге. Дамы за столиками разразились аплодисментами. Брюнет, сверкнув улыбкой, адресовал им благодарственный жест, после чего запел.

У него был приятный тембр, но сам этот щёголь вызвал у Стэна нестерпимое раздражение, потому что занял место у микрофона, которое принадлежало Саманте. Песня же, которая теперь зазвучала, показалась глупой и бездарной пародией.

Щёголь наконец замолчал, но не спешил уходить со сцены. Именно он, судя по всему, был сегодня главной звездой.

Стэн допил виски, прикрыл глаза, чтобы лучше вспомнить тот миг, когда свет прожектора выцарапал Саманту из мрака. Теперь Стэн будто фотографировал её мысленно, накрепко фиксировал в памяти, понимая, что вряд ли ещё увидит что-то подобное.

Он просидел так пару минут, прежде чем вернуться в реальность. Будь его воля, Стэн ушёл бы из клуба прямо сейчас, но у него оставалось тут дело – поиск пропавшего живописца.

Заметив рядом официантку, он подозвал её и аккуратно продемонстрировал ей две вещи – фотографию Эрика и купюру-десятку. Пояснил вполголоса:

– Мисс, я ищу своего знакомого. Он сюда заходил на днях. Узнаёте?

– Ой, – сказала она, – красивый. И да, я его тут видела как-то раз. Но вы лучше спросите у Криса. Они друзья. Ну, по крайней мере, общались.

– Крис – это кто?

– Это наш… Ну, в общем, он тут тоже работает. Но сейчас его нет, уехал.

– Когда вернётся?

– Не знаю, мистер, я же не босс. Просто выпивку разношу.

– Понимаю. Ладно, а как он выглядит хоть, ваш Крис?

– Ну, высокий такой, плечистый. У него ещё родинка тут, под глазом.

Она коснулась своей правой скулы. Ловко подхватила купюру и отошла к соседнему столику. Стэн удовлетворённо кивнул – неплохо, вот и зацепка. Завтра он, пожалуй, ещё раз наведается сюда, чтобы поговорить с этим Крисом. А сейчас наконец имеется повод, чтобы свалить подальше.

Он вышел на улицу, машинально вытащил сигареты, но так и не закурил. После душного зала хотелось прочистить лёгкие, а вечерняя сырость в кои-то веки показалась приятной. Стэн глубоко вздохнул и медленно зашагал к парковке, глядя на реку, над которой висел туман.

– Эй, приятель.

Стэн обернулся. К нему приблизился давешний поклонник Саманты – тот, что сидел у сцены и хлопал как ненормальный. Теперь он покачивался от выпитого. Плащ был расстёгнут, а шляпа сидела криво – нахлобучил, видимо, в спешке.

– Слушай сюда, – сказал он. – Я человек прямой, дважды повторять не привык. Поэтому так. Чтобы я тебя здесь больше не видел. Вообще ни разу. Усёк?

– Простите, – вежливо сказал Стэн, – я уточню буквально один момент. Вы сотрудник этого заведения?

– Я всё сказал. Проваливай и больше не появляйся.

– Видите ли, мистер… Одно дело, если вы говорите от имени хозяина клуба. Он человек серьёзный, я не рискнул бы ему перечить. Но если вы выражаете своё личное пожелание, то всё не так однозначно.

– Не заговаривай мне зубы, приятель! – рявкнул ценитель певческого искусства. – Ещё раз увижу рядом с Самантой – тебе конец. Точка.

– Вы её друг?

– Тебя это не касается. По-хорошему, значит, не понимаешь? Жаль…

Он вытащил руку из кармана плаща. Тускло блеснул кастет.

Стэн нащупал пистолетную рукоять.

Подумал с недоумением – неужели в этой истории всё так просто? Эрик явился в клуб, познакомился с какой-нибудь дамой, хотя бы с той же Самантой, а ревнивый кретин подстерёг на выходе. Да ну, бред… То есть теоретически, конечно, возможно, но как объяснить тогда остальные исчезновения? Там ведь жертвы уходили домой, а пропадали позже.

Человек с кастетом шагнул вперёд.

– Господа, простите, что прерываем.

Из-за угла вышли двое. Они тоже держали руки в карманах, но двигались уверенно, с хищной неторопливостью. Друг на друга походили как братья, по крайней мере в туманном свете уличных фонарей.

– Здесь приличный клуб, господа, – сказал один из «братьев» негромко. – Мы дорожим своей репутацией. Инциденты были бы нежелательны.

Стэн сообразил, что эти двое – охранники, а меломан с кастетом процедил:

– Не лезьте не в своё дело. Мы на улице, а не в клубе. У нас частный разговор.

– В частные дела мы не вмешиваемся. Но будем крайне признательны, если вы их уладите где-нибудь в другом месте. Здешнюю территорию мы считаем зоной своей ответственности.

– Послушай, молокосос. Ты понимаешь, кто я такой?

– Да, мистер Хардинг, мы знаем, кто вы. И если помните, мы неоднократно обращались к вам с просьбой вести себя тут более сдержанно. Поэтому давайте не будем ссориться и доводить до крайности.

Но этот спокойный тон разозлил Хардинга ещё больше. Он сопел, словно паровоз, сжимая мосластые кулаки. Охранник между тем посмотрел на Стэна:

– Вас, мистер, мы тоже просим не нарушать порядок.

– Без проблем, – согласился Стэн. – Я, собственно, шёл к машине. День у меня был нервный, так что пора домой. Всего хорошего, господа.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Стоять!

Хардинг проорал это на весь квартал. От злости он, похоже, забыл, что и сам минуту назад гнал конкурента прочь.

Сделав ещё один быстрый шаг, он попытался схватить Стэна за плечо. Но путь ему преградил тот из «братьев», что стоял до этого молча. Хардинг зарычал и замахнулся кастетом. Охранник, уклонившись, перехватил его руку и заломил её противнику за спину.

Драчун попытался вырваться, но «братья» уже держали его вдвоём, пригибая лицом к земле. Его шляпа упала в лужу. Победители быстро переглянулись, потом синхронно посмотрели на реку. Скрюченный Хардинг не видел этого, но явно что-то почувствовал.

– Парни, – опасливо каркнул он, – давайте без нервов! Я погорячился – ладно, бывает! Вопрос исчерпан, пусть этот ублюдок катится…

– Нас радует, мистер Хардинг, что вы одумались, – грустно сказал охранник, который до этого пытался увещевать. – Но сегодня вы перегнули палку. А учитывая, что предупреждения уже были…

– Хватит! Я понял!

– К сожалению, этого недостаточно. Нам придётся найти более приемлемое решение.

Некоторое время драчун угрюмо молчал, потом спросил сквозь зубы:

– Что вы хотите?

– Нас, пожалуй, устроит, если вы больше не появитесь в этом клубе. И перестанете досаждать мисс Найт.

– Саманта – не ваша собственность! Вы не можете запретить нам общаться!

– Полагаете, мистер Хардинг? Ну что ж…

– Нет, стойте! Пёс с вами, так и быть…

– Яснее, пожалуйста.

Следующие фразы Хардинг буквально выплюнул:

– Даю слово. Отвечу, если нарушу.

– Мы вас услышали, мистер Хардинг. Прощайте.

Его отпустили. Он подобрал шляпу, выпрямился и, зыркнув на обидчиков исподлобья, побрёл по улице. Красноречивый «брат» сказал Стэну:

– Приносим извинения, мистер, за это досадное происшествие. Всего доброго.

Стэн остался один.

Постоял ещё с полминуты, выдохнул и зашагал к машине. Сел за руль и задумался.

В сцене, которую он сейчас наблюдал, было что-то неправильное, фальшивое.

Постановка?

Нет, Хардинг не играл. Когда он смотрел на Стэна, в его взгляде была совершенно искренняя, незамутнённая ненависть.

А вот эти два охранника…

Слишком уж вовремя они появились. Прямо-таки секунда в секунду.

Хотя опять же, они могли наблюдать за Хардингом в зале. Заметили, что он собрался бить морду Стэну, и вышли следом. Тоже, в общем, правдоподобно.

Стэн размышлял об этом всю дорогу домой, но так и не пришёл к определённому мнению. Припарковался под окнами, шагнул в холл. Выгреб рекламный мусор из почтового ящика и увидел конверт.

Обратный адрес отсутствовал. В записке был телефонный номер с коротким текстом: «Знаю про Эрика».

7

Стэн поднялся в контору и, не снимая плаща, принялся крутить телефонный диск. Ответили почти сразу, после второго гудка, будто собеседник дежурил у аппарата:

– Слушаю.

– Добрый вечер. Это Стэн Логвин. Я получил письмо.

– Да, мистер Логвин. Я вам звонил в течение дня, но не застал ни разу. Пришлось оставить записку.

– Она без подписи.

– Моё имя сейчас не играет роли. Важно другое, я знаю, чем вы заняты, и могу дать подсказку. На определённых условиях, разумеется. Обговорим их при встрече.

– Хорошо, – сказал Стэн. – Когда?

– Чем скорее, тем лучше. Давайте, например, через полчаса.

– Говорите адрес.

– Встретимся на нейтральной территории, так будет разумнее. Въезд на Совиный Холм со стороны центра. Знаете там заправку?

– Припоминаю.

– Подъезжайте туда. Выйдите из машины и ждите у магазинчика.

– Ладно, постараюсь успеть.

Стэн спустился к автомобилю и снова погнал его по намокшим улицам. Встречные фары двоились в лужах, дождь плевался в стекло. Холм с размытыми пятнами фонарей надвигался, как дохлый кит, заляпанный фосфором.

Стэн подкатил к заправочной станции. Возле колонки стоял пикап, с ним возился заправщик в блестящем дождевике. Чуть поодаль припарковался полуспортивный «геккон» иссиня-чёрного цвета.

Выйдя из машины, Стэн направился к магазинчику. Ярко светились окна, внутри виднелся лоток с газетами и стеллаж, на котором пестрели банки с крем-содой и хрустящая картошка в пакетах.

– Мистер Логвин?

Из-за угла показался мужчина среднего роста, он заметно сутулился, а шляпа была надвинута на глаза, чтобы скрыть лицо. Как только Стэн шагнул в его сторону, переговорщик отодвинулся дальше в тень и предостерёг:

– Не подходите близко. Я предпочёл бы сохранить анонимность. Схема простая – вы передаёте мне требуемую сумму, я сообщаю вам информацию.

– Мне жаль вас разочаровывать, – сказал Стэн, – но ваша конспирация несколько неуклюжа. Во-первых, у меня есть ваш телефонный номер. Во-вторых, побьюсь об заклад, что вон тот «геккон» принадлежит вам. Его номер я теперь тоже видел. Поверьте, выяснить ваше имя не составит труда. Поэтому давайте не будем всё усложнять.

Собеседник, похоже, несколько растерялся. Но, поколебавшись, всё-таки поднял голову. Стэн пригляделся:

– Вот, уже интереснее. Я, кажется, вас узнал. Это ведь вы сегодня утром хандрили в кафе у Януша? Сидели один за столиком с пустой чашкой.

– Правильно, мистер Логвин, – пробурчал конспиратор. – Можете считать, что я оценил вашу наблюдательность. И да, я не слишком опытен в этих шпионских играх. Мне от них тошно, я человек совершенно другого склада.

– Тем не менее вы подслушали мой разговор с хозяином.

– Я не подслушивал специально! Но там было тихо, а вы разговаривали не шёпотом!

– Почему же вы сразу не подошли ко мне?

– Сомневался. Объясняю же, мне претит всё это вынюхивание, да и с Эриком мы отнюдь не приятели. Но так вышло, что у меня сейчас некоторая стеснённость в финансах. А тут ещё Жан-Люк днём рассказал про вас и упомянул, что у него есть ваша визитка. В общем, я решил-таки позвонить.

– Вы правильно сделали, – сказал Стэн. – Но всё же – как ваше имя? Будет удобнее разговаривать.

– Артур Броуди, если для вас это настолько принципиально.

– Рад познакомиться. Ну что ж, мистер Броуди, я внимательно слушаю. Что вы хотели мне сообщить?

– Деньги вперёд, пожалуйста. Пять сотен.

Стэн уважительно хмыкнул:

– У вас железная хватка. Но признаюсь вам по секрету – эта сумма в два с половиной раза превышает мой гонорар. Впрочем, понимаю, у нас с вами разные ориентиры в этих вопросах. Ваш автомобиль, например, в разы дороже, чем мой.

– Это был подарок отца на совершеннолетие! Он не имеет отношения к делу! И вообще, я не обязан перед вами оправдываться! Не желаете сделку – ладно. Пусть это будет на вашей совести.

– Мистер Броуди, два момента. Во-первых, покупка кота в мешке – не в моих привычках. Не зная конкретики, я не стал бы платить, даже если вы запросили бы не пять сотен, а три гроша. А во-вторых… Что значит – на моей совести? Если Эрик попал в беду, а вы скрываете информацию, то это называется соучастием…

– Я непричастен к этой истории! Это полный абсурд, я хочу помочь, хотя терпеть не могу этого самовлюблённого идиота, а вы меня обвиняете!

Он выглядел так, будто готов был заплакать. Стэн мягко сказал:

– Если действительно хотите помочь, просто расскажите мне всё. Где Эрик сейчас? Что произошло?

– Не знаю! Но я тоже видел, как он в закусочной разговаривал с каким-то громилой. И даже знаю, как этого громилу зовут. Слышал, как Эрик обращался к нему.

– Да, его зовут Крис. Спасибо, я уже в курсе. Вы правда думали, что я отвалю за это пять сотен?

– Н-нет… То есть не совсем… Неделю назад я вечером спускался по лестнице, а Эрик поднимался навстречу. И он был пьян совершенно, едва на ногах стоял и ничего не соображал, по-моему. Чуть не налетел на меня. Я хотел обойти его, но он загородил проход, да ещё и ухватил меня за рукав. Таращился на меня бессмысленным взглядом. Если б вы знали, как это было противно и омерзительно! Впрочем, это было в его манере – ему наплевать на то, насколько комфортно с ним приходится остальным. А я в тот момент ненавидел его особенно сильно, но никак не мог отцепиться. Потом он вдруг пробормотал что-то вроде: «Вот так-то, Броуди. Десятая миля. Сделаю – и в расчёте». Отпустил меня наконец и поплёлся дальше, спотыкаясь на всех ступеньках. А через день пропал.

– Десятая миля? Что это значит?

– Ни малейшего представления. Попробуйте выяснить, это же вы ищейка. Несмотря ни на что, я не желаю Эрику зла. И не хочу, чтобы его сестра горевала. Эмили – так её имя, кажется? К сожалению, я знаком с ней лишь мимолётно, виделся всего один раз, но уже тогда успел удивиться, насколько разные люди могут вырасти в одной и той же семье. Эрик и она – это ведь, я не знаю, как жёлчь и душистый чай в двух похожих чашках. Впрочем, дурацкое сравнение, признаю. В последнее время я вообще не в восторге от своих художественных потуг. Полный тупик – и творческий, и финансовый. От отчаяния вот, как видите, даже попытался содрать с вас деньги, хотя в другой ситуации мне такое и в голову не пришло бы. Затмение разума…

Он снова сгорбился и побрёл к машине. Но через пару шагов приостановился и оглянулся через плечо:

– Найдите Эрика, мистер Логвин, если сумеете. А Эмили передайте, что… Впрочем, нет, любые слова сейчас – пустое сотрясение воздуха. Вздор и глупость. Просто делайте своё дело.

«Геккон» вырулил со стоянки и влился в автомобильный поток. Стэн тоже вернулся к своей «кунице», глянул на приборную панель: кто бы сомневался, бензин почти на нуле. Придётся заправиться, раз уж оказался на станции.

Дожидаясь возле колонки, пока топливо закачается в бак, он пытался понять, что может значить фраза Эрика про десятую милю. Было ощущение, что сегодня уже звучало нечто подобное, но память словно забуксовала.

Наваливалась усталость. Хотелось домой – обсохнуть и завалиться в постель. Но Стэн, доехав до своего квартала, заставил себя вернуться в контору.

Сел за стол и вытащил из нижнего ящика все накопившиеся счета. Заново просмотрел их, пересчитал наличность. Как ни крути, а двести пятьдесят придётся завтра отдать за аренду офиса, домовладелец уже грозился, что больше не потерпит отсрочки. Значит, от вчерашнего гонорара останется меньше сотни. А ведь надо ещё купить сигарет, да и поесть с утра вообще-то не помешало бы.

Новый же гонорар, который за Эрика, вряд ли поступит скоро, дело оказалось совсем не таким пустячным.

Стэн усмехнулся, вспомнив разговор с Броуди. Смешной он всё-таки парень, этот Артур. Пять сотен запросил, ха! Была бы у Стэна такая сумма в кармане, он не метался бы по городу, словно мокрая мышь. Устроил бы себе каникулы на неделю. Дрых бы сутками напролёт или сидел бы в баре – и чтобы никаких сверхсрочных заказов и перевозбуждённых клиентов.

В углу на тумбочке зазвонил телефон.

Стэн покосился на него недоброжелательно и, вздохнув, перенёс аппарат на стол. Провод волочился по вытертому линолеуму.

– Алло.

– Мистер Логвин? Это Эмили, сестра Эрика… Извините, что беспокою так поздно, но днём вас не было… А я просто хотела узнать, может, есть какие-то новости…

– Сожалею, мисс Белл. Зацепки пока разрозненные и не очень конкретные, но я продолжаю поиски. Кстати, раз уж зашёл такой разговор. Вам ничего не говорит словосочетание «десятая миля»?

– Нет, ничего такого не помню… Не доводилось слышать…

– Жаль. Впрочем, я не слишком надеялся.

– А как это связано с моим братом?

– Как раз и пытаюсь выяснить. Общаюсь с людьми, которые с ним так или иначе пересекались.

– Мне, честно говоря, очень стыдно, вы вчера меня попросили записать контакты его друзей, а я вспомнила одного только Жана-Люка… Получается, я почти ничего не знала о том, как живёт мой брат… Просто он не очень любил, когда я приходила туда, к нему на квартиру. Ещё и поддразнивал – говорил, что там, мол, нечего делать юным невинным барышням…

Стэн, припомнив недавний визит в мансарду, заметил:

– Знаете, мисс Белл, тут я с ним, пожалуй, согласен.

– Он сам предпочитал навещать нас с тётей. А я в последний раз была у него с полмесяца назад. Мы спустились в закусочную, там посетители с ним здоровались, перешучивались, но как-то очень сумбурно. Я слегка растерялась и, к стыду своему, не запомнила ни единого имени. Да и меня там, наверно, уже забыли… А теперь вот ничем не могу помочь…

– Не вините себя, Эмили, – сказал Стэн. – Никто не предполагал, что всё вот так обернётся. И если хотите знать, вас там тепло вспоминают – ну, по меньшей мере двое из тех, с кем я пообщался. Хозяин закусочной и молодой человек по имени Артур Броуди.

– Правда? Спасибо… Януш – очень хороший, он со мной говорил так, знаете, по-отечески… А мистер Броуди – это кто? Хотя погодите… Одну секунду… Да-да, я сообразила! Такой воспитанный, сдержанный молодой человек, он этим выделялся на общем фоне. Ну, вы понимаете, мистер Логвин, в тамошней компании все ведут себя немного… как бы это сказать…

– Раскованно.

– Да, вот-вот! А этот Артур был не такой. Он мне понравился, хотя они с Эриком друг на друга, кажется, дулись… Теперь мне, наверно, стоило бы сказать Артуру спасибо за помощь, но я ведь даже не знаю, как с ним связаться… Очень обидно…

Стэн усмехнулся:

– Ну, хотя бы в этом вопросе я могу вас порадовать. У меня совершенно случайно есть его номер. Можете записать.

– Я была бы очень вам благодарна!

Он продиктовал ей цифры, потом сказал:

– Итак, про свою богемную жизнь Эрик вам не рассказывал, это мы уже выяснили. Но, может, есть другие моменты, способные нам помочь? Чем Эрик, например, увлекался в юности, до того как съехал от вас?

– Ой, знаете, его многое увлекало! Он с детства был любопытный, жизнелюбивый. Катался на велосипеде по городу, читал книжки, на стадион ходил смотреть регби, болел за наших «Волков», или как их там… Ужасная игра, если честно, они друг друга постоянно сшибают и валяют в грязи, и я недоумевала, как на это можно смотреть? А Эрик только смеялся… В школе ему почти все предметы легко давались, но он не был отличником, потому что зубрёжку терпеть не мог. Он вообще не столько учился, сколько… Не знаю даже, как это можно назвать… В общем, тратил время только на то, что ему интересно. Если вдруг увлечёт какая-то тема, мог просидеть в библиотеке весь день безвылазно. А если не увлечёт, то игнорировал начисто, хоть десять двоек ему поставь…

– А друзья в школе у него были?

– Были, конечно. Друзья, приятели… А когда стал постарше, ещё и девицы начали вокруг него увиваться. Вы же видели фотографию – он парень симпатичный… Популярный был, в общем… Но легкомысленный, это да. Его за это ругали – и учителя, и тётя…

– Простите, Эмили, вы уже не впервые говорите о вашей тётушке. А вот родителей не упомянули ни разу.

– Отца я вообще не помню, мы жили с мамой, но она погибла в аварии семь лет назад почти…

– Соболезную. Отец после этого так и не объявился?

– Нет… А вы, значит, подозреваете, что он может иметь какое-то отношение к…

– Нет-нет, ничего такого я сейчас не имел в виду. Просто уточняю детали. Хочу больше узнать про вашего брата. Это может помочь, раз уж не удалось найти его сразу.

– А, поняла. Ну вот, оценки у Эрика были так себе, хотя учителя постоянно ему твердили: учись, у тебя способности, тебе прямая дорога в колледж, а то и в университет, если постараешься… А он отшучивался – там, дескать, слишком скучно… Ну и вообще…

Эмили смолкла – то ли подбирала слова, то ли погрузилась в воспоминания. Стэн терпеливо ждал.

– В старших классах, – снова заговорила она, – Эрик заинтересовался живописью. Их класс сводили на выставку, не помню уже, на какую именно, но Эрик оказался под впечатлением… Не сказать что прямо пришёл в восторг, но сильно задумался… А на следующий день начал рисовать сам – и карандашами, и красками… Те его первые рисунки мне не понравились. Они были странноватые. Даже не всегда было сразу ясно, что он изобразил, хотя чувствовалась какая-то сила, что ли… И вот живопись-то и стала его главным увлечением. То есть не увлечением даже, а страстью, чуть ли не одержимостью… И его строптивость тут проявилась во всей красе. Шёл в библиотеку, листал альбомы, а потом кривился, бурчал – не так они, видите ли, рисуют… Теперь уже я хихикала, а он злился… Ну, и в конце концов…

– Да, Эмили, продолжайте.

– Он решил стать профессиональным художником. Попытался поступить в Академию трёх искусств, но не смог. На экзаменах сказали, что ему не хватает техники… Эрик был просто в бешенстве! Орал, что эти старые пер… ну, старые мастера ничего не соображают… Но один серьёзный живописец увидел его работы и согласился с ним заниматься за символическую плату… Эрик, когда остыл, стал к нему ходить, понимал, что так легче будет пробиться…

– А адрес этого учителя не подскажете? И как его звали?

– Мистер Лассаль, если не ошибаюсь. Адрес точно не знаю, помню только, что мастерская тоже на холме где-то. Но это было уже давно. А года два назад они с Эриком не то чтобы поругались, но перестали общаться. В последнее время Эрик его не упоминал.

– Ничего, пусть будет. Возьму его на заметку. Что ж, мисс Белл, спасибо вам за рассказ. Буду работать дальше. Если появится результат, то сразу с вами свяжусь.

Они распрощались. Стэн записал в блокнот фамилию живописца, отнёс телефон обратно на тумбочку и уже хотел выйти за порог, но остановился. Мысль, которую он не смог ухватить на автозаправке, теперь наконец оформилась в голове.

Та клиника, куда сегодня увезли Ингвардсена…

Тощий Фрэнки сказал про неё: «Миль десять за городом».

А Эрик накануне исчезновения бормотал что-то про десятую милю.

Стэн вернулся за стол, взял ветхий дорожный атлас. Достал визитку доктора Гланца, прочитал адрес. Северо-западное шоссе… Ну да, вот на карте нужное место – три корпуса в окружении лесной зелени. От городской черты почти десять миль, вполне можно округлить.

Сам по себе этот факт, конечно, ещё ничего не значит. С большой вероятностью – обычное совпадение. Но выглядит всё равно подозрительно. С этой клиникой надо бы разобраться.

На всякий случай он заодно проверил по карте и остальные трассы, ведущие за пределы города. Но на них подходящих объектов не было. Северо-западное шоссе осталось единственным, где на десятой миле имелись значимые отметки.

Он закрыл атлас и машинально запихнул его в ящик. Взгляд зацепился за тетрадь Эрика, которая там лежала со вчерашнего дня. Повинуясь наитию, Стэн её вытащил, снова перелистал и не поверил своим глазам.

На одной из страниц появилась запись, датированная концом октября. Предыдущие же страницы по-прежнему пустовали.

Запись состояла всего из нескольких фраз – отрывистых и коротких. Судя по всему, Эрику было лень излагать подробности, и он лишь царапал что-нибудь второпях: «Хотел закончить пейзаж, но не получилось. Психанул, бросил. Спустился к Янушу. Очередной идиотский спор об искусстве. Ноль смысла, галлоны пафоса. День – насмарку, казалось бы. Но потом произошло странное. Без понятия, как это объяснить. Не могу подобрать слова…»

Когда Стэн дочитал до этого места, голова закружилась. Буквы размылись перед глазами. Он рефлекторно зажмурился, переждал дурноту и снова посмотрел на страницу.

На этот раз дневник удивил его ещё больше.

Запись стала длиннее и намного подробнее – вместо рубленых фраз возник полновесный текст. Как будто дневник уловил и расшифровал невысказанные мысли художника. Теперь это больше напоминало главу из книги.

Стэн погрузился в чтение.

8

Дневник

Собрались у Януша, как обычно, во второй половине дня – я, Жан-Люк, Франческо, рыжая Марта и её подруга-наперсница (третья или четвёртая за неделю; не уверен, сбился со счёта). Подруга, кажется, была под «волчком» – хохотала визгливо и невпопад, а её расширенные зрачки блестели, как черничные ягоды после утреннего дождя. За столом я оказался лицом к лицу с ней, прямо напротив, и она улыбалась мне похотливо, растягивая красные губы; её имя я не запомнил.

Чтобы не встречаться с ней взглядом, я смотрел за окно, на улицу. Там было на удивление светло – войлочный полог туч истончился, треснул, и в прорехе над крышами бледно синело небо. Эта цветовая пощёчина кирпично-серому городу волновала меня, приковывала внимание, но я понимал, что лазурный проблеск недолговечен и эфемерен, что он зарастёт бесследно через минуту. Я злился на прохожих, бредущих по тротуару с озабоченным видом; хотелось разбить окно и проорать им – посмотрите наверх, придурки! Отвлекитесь хоть на секунду от своих ублюдочных дел! Но я, конечно, сдержался – впрочем, они всё равно меня бы не поняли.

За нашим столом тем временем обсуждался предстоящий Салон Бунтующих.

– Я спросил там у одного, – говорил Жан-Люк, – что значит «новаторский взгляд»? Что они сами вкладывали в эту формулировку, когда давали анонс? А он мне ответил с этакой снисходительной вежливостью: «Каждый потенциальный участник решает сам». Ха, да я-то решу! От моего новаторства они обделаются дружно и разом! В том и вопрос – готовы ли они сами к такому? А то ведь опять получится, что я принесу полотна, а эти индюки вроде Юхнера станут воротить нос…

– По-моему, всё очевидно, – сказал Франческо. – Классическая манера – это тупик. Она уже надоела и продаётся со скрипом. Все эти плавные переходы, полутона, когда ты в лепёшку должен разбиться, но сделать так, чтобы мазки на картине не бросались в глаза… Всё это – прошлый век, а на подходе – новая техника. Пастозный мазок, грубоватый штрих. За это будут платить.

– Пастозный мазок… – хихикнула подруга без имени. – Ой, мальчики, вы такие смешные! Скажи ведь, Марта? Я так и знала – с вами, художниками, вообще не соскучишься.

Марта молча курила. Сигаретная струйка, тонкая и сизовато-прозрачная, поднималась к потолку и рассеивалась. Лопасти вентилятора там, вверху, вращались медленно и неспешно, с едва уловимым гулом. Другой же вентилятор, чуть дальше, был неподвижен, словно застрял в табачном дыму, и я, присмотревшись, смог различить царапины и мушиные пятна.

– Франческо, друг мой, – сказал Жан-Люк, – ты излишне оптимистичен. Новый стиль предрекают уже давно. Но воспринимать всё это всерьёз я буду готов лишь после того, как мне выпишут первый чек. А уж пастозность и все сопутствующие прелести я обеспечу, можешь не сомневаться.

Разговор меня утомлял; он шёл уже, кажется, по третьему кругу. Но и возвращаться в мансарду я сейчас не хотел, меня дожидался там опостылевший холст, мазки на котором никак не желали складываться в картину. То есть, рассуждая формально, картина была в наличии – старик Лассаль, пожалуй, сказал бы, что я уже не столь безнадёжен, если оценивать технику исполнения. Но это было опять не то; в который раз уже за последние дни на холст ложилась, будто в насмешку, невыносимая пошлость. Самое же обидное – я не знал, как вырваться из этого порочного круга.

– Не пойми меня превратно, дружище, – продолжал между тем Жан-Люк, – революция в искусстве грядёт, я в этом не сомневаюсь. И я намерен в ней поучаствовать. Но пока я, к сожалению, вынужден ломать голову над вопросом, как бы мне извернуться, чтобы не сдохнуть с голоду.

– В кондитерской за углом, – заметила безымянная, – потрясающие пирожные. Заварные, с кофейно-сливочным кремом. И бисквитные тоже.

– …поэтому если разбогатевший лавочник заказывает мне семейный портрет, то я засовываю подальше свои крамольные мысли. И рисую всё «как положено». Чтобы лавочник узнал на картине свою жену, детишек-оболтусов и любимого пса. И чтобы я потом смог на свой гонорар посидеть за этим столом и выпить, к примеру, кофе. Ну или что покрепче, если будет желание.

Мне подумалось, что на моём месте следовало бы сейчас оказаться не художнику, а писателю. Он выслушал бы весь этот трёп внимательно, впитал бы его, переварил должным образом – и выдал бы на этой основе что-нибудь умное, злободневное, с остросоциальным подтекстом. Но я, увы, лишён такого таланта. Зато обладаю неплохой памятью – и время от времени переношу услышанное в дневник. Это происходит, когда пробуксовывает работа над очередной картиной и мне надо чем-то себя занять.

– И всё же, – сказал Франческо, – этот Салон – идея отличная. Хоть ты, Жан-Люк, и ругаешь Юхнера, он предложил нам шанс. Надеюсь, кто-нибудь купит мои картины. Тогда я на эти деньги куплю билет на корабль и уеду на Материк-за-Морем. А если денег хватит, то ещё дальше, на Изумрудные Острова.

Подруга Марты прыснула:

– Какой хитрый! Хочешь, чтобы вокруг бродили голенькие туземочки? Так-так, теперь буду знать, о чём мечтают творческие натуры…

– Там жарко, – согласился Франческо, – поэтому да, одежда не особо нужна. Еда дешёвая, а спать можно под открытым небом. Ну или под навесом, если вдруг дождь. Но дождь там короткий, а потом весь день солнце. А главное – какие там краски, вы даже не представляете! Я видел цветные фото, это что-то феноменальное! Не то что наша здешняя сепия без единого проблеска.

Мне захотелось возразить ему, что проблеск только что был – лазурный лоскут на небе. И он, Франческо, мог бы его заметить, если бы в нужный миг посмотрел в окно, вместо того чтобы ныть или рассуждать о художественных приёмах. Да, я так ему и сказал бы, но поленился.

– Сепия – это если на улице, – заговорила Марта. – А если на скотобойне, то там ещё много красного. Сильный цвет. Я вчера там опять писала с натуры.

– Ой, – сказала её подруга, – ты очень смелая, Марточка. Я бы сразу в обморок грохнулась, сто процентов.

– Да уж… – Жан-Люк скептически вздёрнул бровь. – Думаешь, на Салоне эти туши кто-нибудь купит? Не мясная ярмарка всё-таки.

– Купят, не сомневайся, – сказала Марта. – И заплатят побольше, чем за твоих гниющих купальщиц.

– Каких-каких? – заинтересовалась подруга.

– Они пока не гниют, – поправил Жан-Люк, – они просто заплесневели от сырости. Как, собственно, и весь этот город.

Я взглянул на часы – половина третьего. Хоть мне и не хотелось сейчас в квартиру, но следовало вернуться туда, с минуты на минуту должна была прийти Эмили, моя маленькая сестрёнка. Сама себе она, впрочем, кажется очень взрослой и рассудительной; на днях ей исполнилось восемнадцать.

Кивнув остальным, я вылез из-за стола. Подруга Марты пригрозила мне пальцем:

– Не убегай, красавчик. Ты мне понравился.

Я ничего не ответил. Мельком подумал: она и сама, пожалуй, была бы симпатичной девчонкой, даже эффектной, если бы пребывала во вменяемом состоянии. Но «волчок» – коварная вещь; он даёт ощущение эйфории, отнимая при этом разум. Взгляд теряет осмысленность, весь облик меняется в результате разительно, как будто из сложнейшей конструкции извлекают один-единственный, но при этом ключевой винтик, и она распадается, утрачивает цельность и завершённость.

Вообще, красота – предельно субъективная штука. Она не является арифметической суммой безупречных черт и пропорций; чтобы оживить образ, необходим последний, почти мистический штрих, неуловимый ингредиент. И вот он-то начисто исчезает, если в действие вступает «волчок».

Об этом я размышлял, поднимаясь по лестнице на последний этаж, под крышу. Отперев квартирную дверь, прошёл в свою комнату и угрюмо уставился на мольберт, приткнувшийся у окна. Собственно говоря, моя неоконченная картина очень хорошо иллюстрировала феномен, о котором я думал только что. Пусть даже это не женский портрет, а всего лишь пейзаж. Вроде неплохо сделано, но не хватает чего-то самого главного.

На полотне был вид из окна: два кирпичных дома с мансардами, мощёная улица между ними и набрякшие тучи сверху. Я старался как можно точнее и скрупулёзнее передать все детали – и неровности в стенной кладке, и потёки на крышах, и зернистый рельеф мостовой внизу; фиксировал все нюансы ежедневной уличной серости. Начиная работу, я был уверен: если не упустить ни одной подробности, то картина оживёт и задышит. Но, похоже, ошибся.

Или всё-таки…

Я смочил подсохшую кисть, взял палитру с красками. Мне нужна была бледная небесная синева, та самая, что я наблюдал из окна закусочной. Я подобрал оттенок и на секунду прикрыл глаза, вспоминая. А потом добавил штрих на картину, в серую гущу, нависающую над крышами.

Отошёл на пару шагов, чтобы оценить результат…

…и разочарованно выругался.

Синеватая клякса, которая втиснулась между туч, имела ровно ту форму, что я запомнил, и верный цвет – но всё равно смотрелась чужеродной нашлёпкой. Не решала проблему, а только усугубляла.

Я готов был рвать и метать, но тут постучали в дверь.

Сделав глубокий вдох, я вышел в коридор и открыл. Сестрёнка шагнула через порог, обняла меня и тут же защебетала:

– Ну наконец-то я к тебе вырвалась! А то, представляешь, этот противный Добсон уже собрался оставить меня на сегодня в лавке, хотя сам же обещал выходной. Но я упёрлась, сказала – нет, мистер Добсон, раз обещали, то я пойду, иначе нечестно! Он поворчал, конечно, надулся, как будто я его смертельно обидела, но я все эти его уловки изучила сто лет назад! И сам он прекрасно знает, что я этот выходной заслужила, потому что всю неделю пахала как ненормальная, и пойди ещё отыщи другую такую дуру…

Она болтала без умолку, не давая мне вставить слово. А едва оказавшись в комнате, принялась выкладывать из сумки на стол провизию:

– Вот тут тебе от нас с тётей окорок свежий и сыр ещё, а то ведь мы тебя знаем, ты даже про обед забываешь, когда рисуешь…

– Эмили, – сказал я, – прекрати уже наконец. Ты, по-моему, не учитываешь, что это я твой старший брат, а не наоборот.

– Всё я учитываю! Но ты очень непрактичный, и я должна о тебе заботиться. Поэтому, пожалуйста, не спорь! Лучше расскажи, какие у тебя новости. Чем занимался, что рисовал? Вот эту картину я, например, не видела…

Она принялась заинтересованно разглядывать пейзаж на мольберте. Похвалила:

– Очень похоже, прямо точь-в-точь! Почти как на фотографии! А вот этот кусочек синенький, ты его специально выдумал, да? Как будто небо разъяснивается. А я как раз шла со станции и мечтала, может, солнце всё-таки выглянет, потому что тучи уже надоели жутко…

– Сестрёнка, – пояснил я устало, – картина не удалась, её надо переделать. Я просто ещё не понял, как именно.

– Но почему же не удалась? – искренне удивилась она. – Замечательная картина, как у настоящих художников…

Эта простодушная реплика неожиданно вывела меня из себя. Я буквально зашипел на сестру, едва сдерживаясь, чтобы не заорать:

– Серьёзно? Вот, значит, как ты это воспринимаешь? Я, по-твоему, дурачок подмастерье, который пыжится, чтобы было «как у художников»? Ну спасибо, сестрица, на добром слове.

– Да нет же, Эрик! Я не это совсем имела в виду! Просто хотела тебя чуть-чуть подбодрить, а то ты какой-то хмурый…

– Меня не нужно подбадривать! – гаркнул я. – Меня интересует искусство – настоящее, способное встряхнуть мир, а не глупое подражание замшелым авторитетам! И очень жаль, что тебе это непонятно! А эта так называемая картина – просто мазня, бездарная гнусность!

Кипя от злости, я схватил ножницы, размахнулся и вспорол холст от одного угла до другого, наискось. Крикнул:

– Давно пора было это сделать! На помойку, на свалку, в мусор!

Эмили всхлипнула. Я обернулся к ней, и мой гнев угас так же быстро, как появился; на смену ему пришёл мучительный стыд. Вернув ножницы на стол, я шагнул к сестре и осторожно обнял её, притянул к себе. Зашептал успокаивающе:

– Прости, малышка, прости. Не знаю, что на меня нашло. Проклятые нервы… И злюсь я не на тебя, конечно, а на собственную никчёмность. Пожалуйста, не обижайся.

– Я постараюсь, – улыбнулась она сквозь слёзы. – Понимаю же, ты на взводе из-за этой дурацкой выставки… Ну, то есть не дурацкой, конечно, а очень важной… И ты совсем не никчёмный! Ты нарисуешь самую потрясающую картину, такую, как ты хотел, и на выставке все будут в восторге…

– Ну, хоть кто-то во мне уверен, – буркнул я, целуя её в макушку. – Не буду спорить с такой разумной сестрёнкой.

– То-то же! Ну, раз уж ты одумался и осознал ошибки, то пора выполнить обещание…

– Это какое же?

– Познакомь меня со своей компанией! Жана-Люка я знаю, ладно, а остальных? Ты сам сказал, что познакомишь, когда я вырасту. Вот и ловлю на слове! Или не помнишь, сколько мне теперь лет? А если будешь опять отнекиваться, обижусь по-настоящему!

Я поднял руки:

– Сдаюсь. Спускаемся к Янушу, здороваемся с этими охламонами.

– Да! Ура!

Она подскочила от нетерпения и потянула меня за руку в коридор. На пороге я обернулся; разодранный холст обиженно щерился, прореха в пейзаже мёртво зияла. А за окном точно такой же пейзаж – только не нарисованный, а реальный – едва заметно вибрировал.

Здесь надо оговориться: термин «вибрация» я употребляю сейчас за неимением лучшего. Мне не хватает слов, чтобы внятно передать то, что я уловил (как уже отмечено выше, я не писатель, а живописец – впрочем, тоже не лучший).

Сейчас, анализируя увиденное постфактум, я констатирую: постройки за окном не смещались и не тряслись, как при подземных толчках. Они были неподвижны, но рябило пространство, которое их в себе заключало. Причём эту «рябь» я не столько видел, сколько угадывал, хотя она в конечном итоге воспринималась именно зрением, или, по крайней мере, имела потенциал к визуальному выражению…

Перечитываю написанное и развожу руками в бессилии. Да, моё описание скорее запутывает, чем передаёт суть дела, но другого предложить не могу. Кроме того, вибрация сопровождалась, кажется, еле слышным электрическим треском, однако утверждать не берусь; возможно, эту деталь дорисовало воображение – позже, задним числом…

– Ну пойдём же, Эрик! Чего ты встал?

Эмили дёрнула меня за рукав, я на неё отвлёкся, а когда снова посмотрел за окно, никакой «вибрации» уже не было. Просто улица и дома, привычные до оскомины.

Мы вышли из квартиры.

В закусочной, пока я отсутствовал, сменились действующие лица. Марта и её невменяемая подруга, к счастью, ушли, а их места за столом заняли Ферхойтен и, как ни странно, скромняга Броуди с постной миной, от которой меня сразу же затошнило.

Когда мы подошли, Франческо воскликнул:

– Какие люди! Дружище Эрик, немедленно признавайся, кто эта очаровательная особа рядом с тобой?

– Придержи коней, – сказал я ему, – это Эмили, моя младшая сестра. И ты на неё лишний раз не взглянешь, если не хочешь получить в лоб. А ты, Броуди, расслабься, мы не на светском рауте.

Броуди, вскочивший при виде Эмили, сконфуженно сел обратно. Она, зардевшись, устроилась рядом с ним. Я тоже собрался сесть, но моё внимание привлекла светящаяся витрина в доме напротив. Точнее, не столько она сама, сколько человеческий силуэт, который выделялся на её фоне и был, казалось, сплетён из плотных теней. Для прохожих он, судя по всему, был невидим – они шли мимо, не оборачиваясь. Сам же я не мог разглядеть ни его глаза, ни черты лица, но откуда-то знал, что смотрит он на меня.

9

Стэн ехал по шоссе на северо-запад.

Дождь взял передышку, дорога с утра подсохла. Было даже немного странно видеть асфальт без мокрого блеска. Стэн, воспользовавшись моментом, прибавил скорость, и на спидометре было за шестьдесят миль в час.

Вдоль дороги тянулись пустоши. К обочине подбирался бурьян, истрёпанный и потемневший от сырости. Редкий полуголый кустарник вздрагивал от прикосновения ветра. Пейзаж был плоский, желтовато-коричневый. Он расстилался до горизонта, чтобы сомкнуться там с цементно-серыми тучами.

Встречные машины попадались лишь изредка, попутных же и вовсе не наблюдалось. Расслабленно откинувшись на сиденье, Стэн придерживал руль и размышлял о том, что прочёл вчера в дневнике.

Прямых подсказок в тетради, к сожалению, не обнаружилось. Тот факт, что к Эрику пришёл Вестник, выглядел интригующе, но не мог ускорить расследование. А сцена с «вибрирующим» пейзажем ещё больше сбивала с толку.

Художник и в самом деле увидел нечто мистическое? Или банально слетел с катушек? Второй вариант представлялся Стэну более вероятным. А ещё давал лишний повод наведаться в ту самую клинику, чтобы послушать тамошних мозгоправов.

В десяти милях за городской чертой он притормозил. От шоссе ответвлялась подъездная дорога, аккуратно заасфальтированная. Клиника пряталась за небольшим перелеском – на карте он радовал насыщенной зеленью, в реальности же листья пожухли и теперь облетали под порывами ветра.

Ворота, к удивлению Стэна, были распахнуты, не наблюдалось даже охраны. Он подрулил к широкому каменному крыльцу, вылез и осмотрелся. Следовало признать – заведение выглядело солидно. Три этажа, широкие окна, стены в плюще. По виду скорее частный пансионат, чем психушка. Или действительно санаторий, как уверял доктор.

Фигуристая шатенка, сидящая за стойкой в фойе, улыбнулась Стэну:

– Чем могу помочь, мистер?

– Я вчера общался с доктором Гланцем, он дал мне визитку и предложил… гм… заезжать, если что. Моя фамилия Логвин.

– Одну секунду, пожалуйста.

Она сняла трубку телефона:

– Доктор Гланц? Мистер Логвин вас спрашивает.

Выслушав ответ, она снова продемонстрировала улыбку:

– Проходите. Третий этаж, направо.

– Спасибо.

Стэн отошёл от стойки и оказался лицом к лицу с подтянутым молодым человеком, который доброжелательно произнёс:

– Ещё буквально минуту. У нас запрещено оружие. Будьте любезны сдать пистолет. Прошу извинить, но правила таковы.

Не желая спорить, Стэн проследовал в неприметную комнатушку. Там его «сверчок» поместили в несгораемый шкаф, взамен же выдали бирку с номером «два».

Стэн вернулся в фойе и шагнул на лестницу. Металлические прутья перил сверкали, ковровая дорожка прикрывала ступеньки, сдержанно-скромная, но опрятная и почти без потёртостей. Витражные окна подкрашивали уличный свет.

Не встретив по пути никого, Стэн прошёл по тихому коридору и постучал в массивную дверь. В приёмной у доктора хозяйничала немолодая благообразная секретарша. Она строго посмотрела на визитёра и позволила пройти в кабинет.

Доктор Гланц сидел за монументальным столом, спиной к окну с раздвинутыми бордовыми шторами. Увидев Стэна, он встал и протянул руку:

– Признаться, мистер Логвин, вы меня удивили. Я не рассчитывал, что вы придёте так скоро. Обычно людям требуется некоторое время, чтобы преодолеть психологический дискомфорт и обратиться за помощью.

– Помощь мне и правда не помешала бы, но пока не врачебная, а фактологическая, если можно так выразиться. Кстати, как чувствует себя мистер Ингвардсен?

– Гораздо спокойнее. Здешняя атмосфера вообще действует умиротворяюще, зачастую она сама по себе оказывает целебный эффект, без каких-либо дополнительных процедур. Мы далеко от города и, соответственно, от тамошних стрессов. Каковые во многих случаях и являются первопричиной наших проблем. Там, в городе, нервное напряжение сковывает нас, как ледяной панцирь, а здесь мы пытаемся его растопить. Поэтому наше заведение и называется «Талый лёд». Мы дарим весну.

– Многообещающе, – сказал Стэн. – Прямо хоть оставайся тут и оттаивай. Но для меня это пока, к сожалению, роскошь. Видите ли, доктор, я действую в интересах одной юной особы, у которой произошло несчастье. Её брат пропал без вести, она его ищет. При этом наметилась интересная логическая цепочка – он знаком с Ингвардсеном, а Ингвардсен знаком с вами…

Гланц тонко усмехнулся:

– Да, логика безупречная. И как же зовут пропавшего?

– Эрик Белл. А с нервами, кстати, у него действительно есть проблемы. Вот я и решил спросить – он, часом, не у вас?

– Вы же понимаете, мистер Логвин, что мы не разглашаем конфиденциальную информацию? Есть такое понятие, как врачебная тайна. Даже если бы мистер Белл обратился к нам, я не имел бы права рассказывать вам об этом. Искренне сожалею, что не могу быть полезен вашей клиентке.

– Знаете, не хотелось бы думать, что я приехал зря…

– Ну почему же зря? Вручая вам визитную карточку, мистер Логвин, я не шутил. У меня намётанный глаз, и я сразу вижу, кто мог бы стать нашим гостем. Поэтому приглашаю – осмотритесь у нас.

Стэн удивился:

– А как же конфиденциальность и прочее?

– О, не беспокойтесь об этом. Процедурный и жилой корпуса стоят отдельно, туда вы не попадёте. Прогулка же по остальной территории будет вполне уместна. Напомню, с вашего позволения, у нас не тюрьма и не психиатрическая лечебница. К нам можно прийти с визитом, а любой постоялец волен покинуть нас, когда пожелает.

– Гм. Предложение неожиданное, но интересное. Отказываться не стану. То есть можно прямо сейчас…

– Разумеется, мистер Логвин. Желаю вам приятной прогулки.

Спустившись по той же лестнице, Стэн обогнул здание. Теперь перед ним открылся не то запущенный парк, не то прореженный и окультуренный лес. Опавшая листва укрывала землю буроватым ковром. Между деревьями тянулись асфальтовые дорожки, кое-где стояли скамейки.

Сквозь облетевшие кроны просматривалось ещё одно здание. Туда Стэн и направился для начала. Постройка выглядела ухоженной, но не слишком нарядной. Плющ на стенах отсутствовал, зато на окнах первого этажа имелись решётки – пусть и довольно тонкие, почти символические.

– Простите, мистер. – Из-за дерева вышел молодой человек в неброском плаще. – Вход в процедурный корпус разрешён только персоналу и пациентам, имеющим врачебное предписание.

– Да-да, – согласился Стэн. – Меня предупредили, но я не знал, что именно это здание и есть процедурный корпус. Теперь буду иметь в виду.

Развернувшись, он неспешно пошёл обратно. Подумал: решётки, значит? Строго говоря, ничего крамольного в этом нет. Там, к примеру, могут храниться сильнодействующие лекарства. Прутья на окнах – просто рутинная мера предосторожности, защита от случайных воришек. Или способ уберечь от соблазна слишком неуравновешенных пациентов. Хотя откровенных психов тут не должно быть, если верить доктору Гланцу…

На одной из скамеек устроился сухопарый субъект с редеющей шевелюрой и глазами слегка навыкате. Шляпу он не носил, а вместо плаща на нём было длиннополое, наглухо застёгнутое пальто. Рядом стояла миловидная девушка в медицинском халате. Ёжась от сырости, она дожидалась, пока он выпьет таблетки.

– Ну вот, – сказала она, когда он вернул ей стакан с водой, – вам это пойдёт на пользу, мистер Ферхойтен, вы молодец. Отдыхайте, пожалуйста, не буду вам больше надоедать.

Стэн, проходивший мимо, приостановился.

Ферхойтен? Это имя встречалось у Эрика в дневнике…

Медсестра убежала, торопясь вернуться в тепло, Стэн же ненавязчиво присмотрелся к человеку без шляпы. Тот не походил на буйнопомешанного и вёл себя адекватно. Беседа с ним, кажется, не грозила перерасти в дебош. Да и доктор прямо не запрещал разговаривать с пациентами…

– Извините за беспокойство. – Стэн приблизился к лавке. – Я случайно услышал вашу фамилию. Вы ведь художник, верно? Не будете возражать, если я присяду?

– Садитесь, – сказал Ферхойтен, взглянув на Стэна без особого интереса. – Да, я художник. И да, в последнее время моя фамилия на слуху. Выставка поспособствовала. Вы, вероятно, видели там моё полотно, двоелуние над городом.

Стэн припомнил – действительно, картина была в ряду фаворитов. Две луны в ночном небе, росчерки света.

– Видел, – подтвердил он. – Картина произвела впечатление. И понравилась всяко больше, чем та, что висела дальше. Ну, знаете, с освежёванными коровьими тушами.

– Да, понимаю, – усмехнулся Ферхойтен. – Марта умеет эпатировать публику. И чутьё имеет отличное. Мы над ней немного посмеивались перед началом выставки. В самом деле, кто купит нарисованное мясо с кровищей? А вот поди ж ты…

– Значит, нашлись-таки покупатели?

– И не один, представьте себе. Скупили почти всю серию – там, кажется, с десяток холстов. Марта уже похвасталась. То есть не похвасталась даже, а констатировала успех. Она его воспринимает как должное. Иногда я завидую её непоколебимой уверенности.

– А ваша картина с лунами? Её продали?

– Да, покупатель заберёт после выставки. Я, правда, поспешил согласиться на первое же серьёзное предложение. Мог бы выручить больше, подозреваю, но мне хотелось побыстрее избавиться от этих паскудных лун.

– Почему паскудных?

Ферхойтен досадливо мотнул головой:

– Вам этого не понять. Вы кто по профессии?

– Я фотограф.

– Гм, любопытно. Впрочем, если вы в своём ателье фотографируете богатых матрон с болонками на руках…

– Я не работаю в ателье. Снимаю непосредственно в городе.

– В самом деле? Ну что ж, это уже слегка обнадёживает. Во всяком случае, попытаюсь вам объяснить. Давайте будем считать, что вы не халтурщик, а человек, который умеет-таки использовать фотокамеру с толком. Тогда вам знакомо чувство… Как бы это сказать? Ощущение, что вы уловили неуловимое. Вырвали его из обыденности, перенесли на плёнку…

– Знаете, – сказал Стэн, – меня на днях об этом спросил клиент, которому понравился снимок. Но я не вижу здесь метафизики. А клиенту ответил, что надо всего лишь вовремя нажать на кнопку. Да, для этого тоже нужен талант, но всё равно это выглядит в моём случае несколько прозаично.

– Нажать на кнопку… – задумчиво повторил Ферхойтен. – В этом смысле фотографу, наверное, проще, чем живописцу. Хотя, с другой стороны, ваши технические возможности вас же и ограничивают. Предположим, вы поймали момент и желаете показать его скрытое наполнение, но техника не позволит вам вырваться за пределы неких заданных рамок. Художник же, стоя с красками перед чистым холстом, имеет значительную свободу манёвра. Проблема в том, что свобода эта приводит к метаниям. Мозг кипит, пытаясь отыскать способ передать непередаваемое.

Ферхойтен поморщился и осторожно потёр висок. Стэн снова слегка напрягся, но нет – никаких припадков и в этот раз не последовало.

– Значит, картина с лунами заставила вас понервничать? – спросил Стэн. – Поэтому вы назвали её паскудной?

– Понервничать – это мягко сказано. В ту ночь облака раздвинулись, вышла Падчерица. Ненадолго, минут на десять, но я смотрел как заворожённый. И мне казалось, что от луны исходит не просто обычный свет, а нечто иное… Впрочем, нет, погодите, я объясняю неправильно… Луна сама по себе не была источником мистических эманаций, но факт её появления послужил неким раздражителем, встряхнул моё восприятие. Как будто я визуально нащупал новую грань пространства. И подумал при этом: а если бы и Падчерица и Мачеха появились одновременно? Каков был бы эффект? Подумайте, мы ведь практически никогда не наблюдаем их вместе. Я, по крайней мере, не могу вспомнить ни одного подобного случая.

– Да, пожалуй, вы правы, – согласился Стэн, поразмыслив. – Я тоже, кажется, ни разу не видел две луны сразу. Но ведь они и не ходят парой. У них разный, ну… астрономический график, или как это правильно называется…

– Астрономия ни при чём, я специально перепроверил. То есть, конечно, графики появления у них разные: когда Мачеха восходит, Падчерица идёт на закат. Они будто не хотят друг с другом встречаться, не зря же их так прозвали. Но всё равно, какое-то время они находятся на небе вдвоём! Около двух часов ежесуточно! Согласитесь, это не так уж мало. Да, я всё понимаю, сплошная облачность, просветы очень редки. Тут и одну луну увидишь не каждый день, но хоть изредка-то двоелуние должно быть!

– Странновато, не спорю. И неплохой сюжет для картины.

– Дело здесь не только в сюжете, – сказал Ферхойтен. – Повторюсь, двоелуние – не источник трансцендентальности, но её сопутствующий признак. Или, если угодно, намёк, катализатор художественного поиска. Так мне кажется… И я бросился в этот поиск, как в омут! Попытался прорваться сквозь внешний слой визуальности, разглядеть под ним глубинные смыслы. И что-то вроде бы получилось! Но перенести на холст удалось лишь малую толику, а самое главное потерялось, просочилось сквозь пальцы. Я переделывал картину снова и снова, пытаясь ухватить больше, и это вымотало меня, измочалило до предела.

Он смолк, поморщившись недовольно. Стэн решил уточнить:

– Поэтому вы и обратились к доктору Гланцу?

– Он сам меня пригласил. У него откуда-то был мой номер, вполне возможно, что мы и правда обменивались визитками. Я не слишком внимателен к подобным вещам. Выставка уже шла, посетители обсуждали картину, а я досадовал, что не смог довести её до ума. И чем дальше, тем сильнее я злился, пока не понял, что надо наконец разорвать этот порочный круг, сменить обстановку. Ну и вот, пару дней назад приехал-таки сюда…

– Позвольте ещё один неделикатный вопрос? Доктор меня уверил, что здесь – санаторий, а не лечебница. Но я заметил, как раздают лекарства…

– Ах, это… – Ферхойтен вяло махнул рукой. – Просто успокоительное, принимать можно по желанию, насильно не заставляют. Мне, как видите, помогло… Но у всякой медали есть обратная сторона.

– О чём вы?

– Здесь я пациент, постоялец, гость – кто угодно, только не живописец. Да, я успокоился и расслабился, мне это было нужно. Но подобная дрёма несовместима с творчеством, во всяком случае для меня. Без внутреннего накала, без эмоционального выплеска я – балласт для искусства. В общем, здешнее заведение – место чудесное в своём роде. Надо лишь вовремя отсюда убраться…

Последнее замечание, или, вернее, его возможное толкование, не понравилось Стэну. Он переспросил:

– А с этим могут возникнуть сложности? Ну, с тем, чтобы «убраться»?

– Надеюсь, нет, – пожал плечами Ферхойтен. – Хотя дня на три я тут ещё задержусь. Вы видели здешних медсестёр? Они того стоят…

Разговор уже явно надоедал художнику, и Стэн спешил выжать максимум:

– Вы очень интересно рассказывали о вашем подходе к живописи. А многие ли его разделяют среди ваших коллег? Ну, в смысле, ловят неуловимое, ищут скрытые смыслы…

– А вы, я смотрю, умеете ставить вопрос ребром. Сильно подозреваю, что абсолютному большинству начхать на поиски скрытого. Искусство их интересует сугубо в денежном выражении. Не подумайте, впрочем, что я их осуждаю. Я и сам отнюдь не бессребреник. Разница в том, что деньги я хочу получать за что-то по-настоящему сильное. Если брать знакомых художников, то у меня, пожалуй, только один настоящий единомышленник – Эрик Белл. Задиристый паренёк, но талантливый.

– Он тоже здесь, в санатории?

– Эрик? – удивился Ферхойтен. – С чего вы взяли? Мы с ним не виделись уже пару недель, он куда-то запропастился. А вот раньше мы много с ним говорили о той самой «ловле неуловимого». Он испытывал примерно такие же затруднения, что и я, даже раскромсал одно из своих полотен. Но в конце концов написал картину, о которой мечтал.

10

– Ого, – сказал Стэн. – И что же Эрик изобразил на этой картине? Вы её видели?

– Мы с ним столкнулись на улице, он был возбуждён, глаза у него горели. Он буквально обрушил на меня поток слов. Мне даже показалось в первый момент, что он под «волчком», но нет. Это было нечто вроде творческой эйфории – его опьянил успех. Эрик бормотал что-то насчёт того, что серая полоса наконец закончилась и он добился чего хотел, прорвал барьер восприятия. Несмотря на этот сумбур, я был крайне заинтригован. Но, как назло, опаздывал на другую встречу. Решил, что зайду попозже и посмотрю картину. Однако на следующее утро я его уже не застал. Картина тоже пропала. Странный, вообще-то, случай…

– Не застали, ну да… – пробормотал Стэн. – И почему я не удивлён?

– Что, простите?

– Это я о своём, не обращайте внимания. Мне было бы тоже интересно взглянуть на эту картину. Может, подскажете, где найти вашего приятеля?

– Сам хотел бы знать, но увы. Впрочем, он человек с внезапными перепадами настроения, мог укатить куда-нибудь, поддавшись порыву. И, кстати, да – ему бы тоже не помешало слегка подправить нервишки. Переключить внимание, так сказать. Вы же видели ту девицу в фойе? Созерцание её бюста уже само по себе оказывает живительное воздействие.

Убедившись, что больше ничего путного от Ферхойтена не добиться, Стэн попрощался. Побродил ещё минут десять по территории, прогулялся к жилому корпусу, внутрь не пустили тоже, но окна были обычные, без решёток.

Итак, всё сказанное доктором и Ферхойтеном пока подтверждалось. Образцовое место отдыха, тихая пастораль, как в каком-нибудь рекламном буклете. Но идиллия почему-то смущала Стэна. Интуиция тревожно ворчала, словно старый подслеповатый пёс, учуявший непонятное.

Пока, однако, приходилось мириться с тем, что проверить подозрения невозможно. Да и слишком смутными они были. Даже сам для себя он не смог внятно сформулировать, чего именно опасается. Что скрывается за фасадом? Затхлый подвал, где Эрик гремит цепями? Это уже даже не бульварщина, а натуральный комикс.

Стэн вернулся в тот корпус, где сидел доктор, но в приёмную подниматься не стал. Забрал свой пистолет у охранника и попросил обладательницу легендарного бюста, дежурившую за стойкой:

– Будьте добры, сообщите доктору Гланцу, что я уехал. И передайте ему мою благодарность. Не хочу больше отвлекать его лично.

– Разумеется, мистер Логвин. Приезжайте в любое время. Будем рады вас видеть.

Он покосился на неё с подозрением, но не уловил иронии в её взгляде, лишь профессионально-доброжелательное спокойствие.

Вернувшись за руль, он выехал на шоссе. До города домчал быстро – даже, пожалуй, слишком. Никакого нового плана за это время не появилось. Наиболее реальной зацепкой оставался клуб «Жёлтый глаз» с загадочным Крисом.

Стэн припарковался у клуба. Туман к полудню рассеялся, и мост над рекой отчаянно поскучнел, утратив сходство с мистическим бастионом. На противоположном берегу теснились многоэтажки. Вода в реке отблёскивала свинцом.

Клубная дверь была заперта. На стук долго не отзывались, потом наконец наружу выглянул какой-то неприветливый тип:

– Мы ещё не открылись, мистер. Приходите попозже, к вечеру.

– Я по другому поводу. Хотел бы поговорить с Крисом.

Тип смерил Стэна взглядом:

– Крис уехал на два-три дня. Сопровождает босса. Передать ему что-нибудь?

– Нет, спасибо. Я сам зайду ещё раз.

Снова оказавшись в машине, Стэн побарабанил пальцами по рулю. Зацепки развеивались стремительно. Оставалось разве что навестить учителя Эрика – «старика Лассаля», как тот фигурировал в дневнике. Хотя вряд ли от этой встречи стоило ожидать серьёзных подвижек.

Стэн взял курс на Совиный Холм, но по пути решил заскочить к себе, чтобы проверить почту. Подъехал прямо к крыльцу, зашёл в вестибюль и уже свернул к почтовому ящику, когда кто-то окликнул:

– Эй, мистер Логвин.

Он обернулся. От лифта в его сторону направлялся грузный мужчина, который напоминал боксёра, вышедшего в тираж. Стэн узнал его. Тот самый клиент, что заказывал слежку за деловым партнёром, а потом хвалил фотографии.

– Добрый день, мистер Боровски. Пришли ко мне?

– Да, поднялся, но не застал. Для вас есть работа.

Стэн прикинул в уме расклад. Дело Эрика явно зашло в тупик, расследование затягивается. А деньги очень не помешали бы. Тем более что этот клиент не жмот, заплатил тогда без вопросов…

– Заказ срочный и нестандартный, – сказал Боровски. – Работать нужно сегодня. Для вас это – выход на новый уровень. В случае успеха вы получите впятеро от вашего дневного тарифа. То есть тысячу ровным счётом.

– Гм, впечатляет. Вынужден, правда, сразу кое-что прояснить. Да, моя работа исключает излишнюю щепетильность. Но откровенно противозаконные вещи – нет, извините. А ваш заказ, судя по всему…

– Закон нарушать не будем, во всяком случае явно. Надбавка идёт за риск. Предупреждаю сразу – дело опасное. Не могу гарантировать, что сохраним наши шкуры в целости.

– Даже так? Моя шкура мне дорога, конечно, но сумма слишком уж симпатичная.

– Значит, договорились. Фотоаппарат при вас?

– Портативный – да. В сейфе есть ещё профессиональная камера, с ней качество будет лучше. Выбор зависит от специфики предстоящей работы.

Клиент задумался на секунду:

– Меня устроит то же качество снимков, что в прошлый раз. Запредельная чёткость нам ни к чему. Гораздо важнее – ваша скорость реакции. Вёрткость, назовём это так.

– Тогда я готов.

– Поехали.

Стэн быстро отогнал свою машину за дом, на стоянку, закреплённую за жильцами, и пересел к клиенту. У того был черный «бизон» – огромный и обильно хромированный. Сыщик занял сиденье рядом с Боровски, который был за рулём. В салоне кроме них обнаружились ещё двое крепких парней. Они молча сидели сзади и так же молча кивнули на приветствие Стэна.

Боровски погнал автомобиль к северной окраине. Он был хмур и сосредоточен. На вопросы не отвечал, лишь коротко буркнул, что объяснит всё на месте. Возобновившийся дождь лениво пятнал стекло.

Они остановились возле пакгауза с закопчёнными кирпичными стенами.

– Выходим, – сказал Боровски.

Все четверо выбрались из машины. В просвет между пакгаузом и голым кустом сирени ныряла асфальтовая дорожка. Она привела к перрону, длинному и намокшему. Здесь проходила железнодорожная ветка. Рельсы влажно блестели, устремляясь на север – за город, прочь.

Станция была небольшая и, похоже, заброшенная – поезда здесь ещё курсировали, но уже вряд ли делали остановку. На запасных путях стояли две ржавые цистерны и три грузовых вагона. Было неестественно тихо – ни людских голосов, ни птичьего крика. Но при этом казалось, что в спину кто-то таращится..

– Тухлое место. – Боровски сплюнул. – А за путями будет ещё тухлее. Но нам туда. Идём не спеша, без резких движений.

Настороженно озираясь, они пересекли блестящие рельсы. Слева остались выщербленные ступеньки перрона, к которым жался бурьян. Тишина стала почти осязаемой, впиталась в воздух, сделала его вязким. Пространство будто пыталось вытолкнуть из себя чужаков.

Дойдя до заросшей запасной колеи, Боровски вполголоса приказал:

– Достаньте камеру, Логвин.

– Что мне снимать?

– Доверьтесь чутью. Вас для того и взяли. Фотографируйте то, что выбьется из общей картины. Да, понимаю, здесь всё имеет поганый вид, как заплесневелая жрачка, и тем не менее. Лучше объяснить не могу, потому что не знаю сам. В общем, смотрите в оба и думайте, если хотите сорвать свой куш. Да, и не щёлкайте всё подряд. Это может спугнуть удачу, как бы глупо это ни прозвучало. Меня об этом специально предупредили. От вас в идеале требуется единственный кадр, тот самый…

Стэн не стал переспрашивать – догадался, что ничего конкретного не услышит. Вытащил фотоаппарат из-за пазухи. Модель была без претензий, недорогая и, по сути, любительская, но надёжная и компактная. Чёрно-коричневый пластмассовый корпус, скруглённый по бокам, с объективом-триплетом.

Коллеги-профи скривились бы, вероятно, с презрением, но Стэн давно убедился, что даже этот оптический ширпотреб способен выдавать пристойные снимки. Главное – кто и как нажимает на кнопку.

За вагонами открылся пустырь – размокший суглинок с пучками чахлой травы. С краю, у колеи, приткнулся наполовину разобранный штабель шпал. В землю вросла забытая колёсная пара. Пахло креозотом, сыростью, ржавчиной.

Шагах в двадцати от рельсов, на пустыре, валялась пара бетонных блоков, торчали арматурные прутья. Стэн поднёс камеру к глазам, посмотрел сквозь видоискатель, но так и не сделал снимок. Грязный бетон вполне соответствовал окружающему пейзажу. «Не выбивался», как сказал бы клиент.

Стэн пошёл вдоль вагона. Влажный ветерок, едва уловимый, прикасался к лицу. Дождь вырождался в морось.

Вагонная дверь была отодвинута, зиял прямоугольный проём. Сыщик заглянул внутрь, там было полутемно и пусто, лишь у дальней стенки лежал разломанный деревянный ящик. Несколько секунд Стэн приглядывался к обломкам. Какая-то неправильность вроде бы ощущалась.

Он опять навёл объектив на цель и вдруг отчётливо понял, что этот кадр не удастся. Поколебавшись, Стэн опустил фотоаппарат и двинулся дальше. Боровски за спиной разочарованно выдохнул, но смолчал.

Стэн приостановился и заглянул под днище. Тоже ничего примечательного – рельсы, тронутые коррозией, шпалы и трава между ними.

Дверь оказалась открыта и во втором вагоне. Внутри, однако, не обнаружилось вообще ничего, только голый пол. На этот раз Стэн не стал даже примеряться к видоискателю. Просто пожал плечами и отошёл.

Чуть поодаль стоял полувагон без дверей – для перевозки насыпных грузов. Стэн снова не усмотрел повода для съёмки. Цистерны же на соседнем пути и вовсе не вызвали интереса.

– Слушайте, – сказал Стэн, – вы ведь не случайно нас привели именно к вагонам? Искомое должно быть внутри?

– Не факт, – качнул головой Боровски. – Скорее где-то поблизости. Но вагоны – это, скажем так, эпицентр поисков.

– Что в них перевозилось?

– Это неважно. Наоборот, если я вам скажу, то вы начнёте это высматривать, пусть даже неосознанно. И тогда уже точно ничего не найдёте.

– А вам не кажется, что это звучит как бред?

Боровски придавил Стэна тяжёлым взглядом:

– Я деловой человек и мыслю конкретно. Поэтому от всей этой мистики меня тошнит посильнее вашего. Но наводка верная, мне дали гарантии. И если уж я лично припёрся, чтобы месить здесь грязь, то игра стоит свеч. Так что прекращайте трепаться, Логвин, и продолжайте работу. Я вам плачу не за разговоры.

Стэн ещё раз окинул взглядом пустырь, присмотрелся к бетонным блокам. Зачем их туда свалили? Почему потом не забрали? Впрочем, это были вопросы из области рациональной логики, они были уместны для сыщика, но не для фотографа, которому поручили нечто неопределённо-мистическое.

Он медленно побрёл в обратную сторону, вдоль той же запасной колеи. Задержался перед открытой дверью вагона, который был совершенно пуст. Что-то царапало восприятие, но что именно – никак не удавалось сообразить.

Тишина давила на нервы. Хорошо, что хоть ветерок немного усилился, иначе получился бы совсем уж отвратительный штиль – мёртвый, что называется…

Стоп!

До него наконец дошло, в чём состоит неправильность.

Ветерок шёл прямо из недр вагона, словно сквозняк. Но противоположная вагонная стенка была цела, без пробоин. Никаких сквозняков там быть не могло.

– Боровски, – прошептал Стэн, – вы чувствуете ветер?

– Какой ещё ветер? – таким же шёпотом отозвался клиент. – Тут воздух, как блевотный кисель.

– Понятно…

Стэн вновь навёл фотоаппарат, но хоть тресни, не мог взять в толк, что здесь можно сфотографировать. Поколебавшись, ухватился за дверь и залез в вагон. Опасливо огляделся, готовый сразу же выпрыгнуть, если что. Полутёмная пустота, однако, осталась прежней и не исторгла никаких монстров.

А вот сквозняк никуда не делся, даже когда Стэн вплотную приблизился к дальней стенке вагона. Сквозняк этот шёл как будто сквозь борт.

Хотя, если разобраться, колебался не воздух…

Колебалось само пространство.

Или вибрировало, если использовать слово из дневника.

Причём вибрация имела источник, который находился снаружи, с той стороны.

Стэн вернулся к двери, аккуратно спрыгнул на землю. Тихо сказал:

– За мной.

Он обошёл вагон, остановился у борта. Источник вибрации по-прежнему не был виден, но сама она не исчезла. Более того, направление теперь ощущалось чётче. А ещё донёсся негромкий, на грани слышимости, электрический треск. Или, может, шум радиопомех, разобрать было почти невозможно. Но вроде бы о чём-то подобном говорил Ингвардсен, сотрудник галереи, который загремел в клинику. И в дневнике у Эрика треск тоже упоминался…

Стэн медленно повернулся в нужную сторону.

Перед ним была полоска земли, заросшая бурьяном; в ширину – шагов, пожалуй, пятнадцать. Дальше – рельсовый путь, уже не запасной, а регулярно используемый, гладко отполированный колёсами поездов. И наконец, перрон.

Как и прежде, перрон был пуст, но…

Словно ковбой, стреляющий от бедра, Стэн вскинул руку с камерой и надавил на кнопку, не глядя в видоискатель.

Раздался сухой щелчок.

На перроне что-то блеснуло.

Зрелище было нетривиальное. Казалось, слабый прожектор высветил металлическую треногу высотой в ярд, кривобокую и разлапистую. Но видна была не она сама, а лишь отблески света, блики, которые легли на неё, размазались по поверхности. Блики эти смотрелись тускло, словно их отталкивала налипшая грязь.

– Пёсий хвост мне в суп… – поражённо сказал Боровски. – Ну вы даёте, Логвин… Парни, хватайте эту хреновину! Тащите её сюда. Только аккуратно, без нервов.

Один из парней-подручных осторожно вскарабкался на перрон. Прикасаться к «хреновине» он явно опасался, но не настолько, чтобы ослушаться прямого приказа. Примерившись, ухватил треногу и приподнял. Выглядело это фантасмагорически, он будто держал испачканную тяжёлую пустоту. Блики угасали с каждой секундой.

Второй подручный остался внизу, на рельсах. Теперь он принял треногу и подтащил её к боссу. Тот притронулся к ней, легонько провёл рукой, после чего улыбнулся хищно и предвкушающе. Стэн спросил:

– Что это такое?

– Слушайте, Логвин, – сказал Боровски, – вы превзошли мои ожидания. Я в глубине души не очень рассчитывал на успех, слишком всё это дико. Но теперь-то я развернусь! И вы мне в этом поможете, не бесплатно, само собой. Короче, вы вправе требовать объяснений. И я их дам, если захотите. Но подумайте сами – вам это надо? Вы ведь помните поговорку про крепкий сон и лишнюю информацию?

– Знаете, – сказал Стэн, – в другой ситуации я и правда не стал бы спрашивать – просто ушёл бы, получив гонорар. Тут ведь явно секрет из тех, за которые могут запросто отрезать башку. Или отправить на дно реки, в тазике с цементом. Но так сложилось, что именно сейчас мне пригодились бы сведения. Я просто не могу от них отказаться. Такое чувство, что всё это – не случайное совпадение.

– Воля ваша. Сам я знаю немного, так что рассказ мой будет коротким… Парни! Тащите эту штуку в машину. Мы сейчас вас догоним.

Подручные кивнули и снова подхватили почти невидимую треногу. Теперь на ней просматривался лишь грязный налёт, а блики совсем исчезли, растворились во влажном воздухе.

Парни шли не спеша, внимательно глядя под ноги. Добычу держали бережно, как хрустальную вазу. Стэн провожал их взглядом, и что-то не давало ему покоя. Он прислушался к своим ощущениям. От треноги по-прежнему исходила вибрация, тянуло загадочным сквозняком.

И этот сквозняк приобрёл теперь неприятный оттенок, хотя воспринимался не зрением. Призвук, может быть? Привкус?

Как бы то ни было, он усиливался с каждой секундой.

– Стойте! – заорал Стэн.

11

Парни приостановились и обернулись.

– Бросьте эту штуку! – крикнул он им. – Отойдите подальше!

Они перевели взгляд на босса, чтобы тот подтвердил команду.

– В чём дело, Логвин? – спросил Боровски. – Чего вы вдруг всполошились?

– От неё потянуло какой-то дрянью!

– Я ничего не чувствую…

– Зато я чувствую отлично! Там что-то копится! Счёт уже на секунды!

Боровски всё ещё колебался. Парни, ожидая его решения, продолжали держать треногу. Запах-оттенок-привкус стал нестерпимым, а пространство вокруг содрогалось в бешеном ритме.

– Хотите сдохнуть? – гаркнул Стэн. – Дело ваше!

Он побежал.

Точнее сказать – метнулся, как ужаленный спринтер.

В четыре прыжка добрался до рельсов, взлетел на перрон с разбегу. Ещё два шага – и спрыгнул с той стороны. Пригнулся, скрючился за бетонным барьером, в пожелтевшей сорной траве.

Секунду спустя раздался короткий топот, и рядом грузно приземлился Боровски. Он тяжело дышал. Двое его подручных плюхнулись чуть поодаль. Спринтерский рывок Стэна убедил их, видимо, лучше слов.

– Логвин, – сипло рыкнул Боровски, – если это какой-то трюк…

Он не успел закончить.

Пространство лопнуло.

Нет, это не был взрыв в классическом понимании. Но дневной свет как будто мигнул, и Стэн понял, что там, по ту сторону перрона, что-то необратимо переменилось.

В следующую секунду раздался скрежет – оглушительный, раздирающий барабанные перепонки. Казалось, кто-то царапал исполинским гвоздём по листу железа. А потом, окончательно обезумев, принялся рвать этот лист на части.

Скрежет отдавался в голове вспышками боли. Жёлчь подступила к горлу, и Стэна едва не вырвало. Пространство вокруг сжималось в тошнотных спазмах.

Потом всё кончилось – разом, в один момент.

Станцию заполнила тишина, но уже не кисельно-вязкая, а обычная, разбавленная далёкими звуками, как и бывает в городе на окраине. С улицы долетел приглушённый рокот моторов, а из-за пустыря сердитый вороний грай.

Стэн кое-как поднялся, ухватившись за край перрона. Перед глазами плыли круги и кляксы. Пошатывало, как после нокдауна.

Но всё это была ерунда в сравнении с тем, что он увидел на запасных путях.

Два грузовых вагона, возле которых только что стояла тренога, были чудовищно искорёжены. Как будто неведомый великан схватил их в припадке бешенства, смял в ладонях, скомкал, как конфетные фантики, и бросил на то же место. А потом ещё сквозь этот металлический ком густо проросли игольчатые штыри, каждый толщиной в руку взрослого человека.

Боровски выругался – длинно и витиевато.

А Стэн сообразил, на что похож этот хаос.

Почти такое же месиво было на фотографии в «Подлунном курьере». На той, где снимали мэрию с воздуха.

– Боровски, – сказал он зло, – вы совсем охренели? По-вашему, вот это и есть «без нарушения закона»? Серьёзно?

– Заткнитесь, Логвин, или я разобью вам рожу. Разговоры будут потом. Сейчас – валим отсюда, быстро!

Торопливо, почти срываясь на бег, они вернулись к автомобильной дороге. Та, к счастью, отгораживалась от станции густыми кустами. Никто из проезжающих мимо пока не видел, что случилось с вагонами.

Едва все влезли в машину, Боровски завёл мотор и рванул вперёд. На ближайшем перекрёстке они свернули, потом ещё раз – обратно в сторону центра.

Ещё через пару миль Боровски затормозил, притёр машину к обочине. Достал из кармана сигаретную пачку, чиркнул зажигалкой и выпустил за окно струйку дыма. Его толстые пальцы слегка подрагивали.

– Вот же дерьмо… – пробормотал он. – Впрочем, могло быть хуже… Отдаю вам должное, Логвин, вы проявили прыть. Ещё буквально пара секунд, и из нас бы вышел отменный фарш. Свою работу вы выполнили, а я привык держать слово. Поэтому – вот, вся сумма.

Он отсчитал десять сотенных, шлёпнул их перед Стэном на приборную доску. Тот, забрав деньги, уточнил:

– Сама фотография, что я сделал, вам не нужна?

– Теперь уже нет. Без хреновины она бесполезна, будет только компрометировать…

– Слушайте, – сказал Стэн, тоже закурив, – вы вроде не похожи на психа. Но Маховик Распада, как вы до такого вообще додумались? В башке не укладывается. Если б я только знал, на пять миль бы не подошёл.

– Это не Маховик! – раздражённо огрызнулся Боровски. – Ну, то есть ещё не вызревший… Если его вовремя взять, то потом можно контролировать.

Стэн от изумления поперхнулся табачным дымом. С натугой прокашлялся и, покосившись на клиента, напомнил:

– Вы обещали мне рассказать, что знаете. Давайте по порядку, раз уж намерены держать слово.

– Ладно, пёс с вами. Я получил наводку, что Маховик проклюнется здесь.

– Но ведь это непредсказуемо в принципе? Я так слышал.

– Я сам так думал до недавнего времени. Но нашлись люди, которые уловили закономерность. Хотя, может, где-нибудь в правительстве всё знают давно, просто не орут на каждом углу. Наоборот, следят, чтобы не просочилось. Но правительство – это вопрос отдельный, я сейчас не о нём толкую, как вы догадываетесь. Короче, Логвин, Маховик не появляется где попало. Ему нужна вроде как подкормка. Ну, знаете, как земля, удобренная навозом, только другого рода.

– Так… – сказал Стэн, соображая. – Вы обмолвились, что вагон – это эпицентр… Что в нём перевозили?

– Запчасти. То ли автомобильные, то ли для каких-то станков. Это неважно на самом деле. Главное, что там был металл после сложной технической обработки. Вот это оно и есть – перегной, питательное дерьмо.

Стэн задумался снова:

– Что-то не сходится. Слишком просто. Вы представляете, сколько в стране такого железа? Или не в стране даже, а в одном только нашем городе? Склады, ремонтные мастерские, заводские цеха… Если так рассуждать, то эти Маховики должны расти как грибы. А у нас за последний год – единственный случай, который в мэрии. Ну, в смысле был единственный, до того как сегодня мы постарались. В общем, нет, тут явно есть ещё не учтённый фактор.

– Согласен, – буркнул Боровски. – И мои… гм… подсказчики, кажется, просчитали, что это за фактор такой. Но мне не сказали. Только назвали место – там, мол, высока вероятность. И не обманули, что характерно.

– Я никогда не интересовался подобной мистикой, – сказал Стэн. – Просто не мог представить, что когда-нибудь столкнусь лично. Тут такие фольклорные наслоения, что без пинты виски не разобраться. Но всё-таки, насколько я знаю, Маховики всегда обнаруживались в разных местах. Один раз вообще в лесу, никакого железа там не было даже близко.

– В том-то и дело, те были уже созревшие. Видимые невооружённым глазом. И они хаотично перемещались, удалялись от места первого появления. Так мне, во всяком случае, объяснили. Их находили случайно и контролировать не могли. Лунный псих неделю назад только и успел дотащить до мэрии. А вот если заполучить Маховик, который ещё не сформировался. Свежеиспечённый, образно говоря. Можно будет не просто держать его под контролем, но и задавать свойства! Вы представляете, Логвин, что это значит? Какие возможности открываются?

– Меня это, честно говоря, не воодушевляет. Пугает до икоты, скорее. Маховик так или иначе нацелен на разрушение.

Боровски посмотрел хмуро:

– Вот именно поэтому важно, кто его приручает. Лучше пусть это буду я, вменяемый бизнесмен, чем очередной шизофреник.

– А вы, я смотрю, от скромности не страдаете.

– Да, я не привык кокетничать. И уверен, что Маховик под моим контролем – наименьшее зло для города.

– Ага, замечательно. И как вы его используете? Взорвёте надоевшего конкурента?

– Не будьте кретином, Логвин. Никого взрывать я не собираюсь. Само наличие у меня такой штуки уже заставит некоторых шакалов поджать хвосты. Это средство сдерживания, вы понимаете? Если у меня в загашнике лежит бомба, способная разнести весь квартал, то любая сволочь подумает десять раз, прежде чем перейти мне дорогу.

– Н-да… – пробормотал Стэн. – Я теперь даже рад, что это дерьмо рвануло сразу, не дожидаясь, пока вы его приручите. И повезло, кстати, что пострадали только запасные пути, а не основные. Теперь хотя бы поезд не сойдёт с рельсов.

– Да, повезло, – неожиданно согласился Боровски. – Впредь буду осмотрительнее.

– Впредь?

– Меня сразу предупредили, что эта наводка может сорваться, и обещали ещё одну. Может, удастся сообразить, как правильно обращаться с Маховиком. Чтобы не рванул раньше времени, как вы выражаетесь.

– Знаете что, Боровски? Я, пожалуй, пойду. Вон как раз монорельс, доеду домой на нём. Подвозить не надо, спасибо.

Он вылез из машины. Клиент сказал ему вслед:

– До следующего раза, Логвин. Я позвоню.

«Да пошёл ты», – подумал Стэн.

По пути до монорельсовой эстакады он, чтобы успокоиться, выкурил ещё одну сигарету. А в вагоне умудрился даже найти свободное сидячее место. Время было послеобеденное, но ещё не конец рабочего дня и горожане пока не пёрли сплошным потоком.

Он сидел, невидяще уставясь в окно, и вспоминал случившееся.

Значит, что мы имеем? Маховик Распада (любимая тема бульварной прессы, обросшая городскими легендами, как сыр плесенью) всё-таки подчиняется неким закономерностям. И это сумели вычислить неведомые «подсказчики», к которым обращался Боровски. Неясно, правда, какие цели они преследуют, давая подобные консультации. Вполне возможно, что бизнесмена с боксёрской мордой они используют втёмную. Но факт остаётся фактом – Боровски знал, где искать.

А ещё вдруг обнаружилось пересечение с делом Эрика.

От Маховика исходит вибрация, которую художник описывал в дневнике.

Сам Эрик, правда, Маховик не упоминал. Он всего лишь писал картину, пытаясь уловить нечто неуловимое. А незадолго до исчезновения встретил Вестника.

Ага, теперь вот и Стэн – и Вестника видел, и вибрацию ощутил. Что дальше? Исчезнет неизвестно куда, если следовать логике? Отличная перспектива.

И при чём тут клиника, десятая миля?

От этих мыслей скоро башка растрескается.

Реальную подсказку, пожалуй, может дать всё тот же дневник. При условии, конечно, что там проявились новые записи. Не мешает проверить.

Но, сойдя с монорельса, он не сразу направился в контору, а пошел на соседнюю улицу. Так обитал коллега-фотограф, которого Стэн пару лет назад выручил с одним деликатным делом. Денег тогда не взял, но и не остался внакладе. Коллега с тех пор помогал ему в технических мелочах.

Сам Стэн, начистоту говоря, фотографом был неправильным. Или недоделанным – так будет точнее. Его привлекал исключительно процесс съёмки как таковой, тот пресловутый миг, когда нужно нажать на кнопку. А вот последующая возня с реактивами раздражала до крайности и вгоняла в тоску. На этой стадии у него обнаруживалась необъяснимая криворукость. Запоров однажды хороший кадр во время проявки, он плюнул и рассудил, что нужен компетентный помощник.

Коллега с соседней улицы подвернулся как нельзя кстати.

Его студия – каморка в полуподвале – приносила минимальный доход, а клиентов привлекала не слишком требовательных. Но Айзек был этим вполне доволен, он-то как раз не претендовал на художественные высоты, считая себя честным ремесленником. По возрасту он годился Стэну в отцы. А может, даже и в деды.

Заглянув к нему с улицы, Стэн увидел, как Айзек обхаживает двух посетительниц, близняшек в синих ситцевых платьях с белыми крапинами. Сидя бок о бок, они с испугом таращились в объектив.

– Милые барышни, – увещевал фотограф, – ну зачем же вы так волнуетесь? Старый Айзек вас тут не съест, уж поверьте на слово. Старому Айзеку диета не позволяет кушать клиенток. Он вам сейчас объяснит подробно, что надо сделать, чтобы его порадовать, и расскажет вам огромный секрет. А надо вам, дорогие, всего-навсего улыбнуться, как вы умеете. Потому что улыбка, чтобы вы знали, отпечатывается на плёночке лучше, чем серьёзные лица.

Не желая смущать девиц, Стэн остался на улице. Закурил в очередной раз. Через пару минут клиентки наконец удалились, и он переступил порог. Айзек обернулся, вгляделся поверх очков. У него были кустистые брови, а вокруг лысины топорщился венчик седых волос.

– Заходи-заходи, – пригласил хозяин, – не топчись на пороге. Дверь закрой поплотней, чтобы сырость с улицы не ползла. Кости у меня старые, не для такой погоды. И давай-ка мы с тобой сразу сообразим чайку по такому случаю.

Он включил электрочайник, стоявший в углу на столике. Стэн вытащил из кармана двадцатку:

– На технические расходы.

– Ты сам-то хоть не голодный останешься? Можно подумать, я твой норов не знаю, твоё упрямство гусиное. Будешь сидеть без гроша в кармане, весь такой гордый, что просто ой. А если деньжата заведутся-таки в карманах, то на выпивку спустишь, ну и на курево заодно. И не женился ведь до сих пор, пригляда за тобой нет. Вы, молодёжь, совсем с ума посходили, всё в одиночку, всё второпях.

– У меня такой образ жизни, что жена сбежит через месяц. Да и вообще, желающих пока не находится.

– А я тебе так скажу: не находится – значит плохо искал. Вот сестрички только что убежали – порядочные, скромные, симпатичные. Взял бы и присмотрелся.

– К обеим сразу? Мне нравится твой подход.

– Я тебя умоляю, избавь меня от своих балаганных шуточек. Я человек пожилой, мне все эти пошлости уже не к лицу. А насчёт сестричек подумай. Живут здесь рядом совсем. Завтра утром придут фотографии забирать, вот и ты подходи. Познакомишься толком, а там уже сам поймёшь, какая тебе милее.

– Всё, Айзек, прекращай. Жениться как-то не к спеху. Но если вдруг, парадную фотографию приду делать только к тебе. Надеюсь, выкроишь время?

Айзек грустно вздохнул:

– В том-то и беда. Времени – вагон, а молодожёнов – как кот наплакал. Если наберётся две пары в месяц, то я, старый пень, готов от радости прыгать. Пылинки бы с них сдувал. Но заказов таких всё меньше и меньше. Если так и дальше пойдёт, то про свадьбы только в архивах будем читать и в книжках.

– Гм, – удивился Стэн, – любопытно. А почему так?

– Вот я у тебя, молодого дурня, и хочу узнать – почему? Чем вы там себе думаете?

– Ладно, оставим этот вопрос, он слишком философский. Я к тебе по другому делу, как ты уже догадался. Только, как бы это сказать…

– Да говори уж как есть.

– Я тебя знаю не первый год. Ну и ты, в общем, представляешь, с чем я обычно сталкиваюсь. Но сегодня особый случай. У меня тут есть один кадр… Нет, Айзек, не пугайся, никакой расчленёнки или кровищи. Фотография, в общем-то, безобидная, но бредовая. И сама история с ней. Хотел тебе показать, спросить твоё мнение, но теперь вот засомневался, стоит ли тебя втягивать.

– Давай-ка я сам решу, – ворчливо заметил Айзек, – куда мне втягиваться, а куда – не с руки. Что ты там наснимал?

Стэн протянул ему фотоаппарат, пояснив:

– На последний кадр обрати внимание. Надеюсь, он получился.

– Вот и проверю. А ты за чайником последи, сейчас закипит уже. Где заварка – сам знаешь. Насыпь побольше.

Айзек перешёл в соседнее помещение, совсем уж крошечную клетушку без окон. Там у него были все необходимые инструменты: красный фонарь, проявочный бак, фотоувеличитель, реактивы. Дверь за собой он тщательно затворил.

Металлический чайник заголосил и фыркнул, выпустив струю пара. Стэн быстро заварил свежий чай и, пока тот настаивался, сел на стул и прикрыл глаза. Сегодняшний день вымотал изрядно, хотя ещё не успел закончиться.

Кажется, Стэн задремал на несколько минут.

И даже увидел сон – короткий, как фотовспышка.

Ему пригрезились блики света, проступающие из темноты. Они тут же снова погасли, но он запомнил узор, составленный ими. Узор этот показался антиподом того, что был на Маховике Распада. И дело было не только в расположении отсветов. Имелся ещё какой-то отличительный фактор, и Стэн уже почти уловил его, но не хватило доли секунды.

В реальность его вернул испуганный возглас, который донёсся из-за двери.

12

Стэн вскочил и, распахнув дверь, вломился в фотолабораторию.

Воображение уже рисовало всяческие кошмары, вплоть до штырей-иголок, пронзивших безвольное тело Айзека. Сыщик даже не удивился бы, если бы на пороге обнаружился лично Вестник, окружённый тенями. Но всё оказалось, к счастью, несколько прозаичнее.

На прищепке висел свежеотпечатанный снимок, ещё не совсем просохший, а старик, уставившись на него, застыл, словно изваяние.

– Айзек! – Стэн осторожно тряхнул его за плечо. – Айзек, ты меня слышишь?

Тот медленно перевёл взгляд на Стэна и тихо подтвердил:

– Слышу. Пойдём присядем.

Сыщик довёл его до стола, на котором ждал чай, уже подостывший. Старик отхлебнул из кружки. С его лица не сходило ошеломлённое выражение. Он выглядел так, будто вспомнил нечто давно забытое, но не знает теперь, радоваться ему или плакать.

– Что с тобой? – спросил Стэн. – Ты уже видел такую штуку? Ну, как та, что на фото?

– А? – Старик с трудом вынырнул из раздумий. – Да, твой снимок… Всё-таки ты талантливый мальчик. Впрочем, я всегда это знал…

Фотография и впрямь получилась на загляденье, Стэн успел её оценить, прежде чем вывел Айзека. Все отсветы на треноге просматривались сейчас даже чётче, чем это было в реальности. Они выглядели хищно и грозно, как блеск оружейной стали. Это был, по сути, не свет, а его отравленный суррогат.

– Сколько раз я тебе долдонил, – продолжал тем временем Айзек, – что пора уже бросить всю эту ерунду. Эти твои дурацкие побегушки. Частный детектив, надо же… Звучит респектабельно, а по факту – поглядывание в замочную скважину за неверными жёнами.

– Айзек, – взмолился Стэн, – прекрати. Спорить с тобой – последнее, что мне надо. Я даже с тобой согласен, но давай-ка по существу.

– А я по существу и толкую, и ты бы понял, если бы оставил ребячество и в кои-то веки меня послушал! Вся эта гадкая суета – не твоё, поверь старику. Почему ты так и не занялся настоящим искусством? Ну да, ты скажешь – нет времени, надо заработать на пойло, а за искусство платить не будут. Но посмотри, вот открылась выставка, там призы, там продают картины и фотографии.

– Во-первых, продаётся не всё. Лучше всего расходятся картины с мясными тушами, и это не шутка. А во-вторых, я про эту выставку и не знал. Услышал только случайно, когда она уже началась.

– А вот если бы не маялся дурью, прости за грубое слово. Если бы интересовался правильными вещами, то узнал бы заранее! Остальные-то подсуетились вовремя, правда? А ты чем хуже? И старый Айзек стоял бы сейчас в том зале и гордился бы от души. Потому что должно ведь в нашем болоте появляться что-нибудь новое, необычное. Такое, чтобы хоть чуть развеять туман. И да, ты мог бы! Не понимаю только, почему для съёмки ты выбрал такую гадость.

Стэн ухватился за эту тему:

– Значит, ты в курсе, что это за штуковина?

– Штуковина? Нет, не знаю… Перед глазами только тот жуткий блеск. До печёнок ведь пробирает, до самых косточек. Но при этом есть ощущение, что на самом деле он должен быть совсем не такой. Прости, я сейчас говорю сумбурно, у меня от этой картинки мозги будто набекрень… Этот блеск – он как ключ к чему-то, что я забыл, а теперь вот никак не вспомню. А может, не вспоминается как раз потому, что ключ – неправильный, злой…

Старик фотограф снова разволновался – дыхание участилось, пот выступил на лбу. Стэн поспешно сказал:

– Ну всё, не переживай. Забылось – и ладно. Лучше вспомни что-то хорошее. А я пока чайник включу ещё раз, а то остыл.

– Хорошее… – грустно повторил Айзек. – Оно-то тоже было, конечно, но всё как-то больше в молодости… Тогда меня даже здешняя слякоть не раздражала… Помнится, моя Дора была на четвёртом месяце или, может, уже на пятом, и мы заспорили… То есть это не столько спор был, сколько мы просто понять пытались, как же нам лучше? Ей хотелось на юг – там, говорят, такие районы есть, где лето нормальное, а туманов и нет почти. Городки небольшие, солнечные. Да я и сам был не прочь… Но потом подумали, покумекали и остались. У Дорочки тут родители, она бы скучала. Ну и я рассудил, что здесь, в крупном городе, возможностей больше, чтобы на ноги встать. Хотелось мне открыть своё дело.

– Ты и открыл, – сказал Стэн. – Ателье у тебя давно, разве нет?

– Давненько, это уж точно. Только я быстро понял, что звёзд с неба не хватаю… Погоди, не перебивай. И не бойся, что старый Айзек начнёт рвать на себе последние волосёнки и рыдать о никчёмно прожитой жизни. Нам таки не нужны подобные водевили. Жизнь я прожил не зря и бездарностью себя не считаю, просто вижу свой потолок. Хорошее – было, да, а вот по-настоящему новое… Разве что на семейном уровне внёс свой посильный вклад в… э-э-э… воспроизводство жизни. Процесс понравился, знаешь ли…

Старик неожиданно подмигнул, а Стэн заметил:

– Ну-ну. И этот человек жаловался на пошлые шутки…

– Иногда можно, для прояснения мировоззренческих тонкостей. Главное – не переусердствовать… Так вот, насчёт фотоателье. Чтобы ты понимал, люблю выстраивать освещение, развлекать посетителей, а потом уходить за дверку и наблюдать, как на бумаге проступает картинка. Это как безобидное колдовство, которое мне не надоедает, добротное ремесло. Но всё-таки не искусство.

– Я понимаю, к чему ты клонишь…

– Вот и не спорь тогда. Слушай умного дедушку, он плохого не посоветует. Обидно ведь за тебя, уже вроде вымахал за шесть футов, а дури в голове не убавилось. Я даже тебя не спрашиваю, где ты умудрился снять ту блестящую мерзость…

– Да, Айзек, лучше не надо. И не распространяйся, пожалуйста, что у меня есть такое фото. Оно тоже не ради искусства сделано. По работе столкнулся.

– Я уже понял. Не учи учёного, мальчик.

– Но если всё же сообразишь, какие ассоциации у тебя вызывает тот блеск, то сразу звони. Мне это пригодится.

– Да уж, его теперь из головы не вытравишь… И вроде что-то такое крутится на уме, но никак… Созвездие какое-то, что ли…

– Созвездие? Неожиданно.

– Только не могу вспомнить, какое именно. Как будто оно должно быть вместо этих бликов, но почему – не знаю. Ощущение просто… Задал ты мне загадку… Правильно говорят – один-единственный дурень может задать вопрос, с которым и дюжина мудрецов не справится.

– Спасибо за комплимент.

Они выпили ещё чаю, а потом пришла новая посетительница – почтенная дама в шляпке, похожей на мини-клумбу. Кажется, она даже пыталась пофлиртовать с Айзеком. Чтобы не мешать этому животрепещущему процессу, Стэн поспешил откланяться, забрав свой фотоаппарат и снимок треноги.

Шагая по мокрой улице, он с тоской посмотрел на вывеску «Вислоухого пса», но опять прошёл мимо. Поднялся к себе в контору.

Первым делом достал дневник, полистал. Но тот ничем не порадовал, в наличии были только те записи, которые Стэн уже изучил. Новые почему-то не проявлялись. Если бы дело происходило в какой-нибудь детской сказке или в мультфильме, то дневник сейчас мог бы издевательски захихикать.

Отогнав нелепую мысль, Стэн убрал загадочную тетрадь, а вместо неё положил на стол свой блокнот. В деле накопилось уже столько разрозненной информации, что требовалось её зафиксировать, хотя бы тезисно, в виде ключевых слов. Припомнив, он стал записывать.

Вестник. Дневник. Картина. Вибрация.

Крис и клуб «Жёлтый глаз».

Десятая миля. Клиника «Талый лёд» и Роггендорф, её спонсор (он же – владелец галереи, куда чуть не попала картина).

Маховик, который якобы не дозрел. Техническое железо как «перегной».

Двоелуние (рассказ Ферхойтена) и созвездие (рассказ Айзека).

Вроде всё?

То есть, конечно, были и другие детали, но эти – основные, пожалуй. Вопрос только, как их сложить в единое целое.

Он посидел ещё несколько минут, пытаясь найти ответ, но так и не придумал ничего путного. Плюнул, закрыл блокнот и пододвинул к себе телефонный справочник. Оставалось проверить последнюю зацепку, имевшуюся на данный момент.

В справочнике нашлось несколько человек с фамилией Лассаль. Лишь один из них, однако, квартировал на Совином Холме. Причём значился как художник, так что ошибки быть не могло.

Стэн решил не предупреждать о своём визите. Разговор, к которому собеседник не подготовился, всегда получается интереснее.

Да, Лассалю звонить не надо. А вот кое-кому другому – самое время…

Он нашарил в кармане листок бумаги с номером телефона. Снял трубку и принялся крутить диск.

– Слушаю вас, алло.

– Добрый день, Саманта. Я Стэн, фотограф. Мы вчера с вами познакомились в клубе. Надеюсь, вы меня помните.

– Ну конечно. Вы молодец, позвонили вовремя. Сегодня я наконец-то нормально выспалась, посидела в кафе без спешки. Скоро, правда, опять надо ехать в клуб, а вот завтра… Вы не передумали? Сфотографируете меня?

– Обязательно! Когда вам будет удобнее?

– Заезжайте, например, в час. Я живу на Второй Стекольной.

Он записал адрес и, повеселев, вышел из конторы. Пока ехал к Лассалю, вспоминал, как Саманта стояла у микрофона, а свет прожектора оглаживал её тело, высвечивая восхитительные изгибы…

Совиный Холм надвинулся раздражающе быстро. Пришлось отвлечься от приятных воспоминаний и настроиться на беседу с очередным дедулей.

Лассаль, однако, оказался бодрым и моложавым джентльменом, едва разменявшим шестой десяток. Внешность он имел импозантную – прямая осанка, гладко выбритое лицо и волосы, чуть посеребрённые сединой. Записав его в старики, Эрик явно погорячился. Хотя понять юнца было можно, с учителем он начал общаться, будучи почти школьником, когда любой человек за сорок кажется дряхлым пнём.

Выслушав Стэна, Лассаль сдержанно удивился:

– Эрик пропал? Весьма сожалею, но вряд ли могу помочь. Он давно перестал меня навещать. Видимо, полагает, что уже отлично освоил все необходимые навыки и постиг глубины изобразительного искусства.

– Это не так?

– Видите ли, мистер Логвин, я сразу распознаю талант. И Эрик, несомненно, является таковым. Но любой талант требует огранки и неустанной работы. Не то чтобы этот юноша был лентяем, если он увлекался, то не щадил себя совершенно. Мне нравилось это качество. Беда в том, что его метания всегда были несколько хаотичны. А овладение ремеслом, пусть даже художественным, требует системных усилий. На этом фоне он периодически предавался эмоциям и шёл на конфликт.

– Конфликт?

– Не истолковывайте это слово превратно. Я использую его в чисто педагогическом смысле. Юношеский максимализм Эрика разбивался о мой многолетний опыт, и ученика это злило. Потом иногда, остыв, он признавал ошибки. Но, к сожалению, не всегда.

– Понятно… Как вы считаете, у Эрика были шансы блеснуть на нынешней выставке? На Салоне Бунтующих, я имею в виду?

Лассаль поморщился, будто услышал что-то скабрёзное:

– Я без восторга отношусь к этому… гм… мероприятию. Это касается и состава участников, и организационных моментов. Или, если угодно, идейной базы, которую подвели под эту затею. Бунт – провокационное слово, оно подразумевает расшатывание устоев. Но разрушать всегда легче, чем созидать. А для многих – и веселее, заметим в скобках. Разумеется, дерзкие недоучки и воинствующие бездари с удовольствием ухватились за предоставленную возможность. Самое же обидное, публика принимает всё это за чистую монету, за настоящий художественный прорыв…

– Значит, там нет вообще ничего достойного, на ваш взгляд?

– Почему же? Некоторые представленные работы не лишены определённого шарма. Но это – счастливые исключения, а не правило. В основном же революционные лозунги служат прикрытием для бездарности. А зачастую даже отсутствует элементарная техника исполнения. Поймите, нельзя впервые в жизни взять кисть и сразу написать нечто выдающееся. Нужны базовые навыки, а также теоретические знания в разных сферах. В истории искусств, в начертательной геометрии, в анатомии. В астрономии, коль уж на то пошло.

– А, – догадался Стэн, – это вы, наверно, про «Двоелуние» Ферхойтена?

– Ну, в данном конкретном случае мне понятен замысел автора. Живописец, конечно, имеет право на художественное преувеличение. Расширение рамок – это одна из функций искусства. Но чтобы нарушать правила и делать это осмысленно, надо их как минимум знать! Ферхойтен-то как раз получил академическое образование, в отличие от многих самонадеянных бунтарей. Говорю сейчас не о нём, а в общем… Так вот, фантастичность, причудливость должны оттеняться реалистичным фоном – тогда они возымеют должный эффект. Хотите утрировать двоелуние или изобразить созвездие-призрак – изучите сперва реальную карту звёздного неба, спрятанного за тучами.

Стэн навострил уши:

– Созвездие-призрак? Что это?

– Вот поэтому, – усмехнулся Лассаль, – я и настаиваю на необходимости теоретических знаний. Дело в том, мистер Логвин, что живопись полна символов. В её истории был даже период, когда любое серьёзное полотно в обязательном порядке должно было содержать некую комбинацию символических элементов. Комбинации эти сильно варьировались – художник сам выбирал, какие именно элементы использовать. Человеческий череп, к примеру, как символ тленности или кубок с вином как символ достатка, гостеприимства. А призрачное созвездие, изображённое живописцем, намекало на тайну. Или трактовалось как ключ к неким запретным знаниям.

– Очень интригующе, – сказал Стэн. – А вы не могли бы мне показать, как выглядело это созвездие-ключ? И почему его, кстати, назвали призрачным?

– Вряд ли это имеет прикладное значение в контексте вашего дела, но меня радует ваш искренний интерес. Поэтому поясню с удовольствием. В настоящем астрономическом атласе вы это созвездие не найдёте. На небе, соответственно, тоже. Посему – призрак. Что же касается его формы…

Лассаль, задумавшись на секунду, снял с полки здоровенный альбом с тиснёной обложкой. Разложил его на столе, аккуратно перелистнул страницы и указал на широкоформатную репродукцию:

– Вот, пожалуйста.

Натюрморт был выписан очень тщательно, с почти фотографической точностью. На переднем плане был стол с чернильным прибором и стопкой книг. Белел лист бумаги с рукописными строчками, на нём лежало перо. Присутствовал также хрустальный бокал с рубиново-красной жидкостью, а рядом с ним – блюдо из серебра с желтоватым сморщенным яблоком и десятком сливовых косточек. И наконец, на заднем плане – окно, за которым сверкало обещанное созвездие.

Звёзды (Стэн насчитал одиннадцать штук) образовывали фигуру, которая походила на букву Н, лежащую на боку. Для наглядности живописец даже наметил линии между точками. Буква, правда, была заметно искажена. Горизонтальные чёрточки – удлинённые, перемычка – совсем короткая и чуть скошенная.

Стэн старательно перерисовал фигуру к себе в блокнот и спросил:

– А какую именно тайну хранит созвездие?

– Каждый художник вкладывает свой смысл. И зрителю тоже даёт возможность выбрать собственную интерпретацию. Приглашает к раздумьям. Но сам символ встречается на многих полотнах классического периода.

– А Эрик это созвездие рисовал?

– На моей памяти – нет, ни разу, – хмыкнул Лассаль. – Мистер Белл испытывал недоверие к классике. Это у него проявлялось чуть ли не инстинктивно. Причём, что интересно, у него в этом отношении был ярко выраженный антагонист.

13

– Вот как? – заинтересовался Стэн. – И о ком же речь?

– Полагаю, – сказал Лассаль, – я должен снова предостеречь вас от скоропалительных выводов. Антагонизм в данном случае не подразумевает враждебных действий и уж тем более криминальных. Речь идёт о полярных взглядах – на жизнь вообще и на искусство в частности. Мистера Белла отличали спонтанность, интуитивность, а также склонность к отрицанию догм и авторитетов. Мистер же Броуди, наоборот, испытывал сильное, иногда гипертрофированное почтение к классикам и академическим постулатам. По этой причине, кстати, он до сих пор посещает мои занятия. Скоро должен как раз прийти. Возможно, он сумеет сообщить вам что-нибудь конкретное. Они с Эриком ровесники и, насколько я знаю, сталкивались и за пределами моей мастерской.

– Артур Броуди? Да, я с ним уже разговаривал. Он, в общем-то, не скрывает антипатии к Эрику, но кажется вполне безобидным. Хотя… Скажите, мистер Лассаль, а если сравнивать их способности, кого бы вы предпочли? Кто из них талантливее, по-вашему?

Лассаль пожевал губами и оглянулся на дверь, словно опасаясь, что их подслушивают. После чего сказал с неохотой:

– Понимаете, для меня как для их наставника это вопрос достаточно неудобный. Но я отвечу. В чисто человеческом плане мои симпатии, безусловно, на стороне Артура. Он неизменно вежлив, внимателен, добросовестен. Искренне меня уважает и скрупулёзно следует всем советам. Его техника в результате сильно улучшилась, и меня это радует. Но, к великому сожалению, я не могу назвать его настоящим талантом. Он скорее копирует классический стиль, чем открывает новые горизонты. Эрик же, при всей своей склочности, имеет потенциал, чтобы совершить серьёзный прорыв в искусстве. Потенциал этот, разумеется, нужно ещё раскрыть, но… Признаться, мне даже жаль, что мистер Белл не участвует в пресловутом Салоне. Было бы любопытно взглянуть, чего он добился самостоятельно, без меня…

Лассаль тяжело вздохнул и добавил:

– Да, мистер Логвин, временами обидно, что из этих двоих талант достался именно Эрику. Хоть и непедагогично так говорить… Это, пожалуй, всё, чем я могу вам помочь. Надеюсь, излишне напоминать, что всё сказанное сейчас – конфиденциально и не подлежит разглашению?

– Безусловно, мистер Лассаль.

В дверь вежливо постучали. Хозяин мастерской взглянул на часы:

– Вот и мистер Броуди. Пунктуален, как и всегда.

Означенный Броуди переступил порог – и вытаращился на Стэна с неподдельным испугом. Сыщик сказал ему:

– Не волнуйтесь. Я просто продолжаю расследование и беседую с теми, кто в своё время общался с Эриком.

– Да-да, понимаю. Он не нашёлся?

– Нет. Может, у вас появилось что-нибудь новое для меня?

– Сожалею, но ничего такого… Послушайте, мистер Логвин, я ведь должен вас поблагодарить. Вы дали Эмили мой телефонный номер, и она позвонила мне. Мы проболтали с ней до глубокой ночи. Очаровательная юная мисс! Не перестаю удивляться, что её брат… Впрочем, простите, я от волнения повторяюсь…

– Ну, – сказал Стэн, – я рад, что вы и мисс Белл нашли взаимопонимание. Не обижайте её. И не забудьте со мной связаться, если вспомните-таки ещё что-нибудь про Эрика. А вам, мистер Лассаль, большое спасибо за уделённое время. И за ценную консультацию.

Он вышел на улицу. Машинально взглянул на небо, как будто мог там увидеть то самое созвездие-призрак и обе луны в придачу. Но небо осталось прежним – серая пелена, набухшая влагой.

Плюхнувшись на сиденье своей «куницы», он вдруг почувствовал острый голод. Желудок требовал нормальной еды, тем более что в кармане заманчиво шуршали купюры, заработанные сегодня. Стэн прикинул возможные варианты и поехал прямиком к Янушу, чья закусочная была всего в четырёх кварталах.

На этот раз в заведении царил аншлаг. За дальним столом в углу народ и вовсе теснился на манер консервированных сардин, там поминутно слышался хохот, а сигаретный дым встревоженно колыхался. Единственный незанятый столик обнаружился у самой двери. Стэн бросил на лавку плащ, чтобы застолбить место, и подошёл к хозяину. Тот узнал его:

– Приветствую, мистер. Ну, как успехи?

– Так себе. Спрошу для очистки совести – Эрик не объявлялся?

Януш молча развёл руками. Стэн, решив сегодня не экономить, заказал большой стейк. К нему взял бутылку пива. В ожидании заказа сходил к весельчакам в углу, которые, судя по разговорам, тоже числились деятелями искусства. Расспросил их про Эрика, но, как и ожидалось, ничего конкретного не узнал.

Вернулся к себе за стол и вплотную занялся стейком. Тот был сочный, в меру прожаренный и заботливо поперчённый. От него исходил такой аромат, что Стэн чуть не заглотил всё в один приём, как удав. Взрыкивая от жадности, принялся отрезать по кусочку и самозабвенно жевать. Даже забыл про пиво.

Когда мясо закончилось, он со вздохом отодвинул тарелку, откупорил бутылку. Беловатое пиво вспенилось, а на вкус оказалось прохладно-лёгким. Стэн цедил его и лениво глядел в окно.

Снаружи уже стемнело. В доме напротив засветились первые окна – и этот свет, чуть разбавленный вечерним туманом, обещал комфорт и уют. Представилось вдруг, что Стэн пришёл с нормальной работы, где есть доброжелательные коллеги, ежемесячная зарплата и чёткий график. Сейчас он поднимется в квартиру, домой, и там его встретит улыбчивая жена, радостно взвизгнут дети…

Он перелил остатки пива в стакан и с некоторым трудом вернулся мысленно к насущным проблемам.

И старый Айзек, и не такой уж старый Лассаль упомянули созвездие – это не могло быть случайностью. Да и сам Стэн, припомнив свой мимолётный сон в каморке у Айзека, сообразил постфактум, что именно такой вид имел пригрезившийся узор. И узор этот почему-то мыслился в качестве антипода, противовеса отсветам на треноге, хотя дело было не в геометрической форме.

Причём «антипод», как выясняется, рисовали ещё художники-классики. Но для них он был неразрешимой загадкой.

А Эрик, значит, её решил?

Стэн снова почувствовал, что его непритязательный мозг тихонько вскипает. Да и в закусочной сидеть надоело, посетители распалялись, шум усиливался с каждой минутой. Поэтому он поднялся, накинул плащ и вышел на улицу. На освободившийся стол, как коршуны, налетели новые посетители – двое парней и экзальтированная девица в штанах.

Он поехал домой.

Наваливалась усталость. Войдя в квартиру, он машинально включил приёмник, однако дикторский голос, читавший новости, не задерживался в сознании. Стэн переключился на музыку и несколько минут, куря у окна, слушал медленную балладу – что-то о летнем солнце и любви под высоким небом. Сказочка, одним словом, хоть и красивая.

Глотнул напоследок бренди и лёг.

Он был почти уверен, что после сегодняшней свистопляски приснится всякая муть с вагонами и треногой, но обошлось. Лишь мерцали сквозь забытьё желтоватые огоньки, которые складывались в созвездие-призрак. А затем и они погасли.

Продрых он часов двенадцать подряд – навёрстывал недосып минувшей недели. Проснувшись, почувствовал себя бодрым и закрепил это ощущение порцией растворимого кофе. Посмотрел в вестибюле почту – ничего важного. А когда поднялся в контору, задребезжал телефон.

– Алло.

– Логвин? Это Родригес из Восьмого участка. Подъезжай к нам.

– И тебя с добрым утром. А что за срочность?

– Надо поговорить. Давай, жду.

Стэн взглянул на часы. До встречи с Самантой времени оставалось ещё достаточно. При условии, естественно, что в полиции ему сейчас не предъявят что-нибудь эдакое, с сюрпризом. Но гадать не имело смысла, да и выбора не было – надо ехать.

Через двадцать минут он припарковался возле участка, мимо которого позавчера проезжал. В центральном районе, недалеко от реки.

Сдал пистолет на входе и прошёл в необъятный зал, где кипела работа. Или, по крайней мере, убедительно создавалась такая видимость. Гвалт стоял образцовый, говорили все разом – полицейские за столами, свидетели и задержанные. Навстречу Стэну попалась размалёванная девица, которую подталкивал хмурый коп. При каждом тычке она огрызалась, дёргалась, а грудь норовила вывалиться из платья. В торце помещения натужно вращались лопасти вентилятора, прикрытые металлической сеткой.

Детектив Родригес был смугл и темноволос. Завидев Стэна, он бросил телефонную трубку, сунул в рот сигарету и процедил с непередаваемым выражением:

– Ну, здорово, коллега.

– Польщён твоим приглашением. Летел как на крыльях.

– Не сомневаюсь. Дел у меня полно, поэтому не будем тянуть блохастую шавку за причинное место. К тебе есть вопросы, Логвин.

– Я весь внимание.

– Наш интерес в последнее время вызывает некий Боровски. Пока что он проходит свидетелем по двум эпизодам. Но мне он был бы милее как обвиняемый. Короче, нас разобрало любопытство, чем же он таким занимался все последние дни? И выяснились интересные вещи. Сказать, какие?

– Ты гений сыска, Родригес. От тебя ничего не скроешь. И да, Боровски обращался ко мне с заказом.

– С каком конкретно?

– Это конфиденциальная информация, – важно заявил Стэн. – Но я хочу, чтобы ты прочувствовал глубину моего к тебе уважения. Поэтому признаюсь как на духу. Я помог ему выяснить, чем занят его деловой партнёр. С моей стороны – ни малейшего криминала. Даже через забор ни разу не лазил, честное слово.

– Имя партнёра?

Стэн печально вздохнул и кротко посмотрел на Родригеса. Тот осклабился и продолжил:

– Ещё забавный момент. Вчера на северной окраине кто-то запустил Маховик. Ну, про это ты слышал – орут во всех новостях. Пострадавших нет, материальный ущерб – по минимуму. Покорёжена пара пустых вагонов. Странный случай вообще-то. А возле станции случайный свидетель видел машину, как у Боровски. «Бизон» позапрошлого года выпуска – чёрный такой, приметный. Есть что сказать по этому поводу?

– Ты меня переоцениваешь, дружище. Я с радостью изрёк бы что-нибудь умное, чтобы тебя порадовать, но увы. Разве что осторожно предположу – вряд ли чёрный «бизон» есть только у одного человека в городе. Хотя, конечно, тебе виднее.

– Слушай, Логвин, – сказал Родригес, давя окурок в массивной пепельнице, – откровенно вонючих дел за тобой вроде не водилось. И лично мне ты жить не мешал. Поэтому прими дружеский совет. Увидишь этого Боровски ещё раз – обойди за милю. Сечёшь?

– А во что он вляпался? Интересуюсь без шуток. За намёк буду благодарен.

Родригес задумчиво помолчал, но всё-таки ответил:

– В последнее время некоторые личности, известные в определённых кругах, проявляют активность, которая нам не нравится. Дядюшка Морган, Скунс, Коготь, а теперь вот ещё Боровски. Как будто хищники вдруг вскочили все разом и начали рыскать по лесу, принюхиваясь к чему-то. К чему именно – мы пока не можем понять. Но что-то такое зреет.

– Погоди, – сказал Стэн. – Коготь, который держит клуб «Жёлтый глаз»? Он заодно с Боровски?

– Почему ты так думаешь?

– Ты же сам их упомянул в одном предложении.

– Я не говорил, что все они – заодно. У каждого своя стая и своя кормовая база. Но они учуяли что-то своим звериным чутьём – то ли добычу, то ли опасность. Учуяли и зашевелились. Нас это беспокоит. А ещё мне теперь охота узнать, почему ты вспомнил клуб Когтя? Вот именно сейчас?

– Я туда заходил. Смотрел, как выступает одна певица. Саманта Найт – ты, наверно, в курсе, это ведь твой район. Девчонка – просто мечта.

Родригес с готовностью покивал, подался вперёд и спросил задушевно:

– А скажи-ка мне, Логвин, не встречался ли там тебе некий Хардинг?

– Хардинг? – Стэн удивился. – А он-то тут каким боком? Да, был там такой придурок. Я его впервые увидел. Он с чего-то решил, что Саманта – его подруга, ну и воспылал ревностью. Уже намылился дать мне в ухо, но не успел, охрана вмешалась.

– И когда это было?

– Позавчера. Больше мы с ним не пересекались.

Коп азартно потёр ладони:

– Какие страсти! И опять-таки – какое забавное совпадение! Или у тебя, Логвин, открылся новый талант? Потому что дерьмо к тебе пошло косяком, как треска на нерест. Надо к тебе стажёра приставить, чтоб ходил и записывал, а остальной отдел можно распускать…

– Ничего не понял. Объяснить можешь?

– А ты расслабься, не торопись. Секунду…

Родригес взялся за телефон, набрал короткий внутренний номер:

– Джейкоб? Привет ещё раз. Как там наш дебошир, который с фингалом? Нет, не лысый, другой… Ага. Тащи его ко мне. Давай, жду…

Он опустил трубку на рычаг и улыбнулся, как сытый кот:

– Вот представь себе, Логвин. Заявляется вчера этот Хардинг в бар. В полумиле отсюда, ближе к реке. И начинает там надираться. Хотя и так уже был поддатый – с утра, видать, взял разбег. При этом костерит Когтя, его шестёрок, а заодно – какого-то ублюдка фотографа. Это цитата из протокола, так что не обессудь. Ни фамилию, ни имя ублюдка… то есть, прости, фотографа, Хардинг, к сожалению, не знает, но обещает выяснить. Кроме того, грозится отметелить скотов из клуба, которые его оскорбили. Однако в клуб почему-то так и не выдвигается, а продолжает шарашить в баре. В итоге упивается в хлам и достаёт кастет. У завсегдатаев находятся контрдоводы…

Родригес прервался на полуслове, уставившись мимо Стэна в другой конец помещения. Стэн обернулся и увидел своего давешнего соперника. Тот выглядел не ахти – уныло брёл под конвоем, взлохмаченный и помятый. Правый глаз у него заплыл, на похмельной физиономии буйно проступала щетина. На руках блестели наручники.

Протрезветь окончательно Хардинг, видимо, не успел и с трудом осознавал, где находится. Стэна он не заметил. Грузно опустился на стул, дыша перегаром и бессмысленно таращась перед собой. Родригес поинтересовался у конвоира:

– Ну, и как он сегодня?

– Квёлый с утра. Драться больше не лезет. Но браслеты я ему нацепил, а то мало ли. Вчера-то парни еле скрутили. Брауну челюсть чуть не свернул.

– Понятно. Ладно, спасибо, иди пока.

С полминуты Родригес разглядывал дебошира, барабаня пальцами по столу. Потом наконец сказал:

– Итак, мистер Хардинг. Не хотите мне рассказать о ваших жизненных затруднениях? О фотографе, например, которого вы искали?

Хардинг никак не отреагировал. Родригес, привстав, аккуратно помахал пятернёй перед его лицом:

– Ау, мистер, вернитесь к людям. Я вам задал вопрос. И у меня нет времени ждать ответа до вечерней луны.

При этих словах задержанный вздрогнул, будто что-то ему вдруг вспомнилось. Он повернул голову, упёрся взглядом в Родригеса и проговорил:

– Да, точно… С луны спустилась, пришла ко мне… Теперь моя…

– Так…

Родригес отодвинулся с некоторой опаской. Стэн сказал ему:

– Я, кажется, понимаю, о чём он. Вспомни, эмблема клуба – луна с женским силуэтом. А этот любитель бить морды встречным зациклился на Саманте. У него мозги сейчас проспиртованы, вот всё и слиплось в одну картину…

– Саманта… – повторил Хардинг, переводя взгляд на Стэна. – А ты там на неё пялился… Теперь понимаю, луна мне шепчет… Ну нет, приятель, так просто ты уже не отделаешься…

Стэну почудился то ли электрический треск, то ли шорох атмосферных помех, как в радиоэфире. Такой же звук он слышал вчера на станции – перед тем как проявилась тренога. И подобное совпадение ему совсем не понравилось.

Родригес между тем медленно, стараясь не делать резких движений, потянулся к телефонному аппарату. Хардинг, как загипнотизированный, следил за его рукой. Секунды растягивались, будто в замедленной киносъёмке.

Едва Родригес коснулся трубки, похмельный драчун вскочил и дико взревел. От этого рёва вздрогнуло, казалось, всё здание. В следующее мгновение Хардинг кинулся на Родригеса через стол.

14

Полицейский едва успел выставить руки перед собой. Хардинг опрокинул его вместе со стулом. Телефон слетел со стола, картонные папки шлёпнулись на пол. Наручники на запястьях мешали психу – он не мог размахнуться, поэтому сдавил Родригесу горло.

Люди вокруг повскакивали, какая-то женщина завизжала истошно. Стэн ухватил свой стул и огрел им Хардинга по спине. Получилось так себе, бить пришлось из неудобного положения, перегибаясь через столешницу. Хардинг особо не пострадал, но хотя бы отвлёкся. Выпрямился, а в руках у него теперь был пистолет Родригеса.

Стэн схватился за свою кобуру, но вспомнил, что безоружен. Эта заминка отняла лишнюю секунду. Хардинг вскинул трофейный ствол. Стэн бросился вниз и в сторону. Грянул выстрел, оглушительно громкий. Пуля, выщербив край столешницы, прошла над его плечом.

– Стоять! – гаркнул кто-то могучим басом. – Бросай оружие!

Хардинг развернулся и начал палить на голос – Стэн это понял, хотя видел только его ботинки и падающие гильзы. Ещё он успел заметить, как у других столов народ тоже кинулся на пол, прячась от пуль.

Стэн рванулся под столом к Хардингу, треснувшись затылком о крышку, а плечом – о массивную тумбу слева. Схватил стрелка за щиколотку и дёрнул изо всех сил.

Хардинг потерял равновесие и рухнул на спину, выронив пистолет. Затылком приложился об пол, но не потерял сознания, а только ещё больше взъярился. Перекатившись на бок, он приподнялся и оскалился, словно зверь. Взгляд был прикован к Стэну, чернели расширенные зрачки.

Но тут подоспела помощь.

Кто-то из копов налетел на Хардинга сзади, врезал по загривку дубиной. Ещё двое подскочили и навалились, вдавили буяна в пол, чуть не затоптав Родригеса. А секунду спустя и Стэна потащили из-под стола, заломили руки, ткнули мордой в грязный линолеум.

Родригес пошевелился и встал, цепляясь за стол. Ткнул в Стэна пальцем и буркнул:

– Этого отпустите.

Коллеги нехотя подчинились. Стэн тоже поднялся, потирая плечо. Из-за его спины выскочил плешивый толстяк и рявкнул:

– Что происходит?

– Моя промашка, – угрюмо признал Родригес. – Лунный псих у нас, шеф. Прямо сейчас проклюнулся, а я лопухнулся, с ходу не распознал. Обычный вроде алкаш был, ну и кулаками ещё размахивал…

– Алкаш, говоришь? – уточнил плешивый с такой ласковой интонацией, что подчинённые отступили на шаг. – Ага… И формулировки чеканные, можно сразу в отчёт – этот, значит, проклюнулся, а тот лопухнулся… Промашка вышла, вот ведь досада… Ну ничего – подскажем, приободрим…

Родригес нервно сглотнул. Судя по виду, он предпочёл бы снова прилечь и отползти за стол. Начальник спросил тем временем:

– Пострадавшие есть?

– Никак нет, шеф, – отчитался тот коп, что налетел на Хардинга первым. – Мне по рукаву чиркнуло, а остальное – в стену. Да он особо-то и не целился, лупил почти наугад. Псих же, что с него взять…

Докладчик стушевался и смолк под взглядом начальника. Тот коротко приказал:

– Родригес – в мой кабинет.

Стэна продержали в участке ещё почти два часа. Историю общения с Хардингом начиная с позавчерашнего вечера пришлось пересказывать чуть ли не посекундно. Хорошо хоть сегодня всё было при свидетелях, которые подтвердили, что Стэн участвовал в мордобое на правильной стороне.

Из участка он вышел злым и голодным. Времени оставалось в обрез – ровно столько, чтобы докатить до дома Саманты. И то пришлось поднапрячься, продираясь сквозь плотный послеполуденный трафик.

Он успел минута в минуту. Припарковался и зашагал к крыльцу, но дверь отворилась и Саманта вышла навстречу:

– Здравствуйте, Стэн! Я из окна увидела, как вы въехали во двор. А оделась заранее. Знаю, как мужчин раздражают женские сборы.

– Вы меня пугаете, – сказал он. – Не женщина, а какой-то сказочный персонаж. Мало того что красивая, как в кино, так ещё при этом и пунктуальная.

– То-то же. А вы, я смотрю, не такой тихоня, как мне в тот раз показалось. Умеете-таки формулировать комплименты.

Она и в самом деле была прелестна, хотя совершенно сменила стиль. Даже шутливо покрутилась на месте, давая Стэну возможность оценить её новый образ. Минимум косметики на лице, волосы собраны в простой хвост. Короткий кожаный плащик перехвачен поясом в талии. И очередной парадокс – юбка вдвое короче, чем в прошлый вечер, едва достаёт до середины бедра, но смотрится почему-то скромнее. Не эстрадная дива, а кокетливая студентка – так бы он, пожалуй, решил, если бы увидел случайно.

– А вот вы, Стэн, – констатировала Саманта, – выглядите немного растрёпанным. Как будто не на машине ехали, а бежали сюда пешком.

– Да, простите. Небольшой форс-мажор. Только что из полиции.

– Ну и ну. Что-нибудь серьёзное?

Он прикинул в уме – история вышла громкая (и в прямом, и в переносном смысле), толпа свидетелей. В газеты попадёт обязательно. Имя лунного психа официально могут и не назвать, но газетчики разнюхают в любом случае. Не исключено, что и Стэна тоже упомянут. Так что лучше рассказать сразу, в авторской версии.

– Началось всё позавчера, возле клуба…

Выслушав, Саманта поёжилась и сказала:

– Ужас какой. Но в участке никто не ранен, я правильно поняла?

– Да, вроде обошлось.

– Ну, тогда ещё полбеды. Если честно, я рада, что этот Хардинг больше не будет меня преследовать. Он был невыносим. К сожалению, такие периодически попадаются… А ещё стыжусь вам признаться, но мне приятно, что вы дрались в каком-то смысле из-за меня. Я кошмарная стерва, да? Впрочем, не отвечайте. Просто примите от меня благодарность.

Привстав на цыпочки, она чмокнула его в щёку. Стэн предложил:

– А теперь давайте забудем психа и начнём отдыхать. Пообедать хотите?

– Обязательно, но попозже. А пока мне не терпится попозировать – где-нибудь под открытым небом. Можно даже за городом, если недалеко. У меня и обувь походная, специально на этот случай.

Стэн посмотрел на её резиновые сапожки, аккуратные и ярко блестящие. Потом, запрокинув голову, вгляделся в низкие тучи:

– Вообще-то да, если уж сниматься на улице, то лучше не терять времени. Освещение, конечно, не очень, но ближе к вечеру станет совсем паршиво. Эх, если бы солнце выглянуло хоть на минуту…

– А может, ещё и выглянет, – заявила она. – Мне почему-то кажется, что у нас неплохие шансы. Но сначала надо найти подходящие декорации. Жаль, что в городе нет нормального парка. Сплошной бетон! Прямо какое-то издевательство…

– Сейчас что-нибудь придумаем.

– Да уж, пожалуйста, постарайтесь. Обозвали меня сказочным персонажем – вот и расхлёбывайте. Теперь я капризная принцесса из сказки и требую меня развлекать. В правильном антураже, заметьте!

– Понял. Карета подана.

Доехать быстро, правда, не получилось – на перекрёстках то и дело возникали заторы. Машины плевались выхлопным дымом. Над асфальтом клубилась мокрая взвесь, в которой дрожали красные стоп-сигналы.

Впрочем, это не вызывало привычного раздражения. Стэн готов был сколько угодно сидеть в машине с Самантой, любуясь её точёными ножками. И даже сырая улица в электрических кляксах приобрела сейчас некий шарм.

Застряв в очередной пробке, Стэн спросил:

– А хотите, начну вас фотографировать прямо здесь, раз уж стоим без дела? Или принцессам не предлагают такие приземлённые вещи?

– Не предлагают, конечно, это же дурной тон. Снимок в обычном автомобиле, фи! Но мне очень хочется, поэтому можно.

Он потянулся к бардачку, где лежал фотоаппарат, и мысленно хлопнул себя по лбу. Собирался ведь утром достать из сейфа профессиональную камеру! Но позвонил Родригес, пёс бы его подрал, и отвлёк…

Теперь, однако, выбора не осталось. Сделав вид, что так и задумано, Стэн вытащил любительскую модель, свою верную спутницу. Глянул на Саманту в видоискатель – та с готовностью развернулась, красиво скрестила ноги. Но когда щелчок прозвучал, призналась:

– Знаешь, играть в принцессу – это, конечно, здорово, только… Ведь я сегодня совсем не к этому приготовилась. И наряд выбирала так, чтобы побыть обычной девчонкой. Это ты меня с толку сбил своими хитрыми комплиментами!

– Да, – согласился Стэн, – железная логика. Виноват.

– И нечего ёрничать! В общем, слушай. Можешь меня снимать без предупреждения. Ну, чтобы получилось естественно. Про принцессу забыли. Представь, что я – простая провинциалка… Ну, если честно, это недалеко от истины. Выросла в таком, знаешь, крошечном городке, три с половиной улицы… Это потом уже сюда переехала, начала выступать. Теперь вот важная фифа, картинка в свете прожектора…

– Ну, вряд ли ты об этом жалеешь.

– Нет, я, конечно, рада, что сбежала из того городишки. И о сцене всегда мечтала. Но иногда всё-таки хочется вспомнить, кто я на самом деле.

Машины наконец тронулись, затор рассосался. Стэн снова начал рулить, но на следующем перекрёстке сфотографировал Саманту навскидку, в профиль, пока она, о чём-то задумавшись, смотрела перед собой. Чуть вздрогнув, она пригрозила пальцем:

– А ты, смотрю, даром времени не теряешь.

– Сама же разрешила.

– Всё правильно, молодец. Я, правда, боюсь, что на многих снимках, если вот так, получусь ужасно. Или выйду какой-нибудь совсем уж простушкой. Но неудачные кадры можно ведь просто выбросить, да?

– Не переживай, получишься хорошо. Ты очень фотогеничная – это я сразу могу сказать, не глядя даже на снимки. А я, чтоб ты знала, большой талант. Мне вчера один дедушка так прямо и заявил.

Стэн свернул с проспекта и несколько минут петлял по прилегающим улицам. Саманта вертела головой удивлённо – район был ей незнаком и она потеряла ориентировку. Припарковались на асфальтовом пятачке у железной ограды – низенькой, по колено взрослому человеку.

– Прибыли, – сказал Стэн. – Настоящего парка в городе действительно нет, но вот хотя бы так.

За оградой был чахлый сквер – намокшие клёны с буро-жёлтыми ошмётками крон. Деревьев насчитывалось от силы десятка два, но даже они смогли впечатлить Саманту. Она с удивлением посмотрела на Стэна:

– Надо же… А я и не знала, что есть такие места. Думала, всё застроили наглухо, заасфальтировали…

– Ну да, деревья либо повырубали, либо они погнили от сырости. А эти вот держатся до сих пор, сама видишь.

– Очень красиво. А людей почему-то нет, даже странно.

– Ну, может, летом гуляют, пока нормальная зелень.

– И ничего они, значит, не понимают! То есть, конечно, да – сейчас тут грустно и холодно, листья уже почти облетели, но некоторые ведь держатся до сих пор. И эти, оставшиеся – они самые ценные! Вон, смотри…

Саманта направилась к ближайшему клёну, вороша сапогами палые листья. Обернулась, махнула Стэну рукой – лицо у неё было довольное, как у девочки-первоклашки, которую родители наконец-то выпустили гулять. И он поймал этот миг, надавив на кнопку.

Она потянулась к ветке и сорвала огромный кленовый лист. Тот ещё не пожух, как будто дожидался ценителей. Насыщенно-жёлтый, с золотистым отливом и багряными подпалинами по краю.

– Вот это да! – сказала она. – Не лист, а просто шедевр. Настоящий кленовый царь! Обязательно его сохраню. У тебя в аппарате цветная плёнка?

– Нет, – сказал Стэн, продолжая фотографировать, – извини. Цветная мне непривычна. Пробовал, но выходит как-то, даже не знаю… Блёкло, пожалуй, хоть это и парадоксально звучит. Но плёнка, конечно, не виновата. Дело в фотографе. Талант у меня, получается, ограниченный. Монохромный.

– Жаль, – вздохнула Саманта. – Представляешь, как этот лист смотрелся бы в кадре? Цветовой сполох на фоне серости.

– Ты права. Но всё же не забывай, что главная в кадре – ты, а не клён. И кстати, раз уж ты выразилась так поэтично, то почему бы тебе не придумать песню про это всё? Про лист, про осень, ну и вообще. Сама же мне говорила, что у каждого свои инструменты. У меня – фотокамера, у тебя – слова, ноты.

Она развела руками:

– Увы, я только певица, сочинять не умею. Это очень обидно на самом деле. Я исполняю то, что чувствовали другие. Авторы текста предлагают тропинку, а я за ними иду. Выбираю, конечно, то, что мне близко, но всё равно – не я веду, а меня…

– Не расстраивайся. Любое искусство имеет ограничения, если вдуматься. Вчера у меня был разговор – вот прямо на эту тему. Один известный художник рассуждал о различиях между живописью и фотографией.

– Ну вот, – сказала она, – теперь я тебе завидую. У тебя такая интересная жизнь! Разговоры об искусстве с художниками…

Он благоразумно смолчал. Она побрела по скверу, разглядывая облетевшие кроны и не выпуская из рук свой любимый лист. К её плащику липла морось, микроскопические капли блестели. Стэн, держась позади, сфотографировал Саманту украдкой – тонкую и озябшую, окружённую ноябрём.

– Ой, – сказала Саманта, – а там река?

– Да, мы на берегу, но не возле клуба, а дальше. Мили за две примерно. Смотри, отсюда даже моста не видно.

– Ну и отлично. Он мне не нравится.

Она встала спиной к воде, опёрлась ладонями о каменный парапет. Поощрительно улыбнулась, и Стэн навёл фотоаппарат. Её поза была изящна и наполнена сдержанной сексуальностью, но не хватало какой-то мелочи, чтобы композиция стала цельной. Текли секунды. Он медлил, глядя в видоискатель.

– Давай, Стэн, щёлкай, а то я уже замёрзла позировать.

– Погоди. Кадр какой-то незавершённый…

– Ну вот, – сказала она обиженно, отряхивая влагу с ладоней. – Зря я, значит, старалась. И почему это кадр плохой? Чего не хватает? Ты же сам говорил пять минут назад, что главная в кадре – я. Меня ведь фотографируешь, для этого и приехал.

– Не обижайся. Всё это субъективно, и я могу ошибаться. Показалось, что этот снимок не выйдет. Ну ничего, сделаем другой…

– Ой, да ладно. Всё как обычно, я – манекен, ходячая декорация. Переставили, чуть подвинули, подсветили. Не получилось – забраковали.

– Ну перестань. Из-за одного кадра…

– Не в кадре дело, как ты не понимаешь? Надеялась хоть на пару часов забыть это ощущение, когда тобой всё время распоряжаются. Пой, потом улыбайся молча, а дальше – садись в машину, боссу нужна красивая кукла-сопроводительница…

– У меня и в мыслях такого не было, – сказал Стэн. – Давай я извинюсь ещё раз и мы просто забудем этот момент. Сфотографирую тебя, как ты хочешь…

– Отвези меня, пожалуйста, домой.

Скомкав кленовый лист, она бросила его в реку и направилась обратно к машине – через безлюдный сквер, по мокрой земле. Он растерянно пошёл следом. Зачем-то взглянул на небо – солнце так и не вышло, тучи спрессовались ещё плотнее.

Пока ехали к её дому, она не проронила ни слова. Молчал и Стэн. Подрулил к крыльцу, и Саманта вылезла из машины. Проводив её взглядом, он выругался вполголоса и зажёг сигарету.

Подумалось – в этом городе, кажется, нервы шалят у всех. Разнится только масштаб. Одна вот просто обиделась и ушла, другой раскромсал картину, а третий услышал шёпот луны и начал пальбу.

Нет, в самом деле – такое чувство, что город сходит с ума.

Причём, если вдуматься и рассудить абстрактно…

Предыдущий раз, неделю назад – Маховик Распада задействовал лунный псих. Ну, или, во всяком случае, притащил хреновину в мэрию. Новый лунный псих – Хардинг – к Маховику не притрагивался, но проявил себя именно сейчас, когда бабахнула тренога на станции.

И ещё один милый штрих. Хардинг окончательно спятил, когда рядом с ним оказался Стэн. Сегодня, в полицейском участке. А Стэн, в свою очередь, находился недавно рядом с треногой. И даже косвенно поспособствовал её активации…

Подозрительная логическая цепочка.

С этим надо бы разобраться.

Стэн выбросил окурок, завёл мотор. Взглянул на часы – до вечера ещё далеко. Он определился, куда поедет сейчас.

15

Клиника «Талый лёд», как и в прошлый раз, встретила его сонной, неразбавленной тишиной. Бюст девицы в фойе тоже не утратил своих достоинств. По контрасту с городским бардаком такая стабильность радовала.

Девица узнала Стэна – даже имя вспомнила без подсказки. Созвонилась с доктором Гланцем, и тот пригласил к себе в кабинет.

– Здравствуйте, – сказал ему Стэн. – Знаю, о чём вы спросите, и сразу отвечу – нет, я всё ещё не готов переквалифицироваться в вашего пациента. Но мне сейчас помогла бы профессиональная консультация. Вопрос из области медицины.

– Что ж, любопытно. Слушаю вас.

– Случился неожиданный инцидент. На меня напал лунный псих…

Доктор удивлённо приподнял бровь:

– У вас насыщенная жизнь, мистер Логвин.

– Спасибо, мне уже говорили. Всякое происходит, и я пытаюсь понять, как это соотносится с текущим расследованием. Про лунных психов я слышал много и в газетах тоже читал – но всё на обывательском уровне. Из газет, например, не очень понятно, как эти маньяки, ну…

– Инициируются?

– Да, вот именно. Когда читаешь статьи, создаётся иногда впечатление, что человек взглянул на луну – и привет, свихнулся. Но это ведь ерунда? Объясните, если не трудно, как луна влияет на всё это.

– Хороший вопрос. Тут надо начать с того, что маниакально-лунный психоз – весьма противоречивый феномен. На эту тему написаны десятки, а то и сотни монографий и диссертаций. Проблема существует давно и изучена вроде бы досконально. На самом деле, однако, в ней по-прежнему множество белых пятен. Роль луны или лун – предмет научных дискуссий. Но есть, скажем так, общий знаменатель, на который ориентируются специалисты.

– Уже неплохо. И в чём состоит этот знаменатель?

– Давайте вспомним простые вещи. Климат у нас – не очень приветливый, всегда пасмурно. Прояснение в облаках – явление редкое. Поэтому даже самые прагматичные люди, увидев чистый участок неба, задержат взгляд. Особенно если там виден лунный диск. Луна вызывает как минимум любопытство. Мы воспринимаем её как знак чего-то необычного, нового. Вы согласны?

– Вполне.

– Итак, среднестатистический индивид, увидев луну, испытает короткий прилив эмоций. Ну, например, порадуется – ага, просветы всё же бывают! Или, наоборот, опечалится – эх, как жаль, что просветы бывают редко! Реакции, конечно, зависят от темперамента и характера. Это нормально и объяснимо. Человек полюбовался луной, вздохнул и вернулся к своим делам. А вот у людей с нестабильной психикой всё может оказаться сложнее. Созерцание луны может спровоцировать длительные эмоциональные перепады. А в клинических случаях – даже послужить неким триггером, сигналом к деструктивному действию.

– То есть луна сама по себе – не первопричина? – уточнил Стэн. – Она только подталкивает уже готового психа?

Доктор Гланц чуть поморщился:

– Я не любитель просторечных формулировок, но да, суть в этом. Глубинная же причина психической нестабильности у всех разная. И содержание психоза тоже разнится. Часто имеет место перманентная неудовлетворённость реальностью. Речь, повторюсь, не об обычной хандре, которой временами подвержены и здоровые люди, а о клинических проявлениях. Патология выливается в навязчивый поиск выхода. Иногда такой пациент персонифицирует своё подсознательное стремление к переменам…

– Персонифицирует? Простите, что перебил, просто хочу понять механизм… Вот, предположим, некий придурок зациклился на некой певице, не пропускает ни одного выступления. Все мысли – только о ней…

– Хорошо, давайте пофантазируем. Певица для пациента – отдушина, способ разорвать постылый круговорот, отринуть действительность. Но способ этот – мнимый, в том и беда. Поэтому подспудная злость не находит выхода и продолжает копиться, пока не будет превышена критическая отметка. И тогда произойдёт резкий выплеск, взрыв.

– Псих начнёт всё крушить?

– Возможно. Но имейте в виду – сценарий, который я сейчас набросал, заведомо умозрителен. Гипотетический вариант, взятый для примера, навскидку. А настоящий диагноз без конкретики невозможен.

– Да-да, понятно…

Стэн напряжённо думал.

Всё сказанное доктором выглядело вполне очевидным. Можно было дойти и своим умом. Но некоторые формулировки вызвали неожиданные ассоциации.

Разорвать круг…

Выйти за пределы реальности…

О чём-то подобном рассуждал и Ферхойтен. И Эрик тоже в своём загадочном дневнике. Разница в том, что способ они искали через свои картины, а идиот Хардинг – через мордобой и стрельбу.

Да, эта параллель не лишена смысла, но сделать из неё практический вывод с ходу не получается. Надо отложить на потом, сделать зарубку в памяти.

А ведь тут ещё Маховик с какого-то боку…

– Скажите, доктор, а есть какая-то связь между лунными психами и Маховиками Распада? Или тот случай в мэрии – чистое совпадение?

– Тут мы вступаем в область догадок. Нам ведь неизвестна физическая природа Маховиков. Гипотезы есть, и с точки зрения логики они неплохи, но в них больше мистики, чем медицинской науки.

– И всё-таки расскажите, пожалуйста.

– Можно предположить, что Маховики – как магниты, которые тянут психопатов к себе. Приманивают своим деструктивным потенциалом. Но это – не более чем абстрактное рассуждение. И оно останется таковым до тех пор, пока мы не выявим биологический механизм этого «магнита».

Сыщик снова задумался.

Промелькнула догадка – может, Хардинг почувствовал, что Стэн имел отношение к Маховику с железной дороги? Да, почувствовал – и свихнулся вконец. Это объясняет, по крайней мере, стрельбу в полиции. Но это всё-таки конкретный пример, а понять надо общий, глобальный принцип…

Итак, ещё раз.

Попытка выйти за грань реальности – вот, видимо, ключевой момент. При этом есть два пути. Первым пользуются лунные психи, вторым – художники вроде Эрика.

Но с психами особо не побеседуешь.

А Эрик вообще пропал.

Зато в шаговой доступности есть другой живописец…

– Доктор, а можно поговорить с Ферхойтеном? Я вчера его видел здесь. А он знаком с Эриком, которого я ищу.

– Сожалею, мистер Логвин, но не получится. Во-первых, деловые беседы с нашими постояльцами вообще не очень приветствуются. Мы ведь тут, как вы помните, пытаемся нейтрализовать стрессовые факторы, влияющие на горожан. А во-вторых…

Доктор на секунду заколебался – то ли не хотел говорить, то ли сомневался в формулировках. Но всё-таки продолжил:

– Мистер Ферхойтен получает сегодня более… гм… углублённые процедуры. Он, к сожалению, повёл себя несколько необдуманно и осложнил нам задачу.

– Простите, что значит – необдуманно? – Стэн напрягся. – Вы его наказали за разговор со мной?

– Наказали? – Доктор посмотрел удивлённо. – Право же, мистер Логвин, я уже устал повторять – у нас тут не исправительное учреждение. Люди здесь отдыхают, ни о каких репрессиях речь не заходит в принципе.

– При всём уважении, доктор, ситуация выглядит подозрительно. Я случайно сталкиваюсь с Ферхойтеном, о чём вам наверняка доложили. И сразу после этого Ферхойтена убирают подальше с глаз. Очевидно ведь, что одно связано с другим.

– Причинно-следственная связь в данном случае иллюзорна.

– Тогда, пожалуйста, объясните, в чём дело. Поверьте, доктор, скандал – последнее, что мне нужно. Но я сейчас расследую дело, где разрозненные, казалось бы, факты сплетаются в неприятный клубок. Причём некоторые из них прямо или косвенно касаются вашей клиники. Я просто вынужден копать дальше. И у меня при необходимости найдутся эффективные инструменты. Например, небезызвестная Кира Вишниц собирает материал для статьи про картинную галерею. Звезда этой галереи – Ферхойтен. А его, как выясняется, прячут здесь. Кира, думаю, с радостью потянет за эту ниточку, и мало никому не покажется. Повторюсь – мне очень не хочется до этого доводить, но выбора нет.

Доктор взглянул на Стэна с прохладцей:

– Жаль, что вы решили прибегнуть к откровенному шантажу, мистер Логвин. Что ж, если вопрос поставлен вот так… Но и я, в свою очередь, обязан предупредить, если что-то из сказанного мною сейчас просочится наружу…

– Всё останется между нами. Я соблюдаю профессиональную этику.

– Весьма на это рассчитываю. Мистер Ферхойтен упоминал что-нибудь о наших здешних методиках?

– Отзывался о них неплохо. Говорил, что главное – отдых, а при желании можно ещё и выпить успокоительное.

– Всё верно. Он принимал препараты, которые мы рекомендовали. Но сегодня счёл, что расслабился уже слишком, если вы меня понимаете…

– Да, он сказал, что дрёма несовместима с творчеством.

– Здравое рассуждение, но вот практические шаги он выбрал совершенно недопустимые. А именно – принял дозу «волчьей крупы», которую пронёс сюда нелегально. «Крупа» – это, как вы знаете, стимулятор. В сочетании с успокоительным она дала резко негативный эффект. Пришлось в срочном порядке выводить из организма всю эту дрянь. Сейчас мистеру Ферхойтену противопоказаны разговоры. Это, если хотите, мой врачебный вердикт. Я удовлетворил ваше любопытство?

Рассказ прозвучал до отвращения убедительно и логично. Стэн так и не придумал, к чему тут можно придраться. Но вспомнил один любопытный штрих, который позволил зацепиться за тему:

– И ещё вопрос, доктор. Помнится, в газетах писали, что у психа в мэрии тоже была передозировка «крупы». Она всегда присутствует при психозе?

– Нет, разумеется, хотя может его усилить. «Волчья крупа» – опасная вещь. Она вредна в любых дозах. Пара крупинок в утренний кофе даёт вроде бы ощущение бодрости, но эта мини-встряска подтачивает ресурсы вашего организма – особенно если повторяется ежедневно. Десять крупинок сразу – и вы до вечера обретаете невероятную чёткость мысли, но на следующее утро вас ждёт мучительное похмелье. Двадцать крупинок – и получается печально знаменитый «волчок». Эйфорическая лёгкость на целый день. Но её сменит уже не просто похмелье, а жестокая ломка. А несколько «волчков» в течение короткого времени могу вызвать необратимые изменения в психике. Но об этом вы можете почитать в любой популярной медицинской брошюре. А у меня, простите, нет времени на подобные лекции. Ждут дела. Я и так за эти два дня уделил вам слишком много внимания.

– Намёк понятен. – Стэн встал. – Спасибо и всего доброго.

Он спустился в фойе и сказал девице за стойкой:

– Что-то я зачастил к вам, надо взять паузу. Но рад был с вами познакомиться. Дело к вечеру, кстати, так что могу подбросить до города.

– Благодарю, мистер Логвин, я на машине. Кроме того, я не вступаю в неформальные отношения с нашими посетителями.

– Разумно. До свидания, мисс.

Обратно в город он ехал в дурном расположении духа. Истекали третьи сутки с того момента, как он взял дело, а результаты отсутствовали по-прежнему. Пропавшего художника Стэн так и не нашёл – да и вообще, по сути, не продвинулся в поисках. Зацепки кончились, даже призрачные.

Ну, точнее, остался ещё неуловимый Крис, но непонятно было, когда тот вернётся в клуб. Об этом Крисе можно было бы осторожно спросить Саманту, однако и с ней Стэн умудрился поссориться, не успев закрепить знакомство. А теперь вот ещё испортил отношения с доктором и вряд ли отныне сможет свободно передвигаться по территории клиники, если возникнет вдруг такая необходимость.

Это не говоря уже о ворохе совершенно бредовых фактов, которые накопились попутно. Все эти заколдованные тетради, лунные психи, несуществующие созвездия, искорёженные вагоны и Маховики на стадии созревания…

Сумерки уже подступили, встречные машины включили фары. Электрический свет растёкся по намокшей дороге. Город впереди вырастал в размерах, приобретал знакомые очертания – пелена дождя истончилась и почти не закрывала обзор. На фасадах высоток в центре замерцали жёлтые искры – в офисах зажглись лампы.

Стэн подумал, что город издали выглядит симпатичнее, чем вблизи. Психопаты (хоть явные, хоть латентные), которыми кишат улицы, с такого расстояния, к счастью, неразличимы. Они будто вынесены за скобки, а на виду остаётся главное – гроздья света, которые проступают сквозь тьму.

Он затормозил, достал фотоаппарат. Вылез из машины и поймал высотки в видоискатель. Понимал, конечно, что плёнка не настолько чувствительна, да к тому же и чёрно-белая. Она физически неспособна передать ту искристую, обманчиво-манящую ауру, которой окутаны городские кварталы. Но ему почему-то всё же казалось, что снимок нужен.

Сделав несколько кадров, он ещё минут пять стоял на мокрой обочине, глядя вперёд, на россыпь огней. Мысли выветрились из головы, не хотелось даже курить. Он просто смотрел, а мимо проносились машины.

Потом он поехал дальше.

Несмотря на сегодняшнюю размолвку с Самантой, он решил сразу проявить плёнку и напечатать снимки. Вдруг она передумает и захочет увидеть? Да и самому интересно было взглянуть. Поэтому он направился к Айзеку.

Тот уже выпроводил клиентов и теперь записывал что-то в тонкую ученическую тетрадь. Подсчитывал, видимо, небогатые барыши. Завидев Стэна, он хитро улыбнулся и немедленно включил чайник:

– А я надеялся, что ты сегодня зайдёшь. И Дженни, между прочим, тобой интересовалась. Ты ей понравился.

– Айзек, стоп. Что за Дженни?

– Тоже мне, сыщик. Простую вещь сообразить не можешь. Сестричек помнишь? Вчера заходили перед тобой.

– А, ну да. Близняшки, которых ты мне решил сосватать в комплекте?

– Но-но! – Старик шутливо пригрозил пальцем. – Никаких тебе комплектов не будет. Дженни сегодня приходила одна, забирала снимки. Ну, я ей и намекнул – так и так, мол, парень холостой, одинокий. Она навострила ушки, стала расспрашивать…

– Вот же сводник.

– Стараюсь, а ты не ценишь.

– Я-то ценю, а толку? Девушки теперь от меня смываются уже на первом свидании. Сегодня проверено. Так что пожалей свою Дженни.

– Ну-ка, ну-ка, рассказывай.

– Рассказывать – это сложно. Я лучше покажу.

Он вручил старику фотоаппарат с плёнкой. Заинтригованный Айзек отправился в клетушку-лабораторию. Стэн покурил на улице, побродил там бесцельно, вспоминая прошедший день, после чего вернулся и стал заваривать чай.

– Ух, – сказал Айзек из-за двери, – где ты такую барышню отхватил-то?

– Где положено – в ночном клубе. Певица.

– Вот я примерно так и подумал…

– Красотка же, согласись.

– Да уж спорить не буду. И, говоришь, сбежала?

– Ага. Не судьба, видать.

– А может, оно и к лучшему, сам подумай. Певица в клубе – это сколько же мужиков на неё таращатся каждый вечер, слюни роняют? И сама она, значит, не дома ночью, а там. Какая уж тут семья…

– Айзек, тьфу на тебя. Чего ты заладил? Все разговоры сводишь на одну тему.

– А потому что о главном думаю, в отличие от тебя! Но в эту певичку ты, смотрю, втрескался не на шутку.

– С чего ты взял?

– Да по фотографиям видно.

Старик вынес отпечатанный снимок, показал Стэну. В кадре была Саманта – стояла вполоборота, чуть улыбаясь, с кленовым листом в руке. Влага на её плащике блестела, словно тончайшее серебряное шитьё. День казался светлым и ясным, хоть и без солнца. Чудилось, что сквозь чёрно-белую гамму проглядывает багрянец, которым пропитался царь-лист. А ещё послышался лёгкий, едва уловимый шорох, как от атмосферных помех…

– Вот это бы – да на выставку, – сказал Айзек.

– А? – Стэн с трудом оторвался от фотографии. – Да, получилось здорово…

– Погоди, я там ещё один кадр тебе напечатал, самый последний. Тоже вроде отличный, но что-то меня смущает. Вот, посмотри.

Это была панорама города в сумерках, снятая Стэном меньше часа назад. Кадр получился невероятно чётким, будто плёнка вдруг обрела сказочную светочувствительность. Городские огни буквально светились на влажноватой фотобумаге.

– Я не только про качество, – сказал Айзек, – но и про содержание. Не могу, правда, сообразить, что не так. Эх, мозги стариковские…

– Потом посмотрю подробнее. А сейчас от загадок уже тошнит.

Айзек хотел сразу напечатать и остальные фото, но пришли новые клиенты и отвлекли его. Стэн забрал два готовых снимка и поехал к себе в контору. Поднялся на старом лифте, отпер дверь с матовым стеклом и подошёл к столу. Машинально выдвинул ящик, открыл дневник – и удивлённо присвистнул.

В дневнике проявилась новая запись.

Поначалу она, как и в прошлый раз, была отрывистой, сжатой. Но голова у Стэна вновь закружилась, буквы перед глазами мигнули, и появился подробный текст.

16

Дневник

Я проснулся и сразу вспомнил свою вчерашнюю встречу с Вестником.

Что она означала? Какие перемены грядут?

Вчера я до поздней ночи размышлял над этой загадкой – безрезультатно, само собой. Ходил по комнате, как зверь в клетке, стараясь вспомнить детали. Сделал несколько карандашных эскизов по горячим следам – они были неплохи, но переносить их на холст я почему-то не захотел. Предпочёл сохранить свои впечатления для себя одного; по той же причине не рассказал ничего друзьям, даже Жану-Люку.

Вероятно, я и сейчас изводил бы себя абстрактными мыслями, но вмешались биологические инстинкты. Проще говоря, мне захотелось есть.

Очень кстати я вспомнил о тех гостинцах, что принесла сестрёнка. Улыбнулся и с теплотой подумал – всё же она чудесная девушка, нетронутая жемчужина, которая чудом не затерялась в нашей придонной мути. Её будущему супругу сказочно повезёт; надеюсь, что им окажется не засранец вроде меня, органически неспособный к рутинному, упорядоченному существованию. Она как никто другой заслужила право на «нормальную жизнь» – в том смысле, который принято вкладывать в эту формулировку.

Отрезав огромный пласт розоватого, свежайшего окорока с тонкой прослойкой жира, я накрыл его сырным ломтем, янтарно-дырчатым. Жевал и лениво задавался вопросом – почему даже вот такие элементарные вещи приобретают неповторимое качество, если их раздобыла Эмили? Может, это какое-то колдовство, первобытно-древняя магия, доступная только чистым, простодушным натурам, которые не отравлены ядом зависти и амбиций? Если бы эту снедь покупал я сам, то мясо оказалось бы жилистым, жёстким и пресноватым, а сыр – подсохшим. А может, всё дело в том, что лавочники при виде меня испытывают неизъяснимую антипатию, подспудную неприязнь, которая не даёт нам быть на одной волне…

Позавтракав, я подошёл к мольберту – и хорошее настроение, вызванное мыслями о сестре, улетучилось без следа. Взгляд опять зацепился за неопрятные клочья, в которые превратилась забракованная картина.

Пора было наконец избавиться от этого непотребства.

Выбросив ошмётки, я закрепил на мольберте новый, вызывающе белый холст. Он смотрелся приличнее, чем любые мои художественные потуги, и я строго-настрого запретил себе нарушать эту белизну, пока не найду по-настоящему достойный сюжет. Такой, чтобы получилось искусство, а не мазня.

Вопрос только – где искать?

Дело приближалось к полудню. Я решил прогуляться, чтобы немного освежить голову и, если повезёт, набраться в городе впечатлений, пригодных для переноса на полотно. Иногда такое срабатывало – наши отсыревающие кварталы, при всей своей ублюдочной серости, способны преподносить сюрпризы.

Выйдя за порог, я стал спускаться по лестнице – и неожиданно обнаружил, что на ступеньках между вторым этажом и третьим сидит какая-то девушка в короткой саржевой курточке. Она прислонилась плечом к перилам, сгорбилась и, кажется, плакала, хотя этот плач напоминал скорее скулёж, негромкий и монотонный.

Не то чтобы подобные сцены в здешнем районе были чем-то из ряда вон. У нас тут селятся те, кто хочет свободы от протухших условностей, а она, свобода, порой бывает жестока и неприглядна. Она подразумевает, что каждый решает свои проблемы самостоятельно и не лезет в дела соседей. А значит, мне полагалось молча и без лишнего трепета пройти мимо – однако я, обогнув сидящую на ступеньках и спустившись чуть ниже, остановился. Наши лица теперь оказались вровень, и я узнал её, пусть и не без труда.

Вчера она была за нашим столом в закусочной – подруга Марты, раздражавшая меня бессмысленным смехом. Я, помнится, ещё размышлял о том, что «волчок» способен вытравить красоту из женщины напрочь; она в тот раз показалась мне отвратительной.

Сейчас она выглядела и вовсе чудовищно.

Лицо превратилось в блёклую, землистую маску с налипшими следами косметики. Глаза ввалились, спутанные грязные волосы свисали на потный лоб. Из горла вырывался тот самый стон, напоминавший скулёж, а взгляд был как у затравленной шавки.

Она больше не смеялась.

Ломка после «волчка» не располагает к веселью.

– Тебе надо попить, – сказал я. – И желательно проблеваться. Станет чуть легче.

Прошло секунд десять или пятнадцать, прежде чем сказанное достигло её сознания. Она только теперь заметила, что рядом кто-то стоит. Медленно повернула голову и произнесла бесцветно:

– Уйди.

Я покопался в памяти, но имя этой дурищи вспомнить так и не смог. Спросил:

– Как тебя зовут?

Она назвала мне место, куда я могу засунуть свои вопросы. Но я терпеливо ждал, и она, скривившись, ответила:

– Мэгги Дэвис. Теперь доволен? Свали.

– Тебе пора домой, Мэгги. Вставай, я доведу тебя до такси. Деньги у тебя есть?

– Ты идиот? – Членораздельная речь давалась ей тяжело, слова выдавливались с натугой. – Некуда ехать. Всем на меня начхать. Сдохну здесь, и все будут только рады.

Мысленно выругавшись, я спросил себя – разве мне не хватало своих проблем? Почему эту курицу занесло именно сюда? Могла ведь выбрать другую лестницу для своих экзистенциальных терзаний…

Но рассуждать было поздно.

– Мэгги, слушай меня. Сейчас не дёргайся и не бойся.

Я взял её за запястья и осторожно, избегая резких движений, потянул на себя, заставил подняться. Ноги не держали её, и она повисла на мне. Сначала я собирался взвалить её на плечо, но передумал из опасения, что она заблюёт мне спину.

С некоторым облегчением я понял – пик ломки, кажется, миновал ещё до моего прихода, часа два или три назад. Что с ней творилось тогда, страшно даже представить.

Я повёл её вверх по лестнице. Она не сопротивлялась, двигаясь как безвольная кукла, но спотыкалась почти на каждой ступеньке; подъём тянулся невыносимо долго. Однако мы добрели-таки до квартиры, и я затолкал Мэгги в умывальню. Дал ей стакан воды и приказал:

– Пей.

Она сделала три глотка, и её наконец-то стошнило в раковину. Я заставил её умыться, кое-как дотащил до комнаты, и наша эпопея получила долгожданное завершение – гостья рухнула на кровать лицом вниз и отключилась наглухо, провалившись в похмельный сон. Выругавшись ещё раз (хотя уже больше по инерции), я стащил с неё сапоги, сел за стол и перевёл дух.

Подумал не без цинизма, что вот теперь, со спины, дурёха смотрится симпатичнее. Её округлая филейная часть и гладкие ножки вызывали гораздо больший эстетический отклик, чем пустые глаза и жуткая маска, в которую превратилось лицо. Я даже, взяв бумагу и карандаш, сделал быстрый набросок. Жан-Люк в такой ситуации, вероятно, и вовсе состряпал бы живописное полотно в своём излюбленном стиле. Да, композиция была как раз для него – натурщица застыла в неловкой позе, осталось только придать ей оттенок плесени.

Меня, если честно, не вдохновляют художественные эксперименты приятеля; скорее, вызывают недоумение. Я говорю ему об этом открыто, но он лишь пожимает плечами и ухмыляется. На предстоящую выставку он готовит очередное плесневелое ню.

Ну а мне по-прежнему требовались другие сюжеты. Поэтому я отложил свой набросок, поднялся из-за стола и вышел за дверь. Оставлять девицу одну я не опасался – даже если она воровка, красть в моей комнате было нечего; все остатки наличности я положил в карман.

Пару часов я бродил по улицам. Вглядывался в лица прохожих, в кирпичные фасады домов, в витрины кафе и продовольственных лавок. Фиксировал взглядом птиц на карнизах (в основном это были голуби, неопрятно-сизые и раскормленные), трещины на асфальте, металлический блеск фонарных столбов. Добрёл до съезда с холма, где расположилась бензоколонка, окантованная росчерками неона.

Заправка на какое-то время завладела моим вниманием. Я вытащил блокнот и сделал несколько зарисовок – наметил силуэты машин, между которыми бродил техник в дождевике. Но это снова было не то; я как будто не видел самого главного, упускал ключевое, связующее звено, хотя ощущал его присутствие рядом. Я напрягал фантазию, всматривался, однако решение так и не приходило.

Эта череда бесплодных попыток утомила меня не хуже, чем забег на стайерскую дистанцию. Я раздражённо сплюнул, вырвал из блокнота испорченные страницы, скомкал их и выбросил в лужу. Самому себе в такие минуты я казался бездарным клоуном, самозванцем, которого до сих пор не разоблачили только по недосмотру.

Вернувшись к дому, я не стал подниматься к себе в мансарду. Зашёл в закусочную, взял кофе и сел за свободный стол – благо таковые пока имелись. Долго сидел и листал блокнот, пересматривая наброски, сделанные в предыдущие дни. Но и среди них, увы, не нашлось ничего достойного.

Отложив рисунки, я поднял голову.

На пороге стояла Мэгги.

Она беспомощно озиралась, словно пытаясь сообразить, что положено делать в таких местах. Её взгляд блуждал по столам и лицам, пока не упёрся прямо в меня. Она нахмурилась, и у неё в глазах наконец промелькнула мысль.

Приблизившись нетвёрдой походкой, она села напротив. Или, правильнее сказать, уронила себя на лавку, потратив на переход последние силы. С полминуты мы молча рассматривали друг друга.

Ей всё ещё было плохо, но ломка уже ушла, осталось просто похмелье. Теперь она меньше напоминала пугало с кукурузного поля – умылась тщательнее и даже, кажется, чуть расчесала волосы.

Мы приступили к светской беседе.

– Я тебя вспомнила, – сказала она. – Скотина.

– Не стоит благодарности, Мэгги.

– Я там валялась, а ты меня рисовал.

Она полезла в карман и вытащила мой смятый набросок:

– Вот, нашла на столе. Козёл похотливый. Нравится моя попа?

– Да, ничего так.

Мы помолчали.

– Где официантка? – спросила Мэгги. – Когда надо, их нет.

– Фундаментальный парадокс бытия.

– Принеси мне кофе, двойной без сливок. И чтобы побольше сахару, ложек пять.

– Твоя непосредственность меня умиляет.

– Вот и давай.

Я купил ей большую чашку – принёс, поставил на стол. Она попыталась взять её, но пальцы тряслись, последствия ломки давали о себе знать. Впервые она смутилась – отвела взгляд и убрала руки под столешницу.

– Пей без рук, – сказал я ей. – Всем плевать.

Украдкой оглядевшись, она наклонилась к чашке и сделала осторожный глоток, потом ещё два подряд. Вид у неё был жалкий и глупый, но именно в этот миг, как ни странно, я перестал воспринимать её как безмозглую курицу.

Когда чашка опустела на треть, Мэгги сняла-таки её с блюдца, хоть и вцепилась сразу двумя руками. Чашка подрагивала, но кофе не проливался, и девчонка жадно пила его, вдыхала душистый пар.

Выцедив всё до капли, он откинулась на сиденье и замерла. С минуту сидела молча, полуприкрыв глаза, потом снова пошевелилась и констатировала:

– Хоть ты и козёл, но бывает хуже.

– Ты меня осчастливила.

– Нет, серьёзно. Мне повезло, что именно ты на меня наткнулся. А то всякие попадаются, знаешь ли…

Она передёрнулась. Я спросил:

– Почему ты сидела на нашей лестнице?

– Без понятия. Заползла, наверно, под утро с улицы, чтоб не закоченеть. Не помню… Глаза открыла – ступеньки, стены, перила… Не представляешь, как было мерзко… Думала, сдохну… Сидела там часа три, боялась пошевелиться… Внизу кто-то, кажется, выходил, но сверху – нет, ты был первый… Повезло, говорю же…

– А почему домой не поехала? Вчера вечером, я имею в виду?

– Не могу больше видеть эти мерзкие рожи.

Данную инвективу я оставил без комментариев, только хмыкнул – ну да, очередная история по шаблону, банальная до оскомины. Дочь богатенького папаши (или, скажем, любовница нувориша) улепётывает из золочёной клетки – сюда, на Совиный Холм, в надежде найти здесь новую жизнь, глоток живительной свежести. Но беглянкам, к сожалению, невдомёк, что здешняя свобода условна и имеет смысл лишь для тех, кто способен распорядиться ею с умом. В противном же случае она моментально оборачивается трясиной и засасывает добычу в свою затхлую глубину.

– Ну а к Марте почему не пошла? – спросил я. – Вы же вроде подруги.

– Не говори ерунды. Мы с ней знакомы полтора дня. Она меня, скорее всего, считала забавной ручной зверушкой. Вчера меня это совершенно не задевало, сам понимаешь… А потом она поняла, что я скоро, ну…

– Потеряешь кондицию?

– Умеешь ты приласкать… Но по смыслу – да, где-то так… Тем более что Марта вечером подцепила какого-то простачка, я оказалась лишней…

Мэгги умолкла и тоскливо покосилась на свою лавку – раздумывала, похоже, о том, нельзя ли тут прикорнуть. Но, вздохнув, отказалась от этой мысли и заглянула в сумочку. Покопавшись там, извлекла мятую купюру и протянула мне:

– Принеси ещё кофе, если не трудно.

Вернувшись с чашкой, я обнаружил, что Мэгги снова держит перед собой листок со своим «портретом». Я затруднился бы описать её лицо в этот миг – она чуть заметно хмурилась, но это была не злость, а нечто иное, трудно определимое. Казалось, вместо рисунка ей подложили кроссворд.

– Странное впечатление… – произнесла она. – Нарисовал цинично, но без издёвки… Как будто обругал, но при этом и посочувствовал… Слушай, скажи мне честно… Да, кстати, как тебя зовут?

– Эрик Белл.

– Так вот, Эрик, давай с тобой без дешёвого политеса. Ответь мне прямо – я тебе отвратительна?

– Ты была отвратительна мне вчера. А сегодня на лестнице я скорее чувствовал раздражение – из-за того, что вынужден с тобой нянчиться. И да, твоя попа сегодня выглядела симпатичнее, чем лицо.

Несколько секунд она буравила меня взглядом, словно решала – залепить мне пощёчину или просто плюнуть в физиономию. Но в итоге не сделала ни того ни другого, лишь усмехнулась криво:

– Ладно, будем считать, что я сама напросилась. Спасибо за откровенность, рисунок я сохраню… Хотя, знаешь, даже обидно. Раз уж мой… хм… вид сзади тебе понравился, мог бы нарисовать и красками, как положено. У тебя же там холст стоит наготове. А ты только карандашом, наспех…

– Я сейчас не готов использовать кисть.

– В чём проблема?

– Творческий кризис.

– Правда? – заинтересовалась она. – И чем он вызван? Не тех девушек находишь на лестнице по утрам?

До моего сознания вдруг дошёл абсурд ситуации – я сижу за столом с девицей, которая только-только обретает вменяемость после забористого «волчка», и обсуждаю с ней психологические аспекты изобразительного искусства. Впрочем, в нашем чокнутом городе это, пожалуй, норма.

– Свой предыдущий холст я порвал, потому что понял – пишу не то. Или, может, неправильно подхожу к задаче. Но в чём конкретно неправильность, никак не могу понять. Я как будто не вижу главного, хотя смотрю прямо на него. То есть видеть-то вижу, но не в состоянии распознать…

– Да уж, лучше бы я не спрашивала. Ну и как же ты преодолеваешь этот свой кризис? Вот, например, сегодня, пока я дрыхла, чем занимался?

– Бродил по городу, всматривался, сделал пару набросков.

– Знаешь, я иногда даже удивляюсь – почему нелогичными существами считают женщин? А не вас, мужиков?

– Ты это к чему сейчас?

– Да к тому. Если хочешь увидеть всё в другом свете, то зачем куда-то ходить? Просто посмотри по-другому.

– В теории звучит замечательно, но на практике… Стоп, секунду. Как ты сейчас сказала? Увидеть всё в другом свете?

– Выражение такое. А что?

Мне послышался странный звук, похожий на треск радиопомех. Завибрировало пространство за окнами – хотя, может, это был просто ветер, всколыхнувший дождевую завесу. Крупные капли размазались по стеклу, блеснули в свете автомобильных фар – и эти мокрые искры на миг сложились в знакомую комбинацию. В ту, которую я многократно встречал в альбомах.

Передо мной на стекле зажглось призрачное созвездие.

17

Стэна разбудил стук в квартирную дверь.

Стучали громко, раздражённо, настойчиво. Кем бы ни был утренний посетитель, уходить он явно не собирался. Сыщик продрал глаза, пробормотал ругательство и, натянув штаны, пошёл открывать.

За дверью обнаружилась Кира Вишниц, репортёрша-пиранья.

Не утруждая себя приветствиями, она шагнула через порог и спросила:

– Ты охренел, Логвин? Чего копаешься? Я чуть ли не полчаса колотила, как юная барабанщица. Мне что, по-твоему, больше заняться нечем?

Стэн тихо позавидовал Эрику – наглая Мэгги из дневника, если сравнивать с репортёршей, смотрелась кроткой овечкой. Кира между тем плюхнулась на разобранную кровать, зажгла сигарету и, затянувшись, стряхнула пепел на одеяло. Рядом с собой она положила свежий выпуск «Курьера».

– Вишниц, ну вот чего ты припёрлась? Да ещё и в такую рань?

– Вчера я тебе названивала весь день, но ты где-то шлялся. Вот и пришлось.

– Не припомню, кстати, чтобы давал тебе свой домашний адрес.

Кира пренебрежительно фыркнула. Стэн вздохнул:

– Хотя да, это я глупость ляпнул. От тебя и в сейфе не спрячешься. Так в чём дело?

– Кофе нальёшь?

– Нет.

– Жлоб.

– Вон в той бутылке – бренди, если неймётся. Но наливай сама.

– Я не алкоголичка, чтобы с утра. Тем более что бренди твой – дрянь, дешёвка. Издали вижу. У тебя плебейские вкусы, Логвин. И да, присаживайся, не стой.

Стэн обречённо сел рядом с ней. Она утешительно похлопала его по спине:

– Ну-ну, смирись с неизбежным. И не рычи, всё равно меня не прибьёшь. Во-первых, ты чистоплюй, а во-вторых, я буду громко визжать и все окрестные копы сюда сбегутся.

– Не сомневаюсь.

– Кстати, о копах. В Восьмом участке они очень словоохотливые, если правильно подойти. А правильно подходить я умею. Улавливаешь намёк?

– Угу. Просклоняла меня в статье?

– А ты почитай.

Он покосился на неё с подозрением, но развернул газету. Заголовок первополосной статьи кричал: «Психопат устроил пальбу в полиции». Имелась фотография Хардинга – его выводили из участка в наручниках. Полицейские боссы, видимо, рассудили, что утечку не скроешь, и сообщили кое-какие подробности, включая имя лунного психа и историю его задержания. А вот фамилия Стэна не промелькнула ни разу.

– Так, погоди… – задумался сыщик. – Ладно, я понимаю, почему копы про меня промолчали. Иначе им пришлось бы признать, что меня и психа буквально столкнули лбами, а значит – спровоцировали припадок… Но ты-то наверняка разнюхала…

– Ха! Да у меня материала хватило бы на десять статей. Я этого Родригеса, который в участке, охмурила за две минуты. Разве стал бы бедняга меня расстраивать? Вот и поделился, чем мог, на условиях анонимности.

– Тебя надо в клетке держать, чтобы не разлагала органы исполнительной власти.

– Органы считают иначе. Разлагаются с огоньком.

– Так всё-таки почему ты меня не упомянула?

– Вот наконец-то правильный вопрос, Логвин.

Кира огляделась, словно в углах могли таиться шпионы, и понизила голос:

– Я тебе говорила, что копаю под Роггендорфа. Под нашего милягу миллиардера. И вот, значит, у него в галерее я встречаю тебя. Совпадение, ладно. Но на следующий день ты ломишься в клинику, которую он спонсирует…

– Откуда ты знаешь?

– Я этой клиникой тоже интересуюсь, у меня там свои источники. И теперь хочу знать, что ты там забыл.

– Ты же понимаешь – я не могу просто взять и выболтать детали расследования.

– Зато я вчера могла написать в газете чистую правду. Насчёт лунного психа, который свихнулся после встречи с тобой. Как думаешь, была бы у тебя после этого спокойная жизнь? Вот, к примеру, сегодня? Но я придержала сведения. И даже с Родригеса взяла обещание, что он никому больше не сболтнёт. С другой стороны, газета ведь ежедневная. Сегодня, если что, я могу и продолжить тему. Разнообразить новыми красками.

– Шантажируешь меня?

Кира пожала плечиками:

– Называй как угодно, я не обижусь. Да, собственно, и не требую от тебя ничего сверхъестественного. Просто расскажи мне про «Талый лёд» и свои успехи. Можно даже в общих чертах, без конфиденциальных деталей. А дальше уже посмотрим.

– Слушай, Вишниц, серьёзно тебе советую – не лезь в это. Ты в курсе, например, что лет пятнадцать назад один журналист уже устроил скандал вокруг этой клиники? Но Роггендорфу всё побоку, а журналиста утопили в дерьме. Думаешь, тебя пожалеют?

– Знаю эту историю. Было дело, ты прав. Но я ведь не идиотка, чтобы переть против Роггендорфа без доказательств. Поверь мне на слово – пока у меня не будет железных фактов, даже не пискну. А тебя вообще не собираюсь упоминать. Так что излагай, не тяни.

Стэн прикинул в уме, как половчее выкрутиться. Чтобы отвязаться от Киры, но при этом не ляпнуть лишнего.

– Если вкратце, – сказал он, – то дело в следующем. Без вести пропал Эрик Белл, молодой художник. Я поехал к сотруднику галереи, который с ним разговаривал. А этот сотрудник слетел с катушек…

– Да ладно? Ещё один лунный псих?

– Нет, не до такой степени. Просто нервный срыв, как я понял. И его увезли в ту клинику. Я подумал – может, и Эрик там же? Поехал, осмотрелся, поговорил с доктором, который у них там главный. Он ссылается на врачебную тайну. Что-то темнит, по-моему. Но при этом у меня ощущение, что Эрика в клинике действительно нет. Хотя со счетов я её не сбрасываю. Странноватое место.

– Конкретизируй.

– В том-то и дело – всё на уровне интуиции. Из фактов – разве что усиленная охрана. Такая, знаешь, ненавязчивая, но бдительная. Ни в жилой, ни в лечебный корпус не пропускают. Но это и логично, пожалуй. А доктор Гланц – увёртливый старичок, ничего серьёзного не сказал. Я даже тебя упомянул для острастки, грозил на них натравить, но толку всё равно мало.

– Ух ты, – сказала Кира, – я польщена. Моим именем, значит, уже старичков пугают. Спасибо хоть не детишек.

– Я тебе это сейчас рассказываю, чтобы ты имела в виду. Не суйся к нему, а то он решит, что это я озверел и попёр в открытую. Подставишь меня.

– Хорошо, учту. Без повода не полезу. По этой клинике у меня, к сожалению, тоже всё глухо. Конкретики никакой.

– Ты же говорила, у тебя там источники.

– Да. Но либо дурят меня, либо и правда нечего сообщать. Самая интересная новость была о том, что ты приезжал.

Кира встала с кровати и подошла к окну. Некоторое время размышляла о чём-то, вглядываясь в туман. Потом обернулась к Стэну и сказала:

– Ну ладно. А при чём тут Боровски? Как он связан с долбаной клиникой и с твоим пропавшим художником?

– Боровски? Вообще никак, я надеюсь. Он обратился ко мне по другому поводу – ещё до того, как я услышал про Эрика.

– То есть Роггендорф и Боровски нигде не пересекались? Не вели общих дел? Ответь однозначно, Логвин, и не увиливай.

– Да какие у них дела? – искренне удивился Стэн. – Ты, по-моему, зациклилась на своём Роггендорфе. В каждом углу он тебе мерещится.

– Мерещится, да – и что? – разозлилась вдруг Кира. – Он весь город подмял! Везде торчат его уши! В каждую дырку суёт свой нос! Но при этом я совершенно не улавливаю системы – вот что обидно! Ладно, он меценат – спонсирует клинику, галерею… А социологи ему для чего? А заброшенные цеха?

– Вишниц, кончай истерику. Я перестаю тебя понимать. Какие ещё цеха? Какая социология?

Кира поморщилась – уже, видимо, жалела о своей эмоциональной тираде. Снова прошлась по комнате. Её внимание привлекли фотографии, лежащие на доске, имитирующей барную стойку. Те самые, что вчера напечатал Айзек.

– Да, губа у тебя не дура, – заметила репортёрша, разглядывая фото с Самантой. – И снял красиво. Меня ты, я помню, тоже фотографировал пару раз, но я вот такой очаровашкой не выглядела. Или так получаются только те, с кем ты переспал?

– Нет, только те, кто не вламывается ко мне спозаранку. И не пытается меня шантажировать, щёлкая зубастыми челюстями.

– Ах, какая досада… Не судьба, видать… А здесь что? Заделался пейзажистом?

– Вроде того. Сфотографировал город, когда ехал из клиники.

– Как-то он у тебя тут смотрится необычно.

– Да, – согласился Стэн, – с этим снимком что-то не так. Вчера я не смог понять, отложил на сегодня. Присмотрись, если интересно. Может, что и увидишь незамыленным взглядом.

Вернувшись к окну, где было светлее, Кира стала изучать фото. Стэн, засунув руки в карманы, подошёл к ней, остановился чуть позади. Глядя через её плечо, задумался вновь – откуда такое качество кадра? Плёнка была обычная, освещение – минимальное… Ладно, талант талантом, но здесь просто фантастическая удача. Ощущение, что не на снимок смотришь, а в окошко пригородного домика…

Послышался тихий треск или шорох.

Первым побуждением было – обернуться, найти источник странного звука, но Стэн этого не сделал. Наоборот, сильнее сконцентрировался на фотографии, впился взглядом. И понял, что некоторые городские огни на снимке ярче, чем остальные.

Огни эти образовали фигуру, которую он сразу узнал.

Созвездие-призрак.

Пространство завибрировало – как тогда, на вокзале.

Стэн вырвал фото у репортёрши из рук. Она возмущённо взвизгнула:

– Логвин, ты что – дебил?!

– Тише… – сказал он, хрипло дыша. – Молчи…

Он спрятал фотографию за спину и застыл, вслушиваясь в пространство. Вибрация понемногу стихала, и он, выждав ещё несколько секунд, облегчённо выдохнул. Кира попросила:

– Пусти, мне больно.

– А? – Стэн сообразил, что сжимает её плечо. – Извини…

Отойдя от Киры, он добрёл до кровати, присел на край. Сердце бешено колотилось. Он подождал ещё и осторожно взглянул на снимок – тот уже не казался преувеличенно ярким, созвездие затерялось на фоне других огней. Но зато проявилось нечто другое.

Репортёрша тем временем обошла его по дуге и остановилась у выхода. Даже взялась за дверную ручку на всякий случай, после чего спросила:

– Логвин, ты на меня не кинешься?

– Нет. Пожалуйста, прости.

– Проехали. Но объясни мне по-человечески – что с тобой происходит? На «волчок» вроде не похоже…

Он протянул ей снимок:

– Взгляни ещё раз. В центре, на заднем плане. Теперь отчётливо видно.

Она с опаской шагнула ближе, сцапала фото. А всмотревшись, произнесла короткое, но ёмкое слово из лексикона портовых грузчиков. После чего подняла на Стэна ошеломлённый взгляд.

– Есть бренди, – напомнил он.

Кира взяла бутылку, глотнула прямо из горлышка. Села на кровать, держа фотографию, на которой просматривались городские высотки, а между ними – башня, не существующая в реальности. Тонкая и высокая, с выступами-террасами и с вершиной, похожей на наконечник копья. И башню эту Стэн с Кирой видели не впервые.

– Ладно, – сказал он, – давай вернёмся к началу. Вспомним всё по порядку. Три дня назад мы встретились в галерее. Ты показала мне выставочное фото с этой же башней. Причём уже тогда сомневалась, что это просто монтаж. Как ты вышла на эту тему?

– Сначала ты мне скажи, что случилось с этим твоим пейзажем. Я ведь смотрела – никаких башен ещё минуту назад! Откуда она взялась? Что за колдовство, Логвин? Я чуть заикой не сделалась!

– Понятия не имею, честное слово. И не сверкай глазами, объяснений от этого не прибавится. Я сам в ступоре. Просто вчера ехал по шоссе, увидел красивую панораму и подумал – надо снять, срочно. А сейчас, когда мы стали смотреть, почувствовал… колебание пространства, что ли… Эрик это назвал вибрацией… Может, кстати, и твоё присутствие повлияло – вот и хочу разобраться, почему ты этой башней ещё тогда заинтересовалась…

– На выставке, в общем-то, случайно обратила внимание. Если бы не копала под Роггендорфа, просто прошла бы мимо. А так – зацепилась взглядом, задумалась… Вокруг этого гада странности буквально складируются. В широком ассортименте, как говорится… Как будто он к себе подгребает то, что другие люди не замечают. Притягивает магнитом. Ведь это к нему на выставку притащили ту фотографию, а не куда-нибудь…

– Ты с автором разговаривала?

– Пыталась, конечно, но мне его контакты не дали. Он, мол, затворник, сохраняет инкогнито. Бедняга Юхнер извёлся весь – вроде и хочет мне угодить, но адреса дать не может, какая жалость… В тот раз я, правда, не стала сильно настаивать. Просто ещё не знала, что с этой башней выйдет такая дичь. Но теперь попробую выяснить. Не отцеплюсь от Юхнера, пока не расколется.

Кира хищно оскалилась и вновь отхлебнула бренди. Стэн на всякий случай спросил:

– Созвездие-призрак – такая формулировка тебе о чём-нибудь говорит?

– Нет, а должна? Звучит впечатляюще.

– Это из истории живописи. Символ такой. Ну, или намёк на то, что где-то рядом есть тайна. Покажу сейчас.

Он взял свой блокнот, продемонстрировал Кире соответствующую страницу:

– Если где-нибудь попадётся, готовься – не знаю даже к чему. К неожиданностям, пожалуй… Да, кстати. По твоим словам, башня – только одна из странностей. А другие? Ты, к примеру, упомянула какие-то заброшенные цеха.

Кира неохотно ответила:

– Недостроенная фабрика на окраине. Инвестор лет пять назад обанкротился, стройку заморозили. Там только фундамент и бетонные стены, даже без крыш. И вот вдруг Роггендорф через третьи руки всё это покупает. Но почему-то ничего не достраивает. И не сносит, чтобы освободить место. Вместо этого туда заезжают грузовики с какими-то железяками…

– С железяками? – переспросил Стэн, внутренне подобравшись.

– Запчасти или типа того. Я точно не знаю. Это, по сути, слухи – никаких подтверждённых фактов. Потом в течение двух или трёх недель на территории идёт загадочная возня. После чего опять подъезжают грузовики и всё вывозят обратно. Сейчас там полный голяк, никакой активности. Даже охраны нет, я проверила.

– Гм…

– И можешь не говорить, что это ничего не доказывает. Знаю и без тебя. Десяток банальнейших объяснений можно найти, без всякого криминала. И с клиникой то же самое, и с социологами. Любой случай по отдельности – ерунда, но все вместе…

– Про социологов ты так и не объяснила.

– Слушай, Логвин, я вообще-то пришла к тебе за ответами, а не для того, чтобы читать бесплатные лекции.

– Насчёт клиники я ответил. И даже вот фокусами развлёк, сам того не желая. Нормальный обмен, по-моему.

– Не наглей. Тем более что мне уже некогда. – Кира, бросив взгляд на часы, сунула ему бутылку и встала. – Толку от тебя никакого. Задурил мне башку, напоил какой-то сивухой…

– Я в галерею, пожалуй, съезжу прямо сейчас. Если услышу что-нибудь про твоего любимого Роггендорфа, то возьму на заметку.

Кира хмыкнула скептически:

– Ладно. Может, после работы перекинемся парой слов.

Она вышла, а Стэн отправился умываться и бриться. Глядя в мутное зеркало, размышлял. Роггендорф, значит, возится с запчастями в заброшенных помещениях? Уж не Маховики ли выращивает? С его-то ресурсами можно и попытаться… Следуя этой логике, нельзя даже исключать, что именно он стоит за Боровски.

Неужели Кира права?

Если уж искать человека, способного удержать все нити и провернуть что-то на грани мистики, то Роггендорф подходит как нельзя лучше.

И если это всё-таки он, то самый разумный шаг для Стэна теперь – залезть под кровать и сидеть там тихо, дыша по возможности через раз.

Мрачный сыщик вышел на улицу, сел в машину и поехал сквозь туман в галерею.

Сегодня он предпочёл бы затеряться в толпе, но увы – посетителей с утра, как обычно, было немного. Стэн пересёк полупустой зал с картинами, отметив мельком, что почти все фавориты уже обзавелись табличками «продано». В смежном зале, отведённом под фотографии, он сразу направился в дальний угол. Снимок с башней нашёлся на прежнем месте.

Стэн остановился напротив и начал всматриваться.

18

Довольно скоро он, глядя на фотографию, услышал знакомый треск. Но пространство, вопреки ожиданиям, так и не завибрировало. Снимок остался прежним, никаких тайных знаков не проявилось.

Стэн задумался – почему так?

Наиболее очевидная версия – вибрацию создаёт только автор снимка. А для всех остальных, по этой логике, фото будет просто картинкой, пусть и с необычным сюжетом. Треск же – не более чем сопутствующий побочный эффект.

Сейчас, впрочем, важнее было другое. Стэн и этот незнакомый фотограф сняли башню с двух разных ракурсов. И теперь, сопоставив снимки, сыщик смог точно определить её местонахождение. Осталось съездить туда и проверить лично.

Он усмехнулся. Сюрреалистическая задача – поискать в центре города исполинскую, но невидимую конструкцию. Хотя, с другой стороны, подобное действо – вполне в духе нынешнего расследования…

Стэн вернулся в зал живописи, чтобы оттуда выйти в фойе, но остановился на полпути. Присмотрелся и подошёл к бледному господину, который брёл вдоль стены с полотнами, сверяясь с каталогом в руках.

– Здравствуйте, мистер Ингвардсен.

Тот ощутимо дёрнулся, оглянулся через плечо. Несколько секунд таращился на Стэна, не узнавая, потом едва заметно скривился:

– А, это вы…

– Как ваше самочувствие?

– Благодарю, всё в порядке.

– Уже вернулись к работе?

– Да, с сегодняшнего утра. Дела накопились, коллеги без меня не справляются… Послушайте, мистер… э-э-э…

– Я не отниму у вас много времени. Сами же понимаете – беспокою вас не из вредности. Продолжаю искать пропавшего человека. Эрик вам, кстати, в клинике не встречался?

– Простите, не понимаю. Он тоже там?

– Это я и пытаюсь выяснить, – сказал Стэн. – А как поживает мистер Ферхойтен? Сейчас он там лечит нервы.

– Его я видел мельком. Но мы не приятельствуем, поэтому лишь кивнули друг другу. А теперь, с вашего позволения…

Ингвардсен хотел отойти, но Стэн деликатно придержал его за рукав:

– Ещё минуту, пожалуйста. Это крайне важно, поверьте. Просто ответьте мне на пару вопросов, и я уйду. В соседнем зале есть фотография, я хотел бы познакомиться с её автором.

– Я курирую только живопись. По поводу фотографий обращайтесь, пожалуйста, к мистеру Юхнеру.

– Вот как? Жаль… Хорошо, тогда вопрос лично к вам. Мистер Ингвардсен, вы упомянули в тот раз, что слышали странный шум. Электрический треск или что-то вроде. Я теперь понимаю, что имелось в виду. Это не галлюцинация, насколько могу судить.

Во взгляде Ингвардсена наконец появилось подобие интереса:

– И почему вы так думаете?

– Этот звук я и сам услышал, – признался Стэн. – Немного напоминает помехи при радиотрансляции. Со мной такое случается, например, когда я смотрю на некоторые снимки. А у вас всё началось, как я понял, с картины Эрика?

– Да. Ну, то есть почти. Иногда этот треск я слышал и раньше, просто не обращал внимания. Навязчивым он стал в последние дни, после встречи с мистером Беллом. Но в клинике мне помогли, к счастью. Я расслабился, пришёл в норму.

– А как вы вообще на эту клинику вышли? Вы ведь не первый раз у них отдыхали?

– Так получилось, – буркнул Ингвардсен. – У меня уже однажды был срыв. Не такой специфический, как сейчас, просто подвели нервы. И тогда я узнал, что есть спонсорская программа от мистера Роггендорфа. Его клиника контактирует с другими врачами в городе – пациенты перенаправляются, если надо. К тому же галерея – это ведь тоже его проект. Я получил что-то вроде льготной путёвки.

– Гм, любопытно. И Ферхойтен там, и вы тоже… Клиника, значит, чётко ориентирована на тех, кто связан с искусством?

Ингвардсен задумался:

– В некоторой степени – да, пожалуй. Художники там бывают, поэты… Хотя не только они – я, например, общался с инженером-конструктором. Очень интеллигентный, широко образованный человек. Но у него случилось резкое обострение, его поместили в лечебный корпус, и больше мы с ним не сталкивались…

– Давно это было?

– Приблизительно полгода назад.

– А фамилию его помните?

– Мистер Вуд. А имя, кажется, Магнус. Больше ничем помочь не могу, простите. У меня действительно много дел.

Сыщик оставил Ингвардсена в покое и отправился искать Юхнера, но тот как раз отлучился по каким-то делам. Пришлось отложить беседу. Галерею Стэн покидал в задумчивости.

Значит, клиника не просто стоит и ждёт пациентов – она их ищет сама, прочёсывает весь город. Проводит отбор, по сути. И попасть туда, очевидно, может отнюдь не каждый. Хотя вот, к примеру, Стэну прямо и недвусмысленно предлагалось там отдохнуть…

По какому критерию производят отбор?

Что общего у Ферхойтена, Ингвардсена и Стэна?

Кое-что есть. Во-первых, все трое профессионально работают с изображениями – будь то фотография или живопись. А во-вторых, что ещё важнее, все они сталкивались с неким искажением восприятия. Ферхойтен в результате изобразил двоелуние, Ингвардсен получил нервный срыв, а Стэн…

Да, Стэн тоже не подкачал. Запустил Маховик Распада, хоть и случайно, а потом сфотографировал башню, которой не существует. И это всего-то за пару дней. Случай так и просится в диссертацию…

Причём хитрый доктор приглашал его ещё загодя, как будто предчувствовал.

Ладно, пациентов находят. А дальше что?

Стэн пока отбрыкался от приглашения.

Ингвардсена подлечили и отпустили. Но он, похоже, был самым бесперспективным из них троих. Слышал треск – и не более.

А вот Ферхойтена держат там до сих пор.

И нет, вряд ли всё сводится к диссертациям и академическим наблюдениям. Наверняка у всей этой шайки во главе с Роггендорфом есть более конкретная цель. Альтруизм, пусть даже научный, в городе не слишком распространён.

Короче говоря, не помешало бы выяснить, что происходит в лечебном корпусе. Вот только как это сделать? Разве что самому записаться в лабораторные крысы, то есть в пациенты уважаемой клиники. Но это – на крайний случай. Есть большие сомнения, что покинуть этот высоконаучный проект можно запросто, по желанию…

Да, пока что дела найдутся и в городе.

Пункт первый – прояснить вопрос с башней. Пункт второй – узнать про мистера Вуда, о котором говорил Ингвардсен. Очень уж любопытно, как инженер-конструктор затесался в компанию к живописцам.

Размышляя об этом, Стэн проехал с полмили по оживлённым улицам. Светофор впереди предупреждающе вспыхнул красным, машины остановились. Это оказалось на руку сыщику – он ещё раз вгляделся в снимок, который сделал вчера, припомнил выставочное фото и сопоставил с местностью.

Да, судя по фотографиям, башня должна быть рядом. Чуть впереди по курсу – между двумя офисными высотками недавней постройки. То есть, получается, прямо посреди перекрёстка?

Этот вывод озадачил Стэна до крайности.

Подсознательно он был готов к тому, что в центре города обнаружится пустая площадка, на которую почему-то никто не обращает внимания. И на этой площадке найдётся хитро замаскированная (заколдованная даже, если угодно) башня.

Но перекрёсток, где ездят автомобили?

Как такое вообще возможно?

Башня, если так рассуждать, не только невидимая, но ещё и неосязаемая?

Сзади загудели клаксоны, и Стэн, спохватившись, сообразил, что на светофоре снова зелёный. Тронулся и через десяток секунд оказался точно в том месте, где должна была находиться башня. На миг ему почудился шорох-треск, пространство коротко всколыхнулось, но ощущение улетучилось сразу же, и он не успел его зафиксировать.

Машина покатила дальше по улице. Стэн угрюмо рулил. Да, конечно, за эти дни он уже насмотрелся мистики. Но самопишущая тетрадь или даже искорёженные вагоны – это всё-таки не громадина в центре города. Тут масштаб выходит за рамки воображения, получается перебор.

Что с этим делать, сыщик не знал, поэтому с облегчением переключился мыслями на инженера-конструктора.

Оказавшись на улице, где движение было менее плотным, Стэн припарковался у таксофона. Зашёл в будку без стёкол и полистал телефонный справочник, разлохмаченный и засаленный. Людей с фамилией Вуд в городе было много – список занимал не одну страницу. Но имя Магнус носил, к счастью, лишь один из всех перечисленных.

Стэн набрал нужный номер. Уже на первом гудке он услышал треск. А на втором – ощутил вибрацию на другом конце провода. И наконец, почувствовал неприятный призвук, который донёсся с той стороны. Или даже не призвук, а нечто трудноопределимое. Оттенок цвета? Привкус на языке? Такое уже бывало…

В памяти сразу всплыл инцидент на станции – с той разницей, что сейчас ощущения были менее резкими. Они казались поблёкшими, потускневшими. Или даже просроченными, как бы глупо ни прозвучало такое определение.

А трубку в доме Вуда так и не сняли.

Выйдя из будки, Стэн задумался – ехать ли? Дом, очевидно, пуст, но всё-таки не мешает проверить, чем там фонит. Тем более что сиюминутной опасности вроде нет. Предчувствие нехорошее, это да, но тут уж ничего не поделаешь – издержки профессии.

Стэн вернулся в машину, взял карту города и отыскал на ней нужный адрес.

Добраться до места сразу, однако, не получилось.

Проехав сотню-другую ярдов, он ощутил вибрацию под капотом – не физическую, а ту, о которой рассуждал Эрик. Как будто машина подцепила заразу на перекрёстке с несуществующей башней. Ощущение было очень размытое, эфемерное, но оно не давало Стэну покоя. Воображение нарисовало картинку – сейчас дневной свет мигнёт и из-под капота полезут металлические толстые иглы…

Он остановился на ближайшей парковке, перевёл дух.

Разумом он отлично осознавал, что опасность – мнимая, иллюзорная. Не опасность даже, а просто игры переутомлённого восприятия. И всё-таки ему не хотелось вновь заводить мотор. Интуиция вопила и требовала взять паузу.

Стэн выкурил сигарету. Подумал – ладно, часок-другой верная «куница» может подождать тут. Деньги в кармане есть, можно съездить и на такси, успокоить нервы. Он же не псих, в конце-то концов, это просто стресс.

Таксист домчал его быстро.

Конструктор жил в престижном районе на краю города. По сути, это был отдельный посёлок, хоть и располагавшийся внутри городской черты. Никаких многоквартирных скворечников, только особняки с лужайками и символическими заборчиками.

Дом Магнуса Вуда имел два этажа и сложносочинённую крышу с полудюжиной скатов. Фасад был выкрашен в цвет топлёного молока. К крыльцу вела асфальтовая дорожка, которая начиналась у незакрытой калитки. У забора приткнулся столбик с продолговато-округлым почтовым ящиком.

В общем, дом выглядел бы нарядно, если бы не потускневшие окна и цветочные клумбы, заросшие бурьяном.

Стэн отпустил такси, чтобы было меньше свидетелей, и глянул по сторонам. Улица пустовала, лишь в отдалении разворачивался пацан на велосипеде, а рядом с ним крутилась, негромко тявкая, взъерошенная дворняга.

Пройдя по дорожке, Стэн ступил на крыльцо, прислушался. Да, вибрация ощущалась, но будто сонная, заторможенная. И призвук-оттенок-привкус тоже присутствовал – застарелый, прогоркло-мутный, вызывающий желание то ли сплюнуть, то ли сморгнуть.

Вместо звонка здесь был дверной молоток – бронзовое кольцо, на котором осели капли холодной влаги. Стэн взялся за него с неохотой и стукнул несколько раз. Реакции не последовало – ни голосов, ни шагов.

Дверная ручка на ощупь тоже была почти ледяной. Он повернул её и ощутил дежавю – дверь открылась податливо, как тогда, в квартире у Ингвардсена. Чувствуя себя второразрядным актёром, от которого требуют новый дубль, он переступил порог.

Но на этот раз дом был пуст.

Стэн обошёл все комнаты – сначала на первом этаже, потом на втором. Пахло пылью, воздух был спёртый – окна, похоже, не открывались очень давно. В гостиной стояли мягкие кресла и шикарная радиола. Коллекция пластинок пестрела на полке рядом. В спальне наверху главенствовала супружеская кровать размером с три теннисных стола. Платяной шкаф тоже был рассчитан на внушительный гардероб, но сейчас там висели лишь два мужских костюма. От инженера, похоже, ушла жена, а потом он и сам куда-то подался. В клинику, например…

Правда, если жильцы уходят из дома, да ещё и надолго, то входная дверь запирается на замок. А тут – всё практически нараспашку. Что это значит? Как вариант – хозяина утащили насильно, а дверь просто захлопнули за собой, не тратя времени на ключи. Или, дождавшись его отъезда, влезли сюда, воспользовались отмычкой…

Заглянув в кабинет, Стэн укрепился в мысли – да, незваные гости здесь побывали. Воры? Но искали они не деньги, а документы. Скорее всего, рабочие материалы хозяина. Письменный стол был выпотрошен, сейф тоже – не осталось ни единой бумажки. Хватали, видимо, всё подряд, не особо разбираясь в предмете. То есть выполняли заказ…

Внимание привлекла фотография в позолоченной рамке, висящая на стене. Двое солидных джентльменов, чуть улыбаясь, смотрели в камеру. За их спинами видна была вывеска, респектабельно-строгая: «Фальконе & Вуд». Партнёры по бизнесу? Стэн взял название на заметку.

Осмотрев оба этажа, он открыл подвальную дверь, нашёл выключатель. Внизу засветилась лампочка, и он спустился по лестнице.

Сокровищ в подвале не обнаружилось. На стеллаже у правой стены – дрель, паяльник, набор отвёрток, ещё какие-то инструменты и железяки. Слева – пустые вёдра, швабра, пылесос на колёсиках, жестяные банки с олифой, картонные ящики с тряпьём, велосипедное колесо и сломанный женский зонтик (ага, жена всё-таки была). В дальнем углу – вообще пустота, как будто не нашлось хлама, чтобы туда сгрузить.

Он уже шагнул к лестнице, чтобы выйти наружу, но приостановился.

Обернулся, напряг глаза – и различил в углу несколько тусклых бликов.

Стэн с трудом удержался, чтобы не повторить свой спринтерский рывок, опробованный на станции. Сообразил в последний момент – сейчас всё иначе.

Перед ним был не Маховик.

И слово «блики» тоже вообще-то не подходило, Стэн это понял, когда присмотрелся уже спокойнее. Увиденное напоминало абстрактный карандашный набросок – несколько штрихов наугад, без сюжета и композиции. Но эти штрихи неведомым образом зависли над полом, в воздухе, и теперь за них цеплялись попеременно то тени, то электрический свет.

Сам же «набросок» был сугубо нейтрален. Он будто ждал, пока на него налипнет конкретный смысл. Заготовка, сырьё, потенциал в чистом виде – такие определения приходили на ум, хотя вряд ли были точны.

И нет, от штрихов не исходила вибрация.

Не были они и источником неприятного «привкуса», который заполнял дом. Наоборот, здесь, в подвале «привкус» сходил на нет, улетучивался – Стэн только сейчас обратил на это внимание.

Сыщик припомнил всё, что прочёл у Эрика в дневнике. Но в записях ничего похожего не было. Стэн, похоже, сейчас столкнулся с чем-то принципиально новым. А заодно порадовался, что ему-то не надо записывать свои впечатления, мозги вскипели бы в поисках подходящих формулировок…

Он достал фотоаппарат, навёл объектив, но так и не нажал на кнопку. Интуиция подсказала, что не надо тревожить «набросок» попусту. Поэтому Стэн лишь шагнул поближе, всмотрелся.

Под его взглядом штрихи сдвинулись с места, начали дрейфовать – очень медленно, хаотично, каждый сам по себе. Они будто почувствовали, что у сыщика нет для них никаких идей, и теперь огибали его неспешно. Некоторые плыли вдоль стен, а один прошёл над плечом у гостя.

Он заворожённо следил.

Так продолжалось с минуту, пока его не отвлёк посторонний звук сверху. Кажется, это были шаги.

Стэн напрягся, прислушиваясь.

Убрал фотоаппарат, достал пистолет и подкрался к лестнице. Подумал – хорошо, что затворил за собой подвальную дверь. Сделал это машинально, зато теперь снаружи не видно, что здесь, внизу, горит свет.

Выключатель был вверху, у самой двери.

Стэн осторожно двинулся туда по ступенькам. И уже почти добрался до цели, когда дверь приоткрылась.

19

Стэн увидел того, кто находился за дверью.

И это точно был не хозяин дома.

У входа в подвал стоял крепкий парень со взглядом хищника и с револьвером в руке. Не полицейский в штатском, а гангстер – у Стэна хватало практики, чтобы мгновенно распознать разницу.

Пару долей секунды они, замерев, таращились друг на друга через порог.

А потом приступили к делу.

У парня, видимо, был приказ – доставить оппонента живьём. Поэтому он не выстрелил, а ударил. Рукоять его револьвера едва не врезалась Стэну в лоб. Сыщик успел-таки отшатнуться. Получил лишь царапину над правым виском, но чуть не сверзился по ступенькам. Потеряв равновесие, выронил пистолет. Кое-как вцепился в перила. Гангстер, стоявший выше, двинул его ногой – угодил в плечо. Это было больно.

На лестнице бандит имел явное преимущество. Поэтому сыщик, спотыкаясь, сбежал по ступенькам вниз, отскочил вглубь подвала. Его противник перемахнул перила в прыжке – полы плаща взметнулись, как крылья. Приземлился с кошачьей грацией, поднял взгляд, ухмыльнулся – и спрятал своё оружие в кобуру.

Стэн не обрадовался. Наоборот, догадался, что не имеет шансов.

Попытаться, однако, следовало.

Он бросился в атаку. Отвлекающий с левой, потом хук с правой – когда-то Стэн занимался боксом, и это была его коронная комбинация.

Но он был только любителем, который сейчас нарвался на профи.

Гангстер уклонился, почти играючи, и ударил в ответ. Не в лицо даже, а в грудину – чтобы не нокаутировать сразу. Хотел, видимо, продлить удовольствие.

Стэна будто снесло тараном.

Он отлетел назад и шлёпнулся на спину. Из лёгких вышибло воздух. Он судорожно вдохнул, пытаясь подняться.

И увидел, как к гангстеру подплывает один из «карандашных штрихов».

Теперь этот штрих выглядел иначе. Он стал заметно толще, оброс щетинками грязи – и электрический свет, цепляясь за них, тускнел, утрачивал блеск. Блики вокруг штриха казались испорченными, отравленными.

А ещё возникла вибрация. И появился призвук-оттенок-привкус, резкий и неприятный.

Но гангстер ничего этого не чувствовал и не видел.

Он шагнул к Стэну и напоролся на ядовитый штрих.

Его будто ударило током – не насмерть, но ощутимо. Или, может быть, оглушило. Гангстер застыл на пару секунд, перестав воспринимать окружающее.

Стэн воспользовался моментом – рванулся с низкого старта, сшиб противника с ног. Опрокинул навзничь и, размахнувшись, нанёс удар сверху вниз, в лицо. Затылок бандита стукнулся о деревянный пол.

Гангстер обмяк, потеряв сознание. И пока он не оклемался, сыщик забрал его револьвер.

Как выяснилось, правильно сделал.

Раздался топот, и в подвал заскочил бандит под номером два – напарник оглушённого, надо думать. Но, к счастью, новоприбывший был не таким матёрым волчарой. Совсем ещё молодой парнишка, лет восемнадцать. Стэн про себя обозвал его практикантом.

Оценив картину в подвале, «практикант» растерялся, замешкался на пару секунд. Сыщик взял его на прицел и рявкнул:

– Стоять! Брось ствол!

Молодой послушался. В голове у него, похоже, до сих пор не укладывалось, что кто-то способен вырубить его командира.

– Иди сюда, – сказал Стэн. – Без фокусов.

Как только юнец спустился по лестнице, Стэн приставил к его лбу револьвер. Спросил:

– Сколько вас здесь всего?

– Двое, – пролепетал «практикант». – Мне Джо приказал проверить второй этаж, а сам сюда пошёл…

– У него, видимо, чутьё. Вы охотились конкретно за мной?

– Нет, мистер, я вас вообще не знаю! Мы уже не надеялись, что кто-то придёт, но на всякий случай приглядывали за домом… Не сами, в смысле, а местным пацанам дали денег, чтобы нам позвонили…

– На кого работаешь? Кто твой босс?

Юный криминальный талант замялся. Стэн прикрикнул:

– Ну? Считаю до трёх. Один…

– Коготь! Под ним хожу! Только не стреляйте, не надо!

– Коготь? Зачем ему инженер-конструктор?

– Не знаю, мистер! Честное слово! Мне приказали – я и поехал…

– Ладно, заткнись. Вы на машине, так ведь?

– Да, стоит перед домом!

– У кого ключи?

– У меня! Мне Джо разрешил за руль…

– Дай сюда.

Получив ключи, Стэн со всего размаху врезал парню под дых. Тот согнулся и осел на ступеньки. Сыщик выскочил за дверь, забрав и свой пистолет, и оба трофея. Уже на пороге краем глаза заметил, что старший гангстер пошевелился.

Из дома Стэн вылетел как ошпаренный. Прыгнул за руль и дал по газам. За считаные секунды домчался до перекрёстка. Взглянул напоследок в зеркало – и увидел, как на крыльце показались оба преследователя. Но они свой шанс уже упустили.

Машину Стэн бросил у станции монорельса. Чужие стволы сунул под сиденье – ему самому они были не нужны.

Оказавшись в вагоне, он облегчённо выдохнул. Сомневаться не приходилось – он унёс ноги только случайно, благодаря фантастическому везению. Причём повезло ему не единожды. Начать хотя бы с того, что приехал он не на своей машине. В противном случае гангстеры могли бы запомнить номер, они ведь не идиоты…

Теперь бы ещё понять – что за штрихи в подвале?

Стэн постарался вспомнить подробности.

Итак, штрихи (чем бы они ни являлись на самом деле) изначально были нейтральны. Неприятный оттенок-призвук они приобрели лишь после того, как вломился гангстер и началась потасовка.

Чем-то это напоминает ситуацию на железной дороге.

То есть, конечно, разница есть – тренога на станции изначально выглядела не очень приветливо. Она уже созревала, трансформировалась в будущий Маховик. Но вразнос пошла всё-таки не сразу, а когда за неё схватился Боровски. Тоже гангстер, по сути.

Значит, что получается?

Есть некие заготовки-штрихи. Индифферентные, без всяких оттенков.

Потом они изменяются. Приобретают неприятную суть – либо постепенно (как в случае с недозрелым Маховиком), либо мгновенно, без промежуточных стадий (как это случилось в подвале).

Изменение происходит не само по себе.

Его катализируют люди.

Припёрлись гангстеры – штрихи пропитались ядом. Ну, если совсем утрировать.

Штрихи реагируют на людские намерения? Очень на то похоже…

Этот момент следует запомнить.

И ещё кое-что.

Маховик вызревает дольше, но и бабахает гораздо сильнее. Процесс там, очевидно, более сложный. Он требует, как утверждал Боровски, некоей питательной почвы. Удобрением служит технические железо.

И что из этого следует?

Стэн напрягся, пытаясь уловить мысль.

Вибрация…

Техника и металл…

Инженер-конструктор!

Звенья одной цепи?

Если так, то что-то наконец вырисовывается.

А раз инженер вписался в картину, то и клинику нельзя забывать – он ведь был её пациентом.

И теперь можно подвести промежуточные итоги…

– Вы выходите, мистер?

Стэн спохватился и выскочил на перрон. Спустился с монорельсовой эстакады, прошёл два квартала пешком и оказался у той парковки, где дожидалась «куница». С облегчением сел за руль и постарался додумать мысль.

Гангстер Джо не ощущал в подвале вибрацию и не видел штрихов.

То есть на ситуацию он влиял, сам того не зная.

Неосознанно – вот ключевое слово.

Художники же – Ферхойтен и Эрик – целенаправленно пытались увидеть что-то неуловимое. Конструктор, видимо, тоже.

А что с Боровски?

Вибрацию он не чувствовал, это да. Но Маховик искал с определённой целью. И подошёл к вопросу организованно. Чтобы подобраться к треноге, пригласил Стэна – человека с особенным восприятием.

И Боровски, видимо, не один такой умный.

Коготь вот тоже проявляет активность, следит за домом. Надеется, что конструктор вернётся? Хочет его использовать для активации очередного Маховика?

Версия, конечно, бездоказательная, но выглядит убедительно. Если её принять, то напрашивается вывод: конструктор сейчас либо в бегах, либо до сих пор в клинике. Теоретически он мог попасть, например, и в полицейскую программу защиты. Но за его домом в подобном случае наблюдали бы не бандиты, а копы. И Стэн уже сидел бы сейчас в допросной. Однако он по-прежнему на свободе, что не может не радовать.

В любом случае про Магнуса Вуда следовало узнать поподробнее. Стэн припомнил фотографию в кабинете, где Вуд был снят с партнёром по бизнесу, и решил копнуть в этом направлении.

Завёл мотор и тронулся с места. Вибрация под капотом, к счастью, больше не чудилась, и Стэн несколько расслабился.

Он съездил в городскую торгово-промышленную палату и, честно заплатив пошлину, получил короткую консультацию. Да, «Фальконе & Вуд» – такая фирма существовала до недавнего времени как самостоятельная и успешная единица. Но потом её прибрал к щупальцам жирный спрут – конгломерат, подконтрольный мистеру Роггендорфу.

Узнав об этом, сыщик не удивился.

Телефон фирмы, указанный в справочнике, был всё ещё актуален. Но сотрудник, ответивший на звонок, сказал, что мистер Фальконе больше не занимает руководящую должность и вообще не имеет к компании отношения.

Стэн позвонил Фальконе домой. На успех не слишком надеялся – был разгар рабочего дня. Трубку, однако, неожиданно сняли.

– Алло, – послышался вялый голос.

– Мистер Фальконе? Здравствуйте. Хотелось бы с вами поговорить. Не будете возражать, если я к вам сейчас подъеду?

– Подъезжайте, – ответили ему равнодушно.

Интуиция у Стэна на этот раз не визжала как ненормальная, да и подозрительных призвуков на том конце провода тоже не ощущалось. Тем не менее он перестраховался и опять взял такси.

Фальконе жил в особняке, как и Вуд, только на другом краю города. Выглядел он как пресыщенный гедонист – утончённое, но несколько обрюзглое лицо и усталый взгляд. Рубашка была помята, тёмные волосы растрепались.

Стэн представился.

– Проходите, – сказал Фальконе и, не откладывая, разлил по бокалам бренди. – Только сразу предупреждаю – если ищете Вуда, то зря потратили время. Я понятия не имею, где он.

– Надо же, – удивился Стэн. – А к вам, значит, уже обращались с этим вопросом?

– Вы даже не представляете, сколько раз.

– И кто, если не секрет?

– Кого только не было. От корпоративных ищеек до откровенных бандитов. Я в какой-то момент даже позавидовал Магнусу. Он везде нарасхват, и сразу понятно, кто из нас двоих в фирме имел реальную ценность… Да уж, все его обыскались. Но это было давно, с полгода назад. Так что припозднились вы, мистер.

– Ну, я вообще-то ищу не столько его, сколько одного живописца. Эрик Белл – знакомое имя?

– Я не фанат искусства.

– Обидно. А про клинику «Талый лёд» доводилось слышать?

– Хм, ну ещё бы.

– Если не затруднит, расскажите всё по порядку. И про клинику, и про вашего компаньона.

Развалившись в кресле, хозяин дома сделал пару глотков и задумчиво поскрёб подбородок. Заговорил не спеша:

– Мы учились с Магнусом в колледже. Уже тогда было ясно, что этот парень если не гений, то где-то близко. Он буквально чувствовал технику. Мог закрыть глаза и представить двигатель во всех мельчайших деталях. А главное – видел, как этот самый двигатель можно усовершенствовать. Но по-настоящему его привлекали более тонкие вещи – радиолампы, волноводы, кодирование сигналов… Причём он совершенно не страдал манией величия. Наоборот – считал, что ему не хватает знаний. Пошёл в университет, вгрызался в физику с математикой. На несколько лет мы с ним потеряли друг друга из виду. Я занялся своими делами…

– Тоже стали конструктором?

– Нет, для этого мне не хватало ума. Да и склонности не было. Меня манил большой бизнес – ну и большие деньги, само собой. Впрочем, и в технике я кое-что смыслил. Получил неплохое место в одном концерне, стал региональным менеджером. Но мне мешал природный авантюризм, экспериментаторский зуд – хотелось выстроить что-то своё с нуля. И вот тут-то, как по заказу, мы снова встретились с Вудом. Он тоже отнюдь не бедствовал, но его тошнило от всех этих корпоративных плясок… Короче говоря, мы с ним открыли собственное проектно-конструкторское бюро. Идеальная связка – он мозг и генератор идей, я организатор. У него имелась в загашнике пара перспективных патентов, и мы раскрутились быстро, набрали ещё толковых ребят. Золотое времечко было, вот что я вам скажу…

– И что вы там проектировали?

– Радиотехнику – если коротко, одним словом. И бытовую, и более специфическую. Делали то, что находило реальный спрос. Но при этом Вуд думал ещё и на перспективу. Говорил, что будущее – за полупроводниками… И вообще, фантазировал без стеснения. Он и был фантаст-практик, визионер в некотором смысле… Рассуждал, к примеру, о вычислителях, имитирующих мышление. Когда увлекался, мог сутками торчать на работе – жена ему устраивала скандалы, а в конце концов и вовсе сбежала с каким-то, кажется, коммивояжёром, но Вуд не слишком расстроился. Он был в своей стихии.

– А как же он попал в клинику?

Фальконе поморщился, как будто его порция бренди превратилась вдруг в рыбий жир. Но всё-таки продолжил рассказ:

– Однажды мы с Магнусом поехали по делам в другой город, на побережье. Там был технологический форум – что-то среднее между ярмаркой и симпозиумом. Сделки, деловые контакты, лекции. И вот там-то мы получили серьёзное предложение – стать подрядчиком Ударного флота. Локаторы, беспилотные аппараты с радиоуправлением и тому подобные вещи. Это было бы для нас золотое дно. Но Магнус вдруг заартачился, упёрся всеми копытами. Впервые мы с ним поцапались буквально до крика. Он мне орал, что все его наработки там извратят и используют во вред людям. Я не разделял его пессимизма. Надеялся, что он всё-таки передумает, поэтому попросил у тех ребят время на размышление. Форум как раз закончился, мы сели на поезд и покатили домой…

Хмурый Фальконе смолк, и Стэн подбодрил его:

– Я внимательно слушаю.

– Мы с Вудом устали спорить. Сидели молча в купе, я просто смотрел в окно. А он листал свои записи, ну и косился в бумаги, полученные от флотских. Кривился безостановочно – пытался, видимо, угадать, в какую дрянь могут превратить его ноу-хау. Мы уже почти прибыли, поезд заехал в город. В окне показалась какая-то запустевшая станция…

– Запустевшая? – насторожился Стэн.

– Да, на северной окраине, название не приметил. Пассажирские поезда там не останавливаются. Товарняки, может, иногда – на запасных путях, по крайней мере, стояли грузовые вагоны. Перрон пустой… И вот когда мы туда заехали, я услышал, как захрипело радио. Но в следующую секунду сообразил, что радиоприёмника у нас нет. Отвёл машинально взгляд от окна, чтобы осмотреться. Простое вроде движение, но голова почему-то вдруг закружилась. А Вуд вообще…

– Что с ним стало?

– Он как будто дубинкой получил в лоб. Или, не знаю, привидение увидел. Застыл и вытаращился куда-то мимо меня. Потом дёрнулся к окну, чуть не впечатался лбом в стекло. Хотел, кажется, что-то высмотреть там, на станции, но мы уже проехали мимо. Тогда он опять уставился в записи, с каким-то чуть ли не ужасом. Дышал, как лошадь на финише. Я спросил – что случилось? Что его напугало? Он посмотрел диким взглядом, но так ничего толком и не ответил. Собрал бумаги и молчал до конечной. А на следующий день не пришёл в бюро. Впервые, кажется, за всё время. Я поехал к нему домой. Застал в последний момент – он как раз садился в такси, чтобы ехать в эту самую клинику.

– А почему именно туда? Его пригласили?

– Понятия не имею, он не вдавался в подробности. Сказал только – перенервничал, дескать, и теперь хочет отдохнуть. Оставил мне номер клиники и уехал. Но самое странное случилось через пару недель.

20

– Так вот, – продолжал Фальконе, – Магнус позвонил мне из клиники и попросил подъехать. Выглядел он неплохо. Вёл себя адекватно, не дёргался. В общем, было похоже, что отдых пошёл на пользу. Но не успел я обрадоваться, как Вуд меня огорошил. Заявил, что намерен выйти из бизнеса и передаёт свою долю мне. Вручил мне соответствующую бумагу – чётко оформленную, нотариально заверенную. Я натуральным образом обалдел. Поймите, при всех своих закидонах мой компаньон не был ни простофилей в бизнесе, ни наивным бессребреником. А тут он мне буквально дарил весьма доходный актив.

– Как он это мотивировал? – спросил Стэн.

– Сказал, что потерял интерес к работе. Устал и больше не видит в ней ни пользы, ни смысла. Психологический надлом, дескать, или что-то вроде того. И теперь он, значит, намерен разобраться в себе, сменить обстановку, ну и вообще. Поэтому выходит из гонки. Вот именно так и выразился. Я его, естественно, обругал, но он не обиделся. Сказал, что всё понимает, но решение – твёрдое. Выписывается из клиники и уезжает из города.

– Уезжает? Куда?

– Куда приведёт дорога. Это тоже цитата. Причём, повторюсь, он это говорил терпеливо и без истерики. Как будто действительно всё обдумал и взвесил. Я понял, что достучаться до него не получится, плюнул и вернулся домой. Больше мы с ним не виделись.

– То есть вы оставили его в клинике?

– Ну да, об этом я и твержу.

– И теоретически его могут там держать до сих пор?

– С чего вдруг? Зачем им это?

Стэн устало пожал плечами. В самом деле – зачем? Если бы имелся ответ на этот вопрос, то расследование уже завершилось бы…

– Просто пытаюсь мыслить логически, – сказал Стэн. – Если бы мистер Вуд переехал куда-нибудь в другой город, то продал бы свой здешний дом. Но дом так и стоит без хозяев, я там сегодня был. Странно, вы не находите?

– Нахожу, – раздражённо сказал Фальконе. – И что с того? Я над этим ломаю голову гораздо дольше, чем вы. Но, как видите, толку нет.

– А почему вы, кстати, сами перестали работать? И продали компанию?

– Тут в двух словах не ответить. После ухода Магнуса дела пошли, естественно, хуже. Он был движущей силой, как ни крути. Впрочем, на плаву мы вполне удерживались и в минус не уходили. Толковых ребят у нас к тому моменту хватало, заказы были. Но у меня вдруг тоже пропал азарт. Теперь для меня это была просто работа, а не дело всей жизни. Поэтому я даже обрадовался, когда пришли представители Роггендорфа и предложили сделку. В общем, дело я им продал, а открывать новое не хочу. Благо в деньгах теперь не нуждаюсь.

– Роггендорф, значит, дал хорошую цену?

– Да, без обмана.

– А контракт с флотом вы подписали? Ведь мистер Вуд уже не был совладельцем компании и не мог помешать.

– Действительно, препятствий вроде бы не осталось. Но после ухода Вуда я засомневался – справимся ли? Тем более что свои намётки по теме, которые мы могли бы использовать, Магнус забрал с собой.

– То есть как? – удивился Стэн. – Вы же сказали, что после той встречи в клинике больше его не видели?

– Он попросил своего помощника взять записи из сейфа. Я об этом узнал постфактум. А тут ещё сами флотские прознали, что Вуд ушёл, и как-то подрастеряли энтузиазм. Переговоры откладывались, а потом и вообще заглохли. Сделка не состоялась.

Больше ничего интересного Фальконе не рассказал. Стэн поблагодарил его и вышел из дома. Минут за двадцать добрёл до ближайшей линии монорельса и снова поехал в центр. В дороге, как и обычно, было о чём подумать.

Что всё-таки случилось на той заброшенной станции полгода назад?

Вуд увидел штрихи?

Допустим. Штрихи эти, как Стэн уже убедился, изначально нейтральны. Но они реагируют на помыслы человека.

А если так, то что получается?

Вот стоят вагоны на станции. В них – техническое железо (питательная среда для Маховика, как утверждал Боровски). И штрихи дрейфуют поблизости. Мимо едет Вуд. У него на руках – конструкторские наброски. Он в отвратительном настроении – пытается угадать, как его идеи могут быть использованы во зло. Штрихи попадают в резонанс с его эмоциями и мыслями…

Маховик – это овеществлённый эскиз из запасов Вуда?

Нет, ерунда. У него там радиотехника, а не какая-то кособокая хрень. Да и вообще, подобный сюжет больше подошёл бы для комикса.

Дело в другом.

Неважно, с какими именно чертежами или набросками возился Вуд в тот момент.

Важен сам факт – он обдумывал нечто, опередившее своё время. Причём обдумывал не абстрактно, а с прикладной точки зрения. И опасался при этом негативных последствий.

Да, точно.

Маховик никто не создавал специально. Действовала некая стихийная сила. Но детонатором стал интеллект Вуда, окрашенный плохими эмоциями.

Вот это уже похоже на версию.

Стэн вытащил свой блокнот. Открыл на странице, где записывал ключевые моменты дела. И добавил новую запись.

Маховик, предпосылки возникновения: мысли о научном прорыве; негативный настрой (страх, злость); технологическое железо поблизости.

Он убрал блокнот, но продолжал размышлять.

Железо – ладно, с ним проще.

А вот два других фактора срабатывают, видимо, далеко не всегда. Они должны не просто совпасть, но и быть при этом на пике. То есть всё зависит от человека-изобретателя, от склада его ума. От его способности резонировать со штрихами.

Вуд – как раз такой человек. Невольный создатель Маховиков.

И если да, то он – просто ценнейший кадр для хищников вроде Когтя.

Для Роггендорфа, судя по всему, тоже.

Ведь не кто-нибудь, а именно Роггендорф дотянулся до Вуда первым, через пресловутую клинику. Ещё и фирму купил зачем-то, но это пока вынесем за скобки.

Вопрос – что теперь делать Стэну?

Скромный сыщик не может просто вломиться к миллиардеру, схватить за шкирку и вытрясти показания. Весовые категории несопоставимы в принципе. С таким же успехом дворовый кот мог бы наброситься на медведя.

Хорошо, а как насчёт Когтя?

С ним потягаться можно?

Ну, при удачном стечении обстоятельств…

Сегодня в доме у Вуда ведь получилось.

Жаль только, что в клуб «Жёлтый глаз», принадлежащий Когтю, соваться теперь нельзя. Слишком велика вероятность, что Стэн столкнётся там со своими сегодняшними спарринг-партнёрами, которые пожелают реванша.

А информаторов в ближнем окружении Когтя Стэн не имеет.

Разве что за одним исключением…

Он вздохнул и, выйдя из вагона, направился к телефонной будке. Постоял, собираясь с духом, и набрал номер.

– Здравствуй, Саманта. Это Стэн.

– Здравствуй.

Особой радости в её ответе не чувствовалось. Но трубку она, по крайней мере, не бросила и не послала Стэна подальше. Это его слегка обнадёжило.

– Извини, если обидел тебя вчера. Разговаривать ты, наверно, не хочешь, но твой снимок готов. Если позволишь, я завезу. Ты хорошо получилась.

Несколько долгих секунд она колебалась. Наконец он услышал:

– Ладно. Жду через полчаса.

Уличные заторы, к счастью, не помешали. Обеденный перерыв в офисных кварталах уже закончился, и машин стало меньше. Стэн доехал без спешки и успел даже выкурить сигарету, прежде чем поднялся в квартиру.

Саманта сухо кивнула и показала жестом, что можно пройти в гостиную. Та выглядела нейтрально, без богемного лоска. Пастельные тона в интерьере, лёгкие шторы. Ярким пятном выделялись только красные георгины, стоящие на столике в вазе.

– Покупаю в оранжерее, – снизошла до пояснений Саманта. – Дороговато, но хочется чего-то красивого и без фальши. Хоть иногда.

– В таком случае – вот мой вклад. – Стэн протянул ей снимок. – Это самый удачный кадр. Остальные завезу тоже, как напечатаю. Ну, если захочешь, конечно.

Она взяла фотографию и вгляделась. Стэн не отвлекал её – молча ждал, остановившись в паре шагов. Секунды текли и складывались в минуты, а она всё смотрела – и мыслями была там, в отсыревшем кленовом сквере. А может, снимок разбудил в её памяти ещё что-то. Саманта замерла с отрешённой полуулыбкой.

– Да, – сказала она, переведя-таки взгляд на Стэна, – за такой подарок я могу простить многое. Спасибо тебе.

Он ощутил огромное облегчение, но в то же время – мучительную неловкость из-за того, что собирался сказать ей дальше. Мелькнула мысль – а может, плюнуть на всё и наслаждаться моментом? Разграничить личную жизнь и опостылевшую работу? Не впутывать Саманту в эту историю даже косвенно, не задавать вопросов о Когте, найти другой подход к его шайке.

Соблазн был велик, и сыщик почти поддался ему.

Но вовремя понял: если он намерен схлестнуться с Когтем всерьёз, то рано или поздно Саманта об этом тоже узнает. И наверняка решит, что Стэн пытался её использовать. А это точно конец любым отношениям, никакие фотографии не помогут.

И вообще, этой девушке ему не хотелось врать.

Кому угодно, только не ей.

– Саманта, я сейчас расскажу тебе кое-что. Тебе это не понравится, но прошу – хотя бы дослушай.

Она нахмурилась, и он поспешил продолжить:

– В клубе ты меня покорила. Но пришёл я туда, ничего о тебе не зная. У меня там была работа, никак не связанная с тобой. Я не только фотограф, но и частный детектив тоже. Ищейка, если говорить в лоб. Разыскиваю пропавшего человека, молодого художника.

Стэн умолк, следя за её реакцией. Она и на этот раз не вспылила, но нервно закусила губу, и тень легла на лицо.

– Ты меня обманывал, значит.

– Нет, просто недоговаривал. Вспомни, ты ведь сама ко мне подошла. Я едва поверил своим глазам. И просто не решился сказать, чем зарабатываю на хлеб. Боялся, что ты посмотришь презрительно и сразу уйдёшь.

– А сейчас не боишься?

– Лучше ты от меня всё это услышишь, чем узнаешь потом случайно. Я на своей работе много раз убеждался – дерьмо имеет свойство всплывать.

Саманта хмыкнула, чуть расслабилась:

– Тебе повезло, что мне понравился снимок. Если бы не он, я сейчас разбила бы вазу о твою тупую башку. Не смей мне больше врать, понял?

– Я и сам не хочу.

– И имей в виду, я тебя простила не до конца. Посмотрю ещё, что там на остальных снимках. Может, этот у тебя получился просто случайно.

– Договорились. Хорошие кадры там ещё есть, сама убедишься. Ну и новые могу сделать, когда захочешь.

– Не гони лошадей. Сначала давай проясним вопрос с твоими хитрыми недомолвками. Что там с этим художником, которого ты якобы ищешь?

Стэн вытащил фотографию пропавшего:

– Вот. Имя – Эрик Белл. Не видела его в клубе?

– Нет, – сказала Саманта, взглянув на фото. – Если и заходил, то я с ним не сталкивалась. Я же не круглосуточно там торчу. Поспрашивай остальных. Может, кто и подскажет.

– Да, официантка его запомнила. По её словам, парень общался с вашим сотрудником. С Крисом, у которого родинка на скуле.

Саманта вздрогнула и скривилась.

– Что такое? – обеспокоился Стэн.

– Вот умеешь же ты испортить момент…

– Поясни, пожалуйста. Дело серьёзное.

– Я, по-твоему, веселюсь? Ты просто не знаешь Криса. Ублюдок редкостный – и это я ещё выразилась цензурно. Польстила ему, по сути…

– Чем он занимается в клубе? Какую выполняет работу?

– Дай сигарету.

Стэн вытащил свою пачку. Саманта затянулась и буркнула:

– Вообще-то я не курю. Так, балуюсь иногда…

– Расскажи мне про Криса.

– Ты знаешь, кто держит клуб?

– Да, знаю. Гангстер по кличке Коготь. Крис – это его подручный?

– Выполняет особые поручения. Всех подробностей я не знаю, само собой. Они не обсуждают дела при мне. Но мне хватило того, что я наблюдала лично. Крис – не просто шестёрка. Босс ему доверяет и не гоняет по пустякам…

– Примерно так я и думал.

– Можешь думать что хочешь, но я, когда вижу Криса, хочу забиться под стол. Просто дрожь берёт. Взгляд у него мясницкий. Смотрит и как будто прикидывает, какой кусок от тебя отрезать.

– Многообещающая характеристика. Сейчас он, как я слышал, в отлучке. Или, может, уже вернулся?

– Вроде бы нет. Вчера я его не видела.

– Ладно, знакомство пока отложим.

Саманта посмотрела на сыщика изучающе. Раздавила окурок в хрустальной пепельнице, которая до этого стояла нетронутой, и приоткрыла окно.

– Из-за тебя надымила тут, – пожаловалась она, зябко передёрнув плечами. – Значит, копаешь под Когтя с Крисом? Ну-ну… Не ты первый, не ты последний. Будь моя воля, я и сама бы их прикопала, но это так, девичьи милые грёзы…

– Если ты знаешь, кто они, то почему не ушла?

– Поводок короткий. Сижу и тявкаю по команде. Я – красивая ручная болонка, меня там холят и вкусно кормят. Но если цапну за палец, то голову свернут в две секунды.

– Ну и сравнения у тебя. А говорила ведь, что клуб тебе нравится.

– А что я, по-твоему, должна была сказать при знакомстве? Так и так, дескать, таинственный рыцарь, я хочу отсюда сбежать, поэтому перестреляй всех по-быстрому и увези меня на белом коне? Серьёзно? Ну и, кроме того, сам клуб и правда шикарный. Если бы не хозяева… В общем, прости мой скепсис, но… Что ты им предъявить-то можешь конкретно?

– Конкретики пока мало, тут ты права. В детали я вдаваться не буду, не обессудь, но начинаю подозревать – Коготь ищет людей, имеющих особенный дар. Ну, например, гоняется за одним инженером. Вполне возможно, что и художника он тоже похитил. Поначалу я эту версию всерьёз не рассматривал, но теперь, учитывая последние новости… Ладно, насчёт Криса я понял. Спасибо тебе за предупреждение. И давай замнём эту тему. Только не проболтайся, что я тебя расспрашивал…

– Хватит делать из меня дуру.

Саманта захлопнула оконную створку, задёрнула прозрачную занавеску. После чего сказала ворчливо:

– Пошли на кухню. Хоть кофе выпьем, согреемся. И сними уже наконец этот свой мятый плащ. А то бродишь, как на вокзале.

Кухня была просторной и чистой. В центре царствовал стол с деревянной крышкой – массивно-продолговатый, идеально отполированный и без скатерти. За таким разместилась бы орава гостей. Или семья, как её рисуют в благопристойных журналах – папа, мама и выводок опрятных детишек. Но сейчас за всех отдувался побитый сыщик.

Он почему-то думал, что хозяйка устроит многоступенчатый ритуал с кофемолкой и медным ковшиком на огне. Но Саманта лишь поставила чайник и достала из шкафа банку с растворимыми гранулами.

– Зёрна не покупаю, лень их молоть, – сказала она, словно прочитав его мысли. – А потом ещё за пенкой следить, чтобы не убежала. Совершенно не понимаю, в чём прелесть этой возни. А вкус мне нравится и такой, как сейчас, так что не возмущайся.

– Не буду. Мне сегодня вообще сказали, что я плебей.

– Вот и прекрасно. Я, как ты помнишь, тоже отнюдь не аристократка. Мама у меня вставала чуть свет, бежала на работу в пекарню – лишней минуты не было, чтобы на кофе тратить. Ну и я тоже как-то не пристрастилась. А папаня вообще обходился пивом, пока от мамы не получил прощальный пинок под зад.

Саманта плеснула кипяток в чашки, села напротив Стэна и поинтересовалась:

– Слушай, а почему всё время я говорю? И про клуб уже растрепала, и про семейные дрязги. Так нечестно, по-моему. Твоя очередь. Ты вот, например, город хорошо знаешь, как я заметила. Вырос здесь?

– Нет, просто давно приехал.

– А до того?

– В разных городах жил. Мама у меня – кочевница по натуре. Года два-три – и до свидания, меняем адрес. Её прямо-таки манило за горизонт. Она как будто надеялась, что где-то там будет лучше. Ну, или искала что-то, не знаю. Я так толком и не понял, хотя спрашивал много раз. Меня эти переезды достали. Школу надоело менять, приятелей.

– И как твой отец на всё это реагировал?

– Без понятия. Они с мамой разбежались до моего рождения. Он откуда-то с севера, дальнобойщик. Но деталей не знаю, мама не любила рассказывать. Банальная история, в общем.

Она хотела что-то ещё спросить, но ей помешали – зазвонил телефон.

21

Саманта замерла на мгновенье, словно надеялась, что звонок ей почудился. Но дребезжащая трель в гостиной повторилась, потом ещё раз.

– Извини, я должна ответить.

– Давай.

Хозяйка скрылась в гостиной. Телефон перестал трезвонить, и донёсся её приглушённый голос – слов было не разобрать. Через минуту она вернулась, снова села за стол и хмуро отхлебнула из чашки.

– Плохие новости? – спросил Стэн.

– Мне надо ехать в клуб. Через полчаса заберёт машина.

– Что там стряслось?

– Вряд ли что-то серьёзное. Но так иногда бывает – босс выразил пожелание… Знаешь, что самое смешное? Он, кажется, искренне полагает, что ведёт себя со мной благородно. В том смысле, что не тащит меня насильно в постель. Ему, видимо, подсказали, что джентльмены должны соблюдать приличия. А он очень хочет считаться джентльменом, а не бандитом из подворотни. Есть у него такой пунктик… Но при этом всё, что находится в стенах клуба, он рассматривает как личную собственность, как движимое имущество. Включая меня. Ему и в голову не приходит, что вне работы у меня могут быть какие-нибудь дела, а тем более увлечения. Я и так, очевидно, должна быть счастлива, что являюсь не постельной игрушкой, а всего-то элементом декора…

– А если бы ты сказала, что сейчас не можешь приехать?

– Думаешь, меня кто-то спрашивал? Просто проинформировали – машина подъедет, я должна быть готова. И нет, я не собираюсь дразнить волков. Так что не обижайся, но я тебя выгоняю, а сама пойду собираться. Если хочешь, позвони завтра.

Она закрыла за Стэном дверь, и он спустился по лестнице. Выйдя во двор, зачем-то оглянулся на её окна, как будто ожидал увидеть Саманту ещё разок, напоследок. Но ей уже было не до него.

Он отъехал ярдов на двести, припарковал машину и пешком вернулся к дому Саманты. Обогнул его сзади и занял наблюдательную позицию за кустом. Взглянул на часы – назначенный срок уже приближался.

Подкатил седан, внушительно-чёрный. Из-за руля выбрался крепкий парень, лицо которого показалось смутно знакомым. Порывшись в памяти, сыщик сообразил – это один из «братьев», укрощавших Хардинга возле клуба.

«Брат» зашёл в дом, а через пару минут вернулся вместе с Самантой. Она села рядом с ним впереди, не сказав при этом ни слова. Он, впрочем, тоже не донимал её разговорами. Мотор заурчал негромко, и машина скрылась из виду.

Стэн зажёг сигарету.

Он сам не знал, с какой целью устроил эту засаду. Хотел проверить слова Саманты? Ну вот, проверил. И убедился – да, её повезли не куда-нибудь, а именно к Когтю. К тому уроду, который охотится на людей и тянет лапы к Маховикам.

Стэн представил себе, как Коготь сейчас сидит, развалившись в кресле, а к нему заводят Саманту. Гангстерский босс разглядывает её, усмехаясь. И прикидывает, не слишком ли долго она пребывает в статусе неприкасаемой куклы? И не пора ли что-то менять?

Кулаки у Стэна невольно сжались.

Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

Напомнил себе – он, Стэн, и так уже начал действовать против Когтя. Главное сейчас – не спешить, а то получится хуже. Пока у сыщика против гангстера только косвенные улики, которые не примет ни один суд. Например, подручные Когтя незаконно проникли в дом инженера. Но кто это докажет? Сам сыщик, вломившийся туда же без спроса? Ага, отличная шутка…

Нет, ему нужно что-нибудь посерьёзнее. Неопровержимые факты, старшие козыри. Он их соберёт, если не будет пороть горячку. И при должном везении закроет, как говорится, две луны одной тучей – во-первых, поможет выпутаться Саманте, а во-вторых, прижмёт предполагаемых похитителей Эрика.

Конечно, причастность Когтя к исчезновению живописца – пока лишь версия. Но версия наиболее убедительная, а значит – приоритетная на данный момент. Роггендорф же со своей клиникой отходит на задний план. Или, точнее, перемещается на одну строчку ниже в списке подозреваемых…

Стэн вышел со двора и зашагал к машине.

Решил – пока не появился конкретный план, можно забрать у Айзека фотографии, обещанные Саманте.

Старик, как и обычно, был в своём ателье, но выглядел странновато. Рассеянно кивнул Стэну и даже не предложил выпить чаю. Сидел и о чём-то думал, пристукивая карандашом по столешнице в такт собственным мыслям.

– Айзек, очнись, – позвал его Стэн. – Я по делу вообще-то.

– Да-да, извини, – встряхнулся старый фотограф. – Ты насчёт своей плёнки? Я с неё напечатал десяток кадров. Самые лучшие с той красавицей. Или ты хотел все? Некоторые там довольно похожи. Ты, по-моему, каждые три секунды на кнопку жал.

– Ты всё правильно сделал, десяток лучших – достаточно, – сказал Стэн, забирая снимки. – А чего ты такой задумчивый? Есть проблемы?

– Нет, ничего серьёзного. Просто воспоминания, мысли всякие… Это ведь ты меня с толку сбил, когда ту штуку сфотографировал на перроне…

– Ты тогда сказал, что она – испорченный ключ к чему-то забытому. Ну и как? Забытое вспомнилось?

– Было бы замечательно, но увы. – Айзек развёл руками. – Что-то крутится на уме, начинаю копаться в прошлом – и как будто сплю наяву…

– Ага, по тебе заметно. Я вот пришёл, а ты меня ещё ни разу не отчитал за пьянство и безалаберность. И даже сестёр-близняшек не рекламировал.

Старик, однако, не улыбнулся дежурной шутке. Наоборот, печально вздохнул:

– Не видать тебе сестричек теперь. Ни обеих, ни по отдельности.

– Почему?

– Уехали сегодня из города.

– А чего так внезапно?

– В том-то и дело! Вчера, когда мы с Дженни общались, она ничего такого не говорила. А сегодня пришла прощаться. Я к ней с расспросами – как же так? Она мне отвечает – здесь неуютно, переехать давно мечтали. С детства ещё, просто никому не рассказывали. И теперь наконец подвернулся реальный шанс – получили вдруг приглашение. Откуда-то с юга, что ли…

– От родственников?

– Ну да… Хотя подожди, я что-то засомневался… То ли и правда родственники позвали, то ли там работа нашлась по какому-то объявлению… Вот же я старый пень! Дженни-то объясняла, но у меня в голове всё спуталось – слишком разволновался. Я ведь этих девчонок знаю давно – росли на моих глазах. Недавно им по восемнадцать исполнилось…

– А, теперь понимаю, почему ты именно в эти дни начал мне их нахваливать.

– И не зря нахваливал, между прочим! Девочки – золотые! Будем теперь надеяться, что на юге им повезёт. Там, может, и правда лучше. Сам-то я в своё время так и не попытался, никуда не уехал – ну, я тебе рассказывал… А они вот, как видишь, не испугались. Сразу отправились, пока запал не иссяк. Тем более что сегодня удачный рейс подвернулся. Междугородний автобус, и билеты были со скидкой. Довезёт их прямо до места. Я их проводил в обед…

– Даже на вокзал с ними съездил?

– Нет, автобус здесь недалеко останавливается, на соседней улице. Говорю же – удобный рейс, повезло. Хотя сестрички переживали, куда ж без этого. Им и грустно было, и радостно, и страшновато тоже – всё вперемешку. Я их сфотографировал на прощанье. Дженни пообещала – напишет, когда они там устроятся. А я им снимки туда по почте пошлю. Ну, в общем, проводы состоялись, теперь сижу в растрёпанных чувствах. Сентиментальный стал на старости лет.

Айзек умолк, и на его лице опять появилось отрешённое выражение. Стэн не хотел мешать и шагнул в двери, но приостановился. Какая-то неясная мысль не давала ему покоя. Или даже не мысль, а смутное ощущение, возникшее минуту назад, когда старик заканчивал свой рассказ.

– Прости, что отвлекаю, Айзек, но всё-таки. Ты сказал, что сфотографировал сегодня сестёр. На фото можно взглянуть?

– На фото? – Старик, казалось, не сразу понял вопрос. – А, ну конечно, только попозже. Я ещё плёнку не проявлял. Дощёлкаю остальные кадры, тогда и сделаю. Покажу обязательно.

– Ладно, договорились. Ну всё, пока.

Стэн доехал до дома, проверил почтовый ящик. Ни подсказок, ни писем в почте не обнаружилось – только очередные квитанции. Брезгливо сунув бумажки в карман плаща, он поднялся на лифте. И уже шагая по коридору, услышал, как надрывается телефон.

Поспешно отперев дверь конторы, Стэн кинулся к аппарату:

– Алло!

– Не верю своим ушам, – сказала трубка голосом Киры Вишниц. – В кои-то веки я дозвонилась до Стэна Логвина. Отмечу дату в календаре. Ты не заболел, часом? Или это не ты, а твой коварный двойник?

– Нет, тебе просто повезло.

– Порадуешь новостями?

– В одном разговоре мелькнул сегодня твой обожаемый Роггендорф. По этому поводу возникли кое-какие мысли.

– Послушаю с интересом. Ну и с тобой поделюсь немного, раз уж такое дело. Подъезжай к редакции через час, я освобожусь.

– А успеешь? – засомневался Стэн. – Неохота торчать под окнами, пока ты там дописываешь статью.

– Со статьёй – тухляк, – недовольно цыкнула Кира. – Была сегодня на брифинге у шефа полиции. Насчёт Хардинга. Пустопорожний трёп, только время зря потеряла. Добавила кое-какие подробности из анонимных источников, но всё равно это не статья, а так, баловство. Дописываю уже. Вот если бы тебя там упомянуть – тогда да, история заиграла бы. Но я до сих пор держусь.

– Хватит толстых намёков. Я уже понял, кому обязан своей безоблачной жизнью.

– То-то же, Логвин. Скажи спасибо, что наш общий знакомец, который с миллиардом в кармане, интересует меня больше, чем ты.

Она повесила трубку. Стэн снова запер контору и, спустившись на улицу, зашёл в забегаловку за углом. Съел говяжий бургер с картошкой, обжаренной в растительном масле, запил всё пивом – и наконец почувствовал себя морально готовым ко встрече со звездой журналистики.

Редакция «Курьера» обосновалась в трёхэтажном каменном здании. Барельеф на фронтоне изображал авторучку в сочетании с лунным диском. Под козырьком на крыльце угрюмо курил редактор спортивной рубрики, толстопузый пропойца.

Стэн припарковался у тротуара, но не стал выходить под дождь. Капли сползали по лобовому стеклу, ловили отсветы фар. Вспомнились строчки из дневника, где художник описывал призрачное созвездие на мокром окне. И сыщик невольно всматривался, искал среди мерцающих капель тот же узор. Поиски были тщетны, но жёлтый текучий свет завораживал, приковывал взгляд…

– В спячку впадаешь, Логвин?

Кира в намокшей кожаной курточке, открыв дверь, нырнула в салон. Плюхнулась на сиденье рядом со Стэном и сразу вытащила сигаретную пачку. Нервно взметнулся огонёк зажигалки.

– Ну, – сказала Кира, – докладывай, что и как.

– Ты, похоже, права. Я тоже склоняюсь к мысли, что Роггендорф замешан в мутных делах. Накопились косвенные свидетельства. Но доказательств как не было, так и нет. Могу рассказать, что я сегодня слышал, но честно предупреждаю – вряд ли тебе это поможет практически.

– Как-нибудь разберусь. Это мои проблемы.

– Ладно, смотри. Инженер-конструктор по фамилии Вуд угодил в ту самую клинику. Потом он пропал. А фирму перекупил Роггендорф. «Фальконе & Вуд» – так она называлась. Проектировали радиотехнику.

– Хм. Перекупил компанию? Любопытно…

– Там не всё однозначно. Второй соучредитель сказал, что Роггендорф заплатил хорошие деньги. А до этого, насколько я понял, Роггендорф на эту компанию не облизывался, предложений не делал. Непонятно, почему вдруг воспылал интересом. Но я и не вникал глубоко. Меня ведь не финансовые аферы интересуют, а пересечения с моим делом.

– Художник твой, значит, так и не всплыл?

– Осторожнее со словами. А то и правда всплывёт где-нибудь в реке… Да, кстати, имей в виду. Если начнёшь копать, то к Вуду домой не лезь. За домом следят бандиты.

Кира вздёрнула бровь:

– Бандиты? Давай подробности.

– Люди Когтя, – ответил Стэн, понимая, что эту тему не обойти. – Их босса тоже интересует Вуд. Я там одного паренька допросил по-быстрому, но он просто шестёрка, никаких деталей не знает.

– А ты, я вижу, без меня не скучал. И кстати, заметь – стоило тебя правильно мотивировать, как ты сразу притащил в клюве занимательную историю. Насчёт этой фирмы попробую копнуть глубже.

– Послушай, Вишниц. Я в это дело влез, потому что у меня конкретный заказ. И я уж точно не ожидал, что Роггендорф замаячит где-то поблизости. По собственной воле я в его сторону даже чихнуть бы поостерёгся. Ну а ты-то чего? Или он тебе лично чем-нибудь насолил?

Спрашивая об этом, Стэн был готов получить в ответ очередную порцию яда. Но Кира только скривилась. Выбросила окурок за приспущенное боковое стекло и долго молчала, глядя перед собой. А когда наконец-то заговорила, голос её звучал угрюмо и глухо:

– Ты просто не понимаешь, Логвин. Мне надоело копошиться в песочнице. Да, я звезда местного разлива – и что? От моей возни по большому счёту ничего не зависит. Ты недавно иронизировал, что я пинаю нашего бедолагу мэра. И да, ты прав – это глупо. Мэр хорохорится, но на самом деле он – пешка, расходный материал. Скинем его – пролезет другой, такой же. А для публики всё это как новый выпуск развлекательного ток-шоу. Поржать и выключить. Оно мне надо вообще?

Вопрос, очевидно, был риторическим, и Стэн промолчал.

– Если перестану печататься, – продолжила Кира, – то через месяц меня забудут. Найдут себе новое развлечение. Да и хрен бы с ними, собственно говоря. Меня не они волнуют, а я сама. Хочу оставить реальный след, хотя бы в нашем гадючнике. А для этого надо играть по-крупному. Хватать за шкирку не мэра, а кукловода.

Пелена дождя встрепенулась, вибрация наполнила улицу – но лишь на короткий миг. А может, Стэну просто почудилось. Тем временем Кира извлекла из-за пазухи тоненькую брошюру в мягкой обложке.

– На, – сказала она, – держи. Поощрительный приз тебе за старание.

– А конкретнее?

– Ты же спрашивал меня про социологию? Ну так вот. Роггендорф нашёл одну фирмочку, которая изучала общественные тенденции, проводила опросы. Фирмочка была на грани банкротства, но он её проспонсировал. И загрузил заказами. Социологи радостно забили копытом и кинулись отрабатывать. Выпустили вот эту милую книжицу. Анализ демографической ситуации в городе.

– Ну и в чём тут крамола?

– Крамолы нет. Всё очень научно – суконный слог, диаграммы. Опубликовали мизерным тиражом, без всякого шума. Даже без презентации. Книжка осела в библиотеках, почти никто про неё не в курсе. Но если взять и вчитаться, то жуть берёт. Ты знал, например, что в городе почти нет нормальных, полноценных семей? Доля ранних разводов – девяносто процентов с лишним.

– Ого. Я как-то не задумывался на подобные темы.

– Я тоже. Но ведь и правда – много ли ты знаешь людей, живущих в счастливом браке?

Стэн напряг память, но на ум приходил только старый Айзек со своей Дорой. А остальные… Ну, взять хотя бы тех, с кем приходилось сталкиваться в последние дни… От Вуда жена сбежала, родители Саманты в разводе… Эмили с Эриком выросли без отца – как, собственно, и сам Стэн… Фальконе живёт один, Ингвардсен тоже, у Жана-Люка – натурщица…

– И опять же, – сказала Кира, – какие претензии к Роггендорфу? Его тут не ругать надо, а похвалить. Подошёл научно и обнаружил закономерность. Но почему втихаря? И как он дальше использовал всю эту информацию? Ещё одна странность, которую я не могу понять. Вот что меня пугает.

Они подавленно замолчали. Дождевой узор на стекле, пропитанный электрическим светом, струился и растекался. Город вокруг погружался в ночь, надсадно рыча моторами и отхаркиваясь бензиновой гарью.

– Ладно, пойду я. – Кира открыла дверцу. – Звони, если что.

– Ага.

Она выбралась из машины, и сыщик взялся за руль. Вспоминая прошедший день, доехал до дома, поднялся на последний этаж. Добрёл до двери конторы, переступил порог – и вздрогнул от неожиданности.

Кто-то сидел за его столом в полутьме.

22

Стэн выхватил пистолет, наставил на незваного гостя:

– Подними руки. Так, чтобы я их видел.

– Как пожелаете, мистер Логвин.

Незнакомец поднял ладони. Не выпуская его из вида, сыщик нащупал на стене выключатель. Лампа спугнула мрак, и лицо визитёра стало отчётливо различимо – среднестатистическое, без особых примет. Нарисуй такую физиономию на плакате «Разыскивается» – и можно арестовать полгорода.

– Кто вы такой? Что вы здесь забыли?

– Уверяю вас, мистер Логвин, мои намерения совершенно прозрачны. Я приглашаю вас проехать со мной, чтобы встретиться с одним человеком. Ни в коем случае не настаиваю – вы вольны отказаться, и я немедленно покину ваш офис. Но, думаю, приглашение будет вам небезынтересно в контексте нынешнего расследования.

– Кто вас послал? Коготь?

– Моя задача – доставить вас по нужному адресу, если вы согласитесь. Обсуждать детали я не уполномочен. Воспринимайте меня просто как сопровождающее лицо. Или как ассистента, если угодно.

Стэн прикинул расклад. Вряд ли, выследив противника, Коготь стал бы расшаркиваться. Просто прислал бы своих громил – и те со второй попытки наверняка скрутили бы сыщика.

Но если не Коготь, то кто тогда? Роггендорф? Других вариантов в голову не приходит. Витиевато-туманный стиль – вполне в духе миллиардера, насколько можно судить. И что дальше? Какие вообще гарантии, что Стэн после этой встречи благополучно вернётся, а не исчезнет по примеру Эрика с Вудом? Гарантий нет – как, впрочем, и всегда…

Пока сыщик раздумывал, гость молчал, демонстрируя терпение и кротость. Даже руки не опустил на стол. Стэн поинтересовался:

– И как вы сюда вошли? Сломали замок?

– Ну почему же сломал? Он в полном порядке, я не имею склонности к вандализму. И да, я мог бы подождать в машине внизу, но это было бы утомительно – несколько часов кряду неотрывно следить за входом. Поэтому я облегчил себе задачу. Надеюсь, вы не в обиде за это маленькое самоуправство. Готов принести вам глубочайшие извинения.

– Засуньте их себе… Ладно, всё это лирика. Значит, приглашаете? Едем.

– Прошу за мной.

Они спустились на улицу и сели в автомобиль – такой же безликий, как и его владелец. Поехали куда-то на юго-запад. «Ассистент» рулил и вежливо улыбался в ответ на уточняющие вопросы.

Остановились возле мотеля. Домики-боксы выстраивались в шеренгу, двери были окрашены в грязно-горчичный цвет. Пятно фонаря желтело в туманной мороси. На стоянке мокли машины.

– Дверь номер пять, – сказал «ассистент». – Вас ждут.

В указанном боксе были задёрнуты занавески, свет сочился едва-едва. Стэн коротко постучал. Ему открыли без промедления – на пороге стоял мужчина лет сорока.

Не Роггендорф.

И не Коготь.

Магнус Вуд собственной персоной. Инженер-конструктор, чью фотографию сыщик недавно видел в брошенном доме.

– Мистер Логвин? Входите.

Вуд указал ему на жёсткое кресло с коричневатой обивкой, сам же сел у стола. В свете настольной лампы его лицо казалось осунувшимся и болезненно-бледным. Взгляд был внимательный, но усталый.

– Вы меня узнаёте?

– Да, мистер Вуд. Я сегодня был у вас дома, но не застал. Хотел с вами побеседовать.

– Мне так и передали.

– Кто передал, если не секрет?

– Анонимный доброжелатель, как принято говорить в таких случаях.

– Вы позволите задать вам пару вопросов?

– Да, но сначала сам спрошу кое-что. Есть один ключевой момент, от которого зависит дальнейшее содержание разговора. Итак, вы посетили мой дом. Что-нибудь показалось вам необычным?

– Ну, – осторожно ответил Стэн, – входная дверь была, например, открыта…

– Это неважно. Я не собираюсь вас обвинять в незаконном проникновении. Меня интересуют настоящие странности.

Вуд застыл в напряжении, ожидая ответа, и сыщик пошёл ва-банк:

– В подвале я ощутил, как исказилось пространство. Что-то вроде вибрации. И визуальные проявления тоже были – штрихи, зависшие в воздухе. Без понятия, как они правильно называются. Но вы, вероятно, их тоже видели полгода назад. Не только в собственном доме, но и на железной дороге.

Инженер шумно выдохнул и нашарил на столе сигареты. Несколько раз подряд чиркнул спичкой по коробку вхолостую, шипя ругательства. Наконец затянулся и произнёс:

– Штрихи, значит… Ну, почему бы и нет – за неимением научного термина… Но откуда вы узнали про поезд? Об этом я не рассказывал никому, кроме доктора Гланца…

– Ваш компаньон Фальконе сказал, что в купе вы повели себя странно. Об остальном я догадался сам. Но хотел бы послушать и вашу версию. Началось всё, как я понял, с того, что вас разозлили флотские?

– Верно. Меня всегда интересовала наука, творческий поиск. И в теоретическом плане, и в прикладном. Безусловно, технический прогресс – это способ сделать быт человека ярче, комфортнее, интереснее. Это важно и нужно. Но ещё важнее, что техника становится инструментом познания. Понимаете, мистер Логвин? Познание, а не истребление! А тут мне вдруг предлагают… Не хочу даже вспоминать…

Вуд торопливо сделал очередную затяжку.

– И вот я сижу в купе, таращусь в свои заметки. Накручиваю себя. Лезут в голову мысли насчёт того, что человек способен испоганить любую вещь, любую идею, даже самую безобидную… А потом поднимаю голову, и этот вагон, в котором я еду, вдруг представляется мне циклопическим чертежом, к тому же трёхмерным. Причём чертёж начинает сразу сминаться и искажаться… Как будто техническая идея, заложенная в него, попала на вибростенд, который пошёл вразнос… Чрезвычайно странное ощущение – и запомнилось накрепко, хоть и длилось всего секунду… А за окном при этом померещился блеск. Я машинально выглянул, но там был только пустой перрон… Да, в пересказе всё это звучит как бред, но…

– Не беспокойтесь, я вполне представляю, что вы тогда ощущали.

– Ах да, вы же тоже видели… Слушайте, мистер Логвин, вы можете объяснить, что это за феномен? Какова его физическая природа?

– Нет, мистер Вуд. Мне жаль, но в науке я вообще – полный ноль. Уверен только в одном – эти штрихи действительно существуют. И там, на станции, они, ну… Конденсировались активнее, что ли, если так можно выразиться…

– Что ж, приятно получить подтверждение из независимого источника. Но тогда, в поезде, я решил, что у меня что-то с головой. Галлюцинации на почве нервного стресса или вроде того. И вообще самочувствие заметно ухудшилось, навалилась апатия. Поэтому, приехав домой, я сразу позвонил в клинику…

– Простите, почему именно в «Талый лёд»? Они на вас сами вышли?

– У меня была визитка доктора Гланца. Мы с ним познакомились в университете, на благотворительном вечере. Перебросились парой фраз, обменялись контактами. А после тех видений я о нём вспомнил.

Стэн подумал – у доктора прямо-таки чутьё на людей, которым надо вручить визитку. Вслух же спросил:

– И как вам помогли в клинике? Хоть что-нибудь объяснили насчёт штрихов?

– Доктор использовал обтекаемые формулировки. Клиника, по его словам, специализируется на искажениях восприятия. А пациентами становятся те, чьи профессии тесно связаны с творчеством – хоть с научно-техническим, хоть с художественным. Я там встретил и математика, и поэта, и галериста… Так вот, мой случай поначалу крайне заинтересовал доктора. Он подробнейшим образом расспрашивал меня о том, что я видел. Горел энтузиазмом буквально. Но через несколько дней явственно охладел…

– Вот как? – удивился Стэн. – Почему?

– Не знаю. Хотя, возможно, повлиял мой настрой. Апатия так и не отступила – наоборот, усилилась. В отличие от доктора, я не хотел копаться в своих видениях. Предпочёл бы о них забыть. А главное, я не знал, чем займусь после выписки. Потому что работа, которой я посвятил столько лет, стала мне отвратительна. Я эмоционально перегорел… Как бы то ни было, доктор Гланц от меня отстал. Штрихов я больше не видел, физически чувствовал себя сносно. В итоге выписался из клиники, но в компанию не вернулся. Свою долю в бизнесе передал компаньону…

– А почему из дома уехали?

Вуд невесело усмехнулся:

– Всё-таки я, похоже, слегка тронулся умом. Даже в собственном доме стал чувствовать себя неуютно. Хотя некоторая логика в этом тоже имелась – я ведь прежде работал не только в офисе днём, но и в домашнем кабинете по вечерам. И вот теперь, после клиники, я слонялся по комнатам и чувствовал там… Затрудняюсь с формулировкой… Какой-нибудь магнетизёр-шарлатан употребил бы здесь слово «аура», но мне претит подобная лексика…

– Ощущалась вибрация, как в купе?

– Не совсем. Не так интенсивно.

– Неприятный призвук или оттенок?

– Не то чтобы неприятный сам по себе. Однако он напоминал о работе, а потому раздражал. Я ругал себя за то, что впадаю в мистику, но ничего поделать не мог. Выгреб из сейфа свои последние наработки, свалил всё в картонный ящик, отнёс в подвал. А наутро, когда прекратился дождь, спалил во дворе. Злость меня давно отпустила, просто я не хотел, чтобы мою работу продолжил кто-то другой.

Стэн прикинул – вот, значит, почему именно в подвале проявились штрихи. Но эмоциональный накал у Вуда к тому моменту уже иссяк, поэтому штрихи остались нейтральными. Дремали без дела, пока не началась драка… А в комнатах наверху их и вовсе не было – там только общий фон, призвук, подпорченный вниманием гангстеров…

– Кстати, – сказал Стэн, – а при чём тут Коготь?

– Простите, кто?

– Известный гангстерский босс. Его люди следили за вашим домом. И даже вынесли все оставшиеся бумаги из вашего кабинета. После них «аура», о которой вы говорили, стала более неприятной.

– Зачем гангстерам мои записи? Они не смогли бы их применить.

– Скорее всего, они хватали всё подряд, без разбора. Пытались понять, чем вы занимались, хотя бы в общих чертах. Их интересуют люди, способные вызывать вибрацию. Так я предполагаю. Они ищут таких, как вы.

– Для чего?

Сыщик засомневался – стоит ли говорить? Маховики Распада – тема, мягко говоря, скользкая…

– Я поделюсь своими догадками, – сказал Стэн, – но сначала хочу дослушать вашу историю. Итак, вы бросили дом и бизнес. И вроде бы собирались покинуть город – об этом упомянул Фальконе. Но вы по-прежнему здесь.

– Всё верно. Я хотел уехать подальше, но почему-то медлил. Мне казалось, что я что-то упустил. Или, может, не довёл до конца. Вполне допускаю, что моя психика сбоила подобным образом. Или это был побочный эффект той самой вибрации. Но, как бы то ни было, я отложил отъезд, чтобы разобраться в себе. Один давний приятель разрешил мне пожить в его загородном коттедже. Там ничего не напоминало мне о работе. Я гулял в одиночестве по берегу озера, потом сидел у камина и читал книги, на которые прежде не было времени. Проходили недели, месяцы, а я как будто чего-то ждал. И дождался-таки, представьте себе…

– Что же произошло?

– Меня навестил некий господин. Не знаю, как ему удалось меня разыскать. Он был предельно корректен, но уклонялся от ответов на любые вопросы. Сообщил только, что мною снова заинтересовались в городе. Рассказал мне про вас. По его словам, вы могли бы по-новому истолковать то, что со мной случилось. В общем, он предложил организовать нашу встречу. Я согласился. Было предчувствие, что именно вы принесёте новости, которых я дожидался. И вот мы здесь.

Стэн почесал в затылке:

– Не хочу вас разочаровывать, но… Этого господина я и сам впервые увидел сегодня вечером. Он даже не сказал, с кем именно будет встреча. А вопросов у меня на порядок больше, чем хоть каких-то ответов…

– И всё-таки вы, по-моему, видите ситуацию более детально, чем я. Даже если готовых ответов нет, я с нетерпением жду вашу интерпретацию.

– Ладно. Я частный сыщик, ищу художника по имени Эрик Белл. Он пропал. Вы, кстати, не видели его в клинике?

Стэн продемонстрировал снимок Вуду, но тот качнул головой:

– Увы, нет. Не сталкивался ни разу.

– Жаль, хоть и ожидаемо… Если коротко, есть люди, которые ощущают вибрацию. Или даже каким-то образом её генерируют, когда интенсивно заняты творчеством. Это такой особый талант, насколько я понимаю. Но у вибрации есть побочный эффект. Если она окрашена плохими эмоциями, то может появиться всякая дрянь. Например, на станции, мимо которой вы проезжали…

Вуд подался вперёд:

– Договаривайте, пожалуйста.

– Учтите, это просто моя догадка. Мне кажется, что там наложились друг на друга три фактора. Ваша злость, ваши мысли насчёт прогресса плюс неиспользованное техническое железо – на запасном пути стоял вагон с запчастями. Пространство дёрнулось, извините за дурацкое слово, и пророс Маховик Распада…

– Вы издеваетесь? – У инженера глаза полезли на лоб.

– Нет, мистер Вуд, я вполне серьёзно. Несколько месяцев Маховик дозревал, а потом сработал. К счастью, без жертв и без серьёзных последствий, можете почитать в газетах за последние дни. Но такими случаями интересуются гангстеры. Им нужны люди, чтобы делать Маховики. Вот как я это вижу. Хотя могу ошибаться.

Конструктор вновь потянулся за сигаретой, но так и не закурил. С полминуты сидел, отрешённо глядя перед собой, потом медленно произнёс:

– Благодарю, мистер Логвин… Нет, разумеется, эти новости не из тех, которые приятно услышать, и тем не менее… Почти полгода я колебался – или, точнее, подсознательно ждал подсказку, которая вывела бы меня из полусонного состояния… Да, я бросил работу, но подспудно всё ещё сомневался в правильности решения. Держал для себя лазейку, которая позволила бы вернуться, если бы я вдруг захотел. Но теперь сомнения развеялись окончательно. Если моя работа интересует лишь гангстеров… То есть не столько даже сама работа, сколько её побочный эффект…

– Повторяю – пока это только версия.

– Пусть даже и так. Если Маховик сработал именно на той станции, то вполне может быть, что вы не ошиблись… Для меня эта вероятность – уже достаточный аргумент… А значит, пора исполнить свой план полугодичной давности. Я уеду отсюда как можно дальше. Если понадобится – хоть на другой край материка, где никто про меня не знает. Устроюсь куда-нибудь в автомобильную мастерскую, там от меня не будет вреда. Или буду чинить старые радиоприёмники…

– Вам решать, – сказал Стэн. – Но, пожалуй, и правда лучше, если вы окажетесь подальше отсюда, чтобы Коготь вас не достал… Кстати, надо бы разобраться, как он вообще на вас вышел. Вы посещали клуб «Жёлтый глаз»?

– Слышал о нём, но не заходил ни разу. Я в последние годы утратил вкус к ночной жизни. Молодость закончилась, что поделать.

– Угу… Ну, может, Коготь про вас узнал из других источников, сейчас это уже не принципиально… А с Роггендорфом вы как-то пересекались? С нашим миллиардером? Почему именно он перекупил вашу фирму?

– Вопрос действительно интересный. Я узнал об этом задним числом и несколько удивился. Наше конструкторское бюро – непрофильный актив для мистера Роггендорфа, как выражаются в бизнесе. Впрочем, делец такого масштаба вполне может расширить круг своих интересов. Его резоны не всегда очевидны для стороннего взгляда.

– Это уж точно. Что ж, мистер Вуд, спасибо за разговор. Желаю вам удачи на новом месте.

Стэн пожал руку инженеру и шагнул за порог. Пересёк мокрую стоянку и сел в машину, которая его дожидалась.

– Беседа была полезна? – спросил «ассистент» нейтрально.

– В каком-то смысле, – ответил Стэн. – Но будет ещё полезнее, если вы сейчас отвезёте меня к вашему боссу. Это сэкономит нам кучу времени, а многие вопросы решатся сами собой.

– Боюсь, это не входит в мою задачу.

– Я понимаю, просто уже устал тыкаться, как щенок. Надоели загадки и недомолвки.

Левой рукой Стэн ненавязчиво отодвинул полу плаща, а правую положил на рукоять пистолета.

23

– Мистер Логвин, – сказал «ассистент» спокойно, заметив его движение, – вы ничего этим не добьётесь.

– Вы полагаете? – Стэн направил на него ствол. – Держу пари, что вас послал Роггендорф. Вот и доставьте меня к нему. И учтите – с такой дистанции я в случае чего не промажу.

– Ваши догадки насчёт личности моего нанимателя оставлю без комментариев. Не подвергаю также сомнению меткость вашей стрельбы. Но есть ещё один важный фактор. Прежде чем посетить сегодня ваш офис, я навёл о вас справки и сделал кое-какие выводы. Они вполне подтвердились в ходе знакомства…

– Не заговаривайте мне зубы. Заводите мотор.

– Я всего лишь хочу сказать, мистер Логвин, что с вероятностью девяносто девять процентов вы не выстрелите в безоружного человека, да ещё и в упор. Поэтому прошу извинить, но ваш блеф не имеет смысла.

Держа палец на спусковом крючке, Стэн подумал сразу о трёх вещах. Во-первых, отдал должное Роггендорфу, которому верно служат такие вот интеллигентные хищники с нервами из железа. Во-вторых, признался себе – хищник-ассистент прав. Он, Стэн, ещё не достиг той стадии отмороженности, когда в процессе дискуссии стреляют собеседнику в печень. Третья же мысль была, по сути, даже не мыслью, а мучительным усилием воли, чтобы не выпалить хотя бы в стекло для нервной разрядки…

Он спрятал пистолет. Буркнул:

– Однажды на моём месте окажется какой-нибудь гангстер без тормозов. И просто вышибет вам мозги, не впадая в рефлексию.

– Беседу с гангстером я выстроил бы иначе, – возразил «ассистент». – Я практикую индивидуальный подход.

– Да, вы не кажетесь тупым исполнителем. Поэтому ответьте – к чему весь этот цирк с конспирацией и тайными встречами? То, о чём я говорил Вуду, вряд ли было для вас секретом. Вы могли бы ему и сами всё объяснить, но привезли меня. Почему?

– Ваше расследование привлекло внимание моего нанимателя. Он не хотел бы, чтобы вы пришли к ложным выводам и вмешались в его дела. Поэтому поручил мне организовать эту встречу. Вы убедились, что с мистером Вудом всё хорошо. Считайте это жестом доброй воли с нашей стороны. Но на будущее, пожалуйста, учтите – мы можем прибегнуть и к другим методам, если будет необходимо.

– Это угроза?

– Это совет, который может сохранить вашу жизнь.

«Ассистент» умолк и снова стал наблюдать за боксами. Проследив его взгляд, Стэн увидел, как Вуд вышел за порог, запер дверь и направился к домику, стоявшему отдельно от остальных, вне общей шеренги. Там, очевидно, сидел администратор мотеля.

– Вуд пошёл сдавать ключ? – риторически спросил Стэн. – Значит, сюда он приехал сам. А меня вы привезли лично. Какая честь…

– Просто мера предосторожности. Чтобы вам, например, не пришла идея проследить за мистером Вудом после беседы. Это было бы совершенно излишне, да и бессмысленно – вы бы зря потратили время.

У администратора инженер пробыл минуты две или три. Вышел, не глядя по сторонам, сел в одну из машин и вырулил со стоянки. Следом за ним аккуратно тронулась неброская легковушка. Стэн хмыкнул:

– Ваша логика впечатляет. Мне нельзя шпионить за Вудом, а вашим людям – пожалуйста. И время им тратить совершенно не жалко.

– Ценю вашу иронию, мистер Логвин. А теперь, когда технические моменты мы прояснили, я отвезу вас домой…

– Постойте.

Стэн предостерегающе поднял руку и замер, прислушиваясь к себе. Восприятие изменилось. Нет, пространство не завибрировало, но он почувствовал нечто вроде слабого сквозняка, который шёл спереди, словно в автомобиле исчезло лобовое стекло.

– Сейчас вернусь, – сказал Стэн и выбрался из машины.

«Ассистент» не препятствовал и не задавал вопросов. Молча вылез из-за руля и пошёл за сыщиком, держась в нескольких шагах.

Стэн зашёл в домик администратора. Там горела тусклая лампа, а из обшарпанного приёмника доносились звуки фокстрота. За стойкой сидел толстяк, одетый в несвежую фланелевую рубаху, и ковырялся ложкой в консервной банке с фасолью. За спиной у него висела доска с ключами.

– Здравствуйте, – сказал Стэн, – только что сюда заходил мужчина, ваш постоялец. Понимаю, что с моей стороны вопрос неожиданный, но всё-таки – о чём вы с ним говорили?

Толстяк лениво облизал ложку и проинформировал:

– Бесплатные справки не выдаю.

«Ассистент», поначалу остановившийся у двери, теперь шагнул ближе к стойке и очень доброжелательно произнёс:

– Сделайте для нас исключение. Мы будем признательны.

Администратор, кажется, собирался повторить свою фразу, но встретил взгляд «ассистента», поперхнулся и доложил:

– Ни о чём не говорили особо… Этот просто сдал ключ и попросил карту. Полистал молча и ушёл…

Дорожный атлас и правда лежал на стойке, ветхий и пожелтевший. Стэн придвинул его к себе, перелистнул несколько страниц. Да, сквозняк исходил от них, но по-прежнему слабый, едва заметный. Не такой, как на том перроне, где созрел Маховик. И неприятный призвук тоже отсутствовал.

Стэн молча вышел из домика и побрёл обратно к машине.

– Что вы там разглядели? – спросил «ассистент», нагнавший его.

– Ничего. Ложная тревога. Вуд говорил мне, что окончательно уезжает из города, так что с его стороны логично было посмотреть карту.

– Согласен. Но вы что-то недоговариваете.

– Это упрёк? Серьёзно?

«Ассистент» окинул сыщика взглядом, но продолжать разговор не стал. Они сели в машину и выехали с парковки. Стэн размышлял. По поводу атласа у него и в самом деле возникла одна догадка. Но чтобы её проверить, требовалось остаться одному, без свидетелей.

Они подкатили к дому.

– Всего доброго, – сказал «ассистент». – Благодарю за уделённое время.

– Передайте вашему нанимателю мою просьбу о встрече.

– Хорошо, передам. Но не рассчитывайте на многое.

Автомобиль рванул с места и скрылся за поворотом. Стэн хмуро посмотрел вслед. Он, конечно, запомнил номер, но был уверен, что поиск результатов не даст. Либо машина зарегистрирована на подставное лицо, либо «ассистент» подстраховался как-то иначе. В любом случае – след слишком очевиден, чтобы его оставили просто так.

– Мистер Логвин!

Стэн обернулся и, присмотревшись, с удивлением спросил:

– Мистер Броуди? Какими судьбами?

Молодой живописец, над которым любил потешаться Эрик, имел, как и обычно, слегка растяпистый вид. Он только что вылез из своего «геккона» и теперь спешил к сыщику, размахивая руками, чтобы привлечь внимание.

– Хорошо, что я вас застал, мистер Логвин! Звонил вам несколько раз вчера и сегодня, но так и не дозвонился. Поэтому решил заехать сюда, оставить записку…

– Что-то случилось?

– Ну, просто я хочу вам помочь в расследовании… А важны ведь любые мелочи, верно? Я, конечно, имею очень поверхностное представление о вашей работе, сужу по книгам и кинофильмам, но всё-таки…

– Не волнуйтесь. Вы правы, любая мелочь может иметь значение. Правильно сделали, что приехали. Пойдёмте в контору.

Они поднялись наверх. Стэн снял надоевший плащ и сказал:

– Присаживайтесь. Я внимательно слушаю.

– Понимаете, я подумал… Ну, вы же помните, мы недавно с вами столкнулись у моего учителя в мастерской…

– Да, мистер Броуди, я всё помню.

– Возможно, я тогда поступил не совсем корректно, проявил неуместное любопытство… В общем, я увидел, что на столе лежит альбом с репродукциями, и после вашего ухода спросил об этом учителя. Он рассказал мне, что вас заинтересовало призрачное созвездие…

– Верно. Вы это созвездие тоже видели? Где-нибудь помимо альбомов?

Броуди почему-то совсем смутился:

– Мистер Логвин, мне не хотелось бы утомлять вас биографическими подробностями, но всё же… Ради того, чтобы вы поняли подоплёку…

– Просто расскажите всё по порядку. Я разберусь.

– Видите ли, я из богатой семьи. Ну, или, по крайней мере, из состоятельной. Мой отец – владелец текстильной фабрики. Я учился в престижной школе, окончил её с отличием. Отец был очень доволен, подарил мне дорогую машину. Он даже не сомневался, что я пойду в университет, получу диплом финансиста и буду помогать ему в бизнесе. А потом и унаследую дело. Но…

– Дайте угадаю. Финансы вас не прельщают.

– Да меня буквально с души воротит от этих цифр! От годовых балансов, налоговых деклараций и дебетовых сальдо! Меня интересовало искусство, я с детства обожал рисовать… И нет, отец не препятствовал моему увлечению. Наоборот, поощрял. Но он считал это неким аристократическим хобби – ну, знаете, вроде гольфа по выходным. Ему и в голову не приходило, что живопись – это главное в моей жизни… А я не решался ему сказать. Просто не представлял, как завести разговор. Для меня отец был непререкаемым авторитетом, я никогда ему не перечил по-настоящему… Но вот я окончил школу и больше не мог откладывать объяснение. Скандал получился жуткий…

Броуди обречённо махнул рукой и скривился. Стэн подбодрил:

– И что было дальше?

– Я попытался поступить в Академию трёх искусств. Меня приняли, но стипендию не предложили, увы. Её дают единицам… А отец, естественно, отказался оплачивать моё обучение там. Предъявил ультиматум – либо я пойду-таки в финансисты, либо не получу больше ни гроша. Я взбрыкнул и выбрал второе. Съехал из отцовского дома. Заявил, что смогу заработать своим талантом. Грезилась слава, призовые места на выставках… Как же глупо…

– Вполне здоровое честолюбие, как по мне.

– Ага, вот только одна проблема – талант. Точнее, его нехватка. К несчастью, я с запозданием это понял. Нет, я не бездарь, но и не представитель первого эшелона. Крепкий середнячок. Ремесленник, если без экивоков. Тот, кто изобразит пушистого котика по сходной цене… Самое обидное в том, что я ведь действительно разбираюсь в искусстве. И теперь, когда эмоции схлынули, адекватно оцениваю собственный уровень. Стыдно вслух это признавать, но я не сравняюсь с Эриком. Да, он циник и хам, но в то же время – талант, в отличие от меня… А меня даже не позвали на последнюю выставку. Сказали, что работы слишком академичные, без изюминки…

– Сочувствую, мистер Броуди. Но при чём тут созвездие?

– Я как раз к этому подхожу. Однажды к учителю обратился заказчик. Работа была простая, примитивная даже – подновить вывеску с эмблемой компании. Сам учитель, конечно, за это браться не стал. Переадресовал работу ученикам. Эрик тоже отмахнулся – не помню уж почему. Остался я. В другой ситуации я побрезговал бы подбирать за Эриком крошки, но в тот момент отчаянно нуждался в деньгах. Да и вообще, подрастерял свой изначальный апломб. Поэтому согласился и поехал к заказчику. Компания была скромная, вместо офиса – кирпичная будочка. И вот там-то на вывеске я увидел созвездие.

Стэн подался вперёд:

– Запомнили адрес фирмы?

– Нет, извините. Помню только, что на северо-восточной окраине. Буквально у городской черты. Там слева шоссе, а справа – водонапорная башня…

– Уже неплохо. Как называлась фирма? Чем она занимается?

– Чем занимается – мне никто не сказал, да я и не спрашивал. А название показалось мне странноватым: «Межлунье».

– Гм. Никогда не слышал такого слова.

– Я тоже. Поэтому и запомнил.

Стэн задумался на пару секунд. В принципе, определённую логику можно найти и здесь – между лунами находятся звёзды. А на эмблеме – как раз созвездие. Но всё это умозрительно. Гадать бесполезно, надо ехать и выяснять…

– Что ещё необычного вы там видели? – спросил Стэн. – Что вообще было на территории кроме офисной будки?

– Какой-то склад, по-моему. Ворота железные на замке – довольно большие, сможет и грузовик заехать. Вот вроде бы и всё. А из необычного… Сама эта вывеска меня удивила, которую я должен был обновить. Она действительно поблёкла донельзя. Буквы едва читались, эмблема стёрлась. Как будто она там лет сто висела, если не двести. При этом ржавчины не было, жестяная основа не пострадала… Но вникать я не стал, конечно. Быстро сделал работу, получил деньги и уехал оттуда…

– Давно это было?

– Да года два назад. Тамошний клерк сказал на прощание – воспользуйтесь, мол, нашими услугами, когда будете готовы. И ушёл в свою будочку. Что за услуги – не уточнил, но мне было всё равно. Я про это «Межлунье» забыл через пять минут, а вспомнил только теперь, когда вы заинтересовались созвездием. Не знаю, пригодится ли вам. Но, может, хоть какая-то польза от меня будет…

Броуди сгорбился и тяжко вздохнул, как побитый пёс. Сыщик осторожно заметил:

– Вы плохо выглядите. Проблемы?

– Скорее жизненный кризис, как бы напыщенно это ни прозвучало… Тогда, пару лет назад, я больше всего страдал от нехватки денег. Теперь к этому прибавилось разочарование в себе… Понимание, что я упёрся в тупик… Настоящим художником мне не быть, а от бизнеса тошнит, как и раньше. Просто не представляю, что делать…

Стэн украдкой посмотрел на часы. Сказал с преувеличенной бодростью:

– Тупик бывает у всех. Найдёте выход, я думаю. Есть же и положительные моменты – новые знакомства, к примеру. Вам, помнится, приглянулась младшая сестра Эрика…

– Вы совершенно правы, она – как солнечный зайчик в нашей промозглой мгле! Если бы не она, я отчаялся бы совсем… Мы по-настоящему познакомились всего пару дней назад, но у меня ощущение, что я знаю её всю жизнь. Когда я с Эмили, мои проблемы отходят на второй план… Но потом, оставшись один, я снова задумываюсь – а имею ли я моральное право быть с ней? Что я могу предложить этой чудесной девушке? У меня нет ни нормальной работы, ни перспектив. Даже таланта нет, как мы с вами выяснили…

– Ну, несмотря на это, желаю вам с ней удачи.

– Да-да, спасибо вам, мистер Логвин. И простите, что отнял время…

Броуди неловко поднялся, шагнул к двери, но у порога приостановился и обернулся:

– Эмили волнуется по поводу брата, ждёт новостей. Стесняется вам звонить – боится отвлечь от поисков… Может, появились какие-нибудь подробности, которые я мог бы ей передать? Для неё это очень важно…

Стэн, помедлив, ответил:

– Дело оказалось сложнее, чем я рассчитывал. Не знаю, какая будет развязка, но она уже рядом. Фактов и подозрений – целый мешок. Ещё чуть-чуть, и он лопнет. Остался день или два – такое у меня ощущение. Так можете и сказать.

– Непременно! Завтра же встречусь с Эмили, передам ей ваши слова. И поговорю с ней о том, что будет, когда всё кончится… До свидания, мистер Логвин…

За Броуди наконец-то закрылась дверь. Стэн облегчённо выдохнул и испытал минутную зависть к доктору Гланцу, который по роду деятельности тоже слушает чужое нытьё, но получает за это деньги.

Впрочем, справедливости ради, Броуди принёс интересный факт.

«Межлунье», значит…

Но это – завтра. А пока не мешало бы предупредить Киру насчёт того, что Роггендорф активно зашевелился.

Стэн набрал домашний номер газетчицы, но та не ответила. Это было, в общем-то, предсказуемо. Кира никогда не претендовала на почётный титул пай-девочки, сидящей дома по вечерам.

Пожав плечами, он положил трубку и вновь задумался о своём общении с «ассистентом». Зачем тот всё-таки вломился в контору? Хотел оказать психологическое давление? Не исключено. Или…

Стэн подскочил к столу, резко выдвинул ящик.

Дневник Эрика был на месте.

Сыщик вытер вспотевший лоб.

Повезло…

Хотя, пожалуй, если бы Роггендорф охотился за этой тетрадью, то её давно бы стащили. И даже сейф не помог бы…

Стэн заглянул в дневник – новых записей пока не имелось.

Но имелась догадка, возникшая сегодня в мотеле. Пора было её проверить.

Он выложил на стол три предмета.

Дневник, социологическая брошюра и атлас – стандартный, идентичный тому, что был сегодня у Вуда.

Три носителя информации.

Три зацепки, связанные с искажением восприятия и с городскими странностями.

И теперь они, так сказать, в комплекте…

Над столом пронёсся сквозняк.

Пространство коротко всколыхнулось.

Стэн ещё раз открыл дневник и увидел, как на бумаге проступают новые фразы.

24

Дневник

Когда наступило утро и освещение стало более или менее сносным, я решил перенести на холст свои вчерашние впечатления. Постарался припомнить в точности, как блестели на оконном стекле дождевые капли, и приступил к работе.

Мистические символы, обожаемые древними классиками, никогда не вызывали у меня трепета. И даже теперь, после встречи с Вестником, мне казалось, что созвездие-призрак, сложенное из капель, – просто случайность, мимолётная игра света.

Но главное – узор выглядел эффектно, и я с увлечением орудовал кистью. Впервые после долгого перерыва работа доставляла мне удовольствие. Я прорисовывал тёмный фон – размытую вечернюю улицу и ярко-жёлтые искры, которые составляли нужную комбинацию.

Два часа промелькнули, и наконец я отложил кисть. Отошёл на несколько шагов, чтобы оценить результат. Картина была ещё не готова, но визуальный центр тяжести я проработал тщательно: уже можно было судить, стоила ли игра свеч.

Подспудно я, конечно, надеялся, что наступает миг моего триумфа.

Но опять испытал разочарование.

Созвездие на холсте смотрелось броско, но нарочито. Если бы я увидел такой сюжет где-нибудь на выставке, наверняка решил бы – художник оригинальничает, пытаясь механически втиснуть символ из классики в современную парадигму. Это выглядело не художественным новаторством, а его имитацией.

В общем, шедевра снова не получилось.

И всё же…

Было в этой картине что-то неуловимое, заставляющее задуматься. Как будто я интуитивно нащупал верный подход, просто не смог пока его осознать. Да, я по-прежнему брёл впотьмах, но уже, кажется, в правильном направлении…

Поэтому на этот раз неудача не разозлила меня.

Я без всякой истерики смыл с холста ещё влажные, непросохшие краски. Не хотелось, чтобы какой-нибудь конкурент случайно увидел моё экспериментаторство и сообразил, как довести его до ума. В этом забеге я намеревался быть лидером – единственным и бесспорным.

Кто-то постучал в квартирную дверь.

Я вышел в коридор, открыл и увидел Мэгги.

Она была бледна, как после болезни, но взгляд её окончательно прояснился. Девчонка переоделась, промыла волосы, убрала с лица штукатурку.

– Ночевала сегодня дома, – неловко улыбнулась она. – Прости, что опять тебя беспокою. Если хочешь, уйду.

– Не надо. Заходи, не стой на пороге.

Она шагнула в квартиру, сказала тихо:

– За вчерашнее – очень стыдно.

– Выбрось из головы.

– Спасибо. В качестве благодарности предлагаю угостить тебя завтраком. Шла сейчас мимо вашей закусочной, оттуда выпечкой пахнет и свежим кофе…

Мы спустились по лестнице и заглянули к Янушу. Сели за тот же самый стол, заказали завтрак; я взял сосиски, а Мэгги – сырный пирог. Она никак не могла преодолеть смущение, и разговор не клеился. Но тут весьма кстати нас заметил Ферхойтен:

– Не помешаю?

– Присоединяйся, конечно.

Вряд ли я мог назвать его своим другом, однако он был одним из немногих, чьё профессиональное мнение имело для меня вес. В своё время он отучился в Академии трёх искусств, но не закоснел в догмах из позапрошлого века. За его творчеством я следил с некоторой ревностью и скромно полагал – если кто и скажет новое слово в живописи, то это будет один из нас.

– Ну что, – спросил он, – уже подготовил что-нибудь для Салона?

– Пытаюсь, – ответил я, – но пока выходит не очень. А ты?

– Тоже в затруднении. Есть несколько готовых полотен, надо выбрать из них. Если, конечно, не осенит новая идея. Почему бы, кстати, и нет? Короче говоря, не спешу, тянуть буду до последнего.

– Ну, у нас, по-моему, только Марта уже готова и в успехе не сомневается. У неё там целая серия будет с мясными тушами, насколько я понял.

Мэгги поморщилась при упоминании Марты, но промолчала. Я же добавил:

– Позавчера они часа три теоретизировали, ещё до твоего прихода. Пытаются угадать, что нужно организаторам. Мне уже надоело слушать – одно и то же в десятый раз, как будто у них заело пластинку. Только настроение портят. Хотя тут и без них тошно – тучи эти ублюдочные…

– Эрик, – сказал Ферхойтен, – не разочаровывай меня. Не повторяй за другими глупости. Ты-то вроде бы должен соображать головой. Для художника эта серость – просто находка, если правильно подойти.

Я перестал жевать. Возникло вдруг ощущение, что я вот-вот ухвачу какую-то мысль, которая до этого ускользала. Мэгги же попросила:

– Поясните, пожалуйста. Чем хороша эта муть и слякоть? Особенно для художника? Ведь для красивой картины нужны, по-моему, яркие краски… Ну, то есть не обязательно слишком яркие, но такие, чтобы интересно было смотреть. Чтобы привлекали внимание. Разве нет? Вы только не обижайтесь, я рассуждаю как наивная дилетантка…

– Ну что вы, – сказал Ферхойтен, – я совершенно не обижаюсь. И соглашаюсь с тем, что картина должна быть интересна для зрителя. Но это лишь подтверждает мои слова. Если на картине сочные краски, то она выделяется на общем унылом фоне. Смотрится ещё выгоднее. Я, конечно, сейчас утрирую, но суть, надеюсь, понятна? Для искусства очень важен контраст. Он – движущая сила. Контраст, например, между серым фоном и ярким смыслом, между реальностью и мечтой.

– Но если вокруг всё серое, где взять яркость? – спросила Мэгги. – Художник должен её выдумывать? Обманывать зрителя?

– Хороший вопрос. Я мог бы возразить вам в том смысле, что художественный вымысел и обман – не тождественные понятия. Воображение – неотъемлемый инструмент любого искусства. Разве мы не имеем права пофантазировать осенью о весне? Или о звёздах, скрытых за тучами? Но дело не только в этом. Сейчас я имел в виду, что серость вокруг – не помеха художнику даже в рамках строгого реализма. Потому что серость не беспросветна. Это касается и нашего города. Просветы, однако, надо вовремя разглядеть, зафиксировать, подчеркнуть – вот задача для живописца.

Мысленно я согласился с Ферхойтеном. Вспомнил, как позавчера заметил лазурный проблеск на небе, пока остальные спорили. Но нельзя было забывать и о том, что моя попытка перенести синеву на холст закончилась неудачей, хотя технически я отработал неплохо. Значит, не всё так просто. Нужно что-то ещё…

– Я не могу назвать себя художником-реалистом, – продолжал Ферхойтен тем временем. – В классическом смысле, по крайней мере. Меня упрекали даже в пренебрежении законами физики. Да, я гиперболизирую, чтобы подчеркнуть те моменты, когда сквозь привычный фон прорывается что-то новое. Но подобные удивительные процессы происходят в природе и без всяких гипербол. Даже скупые естественно-научные термины в этом случае начинают звучать красиво…

– Дай конкретный пример, – потребовал я.

– Изволь. Навскидку – точка росы. Это не поэтический лексикон, а строго научный. Температура, при которой роса конденсируется из воздуха. Вот мы смотрим на невзрачный бурьян – и на нём вдруг из визуального «ничего» появляются блестящие капли. Разве такое не достойно внимания?

Я как наяву представил утренний луг, на котором искрится влага. Воображение тут же дорисовало картину – крупные искры-капли сложились в призрачное созвездие. Это был бы, пожалуй, любопытный сюжет. Некая нарочитость, правда, всё равно ощущалась. Писать такую картину я бы не стал, но сказанное Ферхойтеном засело у меня в памяти – и я как будто ещё на шаг приблизился к своей цели.

– И вообще, – заметил Ферхойтен, взглянув на Мэгги, – к чему далеко ходить за примерами? Вы очаровательны, мисс, а ваша улыбка – проблеск в унылой мгле, на которую вы только что жаловались. Надеюсь, Эрик в приступе ревности не вызовет меня на дуэль за эту констатацию факта.

Мэгги зарделась. И в самом деле, в ней сейчас невозможно было узнать ту отвратительную безмозглую куклу, которую я видел позавчера.

– Ладно, – сказал Ферхойтен, отставляя пустую чашку, – не буду вам больше надоедать. Развлекайтесь. Удачи тебе на выставке, Эрик. Хотя, наверное, с такой спутницей тебе неплохо и без картин.

Он подмигнул нам и направился к выходу.

– Какой обаятельный человек, – заметила Мэгги.

– Да, – согласился я, – у него бывает. Нам повезло, мы его застали… гм… в оптимальной фазе между хандрой и лихорадочной деятельностью. В такие дни он умеет произвести впечатление. Ну и в эрудированности ему не откажешь, чего уж там.

– Ты слишком бравируешь своим циничным настроем.

– Просто демонстрирую объективность.

– Тогда сделай мне объективный и взвешенный комплимент. Я же заметила, сегодня ты смотришь на меня по-другому.

– Да, сегодня ты лучше вчерашней и позавчерашней версии.

– Вот спасибо…

Мы вышли из закусочной и побрели по улице. Дождь унялся, и даже тучи стали приветливее – антрацитовая угрюмость сменилась лиловой бледностью. Неподвижно блестели лужи.

– Ты говорил, что ничего сейчас не рисуешь. А прошлые работы покажешь? Мне интересно, как проливается твой цинизм на картины. Или Эрик-художник и Эрик-циник – это два разных человека?

– Я вообще не сторонник психоаналитических плясок, когда речь идёт об искусстве. Нравится картина – любуйся, не нравится – иди мимо. Хочу, чтобы обсуждали мои работы, а не меня как автора.

– А если победишь на Салоне? Неужели не хочется попозировать перед камерами? Чтобы восторженные красотки визжали и просили автограф?

– Как-нибудь обойдусь.

– По-моему, ты кокетничаешь.

– Нет, просто надоело. В школе я был звездой и наслаждался этим…

– О, вот в это я верю.

– …а потом ещё и картины начал показывать. И заметил вдруг, что некоторым девицам нравятся не картины как таковые, а моя смазливая рожа. Я мог бы нарисовать корявый прямоугольник, покрасить его в салатовый цвет – и они расхвалили бы, не моргнув. Мне стало даже обидно. Так что после Салона я предпочту, чтобы от восторга пищала какая-нибудь столичная критикесса. Даже если она лицом похожа на гризли и весит столько же.

Мэгги рассмеялась негромко:

– Ладно, я поняла. Если увижу у тебя на холсте зелёный прямоугольник, визжать не буду. Вынесу суровый вердикт.

– Ну-ну.

– Но вообще-то подозреваю, что у тебя картины нормальные. Тем более что некоторые наброски я видела на столе. И кстати, раз уж речь зашла – может, всё-таки нарисуешь моё лицо, а не попу?

– Я почти не пишу портреты. Не из мизантропии или вредности – просто, видимо, не мой жанр. Не люблю, когда позируют специально.

Мы долго ещё петляли по закоулкам на Совином Холме, пока не вышли на южный склон. Открылся неплохой вид. Склон в этом месте был довольно крутой, а дома внизу – невысокие, в два-три этажа, поэтому они не загораживали обзор. У подножия, ярдах в трёхстах от нас, тускло поблёскивала река – серо-стальная лента в каменной окантовке.

– Ты интересный человек, Эрик, хоть и колючий, – сказала Мэгги. – Мне кажется, ты напишешь картину, которая всех по-настоящему удивит. Я не критикесса-гризли, конечно, но у меня предчувствие.

Она улыбнулась мне и, переведя взгляд на реку, задумалась о чём-то своём. Сейчас она была красива по-настоящему, хотя красота эта ещё сохраняла налёт болезненной слабости и не имела ничего общего с томной негой, которую так любили классики-живописцы, или с румяной жизнерадостной пасторалью. Мэгги напоминала сорный цветок на обочине автострады. Она была уязвима и беззащитна, но именно в этом и состояла, как ни парадоксально, её внезапная сила, неодолимая притягательность.

Я торопливо достал блокнот. Глядя на Мэгги в профиль, сделал карандашный набросок. Она, заметив эти манипуляции, спросила с лёгкой хитринкой:

– И кто мне только что говорил, что не рисует портреты?

– Может, мне просто не попадалась правильная натурщица.

Я добавил ещё несколько штрихов на бумагу. Набросок получился удачным – мне удалось поймать нужный ракурс, когда Мэгги ещё не отвлеклась на меня и смотрела вдаль. На её лице в тот миг появилось отрешённое выражение, которое я запомнил, а теперь зафиксировал.

Перегружать рисунок деталями я не стал – ухватил лишь самое главное, поэтому управился быстро. Мэгги спросила:

– Дашь посмотреть?

– Конечно.

Она долго и жадно вглядывалась в набросок:

– Необычное ощущение. Меня раньше не рисовали.

– Попробую перенести на холст, как приду домой. Но не буду тебя заранее обнадёживать. У меня в последнее время проблемы с реализацией.

– Не будь таким пессимистом, не порть хороший денёк. И вообще, пока мы с тобой гуляли, я опять успела проголодаться. Давай устроим пикник! Хочу чего-нибудь вкусного, желательно сладкого.

Мы зашли в магазинчик, обнаруженный в полусотне шагов, купили два здоровенных шоколадных батончика и бутылку крем-соды. Вернулись, сели на подсыхающую скамейку и принялись неторопливо жевать, глядя сверху на реку.

– Эх, – заметила Мэгги, – иногда я мечтаю – хорошо бы купить билет на какой-нибудь пароходик и уплыть на нём до самого моря. Там, наверно, всё по-другому…

– Разница, если честно, невелика. Я однажды съездил на поезде – просто вот так, спонтанно. Захотелось взглянуть на морской рассвет. Но на побережье тоже был дождь, горизонт вообще не просматривался. С таким же успехом можно сидеть у нас. Всё-таки прояснения тут бывают, вот как сегодня.

Погода и самом деле улучшилась. Нет, тучи не уходили, но за рекой, на юге, их полог явственно истончился – и наконец произошло то, от чего все уже отвыкли за эту мокрую, безразмерную осень.

Мы увидели солнце.

Серая мгла подкрасилась желтизной, протаяла, и в прорехе обрисовался бронзовый диск, наполненный свежим блеском. Лучи метнулись к реке, прочертили сверкающую дорожку к нашему берегу, взлетели на склон холма, скользнули по крышам и добрались до нас. Я почувствовал, как они коснулись лица, и непроизвольно моргнул. Мэгги радостно охнула.

Но мы не успели рассмотреть преображённый город как следует – прояснение длилось считаные секунды, а затем тучи сгустились вновь, зацементировав солнце. Искристый росчерк внизу, на речной воде, потускнел и угас бесследно.

Ноябрь вернул утраченные позиции.

– Так нечестно, – сказала Мэгги. – Выглянуло и сразу исчезло. Хоть бы минуту посветило нормально! Но нам всё равно с тобой повезло. Другие, может, и голову поднять не успели… А ты теперь, кстати, можешь написать красивый пейзаж. Прийти с мольбертом сюда же, зарисовать с натуры берег и крыши, а потом добавить солнце по памяти…

– Не получится, – с сожалением ответил я. – Так это не работает. Ну, во всяком случае, у меня. Я уже пробовал буквально на днях. Взял реальный пейзаж, добавил чистое небо. А в итоге забраковал картину. Так что нет, хватит. Лучше напишу твой портрет, как договорились.