# Слепящий нож

Брент Уикс

Лауреат премии Дэвида Геммела. Лауреат премии r/Fantasy Stabby Award. Номинант на премию «Индевор». Номинант на премию Goodreads Choice Award.

Даже самый яркий свет рождает тьму.

В любой кромешной тьме скрывается тайна.

Каждая тайна ослепляет правдой.

Гэвин Гайл умирает.

Он рассчитывал на пять лет, но теперь у него осталось меньше года. Пятьдесят тысяч беженцев, внебрачный сын и бывшая невеста, которая, кажется, узнала самый страшный секрет Призмы – проблемы окружают Гэвина со всех сторон. Вся магия мира вышла из-под контроля и грозит уничтожить Семь Сатрапий.

Хуже всего, что в мир возвращаются старые боги, и поклоняющуюся им армию магов цвета уже не остановить. Единственный шанс на спасение Гайла – брат, чью свободу и жизнь Гэвин украл шестнадцать лет назад.

«Брент Уикс настолько хорош, что это даже начинает раздражать». – Питер В. Бретт, автор романа «Копье пустыни»

«Второй роман цикла оказался даже лучше первого (а это уже о чем-то говорит!)». ― B&N.com

«Одно из лучших прочитанных когда-либо эпических фэнтези». ― Staffer's Book Review

«Это прекрасное произведение в жанре фэнтези с интересными персонажами, сталкивающимися с безупречным антагонистом, в изобретательно выстроенном и все более хаотичном мире с богатой фантазией и интересной политикой. Уикс не отступает от классических традиций жанра, но при этом привносит в него новый интересный колорит». ― The Ranting Dragon

«Автор написал эпическое фэнтези, не похожее ни на одно из созданных его современниками. Это по-настоящему оригинальное и дальновидное произведение, установившее высокую планку для других авторов в своем жанре». ― graspingforthewind.com

Brent Weeks

The Blinding Knife

Copyright © 2012 by Brent Weeks


© В. Иванов, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

> Моей жене Кристи

> и всем остальным, кто продолжает верить, когда, казалось бы, давно пора сдаться.


## Слепящий нож

### Глава 1

Гэвин Гайл лежал, глядя вверх, на дне своего глиссера, дрейфовавшего посередине моря. Это было крошечное узкое суденышко с низкими бортами. Когда-то, лежа вот так на спине, он готов был поверить, будто вот-вот сольется с морем в одно целое. Теперь нависающий над ним небесный купол казался крышкой котла, а он сам – крабом в этом котле, и температура понемногу росла.

Здесь, возле южного побережья Лазурного моря, за два часа до полудня вода должна была иметь ошеломительно глубокий сине-зеленый цвет. Небо наверху, безоблачное, с давно испарившейся дымкой, должно было быть безмятежным, насыщенно-сапфировым… Но он не мог этого видеть. С тех пор как четыре дня назад он проиграл битву при Гарристоне, Гэвин повсюду вместо синего видел лишь серый – даже и его-то не мог увидеть, предварительно не сосредоточившись. Лишившись синевы, море выглядело для него жидким серо-зеленым бульоном.

Его ждала флотилия. Трудно расслабиться, когда тысяче людей нужен ты, и только ты, – но ему была необходима эта передышка, несколько минут тишины и спокойствия. Раскинув руки и касаясь волн кончиками пальцев, Гэвин поглядел в небеса.

«Люцидоний, где ты? Был ли ты вообще? Случалось ли с тобой что-либо подобное?»

В воде что-то прошелестело – словно нос лодки, разрезающий волны. Гэвин сел на дне глиссера. Потом встал.

В пятидесяти шагах позади что-то скрылось под волнами – что-то достаточно большое, чтобы над местом его погружения вспучилась вода. Может быть, кит?

Вот только киты обычно всплывают на поверхность, чтобы подышать; однако в воздухе не висела водяная пыль, не было слышно шумного звука выдоха. А если Гэвин за пятьдесят шагов услышал шелест разрезающего воду морского существа, оно должно было быть массивным.

Сердце забилось у него в горле. Он принялся втягивать в себя свет, чтобы по-быстрому набросать весельный блок… и замер. Прямо под его крошечным суденышком в толще воды что-то двигалось. Это было все равно что смотреть на проносящийся мимо пейзаж, когда едешь в экипаже, – вот только Гэвин не двигался. Скользящее под ним тело было огромным, во много раз шире его шлюпки, оно двигалось волнообразно, поднимаясь все ближе и ближе к поверхности, все ближе к его маленькому судну.

«Морской демон!»

И еще тело светилось. От него исходило умиротворенное, теплое сияние, почти как от самого солнца в это прохладное утро.

Гэвин никогда не слышал ни о чем подобном. Он знал, что морские демоны – это чудовища, воплощающие в себе чистейшую, безумнейшую форму ярости, какая только известна человечеству. Они полыхают красным огнем, кипятят моря, оставляют за собой в кильватере плавающие островки пламени. Согласно предположениям в старых книгах, морские демоны не плотоядны, но с бешенством защищают свою территорию, и любой нарушитель, заплывший в их воды, обречен на гибель – такой нарушитель, как чужое судно, например.

Но в этом сиянии не чувствовалось никакой ярости – вполне мирное свечение. Этот морской демон был не свирепым разрушителем, но бороздящим моря левиафаном, оставляющим после себя лишь едва заметную рябь в качестве свидетельства его присутствия.

Колыхаясь, тело всплывало к поверхности; просвечивающие сквозь волны краски сияли все ярче. Не думая, Гэвин опустился на колени в тот самый момент, когда спина демона вынырнула из-под воды под самой шлюпкой. Прежде чем глиссер успел соскользнуть вбок вместе со вскипающей волной, он протянул руку и прикоснулся к телу морского чудовища. Казалось бы, существо, живущее в воде, должно быть скользким, однако кожа оказалась на удивление шероховатой, упругой, теплой.

На одно незабываемое мгновение Гэвин перестал существовать. Не было больше никакого Гэвина Гайла – никакого Дазена Гайла, верховного люкслорда, Призмы. Канули в небытие лебезящие, пресмыкающиеся, лишенные всякого достоинства сановники. Больше не надо было плести паутину лжи, запугивать сатрапов и манипулировать советниками Спектра. Не было ни любовниц, ни бастардов, в мире не осталось никакой силы, кроме той, что проплывала перед его глазами… Взирая на эту невообразимую громаду, Гэвин ощутил себя крошечным.

Мягкое дуновение утреннего ветерка освежало, два солнца – одно в небе, одно под водой – источали тепло. Гэвина объяла безмятежность. Никогда в жизни он не чувствовал настолько близко присутствие божественного.

А потом до него вдруг дошло, что морской демон держит курс на его флотилию.

### Глава 2

Зеленый ад звал его к безумию. Мертвец снова смотрел на Дазена из полупрозрачной стены, светящийся, ухмыляющийся. Черты его худого, как у скелета, лица искажались изгибающимися стенами сферической зеленой камеры.

Главное сейчас – не пытаться извлекать. После шестнадцати лет, на протяжении которых он извлекал только синий, повреждая свой рассудок и калеча тело этой ненавистной лазурной безмятежностью, теперь, когда он наконец вырвался из синего ада, Дазену больше всего хотелось вдоволь насытиться каким угодно другим цветом. Как если бы он шесть тысяч дней ел на завтрак, обед и ужин одну лишь овсянку, а теперь кто-нибудь протягивал ему ломтик поджаренного бекона.

А ведь он даже и не любил бекон в те дни, когда был на свободе! Теперь же эта идея выглядела очень соблазнительно… Нет, должно быть, это лихорадка превращает его мысли в кашу из эмоций…

Забавно: он подумал «когда был на свободе», а не «когда был Призмой»… Он сам не знал – потому ли, что до сих пор убеждал себя, что является Призмой, будь на нем королевские одежды или гнилое тряпье, или же это просто больше не имело для него значения.

Дазен пытался смотреть в сторону, но все вокруг было зеленым. Достаточно держать глаза открытыми – и ты окунешься в эту зелень… «Да нет же, ты уже по шею в воде, а все пытаешься остаться сухим! Остаться сухим здесь невозможно. Пойми это и прими. Нет смысла бояться намочить волосы; единственный вопрос в том, утонешь ты или выплывешь».

Зеленый цвет – это сплошное буйство, свобода. Та логическая часть Дазена, что нежилась в упорядоченности синего, знала, что попытка вобрать в себя такую квинтэссенцию дикости, находясь взаперти в люксиновой клетке, приведет его к безумию. Спустя несколько дней он уже будет драть ногтями собственную глотку. Концентрированная свобода здесь обернется для него смертью. Действуя так, он лишь завершит удел, предначертанный для него братом.

Нет, он должен быть терпеливым. Нужно хорошенько подумать…

Думать в данный момент было очень трудно. Дазен не спеша, тщательно осмотрел свое тело. Ладони и колени были истерзаны после перемещения ползком по выложенному адским камнем туннелю. Ушибы и синяки от падения через потайной люк сюда, в эту камеру, можно было проигнорировать: они болезненны, но несущественны. Больше его беспокоил воспаленный, нарывающий разрез поперек груди, сочащийся гноем и предвещающий смерть. От одного взгляда на него Дазена затошнило.

Но хуже всего была лихорадка. Она отравляла саму его кровь, путала мысли, затемняла разум, истощала волю.

Тем не менее Дазен сумел вырваться из синей тюрьмы – и она его изменила. Его брату пришлось мастерить эти темницы наспех; вполне вероятно, что большую часть усилий он вложил в первую. В каждой темнице есть свой изъян. Синяя тюрьма сделала из Дазена идеального кандидата на то, чтобы этот изъян отыскать. Свобода или смерть!

– И на что ты ставишь? – спросил мертвец в полупрозрачной зеленой стене.

### Глава 3

Гэвин принялся втягивать в себя свет, чтобы начать мастерить гребной блок. Сперва по привычке он попытался извлечь синий: несмотря на свою хрупкость, благодаря жесткости и ровной гладкой поверхности синий люксин идеален для деталей, не подвергающихся боковым нагрузкам. На протяжении одного безуспешного мгновения Гэвин пытался – еще раз – силой вынудить его проявиться. Ведь он – Призма во плоти; единственный из всех извлекателей он может расщеплять внутри себя свет! Синий был где-то здесь, рядом, он знал это. Может быть, одного этого знания окажется достаточно, пусть даже он не может его видеть?

«Во имя Орхолама, ты же можешь отыскать свой ночной горшок посреди ночи – хоть ты его и не видишь, треклятая штуковина все равно оказывается на своем месте! Так почему бы и здесь не быть тому же самому?»

Ничего. Ни прилива гармонической логики, ни чувства холодной рассудительности, ни синих пятен на коже – одним словом, извлечения не произошло. Впервые с тех пор, как он был маленьким мальчиком, Гэвин почувствовал себя беспомощным. Словно обычный человек. Словно какой-нибудь крестьянин.

Гэвин завопил от собственного бессилия. В любом случае делать весла было уже поздно – тварь плыла слишком быстро.

Вместо весел он набросал ковши и полые трубки. Для реактивных сопел глиссера синий был предпочтительнее, но мог сойти и обладающий естественной гибкостью зеленый, если сделать стенки достаточно толстыми. Шероховатый зеленый люксин тяжелее и создает больше сопротивления в воде, так что конструкция будет двигаться медленнее, но у него сейчас не было ни времени, ни внимания, чтобы делать ее из желтого.

Пока Гэвин модифицировал глиссер, прошло несколько драгоценных секунд. Наконец ковши оказались у него в руках, и он принялся швырять люксин в сопла, выплевывая воздух и воду с задней стороны своего маленького суденышка, выталкивая его из воды. Он подался вперед, мышцы на его плечах вздулись буграми. Потом, когда скорость увеличилась, напряжение спало, и вскоре глиссер уже с шипением разрезал волны.

В отдалении показалась флотилия – сперва только паруса самых больших кораблей, но при том, насколько быстро Гэвин двигался, вскорости он должен был увидеть их все. Там уже насчитывалось несколько сотен судов, от парусных яликов до галеасов, плюс большой линейный трехмачтовик с прямыми парусами и сорокавосьмипушечным вооружением, который Гэвин отобрал у рутгарского губернатора, чтобы превратить в свой флагман. Когда они покидали Гарристон, кораблей было лишь сто с небольшим, но в последующие дни к ним добавились сотни других, выбравшихся из города раньше и искавших защиты от пиратов, которыми кишели эти воды. Последними в поле его зрения появились огромные люксиновые баржи, с трудом державшиеся на плаву. Гэвин сам сотворил эти четыре здоровенные открытые посудины, рассчитанные на то, чтобы взять на борт как можно больше беженцев. В противном случае погибли бы тысячи людей.

А теперь им все равно суждено было погибнуть, если Гэвин не остановит морского демона.

Приближаясь с головокружительной скоростью, он вновь заметил чудовище – горб выдавался из воды на высоту в шесть стоп. Шкура демона по-прежнему мирно светилась; к тому же благодаря счастливому стечению обстоятельств он направлялся к флотилии не напрямую. Продолжая двигаться тем же курсом, он должен был проплыть, наверно, за тысячу шагов перед головным кораблем.

Разумеется, корабли и сами продолжали бороздить волны, неспешно продвигаясь вперед и сокращая расстояние, но морской демон плыл так быстро, что Гэвин осмеливался надеяться, что это не сыграет роли. Он понятия не имел, насколько высока чувствительность у этих существ, но, если демон не свернет с выбранного направления, они еще вполне могли разминуться.

Гэвин не мог оторваться от управления глиссером, не потеряв драгоценной скорости; да даже если бы это и было возможно, он не знал, как передать сигнал «Не вздумайте сделать какую-нибудь глупость!» на каждый из кораблей флотилии.

Нет, неверно – курс морского демона пролегал приблизительно в пятистах шагах перед флагманом. Он ошибся в расчете или это тварь поворачивала в сторону кораблей?

Гэвин уже видел, как впередсмотрящие на мачтах яростно размахивают руками, подавая сигналы вниз, на палубу. Несомненно, они еще и кричали, но Гэвин был слишком далеко, чтобы слышать. Стремительно приближаясь, он видел, как люди выбегают из трюмов.

Происшествие обрушилось на флотилию гораздо скорее, чем кто-либо мог ожидать. При нормальном порядке вещей на горизонте могли появиться враги и начать преследовать; или же из ниоткуда мог налететь шторм, за полчаса достигнув силы урагана. Однако здесь все произошло за несколько минут. Некоторые из кораблей могли сейчас наблюдать одновременно два чуда: шлюпку, плывущую по волнам быстрее, чем кому-либо доводилось видеть в жизни, и огромную темную фигуру перед ней, которая могла быть только морским демоном.

«Пусть им хватит ума, прокляни их всех Орхолам! Пусть им хватит ума – или хватит трусости – сидеть на месте и не высовываться! Пожалуйста!»

На то чтобы зарядить пушку, требуется время, а заранее их никто не заряжает, потому что порох может отсыреть. Какому-нибудь идиоту могло прийти в голову выстрелить по проплывающему силуэту из мушкета, но на такую мелочь монстр даже не обратит внимания.

Морской демон ломился сквозь толщу воды в четырехстах шагах перед флотилией, продолжая двигаться прямо вперед.

Гэвин уже слышал крики, доносившиеся с кораблей. Матрос на мачте флагманского корабля держался руками за голову, очевидно, не веря своим глазам; однако пока что никто никаких глупостей не делал.

«Орхолам… еще одна минута! Всего лишь одна…»

Треск сигнальной мортиры расколол утренний воздух, и надежды Гэвина хлопнулись брюхом в море. Он мог поклясться, что гвалт на всех кораблях затих одновременно – а затем возобновился мгновением позже, когда более опытные моряки осознали, что какой-то перетрусивший идиот-капитан, вероятнее всего, только что подписал им всем смертный приговор.

Гэвин не спускал глаз с морского демона. Кильватерная струя чудовища, полная шипящих пузырьков и крупной ряби, тянулась прямо на протяжении еще сотни шагов… И еще сотни… Может быть, он не услышал?

…А потом его глиссер промчался мимо всей огромной туши демона – тот развернулся на сто восемьдесят градусов быстрее, чем Гэвин мог бы счесть возможным.

По завершении разворота хвост демона показался над поверхностью воды. Движение было слишком быстрым, чтобы различить детали; Гэвин смог заметить лишь, что он пылал ярко-красным цветом – цветом раскаленного железа, только что из печи, – и когда эта громадина, не меньше тридцати шагов в длину, обрушилась на водную гладь, удар был такой, что выстрел мортиры по сравнению с ним показался треском жестяной хлопушки.

Всплеск породил огромные волны. Гэвин, только что остановивший глиссер, едва успел развернуть его, прежде чем до него докатился первый вал. Его накрыло массой воды; Гэвин торопливо принялся бросать зеленый люксин, делая переднюю часть суденышка шире и длиннее. Вторая волна подбила лодку вверх, выбросив его высоко в воздух.

Нос глиссера погрузился в следующую волну под слишком большим углом, чтобы судно могло вынырнуть. Гэвина оторвало от палубы и швырнуло в волны.

Лазурное море, как теплый мокрый рот, заглотнуло Гэвина целиком, выдавив из него воздух, покатало на языке, полностью лишив чувства направления, сделало вид, будто хочет проглотить, а потом, когда он принялся отчаянно барахтаться, наконец неохотно отпустило.

Гэвин выплыл на поверхность и поспешно нашел взглядом флотилию. Делать целиком новый глиссер времени не было, поэтому он набросал ковши меньшего размера, приспособив их к рукам, вобрал в себя столько света, сколько смог удержать, вытянул руки вдоль боков и развернулся головой в сторону морского чудища.

Он принялся швырять ковшами люксин, выталкивая себя вперед. Давление воды было невероятным, оно замутняло зрение, заглушало звуки, но Гэвин не останавливался. Его тело было закалено годами плавания на глиссере с такой скоростью, чтобы пересечь море за один день, его воля сделалась несгибаемой после многих лет в должности Призмы, когда он заставлял весь мир приспосабливаться к своим желаниям; и этим телом, и этой волей он толкал себя вперед.

Гэвин ощутил, как скользнул к демону в кильватер: давление внезапно ослабело, а его скорость удвоилась. Подруливая ногами, Гэвин погрузился глубже в воду, а потом стремительно рванулся к поверхности.

Он пулей вылетел в воздух – как раз вовремя.

Ему вряд ли удалось бы увидеть многое – ослепленный светом, он хватал ртом воздух, а вода каскадами стекала с его тела. Однако картина перед ним замерла, и он увидел все одновременно.

Голова морского демона наполовину высовывалась из воды, его крестообразный рот был крепко сжат, так чтобы бугристая, покрытая шипами и выростами голова могла разнести флагманский корабль в щепки. Длина его тела насчитывала по меньшей мере двадцать шагов, и он был всего лишь в пятидесяти шагах от корабля.

Люди собрались возле ограждения левого борта с фитильными ружьями в руках. Над некоторыми поднимались жирные черные дымки, другие были озарены вспышками: фитили как раз воспламенили порох на полках за мгновение до выстрела. Командующий Железный Кулак стоял рядом с Каррис – собранные, бесстрашные, с сияющим люксином, формирующимся в снаряды в их руках. На пушечных палубах Гэвин увидел пушкарей, они забивали заряды в пушки, готовя их к выстрелу, на который уже не было времени.

Другие корабли флотилии сгрудились, словно ребятишки вокруг кулачной драки. Люди собрались у планширей с разинутыми ртами; лишь немногим пришло в голову хотя бы зарядить свои мушкеты.

Десятки людей уже отворачивались от приближающегося монстра, чтобы посмотреть, какой еще новый ужас там вырвался над поверхностью воды, – и устремляли ошеломленные взгляды на Гэвина. Матрос на мачте показывал в его сторону и что-то кричал.

Зависнув в воздухе, предчувствуя ужасную катастрофу, готовую через какие-то секунды обрушиться на его соплеменников, Гэвин швырнул в демона все, что у него было за душой.

Блистающая, переливающаяся, многоцветная стена света вырвалась из Гэвина и устремилась к морскому чудовищу.

Но Гэвин не увидел, что произошло, когда она врезалась в демона, – и даже попал ли он вообще в цель. Есть старая парийская поговорка, которую Гэвин слышал, но никогда не придавал ей значения: «Когда ты толкаешь гору, гора толкает тебя в ответ».

…Время возобновило свое течение, и это произошло скорее, чем хотелось бы. Гэвин чувствовал себя так, словно по нему врезали дубиной толще его собственного тела. Его отшвырнуло назад, перед глазами взорвались фонтаны звезд; по-кошачьи скребя воздух скрюченными пальцами, он выгнулся, пытаясь перевернуться, – и был отброшен еще на двадцать шагов новым сокрушительным шлепком, и снова забарахтался в воде.

Свет – это жизнь. Годы войны научили Гэвина никогда не оставаться безоружным. Уязвимость ведет к смерти. Он выплыл на поверхность и немедленно принялся извлекать. Много лет он совершенствовал свой глиссер, и тысяча неудачных попыток помогла ему заодно усовершенствовать методы вылезания из воды и мгновенного создания лодки – задача не из простых. Цветомагов всегда приводила в ужас перспектива падения в воду без возможности выбраться обратно.

Поэтому через несколько секунд Гэвин уже стоял на палубе нового глиссера и заново набрасывал ковши, пытаясь одновременно оценить обстановку.

Флагманский корабль был еще на плаву, хотя одного планширя не хватало, а древесину по левому борту украшали глубокие царапины. Должно быть, морской демон повернул, лишь скользящим ударом задев корпус. Впрочем, его хвост, очевидно, снова хлопнул по воде во время поворота, поскольку несколько небольших яликов поблизости были затоплены – люди прыгали в воду, и другие корабли уже двигались к ним, чтобы выхватить их из пасти морской пучины.

Но где, черт возьми, сам демон?

Люди на палубах кричали – но не для того, чтобы выразить свое восхищение. В их голосах звучала тревога. Они показывали…

«Ох, проклятье!»

Гэвин принялся кидать люксин в трубки с максимальной скоростью – однако глиссеры всегда тормозили на старте.

Огромная, раскаленная докрасна, исходящая паром кувалдоподобная голова демона вынырнула в каких-то двадцати шагах, стремительно приближаясь. Гэвин, двигавшийся с ускорением, врезался в волну, катившуюся перед этой массивной тупоносой громадиной, проталкивающейся сквозь толщу воды. Передняя поверхность головы чудовища напоминала стену – бугристую, шипастую стену.

Однако благодаря накату волны Гэвина начало относить назад.

А потом крестообразная пасть распахнулась, расколов эту стену на четыре части. Демон принялся всасывать в себя воду, вместо того чтобы толкать ее перед собой, и волна моментально куда-то делась. Глиссер Гэвина накренился и скользнул в пасть чудовища. Целиком.

В раскрытом виде рот демона был в два или три раза шире Гэвинова роста. Морские демоны заглатывали целые моря. Тело монстра принялось ритмически содрогаться, сжимая и вновь распахивая пасть, прогоняя воду сквозь жабры и выпуская сзади, почти таким же образом, каким действовал Гэвинов глиссер.

Руки Гэвина дрожали, плечи горели от мышечного усилия, с которым он проталкивал сквозь водную толщу свое тело вкупе с лодкой.

«Сильнее! Сильнее, черт!»

Морской демон взметнулся вверх в тот самый момент, когда глиссер вылетел у него из пасти. Его челюсти щелкнули, смыкаясь с четырех сторон, и чудовище зависло в воздухе. Гэвин завопил, закрыв глаза и напрягая все силы. Бросив взгляд через плечо, он увидел невероятное: морской демон выскочил из воды – полностью. Затем его гигантская туша ухнула обратно в воду, как если бы все семь башен Хромерии обрушились в море одновременно.

Однако теперь, когда глиссер набрал скорость, Гэвин двигался быстрее. Наполненный яростной свободой полета и сияющей легкостью жизни, он начал смеяться. Он хохотал!

Морской демон, разъяренный, все еще пылающий красным, ринулся за ним, двигаясь быстрее чем прежде. Однако глиссер уже разогнался, и Гэвин был вне опасности. По широкой дуге он двинулся в открытое море, прочь от удаляющихся радостно вопящих фигурок на палубах его кораблей, и морское чудовище последовало за ним.

Несколько часов Гэвин водил его по морю; наконец, сделав широкую петлю, чтобы тварь не ринулась вслепую в том направлении, где видела его в последний раз, он двинулся обратно, оставив демона далеко позади.

На заходе солнца, вымотанный и обессилевший, он вернулся к своей флотилии. Они лишились двух парусных яликов, но не потеряли ни одного человека. Его люди – поскольку даже если они и не были «его людьми» прежде, теперь они принадлежали ему телом и душой, – встречали его, словно бога.

Гэвин отвечал на их восхищение бледной улыбкой. Его свобода вновь была потеряна. Как бы ему хотелось вот так же ликовать! Напиться пьяным и пойти плясать, а потом затащить в кровать самую смазливую девчонку, какая бы подвернулась. А еще лучше – отыскать где-нибудь Каррис и подраться с ней, или заняться любовью, или сперва одно, а потом другое. Как бы ему хотелось рассказывать о случившемся, и слышать, как сотни ртов пересказывают его историю, и смеяться над смертью, на этот раз подобравшейся к ним так близко!

Вместо этого, пока его люди торжествовали, Гэвин направился в трюм. Один. Отмахнулся от Корвина. Качнул головой в ответ на изумленный взгляд сына.

И наконец, оказавшись в одиночестве и темноте своей каюты, Гэвин заплакал. Не о том, что с ним случилось, но о том, что, как он знал, неизбежно ждало его впереди.

### Глава 4

Каррис не стала присоединяться к гулякам, радующимся своему избавлению от морского демона. Проснувшись до рассвета, она занялась водными процедурами, после чего стала причесываться, чтобы дать себе время подумать.

Все было напрасно. Секрет донимал ее, словно колючка, попавшая под подпругу. Как обычно, Каррис стянула на затылке свои волосы, черные, как ее нынешнее настроение. Последние пять дней она была занята тем, что складывала вместе разрозненные кусочки: «болезнь» Гэвина по завершении последней битвы в войне против его брата Дазена; расторжение Гэвином их помолвки; изумление Гэвина при известии о том, что у него есть внебрачный сын Кип;другой Гэвин, не похожий на прежнего.

Потом Каррис еще какое-то время удивлялась, как она могла быть такой недогадливой. Как и все остальные, она приписывала эти перемены травматическому опыту войны, необходимости убийства собственного брата. Многоцветные глаза Гэвина были свидетельством – доказательством! – того, что он был именно Гэвином. Гэвин всегда был талантливым и отличным лжецом, но уж ей-то не следовало позволять ему себя обмануть. Она слишком хорошо его знала. И что еще существеннее, она знала Дазена.

Ну и хватит об этом! Как она делала каждое утро, Каррис вышла на полубак и начала разминаться – без ежедневной гимнастики она начинала беситься. Ее начальник, командующий Железный Кулак, предусмотрительно выдал ей два комплекта черной форменной одежды. И рубашка, и штаны были хлопковые, пропитанные люксином: обтягивающие в нужных местах, нигде не жмущие, сделанные в первую очередь для удобства движения и лишь во вторую – чтобы выставить напоказ тренированную мускулатуру Черных гвардейцев. Однако хотя пыхтение и потение составляли неотъемлемую часть ее жизни, это еще не значило, что она хотела делиться этим с любым кретином, вышедшим на палубу.

– Ты не против? – спросил Железный Кулак, выходя на палубу.

Командующий Черной гвардии был огромен. Хороший лидер. Умный, сильный и чертовски внушительный. Каррис кивнула. Железный Кулак снял головной платок и аккуратно его сложил. По парийскому религиозному обычаю, мужчины покрывали головы гхотрой из почтения к Орхоламу, однако бывали и исключения: подобно многим своим соотечественникам, Железный Кулак считал, что это предписание действенно, только когда солнце полностью поднялось над горизонтом.

Прежде командующий Черной гвардии заплетал свои жесткие черные волосы в косицы, но после Гарристонской битвы и гибели множества соратников-гвардейцев он полностью выбрил голову в знак траура. Еще один парийский обычай: гхотра, прежде прикрывавшая его великолепие, теперь скрывала его скорбь.

Орхолам! Сколько гвардейцев там полегло! Многие из них были убиты одновременно, одним-единственным разорвавшимся снарядом – удачный выстрел, для которого было безразлично, какого мастерства они достигли в извлечении цветов и боевых навыках. Ее коллеги… Ее друзья… Словно зияющая пропасть разверзлась перед Каррис, поглотив все, кроме ее слез.

Встав рядом с Каррис, Железный Кулак сложил руки вместе, затем развел их и принял низкую оборонительную стойку. Это были первые движения ка «болото» – самое то для начала, пока мышцы еще не разогрелись. К тому же для этого ка не требовалось много места, так что небольшого пространства полубака должно было хватить для их перемещений. Низкий горизонтальный взмах, поворот, удар ногой назад, разворот кругом, приземлиться на другую ногу, восстановить равновесие – на качающейся палубе это давалось не так легко, как обычно.

Командующий вел, и Каррис была рада следовать за ним. Моряки, заступившие на третью вахту, поглядывали на них, однако фигуры гвардейцев были не так уж хорошо различимы в предрассветных серых сумерках, и взгляды не задерживались надолго. Сами движения давно стали ее второй натурой. Каррис сосредоточилась на своем теле. Ломота и онемение от сна на деревянной палубе быстро сошли на нет. Более старые болячки были более упрямыми – поврежденное во время тренировки бедро, постоянно дававшее о себе знать; зажатость в левой лодыжке, которую она растянула, сражаясь с зеленым выцветком вместе с Гэвином…

Не Гэвином! Дазеном, прокляни его Орхолам!

Железный Кулак перешел к «Корик-ка», стремительно наращивая темп, – и вновь хороший выбор для такого тесного пространства. Вскоре Каррис была сосредоточена исключительно на том, чтобы добиться еще чуть-чуть большего вытягивания во время «вертушки», обеспечить максимальную дальность и высоту удара пяткой назад. Она была отнюдь не настолько рослой, как Железный Кулак, однако он был способен делать подсечки и наносить протыкающие удары с невероятной скоростью – его длинные конечности так и мелькали. Ей приходилось прикладывать все усилия, чтобы поспевать за заданным им темпом.

Взошло солнце, но они остановились лишь тогда, когда оно почти полностью оторвалось от линии горизонта. Очевидно, командующему тоже требовалась хорошая разминка. Пока Каррис восстанавливала дыхание, перегнувшись пополам и упершись ладонями в бедра, Железный Кулак вытер полотенцем пот со лба, потом повернулся к утреннему солнцу, сделал знак семерицы, выдохнул короткую молитву и намотал гхотру на свою выбритую голову.

– Ты чего-то хочешь, – проговорил он.

Он подобрал другое полотенце и бросил ей – разумеется, он принес с собой и второе. Железный Кулак был внимательным человеком. Также это сказало ей, что он присоединился к ее утренним упражнениям неслучайно: он пришел поговорить.

«В этом весь Железный Кулак: пришел поговорить, но за час не произнес и десятка слов».

Тем не менее он был прав.

– Лорд Призма собирается покинуть флотилию, – сказала ему Каррис. – Он либо попытается сделать это без твоего ведома, либо по крайней мере постарается убедить тебя не посылать с ним гвардейцев. Я хочу, чтобы ты послал меня.

– Это он сам тебе сказал?

– Ему не нужно мне ничего говорить. Этот трус вечно убегает! – Каррис думала, что выплеснула весь гнев в упражнениях, однако тот снова был тут как тут, обжигающий и свежий, готовый в одно мгновение взметнуть ее к небесам.

– Трус? – переспросил Железный Кулак, опираясь на поручень и бросая взгляд вбок. – Хм-м…

В каком-то шаге от места, где они стояли, поручни были сломаны. Снесены буйствующим морским демоном. Морским чудовищем, которое Гэвин не побоялся встретить лицом к лицу.

Каррис хмыкнула.

– Прошу прощения, это вырвалось случайно.

– Иди сюда, – без улыбки отозвался Железный Кулак. – Покажи глаза.

Он взял ее лицо своими огромными ручищами и в лучах разгорающегося рассвета устремил на нее пристальный, изучающий, оценивающий взгляд.

– Каррис, – проговорил он, – ты извлекаешь быстрее всех моих людей, но и быстрее всех исчерпываешься. Неконтролируемый гнев, высказывание вслух того, что ты собиралась держать про себя, – все это отличительные признаки красных и зеленых цветомагов, которые близки ксмерти. Я и так лишился половины моей Черной гвардии, а если еще и ты будешь продолжать тянуть цвет с такой силой, твой ореол прорвется уже…

– Надеюсь, я не помешал, – раздался голос сзади.

Гэвин!

Командующий все еще держал в ладонях лицо Каррис и глядел ей в глаза. Стоя на палубе, залитой теплым рассветным солнцем, оба одновременно осознали, на что это могло быть похоже.

Железный Кулак поспешно убрал руки и откашлялся. Каррис подумала, что, пожалуй, впервые видит его смущенным.

– Лорд Призма! – вымолвил командующий Черной гвардии. – Да благословит вас око Орхолама!

– Вам тоже доброе утро, командующий, и тебе, Каррис… Командующий, я хотел бы встретиться с вами через час. Прошу также вызвать Кипа, он мне понадобится после нашего разговора. Если не ошибаюсь, он на первой барже.

Украшенный золотой вышивкой белый мундир Гэвина был безукоризненно чист. Здесь, на корабле, поспешно удирающем с поля битвы, кто-то постирал и погладил ему одежду. Вот как много он значил для людей! Все каким-то волшебным образом работало в пользу Гэвина, хотя он ничего для этого не делал. Это попросту бесило! По крайней мере, его лицо выглядело изможденным – Гэвин никогда не высыпался как следует.

Железный Кулак, кажется, хотел что-то ответить, но передумал и, коротко кивнув, удалился.

В результате чего Каррис осталась наедине с Гэвином – впервые с того раза, когда она закатила скандал, узнав, что он зачал бастарда в разгар их помолвки. Тогда она выпрыгнула из лодки, в которой они плыли. А до этого они не оказывались наедине с тех пор, как она влепила ему пощечину прямо по улыбающемуся лицу, в самой гуще Гарристонского сражения, на виду у всей его армии.

Может быть, она действительно извлекает слишком много красного и зеленого? Гнев и импульсивность не должны быть наиболее заметными чертами Черного гвардейца – да и благородной дамы, если на то пошло.

– Лорд Призма, – проговорила она, решив вести себя культурно.

Гэвин молча смотрел на нее своими беспокойными, умными глазами, постоянно взвешивающими, постоянно оценивающими. Его взгляд, едва ли не скорбный, скользнул по ее волосам, заглянул в глаза, задержался на губах, быстро обежал все изгибы ее тела и вновь вернулся к лицу, может быть, на долю мгновения метнувшись вбок, к уголкам глаз, где уже зарождались морщинки.

– Каррис, – мягко произнес он, – даже вспотевшая и взъерошенная, ты выглядишь лучше, чем большинство женщин в Солнцедень в своих лучших одеждах.

Гэвин был красив, обаятелен и своеволен во всех смыслах этого слова, но люди часто забывали, что вдобавок ко всему этому он еще и умен. Он не хотел разговора. Он просто тянул время. Чтобы она почувствовала себя смущенной и заняла оборонительную позицию из-за какой-то ерунды, которая ни к чему не имела отношения. Ублюдок! Да, она вся в поту, растрепанная, от нее воняет – как он может сейчас делать ей комплименты?

Как он смеет говорить ей любезности после того, как она закатила ему оплеуху?

Как он смеет подкатывать к ней с милыми глупостями, которые работают, даже несмотря на то, что она прекрасно понимает, зачем он это затеял?

– Катись к черту! – огрызнулась Каррис и зашагала прочь.

Отлично, Каррис! Очень культурно. Очень профессионально. Очень по-благородному.

Ублюдок!

### Глава 5

Как у женщин это получается – делать так, что тебе одновременно хочется вышвырнуть ее за борт и расцеловать до потери дыхания? Каррис двинулась прочь, а Гэвин только и мог, что восхищаться ее фигурой.

«Чертовка!»

Он заметил, что некоторые из моряков тоже окидывают ее оценивающими взглядами. Он кашлянул, чтобы привлечь их внимание, и приподнял одну бровь. Они быстренько нашли, чем заняться.

– Действительно ли это так уж необходимо, лорд Призма? – раздался голос позади него.

Это был его новый генерал Корван Данавис, человек, который служил при нем еще шестнадцать лет назад – впрочем, тогда он был самым талантливым военачальником в армии Дазена. Им пришлось немало поработать, чтобы заставить всех поверить в то, что старый враг Гэвина теперь соглашается выполнять его приказы.

– Под «этим» вы имеете в виду это? – Гэвин указал на веревочную лестницу, уходившую к верхушке мачты.

– Да.

Генерал Данавис был из тех людей, которые молятся перед сражением, просто на всякий случай, после чего занимаются своим делом так, словно вообще не боятся смерти. Гэвин всегда считал, что генералу неведом страх, по крайней мере в том виде, что для других людей. Тем не менее Данавис не переносил высоту.

– Абсолютно необходимо, – заверил его Гэвин и первым полез по веревочной лестнице.

Втаскивая себя на наблюдательную площадку, он снова был поражен мыслью, которая приходила к нему регулярно: вся его жизнь зависела от магии. Он без страха забрался на мачту, потому что знал, что если упадет, то успеет мгновенно извлечь и набросать люксин, чтобы подстраховаться. Хотя со стороны он и казался бесстрашным, на самом деле это было не так. Просто для него почти не оставалось опасностей, в отличие от подавляющего большинства других людей. Люди видели, как он совершает невероятные вещи, и считали невероятным его самого – но в этом состояло их глубочайшее непонимание.

Внезапный приступ страха оказался настолько острым, что Гэвин на мгновение решил, будто что-то действительно воткнулось ему в живот. Он медленно набрал полную грудь воздуха.

Корван поднялся к нему, не отрывая взгляда от площадки над собой и мертвой хваткой стискивая каждую перекладину. Гэвину было очень неприятно так поступать со старым другом, однако он не мог рисковать, чтобы их разговор подслушали.

Гэвин помог генералу вылезти на площадку и подождал, пока тот переведет дыхание. По крайней мере, ограждение здесь было достаточно высоким и крепким. Внизу матросы продолжали заниматься своей работой. Поднимался утренний ветерок, и первая вахта высыпала на палубу, проверяя тросы и узлы; капитан стоял на мостике с секстантом, уточняя местоположение.

– Я потерял синий, – сказал Гэвин.

Первым делом – выпустить накопившееся. Любезности подождут.

По выражению лица Данависа было видно, что тот понятия не имеет, о чем речь. Генерал погладил рыжие усы, которые начал отпускать заново. Во времена войны Призм эти усы, унизанные бусинами, были знамениты повсеместно.

– Синее что?

– Синий цвет, Корван. Я больше не могу его видеть. Сейчас солнечное утро, я гляжу на небо, гляжу на Лазурное море – и не вижу синего. Я умираю, и мне нужно, чтобы ты помог мне решить, что с этим делать.

Корван был одним из умнейших знакомых Гэвину людей, однако сейчас он выглядел растерянным.

– Лорд Призма, такие вещи не… Погоди-ка, расскажи по порядку. Это случилось во время твоей стычки с морским демоном?

– Нет.

Гэвин поглядел вдаль над поверхностью волн. Покачивание корабля убаюкивало, превосходно сочетаясь с гармоничной голубизной неба и моря. Он помнил эти цвета так ясно, что мог бы поклясться, что вот-вот их увидит. Гэвин был суперхроматом – тем, кто способен различать цвета в гораздо больших подробностях, нежели другие люди. Синий цвет был знаком ему весь, от самых светлых до самых темных тонов, от глубоко фиолетовых до почти зеленых оттенков, он знал синие цвета любой насыщенности, в любых сочетаниях.

– После битвы, – сказал Гэвин. – Когда мы уплыли вместе с беженцами. Я проснулся на следующий день и даже не сразу заметил… Корван, это все равно что посмотреть в лицо старой знакомой и вдруг понять, что не помнишь ее имени! Синий цвет здесь, совсем рядом – можно сказать, на краешке моего зрения. Если не сосредотачиваться специально, даже не понимаешь, что произошло, просто весь мир кажется каким-то выцветшим, плоским. Но когда я фокусирую внимание изо всех сил, то вижу, что синий стал серым. Того же тона, той же насыщенности, той же яркости, но… серым.

Корван долгое время молчал, щуря глаза с красным ореолом.

– Время не совпадает, – наконец произнес он. – Срок службы Призмы кратен семи годам. По идее, у тебя должно оставаться еще пять лет.

– Я и не говорю, что то, что со мной происходит, нормально. Меня ведь не назначали Призмой. Может быть, так и бывает, когда естественный полихром не проходит церемонию Спектра.

– Не уверен, что это так уж…

– Корван, ты когда-нибудь слышал, чтобы Призма ослеп? Такое вообще когда-нибудь бывало?

Последним Призмой до Гэвина – настоящего Гэвина – был Александр Развесистый Дуб. Он был слабым Призмой, по большей части прятался в своих апартаментах и предположительно имел слабость к маковым препаратам. А перед ним была Айрин Маларгос, глава семейства Маларгосов, – она служила Призмой четырнадцать лет. Гэвин мог вызвать в памяти лишь смутное воспоминание о том, как она совершала ритуалы в Солнцедень, когда он был еще совсем маленьким.

– Гэвин, большинство Призм не протянули шестнадцать лет. Может быть, церемония Спектра заставила бы тебя умеретьраньше. Если бы ты умер через семь лет или через четырнадцать, как знать, может быть, тебе не пришлось бы проходить через это?

В том-то и проблема, когда ты самозванец: ты не можешь запрашивать информацию о секретнейших вещах, о которых должен знать и без того. Настоящий Гэвин прошел инициацию в качестве избранного Призмы, когда ему было тринадцать лет. Он дал клятву никогда не говорить об этом, даже со своим некогда лучшим другом и братом Дазеном.

И эту клятву, насколько мог видеть Гэвин, блюли все члены Спектра – поскольку за те шестнадцать лет, что он выдавал себя за брата, ни один из них не упомянул об этом ни единым словом. Нет, разумеется, они порой позволяли себе намеки, которых он не понимал и потому не отвечал на них, тем самым давая понять, что высоко чтит тайну церемонии и они должны следовать его примеру.

Другими словами, он попался в ловушку, которую сам же и соорудил. Опять.

– Корван, я не знаю, что происходит. Может быть, я проснусь завтра утром и обнаружу, что не могу извлекать зеленый, а на следующий день не смогу извлекать желтый. А может быть, я потерял только синий и на этом все кончится. Но как бы там ни было, синего у меня больше нет. В лучшем варианте, если получится держаться подальше от Хромерии и избегать всех синих ритуалов, я смогу выгадать еще год – до следующего Солнцедня. Но во время церемонии поддерживать обман уже никак не получится и уклониться от нее тоже. Если к этому времени я не начну снова извлекать синий, я мертвец.

Он видел, что его друг прекрасно понимает, что это значит. Данавис длинно выдохнул.

– Ха! Как раз в тот момент, когда все начало так хорошо складываться. – Он хохотнул. – У нас на руках пятьдесят тысяч беженцев, с которыми никто не захочет связываться, у нас кончается продовольствие, Цветной Владыка только что одержал крупную победу, после чего, несомненно, под его знамена ринутся тысячи новых еретиков… И вот теперь мы лишаемся нашего главного козыря.

– Ну я еще не мертв, – возразил Гэвин.

Он широко улыбнулся, и Корван ответил грустной улыбкой. Впрочем, выглядел его друг неважно.

– Не беспокойся, лорд Призма, я буду последним, кто спишет тебя со счетов.

И Гэвин знал, что это действительно так. Корван Данавис согласился на позор и ссылку, чтобы поражение Дазена выглядело достоверным. Шестнадцать последних лет он просидел в захолустном городке в нужде и безвестности, незаметно приглядывая за бастардом реального Гэвина Кипом.

Еще одна проблема.

Корван бросил взгляд вниз, слегка побледнел и снова крепко схватился за ограждение.

– Что ты собираешься делать?

– Чем дольше я буду находиться среди цветомагов, тем больше вероятности, что кто-нибудь заметит, что со мной что-то не так. Тем более в Хромерии – если я останусь там слишком надолго, Белая рано или поздно попросит меня провести уравновешивание, и, если синего окажется меньше, чем красного, не факт, что я вообще смогу это определить, не говоря уже о том, чтобы сбалансировать. Меня моментально сместят.

– И значит…

– И значит, я отправляюсь в Азулай, чтобы повидаться с нюкабой, – сказал Гэвин.

– Что же, по крайней мере это гарантия того, что Железный Кулак за тобой не последует. Но зачем тебе с ней видеться?

– Потому что вдобавок к тому, что в их столице расположена крупнейшая в мире библиотека, где я смогу работать, не боясь, что через час весь Спектр будет в курсе, что именно мне понадобилось, у парийцев имеется еще и устная традиция, включающая множество тайных сведений, причем некоторые из них, без сомнения, считаются еретическими.

– Но что именно ты ищешь?

– Если я потерял контроль над синим, Корван, это означает, что синий вышел из-под контроля.

Мгновение генерал смотрел на него непонимающе, затем на его лице появилось потрясенное выражение.

– Ты шутишь? Я прочел кучу умных книжек, и все серьезные ученые сходятся на том, что погань – это просто жупел, выдуманный Хромерией, чтобы оправдать действия некоторых чересчур рьяных подвижников и люксоров прошлого!

«Погань»… Корван использовал старый термин из языка птарсу; это слово могло употребляться как в единственном, так и во множественном числе. Изначально оно, скорее всего, означало храм или святилище, однако для парийцев Люцидония стало синонимом всего отвратительного. Они завладели этим словом и переделали его под себя, так же, как захватили и переделали под себя весь мир.

– А если твои ученые ошибаются?

Долгое время Данавис молчал. Наконец он произнес:

– То есть ты собираешься заявиться на порог к нюкабе и сказать: «Поскольку ты возглавляешь приверженцев твоей веры, пожалуйста, покажи мне ваши еретические тексты и расскажи мне ваши истории, которые я первый уполномочен объявить заслуживающими смертной казни» – и рассчитываешь, что она послушается? Нет, ну конечно, это какой-никакой план… Но не самый лучший, на мой взгляд.

– Я могу быть обаятельным, когда надо, – парировал Гэвин.

Корван улыбнулся, но отвернул лицо в сторону.

– Знаешь, – проговорил он, – то, что ты устроил вчера с этим демоном… Это было потрясающе. И то, что ты сделал в Гарристоне, было потрясающе – я имею в виду не только Стену Яркой Воды… Гэвин, эти люди пойдут за тобой на край света. Они будут рассказывать каждому встречному о том, что ты сделал. И если дойдет до драки между тобой и Спектром…

– Спектр уже выстраивает в ряд более покладистых кандидатов на должность Призмы, Корван. Если я сейчас брошу им вызов, то окажусь в таком же прискорбном положении, в каком был Дазен семнадцать лет назад. Я не собираюсь еще раз подвергать мир такому испытанию. Может быть, люди меня и любят, но, если все их вожди сплотятся против меня, я не добьюсь ничего, кроме смерти моих друзей и союзников. Один раз я уже так поступил.

– И что же? Ты собираешься просто нас оставить? А что ты будешь делать с Кипом? Он парень выносливый, но он много потерял в последнее время, и сдается мне, ты сейчас его единственная опора. Если он обнаружит, что ты не тот, за кого себя выдаешь, это может его сломать. И тогда – кто знает, во что он может превратиться? Пощади свою душу, Гэвин, и пощади мир! Последнее, что сейчас нужно Семи Сатрапиям, – это еще один молодой полихром Гайл, обезумевший от скорби и гнева. А нам всем что ты прикажешь делать? Куда нам девать всех этих людей?

– Корван, Корван, послушай! У меня уже есть план.

«Ну какой-никакой…»

– Знаешь, мой друг, почему-то именно этого я и боялся.

В корабль плеснула шальная волна; площадка под их ногами закачалась, и Корван, взглянув на пляшущую далеко внизу палубу, сглотнул.

– Было бы слишком наивно надеяться, что в него входит легкий способ спустить меня отсюда?

### Глава 6

Железный Кулак скривился, глядя на официальное письмо у себя в руке. Обычно при Гэвине максимум, что он себе позволял, – это дернуть лицом, которое тут же принимало прежнее бесстрастное выражение. Но на этот раз его физиономию перекосило не на шутку, словно он отведал мяса, закопченного в дыме ядовитого дерева.

– Вы хотите, чтобы я доставил это Белой? – переспросил он. – Этот вашприказ?

Гэвин вызвал великана-телохранителя в свою личную каюту, предварительно осмотрев несколько помещений, чтобы понять, какое лучше отвечает его целям.

– Касательно моего сына. Совершенно верно.

Титул Призмы не давал Гэвину никакой власти над Белой, однако ей следовало соблюдать осторожность, чтобы чем-нибудь его не оскорбить. Им обоим приходилось тщательно выбирать обстоятельства сражений друг с другом. Гэвин решил, что на этот раз она предпочтет обойтись без сражения.

– Вы хотите, чтобы Кипа зачислили в Черную гвардию, – продолжал Железный Кулак бесстрастным тоном. С формальной точки зрения, будучи командующим Черной гвардией, он один имел право решать, кого допускать к прохождению вступительных испытаний. – Лорд Призма, я не знаю даже, с чего начать, чтобы показать вам, насколько неправильным и деструктивным может быть такой шаг.

Снаружи сияло солнце, но сверкающая поверхность черных деревянных панелей, которыми была отделана каюта, поглощала свет, так что Гэвину приходилось сосредотачиваться, чтобы разобрать выражение лица собеседника.

– Командующий, я надеюсь, вам известно, насколько глубокое уважение я к вам испытываю.

Едва заметное движение брови: недоверие. Фактически это действительно было так, но Гэвин боялся, что не давал командующему достаточно поводов в этом убедиться.

– Но сейчас, – продолжал Гэвин, – мы находимся в ситуации, требующей от нас решительных действий. Беженцы, недовольные сатрапы, потеря города, восстание… Ничего не напоминает?

Лицо Железного Кулака закаменело.

Гэвину надо было соблюдать осторожность. Сперва он говорит человеку, что уважает его, и тут же начинает обращаться с ним как с идиотом?

– Командующий, – сказал он, – сколько гвардейцев вы потеряли под Гарристоном?

– Пятьдесят два мертвы, двенадцать ранены. У четырнадцати вот-вот прорвутся ореолы, так что их придется заменить.

Гэвин выдержал паузу, показывая свое уважение к потерям. Конечно же, эти цифры были ему известны – он знал каждого из умерших в лицо и по имени. Черная гвардия считалась личной охраной Призмы, но ему не подчинялась. Гэвину приходилось балансировать, словно канатоходцу.

– Простите за прямоту, но эти потери необходимо как-то восполнять.

– На это уйдет минимум три года, а в целом восстановление качества Черной гвардии потребует десятка лет или больше. Мне придется давать повышения людям, не получившим адекватной подготовки. А они в свою очередь не смогут обеспечить должное обучение своим подчиненным. Вы понимаете, чем обернулись для нас ваши действия? Гибелью одного поколения и замедлением в развитии двух следующих. Я оставлю гвардию бледной тенью того, чем она являлась, когда я принял над ней командование.

Железный Кулак старался говорить ровным тоном, однако нельзя было не заметить кипящую внутри ярость. Это не было похоже на командующего.

Гэвин молчал, стиснув зубы, с помертвевшим взглядом. Вот оно, проклятие лидера: видеть людей как личностей, с их надеждами, семьями, любовью, кулинарными предпочтениями, более активных по утрам или ближе к вечеру, любящих острый перец, или танцующих девушек, или склонных к немузыкальному пению… а потом, спустя час, видеть в них только цифры, которыми ты готов пожертвовать. Эти тридцать восемь мертвых мужчин и четырнадцать женщин спасли десятки тысяч людей и почти отстояли город. Гэвин послал их на гибель, и они погибли. И если ситуация повторится, он поступит точно так же.

Он поглядел командующему в глаза. Тот отвел взгляд.

– Господин Призма, – добавил он.

В его голосе не слышалось раскаяния, однако Гэвин и не требовал безоговорочного подчинения. Просто подчинения было достаточно.

Он бросил взгляд на отдушину над перегородкой, разделявшей его каюту и соседнюю.

– Черной гвардии требуются новобранцы. Осенний класс, должно быть, еще не начал занятия, а Кип – идеальный кандидат. Вы сами видели, как он извлекает.

– Это слишком большая физическая нагрузка. Три месяца изнурительных тренировок плюс ежемесячные бои, чтобы отсеять балласт. Из сорока девяти должно остаться семеро лучших. Ему в жизни не поступить в гвардию, даже если бы он не обжег себе руку. Может быть, если он сбросит вес, через годик-дру…

– Кип станет гвардейцем, – прервал его Гэвин.

Он явно не имел в виду, что верит в силы мальчика. В воцарившемся молчании командующий пытался осмыслить услышанное. На его лице проявилось недоверие.

– Вы хотите, чтобы я его принял, даже если он недостоин?

– Вы действительно желаете, чтобы я ответил на этот вопрос?

– Это все равно что во всеуслышание объявить его вашим фаворитом. Вы погубите мальчика!

– Люди в любом случае будут думать, что я ему покровительствую. – Гэвин пожал плечами и продолжал с рассчитанным нажимом: – Он послужит цели, для которой был создан, или сломается на пути к ней, в точности как и любой из нас.

Железный Кулак не отвечал. Он был из тех, кто понимает силу молчания.

– Пройдемте со мной, командующий.

Вдвоем они вышли на балкон. Разделявшая каюты дверь была тонкой, а над перегородкой, между потолочными балками, имелся проем, вероятно, для того, чтобы капитан мог выкрикивать приказания своим секретарям, которые в обычное время располагались в небольшом помещении за стеной. Разговор прошел не вполне так, как хотелось бы Гэвину, но он послужит своей цели. Кип должен был слышать каждое слово.

Сейчас у Гэвина оставалось еще несколько слов, предназначенных уже для Железного Кулака, не для Кипа.

– Командующий, прошу понять: Кип мой сын. Я признал его, хотя вполне мог бы оставить его погибать, и никто бы ничего не узнал. Погубить Кипа не входит в мои задачи. Он толстый и неуклюжий, но он очень сильный полихром. Попав в Хромерию, он быстро повзрослеет. Из него может выйти всеобщее посмешище, но он может и стать великим. Учитывая, как поздно он начинает, отпрыски сатрапов сожрут его с потрохами. Я прошу вас позаботиться о том, чтобы у него ни часа не оставалось свободным. Переделайте его физически, укрепите его психику, пусть он научится здраво оценивать свои силы. Когда он заслужит уважение гвардейцев, когда ему станет наплевать, что о нем думают всякие скорпионы – вот тогда я попрошу его уволиться из Черной гвардии и прыгнуть в скорпионье гнездо.

– Вы собираетесь сделать из него следующего Призму, – сказал Железный Кулак.

– Бросьте, командующий! Призму может выбрать только сам Орхолам, – возразил Гэвин.

Это была шутка, но Железный Кулак не стал смеяться.

– Вы правы, лорд Призма.

Гэвин все время забывал, что Железный Кулак искренне верующий человек.

– Но я не собираюсь давать ему поблажки, – предупредил командующий. – Если он хочет поступить в мою гвардию, ему придется это заслужить.

– Превосходно! – отозвался Гэвин.

– Он ведь полихром… – Полихромам настоятельно не рекомендовалось заниматься столь опасными видами деятельности.

– Ну он будет не первым исключением, – возразил Гэвин.

Впрочем, он будет первым за очень долгое время.

Повисла невеселая пауза.

– И каким-то образом я же еще и должен убедить Белую, чтобы она это позволила!

– Я в вас верю, – отвечал Гэвин с широкой улыбкой.

От мрачного взгляда командующего мог бы скиснуть даже мед. Гэвин рассмеялся, однако заметил для себя еще раз: при всем уважении, которое питал к нему Железный Кулак, обаяние Гэвина на него не действовало.

– Вы собираетесь нас покинуть, – медленно проговорил Железный Кулак. – После того как из-за вас перебили половину моих людей, вы собираетесь уйти и оставить нас одних, верно?

«Проклятье!»

Железный Кулак принял его молчание как знак согласия.

– Знайте только одно, Призма: я этого не допущу. Я не стану ничего для вас делать, если вы не позволите мне выполнять мою работу. Если мой труд для вас ничего не значит, с какой стати мне помогать вам в вашем? Или это то, что вы называете высшим почтением?

Гм… Стоит отметить: обаяние еще меньше действует на людей, у которых есть веские причины надавать тебе под зад. Гэвин поднял обе руки:

– Чего вы хотите?

– Я не хочу, я требую. Вы возьмете с собой Черного гвардейца. По моему выбору. Я не знаю, в чем состоит ваша миссия, но куда может пойти один, могут пойти и двое. Прошу заметить, что для меня было бы гораздо предпочтительнее, если бы вы взяли с собой целую бригаду, но я человек благоразумный.

Фактически это действительно было гораздо более умеренное предложение, чем Гэвин ожидал. Может быть, командующий не настолько хороший политик, как казалось Гэвину? Видимо, вся его мыслительная энергия уходит на изобретение более эффективных способов убийства и на упражнения в политике просто не остается времени. Железный Кулак, конечно же, имел в виду отправиться с Гэвином самолично. Разумеется, это невозможно; подумав о том, сколько работы ему предстоит, чтобы возродить и обучить Черную гвардию, командующий и сам это поймет. Но будет уже поздно.

– Согласен, – быстро отозвался Гэвин, пока его собеседник не передумал.

– В таком случае мы договорились.

Железный Кулак протянул руку, и Гэвин взял ее. Это был древний парийский обычай скреплять сделки, в последнее время почти не использовавшийся. Однако командующий сжал ладонь Гэвина и поглядел ему прямо в глаза.

– Мне уже поступил запрос на выполнение этого задания, – сообщил он.

«Невозможно! Я ведь даже не говорил ему, что собираюсь куда-то…»

– От Каррис, – добавил Железный Кулак. И улыбнулся, блеснув зубами.

«Ублюдок!»

### Глава 7

Кип сидел в секретарской кабине, нервно теребя повязку на левой руке, пока Железный Кулак и Гэвин разговаривали на балконе, выходящем на корму корабля. Сперва его посадили спиной к стене, разделявшей его помещение и каюту Призмы, но в какой-то момент, решив, что наслушался вдоволь, он тихонько переместился за стол одного из секретарей, подальше от стены, чтобы никто не подумал, что он подслушивает.

Черный гвардеец! Он! Это все равно что выиграть состязание, даже не зная, что ты был в списке участников. Пока что Кип не особенно думал о своем будущем; он полагал, что следующие несколько лет своей жизни проведет в Хромерии, а дальше видно будет. Но Черная гвардия… самые крутые люди, которых он знал, были гвардейцами: Каррис и Железный Кулак.

Дверь каюты отворилась, и командующий вышел наружу. Он бросил на Кипа короткий взгляд. Взгляд, в котором сквозило неодобрение. И мальчик моментально сообразил, что его навязали командующему, – тому было вовсе ни к чему, чтобы жирдяй Кип дискредитировал его организацию. Его сердце упало так резко, что, должно быть, в палубе остался дымящийся кратер.

– Призма хочет тебя видеть, – сообщил Железный Кулак. И вышел.

Кип встал, чувствуя, как дрожат его колени, и вошел в каюту.

Призма Гэвин Гайл, человек, который возвел Стену Яркой Воды и сразился с морским демоном, который топил пиратские корабли, громил армии врагов и усмирял сатрапов – одним словом, его отец, – поглядел на него с улыбкой.

– Кип! Как ты себя чувствешь? Ты давеча творил настоящие чудеса. Иди-ка сюда, мне надо посмотреть в твои глаза.

Чувствуя внезапную неловкость, Кип следом за Гэвином прошаркал на балкон. В ярком утреннем свете Гэвин пристально вгляделся в радужные оболочки Киповых глаз.

– Несомненный зеленый ореол. Поздравляю! Больше никто не примет тебя за обычного человека.

– Да… здорово.

Гэвин благосклонно улыбнулся ему:

– Я знаю, к этому сперва трудно привыкнуть. Как тебе уже наверняка говорили, в этом сражении ты использовал очень много магии, Кип. Очень много. Зеленый голем… мы больше даже не обучаем этой технике, потому что обычно цветомаг способен за всю свою жизнь создать не больше двух-трех. Это с невероятной скоростью сжигает силы извлекателя – а также его жизнь. Такая сила опьяняет, но относись к ней с опаской. Ты видел нескольких величайших цветомагов мира за работой, но это еще не значит, что ты способен на то же, на что и они… Впрочем, я, кажется, взялся тебя поучать! Прошу прощения.

– Да нет, ничего. Это ведь как раз…

«…Как раз то, что обычно делают отцы». Кип не произнес этого вслух, сглотнув внезапно образовавшийся в горле комок.

Гэвин поглядел поверх морских волн на следовавшую за ними флотилию. Его взгляд был невеселым, задумчивым. В конце концов он начал снова:

– Кип, мне придется поступить с тобой несправедливо. Я не смогу провести с тобой столько времени, сколько ты заслуживаешь – сколько я тебе задолжал. Я не смогу поделиться с тобой всеми секретами, которые хотел бы тебе передать. Не смогу познакомить тебя с твоей новой жизнью, как мне бы хотелось. Ты сам предпочел, чтобы тебя знали как моего сына, и я уважаю твой выбор. Так тому и быть. Но будучи моим сыном, ты должен будешь выполнить определенную работу, и мне необходимо рассказать тебе, что это за работа. Рассказать сейчас, поскольку сегодня я отбываю. Я буду наведываться в Хромерию время от времени, но не часто. В любом случае не раньше следующего года.

В этой речи было заложено слишком много мыслей, чтобы переварить их все одновременно. Жизнь Кипа в последнее время слишком часто переворачивалась с ног на голову. Еще несколько месяцев назад он был деревенским парнишкой, единственным сыном матери-одиночки с одурманенными дымкой мозгами. Потом он в один день потерял свой городишко, свою мать и свою прежнюю жизнь и оказался в Хромерии, в компании лучших цветомагов и бойцов во всем мире.

И в тот самый день, когда отец его признал – принял как своего сына, даже не как бастарда, – он нашел записку матери, в которой та утверждала, что Гэвин Гайл ее изнасиловал, и заклинала Кипа отомстить. Убить Гэвина. Конечно, она, скорее всего, была под кайфом, когда писала это. Ну и что из того, что это ее последние слова? Это еще не делало их волшебным образом чем-то отличающимися от всей той кучи вранья, которым она кормила Кипа все эти годы.

«Но она написала, что любит меня».

Кип поспешно отмел эту мысль вместе с бездной эмоций, которая за ней открывалась. Впрочем, что-то из этого, видимо, проявилось на его лице, потому что Гэвин тихо проговорил:

– Кип, у тебя есть полное право на меня сердиться, но я должен попросить тебя о невозможной вещи. Я собираюсь послать тебя в Хромерию. Разумеется, я жду от тебя хорошей успеваемости в обучении, но, честно говоря, это меня не очень заботит; главное, чтобы ты учился так быстро и много, как только сможешь. То, чего я действительно от тебя хочу… – Он помолчал. – Кип, это должно быть строго между нами. Даже прося об этом, я вверяю тебе свою жизнь. И конечно, ты можешь не суметь или не захотеть выполнить мою просьбу, но…

Кип сглотнул. Почему отцу требуется столько предосторожностей, чтобы попросить его вступить в Черную гвардию?

– Вы больше пугаете меня, ходя вокруг да около, чем если бы просто сказали, в чем дело.

– Прежде всего в мое отсутствие ты должен будешь произвести впечатление на своего деда. Он наверняка позовет тебя к себе. Встреча не будет приятной; можно будет считать победой, если ты удержишься и не намочишь штаны. – Гэвин улыбнулся ему своей широкой улыбкой, потом снова посерьезнел. – Приложи все силы. Если тебе удастся завоевать его уважение, это будет больше, чем удалось мне за всю мою жизнь. В любом случае постарайся не сделать его своим врагом.

– Это и есть невозможная вещь?

– Нет. Ну то есть… может быть. Но я начал с самого легкого задания. Ты должен будешь убрать люкслорда Клитоса Синего.

Кип моргнул. Это тоже не было похоже на «хочу, чтобы ты стал гвардейцем».

– Кажется, я сказал, что меня больше пугает, когда вы ходите вокруг да около? Беру свои слова обратно.

– Говоря «убрать», я имею в виду, что тебе следует приложить все усилия, чтобы заставить его отказаться от своего места в Спектре. Мне нужно это место, Кип.

– Для чего?

– А вот этого я не могу тебе сказать. Вместо этого тебе следовало бы спросить, что я имею в виду, говоря «приложить все усилия».

– Ладно, и что? – спросил Кип.

Он все еще надеялся, что это обернется какой-нибудь шуткой, но сосущее чувство под ложечкой подсказывало, что надежды мало.

– Если ты не сможешь добиться убеждением или шантажом, чтобы Клитос подписал отказ по собственной воле, тебе придется его убить.

По спине Кипа прошел холодок, распространившись до лопаток. Он сглотнул.

– Средства выбирай сам, в этом я тебе доверяю. Это война, Кип. Ты сам видел, что бывает, когда у власти оказывается неспособный к ней человек. Губернатор Гарристона мог подготовить свой город; он знал, что на него надвигается. Но это бы стоило ему популярности и кучи денег вдобавок. Поэтому он предпочел, чтобы погибли люди. Вся эта мясорубка произошла из-за одного человека – всего лишь из-за его бездействия. И если бы мы не оказались там вовремя, было бы гораздо, гораздо хуже. Так это работает. Это все, что я могу тебе сказать.

Задание было невыполнимым, однако Кип ощущал странное спокойствие. В данный момент это не имело значения. О том, как выполнить невыполнимое, он будет думать потом, когда отец уедет.

– Он этого заслуживает? – спросил он.

Гэвин глубоко вздохнул.

– Мне бы хотелось ответить «да», чтобы тебе было проще, но… «Заслуживает» или «не заслуживает» – это такая скользкая вещь… Заслуживает ли казни трус, предавший своих соратников? Может быть, и нет, но это необходимо, потому что ставки слишком высоки. Клитос Синий – трус, верящий в ложь. Если человек верит в ложь и повторяет ее, является ли он сам лжецом? Может быть, и нет, но его необходимо остановить. Видишь ли, Кип, я не считаю, что Клитос плохой человек или что он заслуживает немедленной смерти, иначе я бы убил его сам. Но ставки высоки, и они продолжают расти. Сделай то, что будет необходимо. Сперва тебе нужно будет вступить в Черную гвардию; я договорился, чтобы тебя допустили к вступительным испытаниям. Когда ты станешь гвардейцем, твое положение поможет тебе довершить остальное.

Ну конечно. Проще простого! Впрочем, для Гэвина Гайла, возможно, это действительно было просто. Человеку с его возможностями все дается настолько легко, что он, должно быть, забывает, что у других может быть не так.

– Чего мы стремимся добиться? – спросил Кип. – Я имею в виду, в конечном счете.

– Война подобна разгорающемуся пожару. А любые застарелые разногласия – это сухое дерево, только и ждущее огня. Когда я воевал со своим братом, ко мне присоединялись люди, которые меня ненавидели, – но еще больше они ненавидели своих соседей, которые сражались на его стороне. Меньше чем за четыре месяца мы убили двести тысяч человек, Кип. У меня был шанс остановить эту новую войну ценой одного города и нескольких тысяч убитых. Я упустил этот шанс. Некоторые сатрапии не откажутся посмотреть, как будет гореть Аташ, другие не станут возражать, если пламя распространится и на Кровавый Лес, третьи не захотят, чтобы их сыновья гибли, защищая Рутгар, четвертые – чтобы их дочери достигли Освобождения после защиты Парии; этим будет ненавистна идея увеличения налогов ради илитийских язычников, тем – необходимость посылать свой урожай каким-то вонючим аборнейцам…

Кип понял, о чем он говорит.

– Так что в конце не останется никого.

– Наша задача – остановить эту войну прежде, чем она поглотит всех до единого.

– Как можно остановить войну? – спросил Кип.

– Выиграв ее. Поэтому ты должен сделать свою часть, а я займусь своей.

– Сколько у меня времени? – спросил Кип.

Что-то внутри него пыталось взбунтоваться: несправедливо требовать подобных вещей от подростка! И тем более от сына. Однако Кип оказался сыном лишь благодаря милости своего отца. Он был нежеланным ублюдком, и если Гэвин без особой теплоты относился к мальчику, которого до этих пор знать не знал, разве можно было его винить?

– Это зависит от того, как долго Цветной Владыка просидит в Гарристоне, зализывая раны. Вероятно, будет слишком оптимистично надеяться, что он останется там на зиму, так что скорее всего он двинется на запад. Допустим, Идосс задержит его на несколько месяцев. Потери Идосса должно быть достаточно, чтобы заставить Спектр зашевелиться. В противном случае… шесть месяцев, Кип. Восемь – если нам повезет. Если мы не сможем спасти Ру и он захватит тамошние селитряные копи и железные рудники, нас ждет война похуже предыдущей, и вряд ли она закончится так же быстро.

Для Кипа все это было настолько высокими материями, что он уже почти не видел земли под ногами.

– Но почему я? – спросил он.

– Потому что дерзость и отвага – оружие молодых. Ну и, говоря откровенно, если твоя миссия с треском провалится, тебя просто сочтут каким-то зарвавшимся щенком. Это нанесет ущерб твоей репутации, но не моей, и мы оба останемся в живых. Ты – хорошее орудие, потому что при взгляде со стороны кажешься совсем ребенком, милым мальчиком, который мухи не обидит.

«Милым – в смысле толстым и вежливым. Еще немного, и он назовет меня симпатяжкой».

– Я выгляжу настолько неподходящим для этой роли, что как раз поэтому идеально для нее подхожу? – уточнил Кип.

– Совершенно верно.

– Мне уже приходила такая мысль, как раз перед тем как я сбежал из Гарристона.

Тогда Кип решил, что никому не придет в голову, будто ребенок может отправиться шпионить за Цветным Владыкой и вызволять Лив. И у него неплохо получилось.

– Теперь ты стал сильнее.

– Но это было всего две недели назад!

Гэвин только рассмеялся.

– Нет, правда! – настаивал Кип.

Гэвин улыбнулся ему:

– Я должен сказать тебе кое-что еще.

– Что?

– Что я в тебя верю, – серьезно отозвался Гэвин.

Кип не знал, как ответить на такое откровенное высказывание. Он не мог отмахнуться, не мог обратить это в шутку – было слишком очевидно, что Гэвин говорит искренне. И эта мысль его согрела.

– Вы действительно умеете делать свою работу, не так ли? – проговорил Кип с кривой ухмылкой.

Гэвин потрепал его по голове:

– Почти настолько, чтобы оправдать собственные ожидания. – Он улыбнулся. – Знаешь, Кип, когда все это кончится…

Но он не закончил фразу, и его улыбка угасла вместе со словами.

– Но это никогда не кончится, да? – тихонько спросил Кип.

Призма глубоко вздохнул:

– В любом случае, боюсь, не так, как мне бы хотелось.

– Думаете, мы проиграем?

Какое-то время Гэвин молчал. Потом пожал плечами и усмехнулся:

– Не исключено. – Он обхватил широкие плечи Кипа одной рукой, крепко сжал и отпустил. – Однако шансы для того и существуют, чтобы их ловить!

### Глава 8

Каррис заранее собрала и упаковала все необходимое. Гэвин, как она подозревала, предпочтет набросать новый глиссер вместо того, чтобы отправиться на одном из кораблей; он всегда был нетерпеливым человеком. Каррис еще раз перепроверила все, чтобы успокоить нервы: ей была ненавистна мысль, что она могла что-нибудь забыть. Хуже нет, когда не знаешь, что может понадобиться, и при этом стараешься не брать ничего лишнего!

Гэвин, конечно же, заявится и с порога скажет «Поехали!», и нужно будет немедленно трогаться с места. Как будто после того, как он изобрел способ пересекать Лазурное море за день вместо месячного плавания, нельзя было себе позволить потратить пару часов на сборы!

Еще раз – почему она на это согласилась?

«Потому что у тебя нет лучшего занятия, чем спасать мир, изобличая червоточину в его сердце».

Да, с этим не поспоришь.

Гэвин вышел на палубу, и Каррис снова поразилась тому, как он притягивает к себе все взгляды. Конечно, большинство моряков были люди простые и повернулись бы поглазеть даже на гарристонского губернатора Крассоса, как бы он ни был всем ненавистен. Вероятно, они с таким же почтением смотрели бы на любого Призму… впрочем, в этом она сомневалась. Титул Гэвина был уникальным, однако в глубине души Каррис подозревала, что на него стали бы смотреть, даже если бы он был простым юнгой. А уж теперь, после того как он спас жизни всем этим людям, удивительно, как это вся палуба до сих пор не разразилась аплодисментами при его появлении.

Моряки разразились аплодисментами.

«Сукин сын!»

Двое гвардейцев пристроились к Гэвину с боков, стоило ему переступить порог. Должно быть, кто-то пустил слух, что Призма вышел из каюты, поскольку не прошло и пары минут, как палуба оказалась заполнена людьми. Капитан, крепко сбитый тучный рутгарец, даже не пытался их разогнать или приказать матросам возвращаться к работе. Едва не давя друг друга, люди лезли из трюма на палубу – моряки, солдаты, купцы, дворяне, крестьяне-беженцы, все вместе, – чтобы воспользоваться случаем поглядеть на своего Призму.

Всю последнюю неделю он был с ними на одном корабле, а перед этим они вместе были в Гарристоне. Едва ли за это время он сильно изменился. Однако если прежде Гэвин был просто большим человеком, теперь он сталих большим человеком. Их спасителем. Схватка с морским демоном и победа над ним придали ему окончательную исключительность.

Если бы Каррис собственными глазами не видела, как Гэвин едва избежал гибели в пасти демона, ей могло бы хватить цинизма заподозрить, что он сам это все подстроил.

Палуба была переполнена людьми – каждый из кораблей пришлось забить до отказа, чтобы вывезти из Гарристона беженцев до прихода Цветного Владыки, – и все они переговаривались, перебрасываясь пустыми фразами наподобие: «Ты его видишь?», «Он уже что-нибудь сказал?».

Гэвин вместе со своим эскортом подошел к Каррис. Как и она, гвардейцы обшаривали взглядами толпу, ища возможную угрозу. Гэвин обратился к ней:

– Миледи, не окажете ли честь сопровождать меня в небольшую экспедицию?

Как отвечать, когда тебя так любезно просят о том, чего ты сама всеми правдами и неправдами добивалась?

– Я… с радостью! – откликнулась Каррис.

– Вот и замечательно!

Гэвин улыбнулся ей без капли иронии. У него действительно была очень привлекательная улыбка.

«Жалкий червяк!»

– Люди мои! – воззвал Гэвин, подняв обе руки к небу.

У него был командирский голос – голос прирожденного оратора, дающий возможность каким-то образом говорить громко и отчетливо, так, чтобы тебя все слышали, без необходимости кричать.

– Люди мои! Сегодня я вас покидаю, но только на время. Я отправляюсь, чтобы подготовить для вас место. Я пойду впереди вас. А пока я прошу вас отбросить страх и набраться сил! Нас всех ждут дни испытаний. Вам предстоит работа, сделать которую можете только вы, хотя я буду помогать всем, чем смогу. В свое отсутствие я оставляю за главного генерала Данависа. Я ему полностью доверяю. Он вас не подведет.

Говоря так, Гэвин шел по опасному пути и, несомненно, сам это знал. Хотя он и не сказал этого прямо, его слова подразумевали, что он считает себяпромахосом – такой титул иногда давался Призме во время войны. Однако промахия могла быть утверждена только по решению собрания всего Спектра. Гэвин был назначен промахосом во время войны со своим братом, но меньше чем через шесть месяцев был освобожден от этой должности, по существу дававшей ему императорскую власть.

Это была одна из тех вещей, ради предотвращения которых была создана Черная гвардия.

И в то же время что еще мог Гэвин сказать всем этим людям? Что он их оставляет и дальше они должны будут справляться в одиночку? У них не осталось ничего – все пришлось бросить в Гарристоне.

Гэвин продолжал говорить, а Каррис продолжала осматривать толпу. Железный Кулак, конечно же, научил их распознавать отличительные признаки вероятного подосланного убийцы: это тот, кто обильно потеет, переступает с ноги на ногу, прячет руки так, чтобы не было видно, что он в них держит. Сама Каррис больше полагалась на ощущения. Такой человек всегда выглядит неуместным. Он не слушает Призму, потому что для него неважно, что тот говорит. Его заботит только его собственная миссия.

Каррис осознала одновременно две вещи. Во-первых, именно так вела себя она сама. А во-вторых, на палубе присутствовало по меньшей мере пятьдесят Черных гвардейцев, не говоря уже о паре сотен фанатиков из простонародья, готовых разорвать на куски любого, кто осмелится хотя бы непочтительно взглянуть на их любимого Призму. Если можно было представить себе идеальный момент для того, чтобыне совершать покушение, примерно так он и должен был выглядеть.

Гэвин набросал цепочку ступеней от палубы вниз к воде, а на волнах – шлюпку с желтым корпусом вкупе с гребным механизмом, рассчитанным на двоих.

Дежурными гвардейцами были Ахханен и Джур. Ни тот ни другой не выглядели довольными, однако оба отсалютовали Каррис, передавая ей защиту Призмы: жизнь, свет, цель. Гэвин спустился по ступенькам и занял свое место. Он не предложил Каррис руки, и она оценила это: здесь, сейчас, они не были высокородными господами. Сейчасона была его защитницей, благодарю покорно!

– Гляжу, на этот раз обошлось без синего? – заметила она, занимая свое место на веслах.

В последний раз, когда они вместе плавали в шлюпке, она устроила ему выговор за то, что он использовал для корпуса синий люксин, потому что синий был практически невидим на фоне морской воды, и это ее нервировало.

Гэвин буркнул что-то нечленораздельное.

Конечно, ей не следовало так говорить: без сомнения, он сделал шлюпку из желтого люксина, чтобы ей было удобнее. В прошлый раз она была недовольна его работой; на этот раз он сделал по-другому, а она тычет этим ему в лицо!

«Молодец, Каррис».

Они оттолкнулись от корабля и молча принялись грести, направляясь к западу. Отойдя на пол-лиги, Гэвин подал ей знак остановиться.

– Конечно, вчера они все видели глиссер, но в этот момент им было не до того.

«Не до того»… Да, пожалуй, можно и так описать панику, охватившую пятьдесят тысяч беспомощных людей, когда они осознали, что на них нападает морской демон, а потом увидели, как Призма в одиночку уводит его прочь, используя магию, подобной которой никто из них никогда не видел!

– Но сегодня мне не хотелось бы давать показательный урок по изготовлению таких глиссеров, – продолжал Гэвин. – Если секрет рано или поздно выйдет наружу, это еще не значит, что о нем нужно кричать во всеуслышание.

Он остановился, вероятно, поняв, что Каррис не тот человек, которому стоило бы это говорить.

– И куда мы направляемся? – спросила она. Ей тоже не хотелось сейчас обсуждать этот предмет.

– Я сказал людям, что собираюсь приготовить для них место.

– Ты много чего говоришь.

Гэвин открыл рот, чтобы ответить, но замялся. Облизнул губы. Передумал.

– Справедливо… Дело в том, что у меня на руках пятьдесят тысяч беженцев. Если разместить их в одном из маленьких тирейских прибрежных городков, они вытеснят местное население и все равно окажутся в пределах досягаемости для Цветного Владыки. Они будут беззащитны, и даже если он до них не доберется, им будет грозить голодная смерть. А в других сатрапиях… Проблема в том, что по разным причинам, большей частью не очень привлекательным, никто не захочет помогать горстке тирейцев.

– И поэтому ты изобрел хитроумное решение.

– Не хитроумное, а изящное. Ну, то есть его, конечно, можно назвать и хитроумным… – Он принялся чертить ковши и трубки для глиссера. – Я собираюсь разместить их на Острове Видящих.

«Все ясно: он спятил».

– Этот остров окружен рифами! – возразила Каррис. – Туда ни один корабль не проберется!

– Мой проберется.

– И что об этом думают Видящие? – поинтересовалась она.

– Полагаю, они будут удивлены. Я их еще не спрашивал.

– Просто замечательно!

– Как знать, – заметил Гэвин, – они все-таки Видящие. Может быть, они уже увидели, что я к ним собираюсь.

Его улыбка угасла в лучах ее неодобрения. Он молча передал ей одну из трубок, и они принялись за работу.

В прошлый раз они плыли, держась за руки, и Каррис сжимала в такт его ладонь, выдерживая общий ритм. На этот раз Гэвин даже не попытался протянуть ей руку. И отлично – ей не придется отказываться.

Тем не менее им удалось синхронизировать свои усилия; они набрали крейсерскую скорость и понеслись по морской глади. Уже через полчаса в поле зрения показались горы Острова Видящих, однако до них оказалось дальше, чем представлялось, так что прошло еще несколько часов, прежде чем глиссер добрался до острова. И даже тогда Гэвин не стал пытаться подойти к нему напрямую. Вместо этого он свернул вдоль южного берега, держась между островом и побережьем Тиреи – Карсосские горы едва виднелись вдалеке, пурпурные в морской дымке.

В конце концов Гэвин повернул к северу, держа курс на широкий залив. Тот простирался вогнутым полукругом, достаточно просторный, чтобы вместить всю Гэвинову флотилию, однако слишком широкий, на полупросвещенный взгляд Каррис, чтобы предоставить кораблям защиту от зимних штормов, которые уже через несколько месяцев начнут бушевать в проливе между островом и побережьем.

Никто не знал, есть ли здесь какие-нибудь поселения. Этот остров всегда был табу – запретным, святым. Сам Люцидоний отдал его Видящим сотни лет назад. Ну и разумеется, помимо прочего остров был окружен рифами, готовыми разбить в щепки любой корабль водоизмещением больше, чем у каноэ или их глиссера – и даже те смогли бы пробраться к берегу только во время прилива.

Они приблизились, скользя на расстоянии ширины ладони над кораллами, и Каррис увидела огромный пирс, торчавший посреди незастроенного берега и сверкавший, словно он был золотым. Пирс из твердого желтого люксина. Она уже собралась что-нибудь сказать Гэвину на этот счет (он что, сам это сделал? это здесь он пропадал в последние несколько месяцев?), когда вдруг заметила кое-что еще.

На песчаном берегу собралось несколько сотен вооруженных мужчин и женщин. Вид у них был весьма угрожающий.

– Гэвин, кажется, эти люди нам не рады.

Тот глянул на Каррис, весело приподняв брови:

– Подожди, скоро они рассердятся еще больше!

И с беспечным видом подвел глиссер к берегу прямо перед толпой.

### Глава 9

– Командующий, могу я с вами поговорить? – спросил Кип. – Я ненадолго.

После отбытия Гэвина и Каррис командующий Железный Кулак со своими Черными гвардейцами взял самый быстрый галеас во флотилии и, прихватив с собой Кипа, направился в сторону Хромерии.

Первые несколько дней все были постоянно заняты – гвардейцы работали наравне с моряками, пытаясь изучить их искусство. Командующий не хотел, чтобы его люди бездельничали, и, воспользовавшись случаем, отдал соответствующее распоряжение. Моряки поначалу ворчали, но в конечном счете сдались, побежденные быстротой, с которой гвардейцы овладевали новыми навыками.

Для тех, кто не нес вахту, Железный Кулак назначил посменные учебные бои и гимнастические упражнения на маленьком полубаке галеаса, за которыми наблюдал самолично. Кипу тоже было позволено смотреть, хотя в основном он следил за тем, чтобы не попадаться никому под ноги. У него ушло несколько дней, чтобы вычислить, когда у командующего выдастся несколько свободных минут, чтобы его побеспокоить.

Железный Кулак поглядел на Кипа. Кивнул. Прошел обратно в каюту, которую делил с капитаном, согласившимся пустить его к себе на время плавания.

Перед разговором Кип собрался с духом, но сейчас, когда они вошли в тесное помещение и уселись за маленьким столиком, обнаружил, что вся его решимость куда-то делась.

– Видите ли, сэр, я… В Гарристоне, во время сражения… В общем, сейчас все это кажется каким-то нереальным, будто я вспоминаю то, чего на самом деле не было, если вы понимаете… Но это не то, что я хотел… – Кип чувствовал себя глупым, косноязычным. Он стиснул перевязанную руку. Это было больно. – Когда я убил этого короля… то есть сатрапа… ну, в общем… мастер Данавис – в смысле, генерал Данавис – накричал на меня, сказал, что я все испортил. Хотя я не хотел нарушать его приказ, это случилось как-то… или, я не знаю, может, я и действительно не хотел ему подчиняться?

Слова натыкались друг на друга, казались неправильными. Кипу казалось, будто он кружит вокруг главного предмета и никак не может его ухватить. Да, ему довелось убивать, и в каком-то смысле ему это понравилось. Как будто он получил возможность разнести в клочья всех, кто не принимал его всерьез, – вот только в сражении он действительно разрывал людей в клочья, в буквальном смысле. Вспоминая об этом, он чувствовал себя омерзительно. И говорить об этом было очень сложно.

– Но я до сих пор не понимаю, что именно я сделал неправильно и какова была цена. Вы не могли бы мне сказать?

Железный Кулак собрался что-то сказать, но передумал.

– Руку, – проговорил он.

Кип протянул ему правую руку, не очень понимая, чего от него хочет этот молчаливый гигант. Тот окинул его бесстрастным взглядом.

– А!

Догадавшись, Кип протянул ему левую, и командующий принялся разматывать повязку.

– Мне было четырнадцать лет, когда я убил своего первого человека, – заговорил он. – Моя мать быладеей Агбалу, это что-то вроде правительницы области. Она собиралась низложить парийскую сатрапи и занять ее место, хотя тогда я этого не знал. Однажды я проходил мимо ее покоев и услышал ее возглас. За две недели до этого мне впервые удалось извлечь люксин. Я вошел и увидел подосланного к ней убийцу: это был маленький человечек – судя по лицу, из презренного племени гату, – с зубами, черными от жевания кхата, и с обнаженным крисом, на волнистом лезвии которого блестел яд. Помню, я подумал, что могу успеть его остановить, только если начну извлекать. Но извлечения не произошло, как это случилось двумя неделями раньше. Он всадил кинжал в мою мать, и пока я стоял и смотрел, не веря своим глазам, он выпрыгнул в окно, через которое забрался внутрь, и попытался убежать по крышам. Я бросился за ним, догнал и избил его голыми руками, после чего сбросил с крыши.

Кип сглотнул. Железный Кулак, безоружный, погнался за убийцей по крышам – и убил человека, вооруженного отравленным кинжалом, – и все это в четырнадцать лет?

Командующий сделал паузу, разглядывая обожженную руку Кипа. Жестом он велел мальчику передать ему мазь, выданную хирургеоном, и принялся втирать ее в воспаленную кожу. Кип зашипел, стиснув все мышцы тела, чтобы не закричать.

– Тебе нужно разрабатывать пальцы, – сказал Железный Кулак. – Ежедневно, на протяжении всего дня. Иначе ты оглянуться не успеешь, как они закостенеют и превратятся в клешню. Шрамы стянут пальцы и ладонь, и при каждом движении кожа будет лопаться заново. Лучше немного потерпи сейчас, чтобы не пришлось терпеть позже.

Если это «немного», то что же тогда «много»? Командующий вернулся к своей истории, принявшись неторопливо наматывать на руку Кипа свежую повязку:

– Я не имел в виду похвалиться тем, каким я был крутым юнцом, Кип. Я рассказал это, чтобы ты знал: я тоже совершал ошибки. Моя мать занималасьдават – боевым искусством нашего племени. Она не была великим мастером, но для гражданского лица имела неплохую подготовку. Если бы я не вошел в комнату и не отвлек ее внимание, она вполне смогла бы защитить себя, пока не подоспела бы охрана. И потом, когда я его догнал, мне не следовало его убивать. Мы могли узнать, кто его подослал.

– Вы были всего лишь мальчиком, – возразил Кип.

Его рука была заново замотана бинтами и зафиксирована – все равно что холодным промозглым утром заползти обратно в теплую постель.

– Как и ты, – отозвался Железный Кулак. Кип попытался было возразить, но командующий еще не закончил. – И даже если бы это было не так, мне доводилось видеть, как вполне взрослые люди делают гораздо худшие ошибки во время сражения. Если бы мы от природы могли принимать здравые решения в боевой обстановке, нам не было бы нужды тренироваться.

– Но из-за меня погибли люди? Или нет? Я убил короля и до сих пор не могу понять, хорошо это было или плохо.

Мучения Кипа нахлынули волной, набухли слезами в глазах. Он отвел взгляд и скрипнул зубами, отчаянно моргая.

«Глупо! Возьми себя в руки!»

– Этого я не знаю, – ответил командующий. – Однако Цветной Владыка не случайно подставил короля Гарадула под удар. Он хотел, чтобы его убили. Может быть, даже специально подстроил это заранее. Несомненно, что, захватив Гарадула в плен, вместо того чтобы убить его, мы бы нарушили эти планы. Генерал Данавис превосходно знает свое дело; он раскусил его в несколько мгновений. Большинство на его месте не смогли бы этого сделать – и уж конечно, не пятнадцатилетний мальчишка, впервые оказавшийся на поле боя.

– Но я его не послушался! Я так хотел убить короля, что в тот момент проигнорировал бы кого угодно. Кем бы он ни был.

Он раздавил голову короля, как яйцо. Кип помнил это ощущение – череп, лопающийся под его рукой, хлюпанье мозгов, брызнувшие струйки крови…

– Ты был полностью во власти своего цвета, Кип. Поэтому ты допустил промах. Возможно, это послужит причиной разрастания войны. Возможно. А может быть, генерал ошибался. Может быть, король Гарадул оказался бы гораздо хуже, чем этот владыка. Мы не знаем и не можем знать. Это произошло. Просто в следующий раз учти свои ошибки. Это то, что делаю я.

«Вот почему вы тренируетесь».

– Вам удалось найти, кто его подослал? – спросил Кип.

– Того убийцу? Моя сестра считает, что удалось. Пойдем-ка на камбуз, у нас еще хватит времени поужинать, хотя и не так плотно, как хотелось бы нам обоим.

– Но она ведь ему отомстила?

– Можно сказать и так.

– И что она с ним сделала?

– Вышла за него замуж.

### Глава 10. Пушкарь

Один. Сверхфиолетовый и синий. Большой палец коснулся – и словно бы кто-то задул свечу. Весь мир погрузился во тьму, от глаз никакого проку. Но потом, мгновением позже… вот и солнце, и волны, плещущие вокруг, колыхаясь, посверкивая. От такой смены перспективы, при том что тело по-прежнему чувствовало полную неподвижность, его слегка замутило.

Два. Зеленый решил проблему – телесные ощущения нахлынули, осязание возвратилось. Он плыл: тело сильное, жилистое, голое по пояс. Вода теплая, в ней плавают мусор и обломки.

Три. Желтый. Вернулся слух: крики людей, взывающих друг к другу, вопящих от боли и ужаса. Но желтый этим не исчерпывается; он указывает логику человека и места. Однако на этот раз с желтым что-то не сложилось. Невероятно! Призма, выскочив из ниоткуда, увернулся от всех его выстрелов, даже после того как Пушкарь, потеряв терпение, начал палить из двух пушек сразу. А эта крошечная лодчонка, созданная Призмой, двигалась на такой скорости, что он бы ни в жизнь не поверил, если бы ему об этом рассказывал кто-то другой. Теперь Азура будет вымещать на нем свое недовольство. Проклятый Гэвин Гайл!

Впрочем, его ум перескочил на другое. Сейчас нужно…

Четыре. Оранжевый. Запахи моря, порохового дыма, горелого дерева. Теперь он чувствовал других людей, плавающих вокруг, а в воде под ними и по бокам… о, кровь и ад! Акулы! Множество акул.

Мизинец уже опускается.

Пять. Красный и под-красный, вкус крови во рту, слишком…

С акулами самое главное – попасть по носу. Примерно так же, как и с людьми. Расквась забияке нос, и он очень быстро найдет себе дело в другом месте. Проще простого, а? Проще простого.

Пушкаря так просто не возьмешь. Море – мое зеркало. Такое же ненадежное. Такое же сумасшедшее, прямо как я. Подводные течения и чудища, всплывающие из глубин. Другие говорят «морская пена», а я говорю – это Азура плюет мне в лицо, этак по-дружески. В отличие от большинства этих бедолаг, я умею плавать. Просто мне это не особенно нравится. Мы с Азурой предпочитаем восхищаться друг дружкой на расстоянии.

А она, похоже, разозлилась не на шутку! Послала за мной не просто акулу, а тигровую. Это хорошие охотники. Быстрые. Любопытные, как пес, обнюхивающий твою ширинку. Ненормальные, как изголодавшийся едок лотоса. Их обычная длина – два человеческих роста, но мне море оказало должное почтение, как мне и причитается. Моя акула длиннее – длиннее меня в три раза, если навскидку. Конечно, сквозь воду трудно понять. Не хотелось бы преувеличивать. Ненавижу преувеличивальщиков, терпеть не могу!

Я – Пушкарь; я говорю все как есть.

Обломки бочек, обрывки веревок и прочие остатки кораблекрушения усеивают поверхность сапфировых вод, но та тигровая еще вернется. В зависимости от того, насколько она настойчива, у меня может быть еще несколько минут, чтобы доплыть до достаточно большого…

– Эй, Азура! – кричу я, пораженный внезапной мыслью. – Я знаю, почему ты так злишься!

Об этом мало кто знает, но Лазурное море назвали так в честь Азуры – древней богини плодородия. Лазурный цвет здесь ни при чем. Эти слюнтяи и недоумки в своей Хромерии думают, что весь мир вращается вокруг них и их цветов!

Тигровая кружит вокруг, вырезая спинным плавником восхитительные дуги на поверхности воды. Я выпрыгнул первым, когда увидел, что огонь подбирается к пороховому трюму, и потому нахожусь на самом краю поля плавающих обломков. А это значит, что акуле не придется отвлекаться на все остальное мясо, прежде чем она доберется до меня.

– Азура! Полегче, Азура! Брось эти штучки!

Я кручусь на месте, держась лицом к зверюге. Акулы – страшные трусы: норовят подкрасться к тебе сзади и утащить на глубину. Эти здоровенные ублюдки зависают в воде, лишь чуть-чуть шевеля плавниками, словно парящие стервятники, так что с виду кажутся громоздкими – но, когда они нападают, ты даже в штаны не успеваешь наложить. Вот ее клинообразная голова немного сузила круги… поворачивает… и-и… рраз!

Пушкарь – мастер рассчитывать время, нет никого лучше. А как иначе, когда море встает дыбом у тебя под ногами, ты держишь в руке пальник с дымящимся фитилем, запах горящей селитры и щелока овевает тебе лицо, словно дыхание любовницы, а корвет уже разворачивается для бортового залпа, и если на этот раз твои цепные ядра не перебьют ему мачту, то тебя потопят, после чего вытащат из воды, выхолостят и продадут в рабство на галеры, предварительно пустив по кругу для удовольствия всех, кто имеет на тебя зуб или просто охоч до этого дела.

Я бью ногой прямо в нос тигровой красотке – нога у меня жесткая, кожа и кость, всю жизнь босиком. Успеваю увидеть, как глаза акулы затягиваются молочной пленкой, после чего меня отшвыривает, едва не выбросив из воды силой ее удара. Акула дрожит и замирает. «Носы у них чувствительные», – говорил мне папаша, и похоже, он знал, что говорил.

Пушкарь – не такая уж легкая добыча!

– Эй, Азура! Ты что, думаешь, это я все это устроил? Это не я! Это Призма! Чертов Гэвин Гайл! Треклятый мальчишка взорвал корабль, а я-то здесь при чем? Иди охоться на него, тупая ты шлюха!

Азура терпеть не может, когда ты мусоришь на ее лице взорванными кораблями, а мне доводилось это делать не раз и не два.

Морская тварь приходит в себя и бросается в сторону. На пару секунд я решаю, что Азура вняла моим доводам и я в безопасности. В конце концов, мяса тут плавает хоть отбавляй. Но потом акула поворачивает с явным намерением вернуться ко мне.

Это уже похоже на месть. В этом вся Азура: ей не привыкать размазывать тех, кто бросил ей вызов, давя их без капли жалости.

– Азура! Завязывай с этим делом!

У меня еще остался пистолет. Мушкет я потерял: он взорвался у меня в руках во время перестрелки с Призмой и его Черными гвардейцами. Черт знает, что такое; это попросту невозможно, я за всю жизнь ни разу не переложил пороха, заряжая мушкет! Но сейчас не время об этом беспокоиться. Пистолет, возможно, даже еще мог бы выстрелить, невзирая на мое вынужденное купание. Я годами его усовершенствовал, чтобы обеспечить ему защиту от плевков Азуры. Однако же против полного погружения средства пока не нашлось, да и вообще, стрелять в воде – занятие для круглых идиотов. Морская шкура Азуры защищает ее детей. Так что я вместо этого вытащил свой кинжал – хороший клинок в три ладони длиной.

– Будь ты проклята, Азура! Я же попросил у тебя прощения!

Морские демоны – сыновья Азуры. Много лет назад я убил одного из них, и она до сих пор мне этого не простила. И не простит, пока я не пожертвую ей что-нибудь совершенно особенное.

Тигровая акула несется прямиком на меня, без всяких там уловок, так что мне легко вычислить нужный момент.

Она делает бросок, и мои пятки снова врезаются в ее мягкий нос. На этот раз я немного компенсирую силу столкновения, сгибая колени, – тварюга все равно получает чувствительный удар, зато меня не отшвыривает так далеко, как в прошлый раз. Я бью кинжалом в глаз, но промахиваюсь, и клинок заседает у нее в жабрах. Вытаскиваю кинжал; за ним вырывается алая струя, словно пламя, бьющее из пушечного жерла.

Удар смертельный, но смерть будет не быстрой. Черт! Я хотел покончить с ней разом.

От раны в солнечном свете расплывается мутное пятно, и тигровая сворачивает с курса. Рванувшись так, словно за мной по пятам гонится разъяренная богиня, я добираюсь до шлюпки как раз в ту минуту, когда вокруг собираются несколько более молодых акул. Они меньше размером, чем та, что послала Азура, и с более отчетливыми полосами.

Чудо, что эта шлюпка вообще уцелела… точнее, это было бы чудом, если бы в нейбыли чертовы весла! Я встаю, широко расставив ноги. К шлюпке плывут еще несколько человек. Впереди один париец, во рту которого осталось, наверное, зубов шесть. Его зовут Жуликом, и не без причины.

Этот мерзавец умудрился где-то раздобыть пару весел! Похоже, он не рад, что я забрался в шлюпку вперед него.

– Ты, кажется, промок? – говорю я ему.

У меня нет весел, но зато я и не плаваю вместе с акулами. Акулы весел не едят.

– Я первый помощник, – говорит он. – Ты капитан. И нам по-любому нужна команда. Делай что хочешь, но одного ветра с волнами тебе не хватит, чтобы отсюда добраться до берега.

А он быстро соображает! Это то, что мне всегда в нем не нравилось. Опасный парень этот Жулик. С другой стороны, так ли уж он умен? Это ж кем надо быть, чтобы позволить людям называть себя Жуликом!

– Ладно, первый помощник, давай сюда весла, я помогу тебе забраться, – говорю я.

– Иди к черту!

– Это был приказ, – говорит Пушкарь.

– Иди к черту! – повторяет Жулик громче, невзирая на акул.

Я сдаюсь. (Я никогда не сдаюсь.)

Жулик упорно держится за весла, пока я втаскиваю его в шлюпку, – и это хорошо. Благодаря этому его руки все еще заняты, когда я втыкаю кинжал ему в спину, пришпилив его к планширю.

Под взглядами людей в водной пучине, удивленных этим внезапным предательством, я выворачиваю весла из пальцев Жулика – он уже мертв, пальцы стиснуты в оцепенелой хватке. Мне приходится прибегнуть к рукояти моего пистолета, чтобы их разжать. Я бросаю весла на дно шлюпки.

Легко держась на прыгающей в волнах, словно пробка, лодке и небрежно помахивая пистолетом, я обращаюсь к отчаявшимся пловцам, на чьих глазах я только что прикончил своего первого помощника.

– Я – Пушкарь! – кричу я, больше для Азуры, чем для этих бедолаг, бултыхающихся в соленой воде. – Я совершил такие дела, о каких сатрапы и Призмы только мечтают! Я канонир легендарного «Авед Барайя»! Убийца морского демона! Гроза акул! Пират и бродяга! И вот теперь я стал капитаном! Капитан Пушкарь ищет команду, – продолжаю я, наконец поворачиваясь к плавающим, перепуганным, окруженным акулами людям. Вытаскиваю кинжал из планширя, и тело Жулика шлепается в жадные волны. – При условии, что вы будете слушаться моих распоряжений!

### Глава 11

– Надеюсь, ты хорошо отдохнул, малыш Гайл, – сказала Кипу приземистая, полнотелая гвардейка по имени Самита. – Тебе предстоит длинный день.

Ее поставили с ним в пару в самом конце колонны. Этим утром галеас причалил к Большой Яшме, и первой на берег сошла Черная гвардия.

«Отдохнул?» Кип полночи пытался придумать, как ему получше спрятать свой секрет, свое наследие – последний и единственный дар, полученный им от матери. У него имелся большой, украшенный драгоценными камнями белый кинжал, о котором никто не знал, а также большая, украшенная резьбой полированная шкатулка для этого кинжала. Разумеется, он мог положить кинжал в шкатулку, но какая-то параноидальная частичка его ума была уверена в том, что кто-нибудь ее увидит и первым делом спросит, что в ней находится и нельзя ли посмотреть. И как он будет отказываться?

Поэтому поздно ночью, в темноте, Кип сел на своей узкой койке, стараясь не разбудить спавших на соседних койках гвардейцев. Ему удалось раздобыть обрывок бечевки, которым он подвязал кинжал себе на спину – процесс, который с его перевязанной рукой занял добрых десять минут. Клинок свисал под одеждой до самой задницы, где его прижимал ремень. Это было не самое удачное решение, но ничего лучшего он не смог придумать.

После такой ночи длинный день – это как раз то, что ему было нужно. Тем не менее Кип выдавил бледную улыбку, обратив ее к Самите. Гвардейка, несмотря на кривой, несколько раз переломанный нос и бросающееся в глаза отсутствие передних зубов, была приятной женщиной, коренастой и плотной, как волнолом.

Они были в числе последних, присоединившихся к колонне, и как только колонна сформировалась, гвардейцы тут же двинулись вперед неторопливой рысцой.

Кип думал, что во второй раз Хромерия уже не так сильно его поразит. Он ошибался. Даже Большая Яшма – остров, целиком занятый городом с тем же названием, – все так же вызывала у него восхищение. Город представлял собой скопище беленых квадратных зданий, накрытых разноцветными куполами. На каждом перекрестке располагалась башня со сверкающим полированным зеркалом на вершине, установленным так, чтобы направлять солнечные или даже лунные лучи в любую часть города – эти зеркала называли «тысяча звезд». Сами улицы были с математической точностью проложены по прямым линиям так, чтобы загораживать солнечный свет как можно меньше.

– Говорят, на Большой Яшме никогда не бывает темно, – заметила Самита, увидев, что Кип смотрит на башни. Она улыбнулась, открыв дыру в передних зубах. – Эти слова не стоит понимать буквально, но к этому городу они относятся больше, чем к любому другому месту в мире.

Кип кивнул, сберегая дыхание для бега. Стоило ему на мгновение отвлечься, чтобы поглядеть на нее, как он тут же едва не налетел на облаченного в черную рясу люксиата.

Улицы заполняли тысячи людей – Кип не сразу понял, что сегодня не рыночный день и не какой-нибудь особый священный праздник; для Большой Яшмы это было обычным делом. Да и люди съехались сюда из всех закутков Семи Сатрапий. Здесь были рыжеволосые бледные дикари из внутренних областей Кровавого Леса, черные как ночь илитийцы в своих шерстяных дублетах, светлокожие рутгарцы, носящие широкополые соломенные шляпы-петассос для защиты от солнца, аборнейцы и аборнейки, практически неотличимые друг от друга под слоями шелков и побрякушек.

Но независимо от происхождения, у всех людей, встречавшихся им на улицах, была одна общая черта: трепет перед Черными гвардейцами, следом за которыми рысил Кип. Люди поспешно расступались, чтобы дать им дорогу, и гвардейцы принимали это как должное.

Вначале Кип пытался не слишком выделяться среди окружавших его мускулистых тел, но вскоре его сил хватало уже только на то, чтобы не отставать.

– Не беспокойся, – сказала ему Самита (которая, к его негодованию, дышала по-прежнему легко и ровно, невзирая на почти что шарообразное тело). – Если ты не сможешь выдерживать темп, нам дано распоряжение взять тебя на руки.

«Меня? На руки?!» Стоило Кипу представить эту картину, и чувства унижения было достаточно, чтобы придать ему новые силы.

К тому же если бы гвардейцы его подняли, то тут же обнаружили бы кинжал.

В конце концов они пересекли Лилейный Стебель – полупрозрачный мост из синего и желтого люксина, разделяющий острова Большая и Малая Яшма, – и оказались на огромной закрытой площади между шестью внешними башнями Хромерии. Железный Кулак подал какой-то незаметный знак, и колонна гвардейцев рассыпалась в полудюжине различных направлений. Кип наклонился вперед и уперся ладонями в колени, чтобы отдышаться, но тут же скривился, подавив ругательство, и убрал вес с левой руки.

– От спрятанного оружия больше проку, когда его легко вытащить, – заметила Самита.

Кип резко выпрямился. Ну конечно! Он нагнулся, и очертания кинжала обрисовались на ткани его одежды; а уж Черные гвардейцы-то, со спецификой их работы, должны превосходно уметь замечать такие вещи.

«Отлично, Кип! Ты превзошел сам себя. Не можешь даже спрятать кинжал на какой-то час!»

Впрочем, Самита не стала дальше развивать тему. Кип взглянул на удаляющиеся спины гвардейцев. Железный Кулак тоже куда-то делся.

– Э-м, а мне что теперь делать? – спросил он Самиту.

– Я отведу тебя в твое новое обиталище, а потом тебя ждут лекции.

У Кипа упало сердце. Полный класс народу, где все знают друг друга, а на него будут глазеть, когда он войдет… Его сунут изучать какой-то предмет, о котором он ничего не знает, так что он будет выглядеть глупо… Он сглотнул.

«Я видел морского демона, встречался с выцветками, побывал в сражении, убивал… а теперь нервничаю из-за того, что буду новичком в классе?»

Кип болезненно скривился: все это ничуть не поднимало его дух.

Вслед за Самитой он прошел в центральную башню и поднялся на одном из лифтов, управляемых противовесами.

– Ты уже в курсе, где тут что расположено? – спросила она.

– В прошлый раз командующий провел меня прямиком к «трепалке», так что нет, не особенно.

– Сегодня у нас, к сожалению, нет времени. Люблю смотреть, как новички разевают рты. – Самита усмехнулась, но вполне добродушно. – Если вкратце, в каждой башне располагаются жилища извлекателей соответствующего цвета и большая часть их тренировочных залов, хотя некоторые бараки, кабинеты, склады и библиотеки общие для всех. В основании башен находятся более специализированные помещения. Под синей башней расположены плавильные и стеклолитейные печи, под зеленой – сады и зверинцы, под красной – зал увеселений и теплицы, под желтой – больница и дисциплинарные зоны, под под-красной – кухни и скотный двор, а под Башней Призмы – Большой зал. Все запомнил?

Кип неуверенно улыбнулся, надеясь, что она шутит.

Они поднимались недолго. Лифт остановился на нужном уровне, и они вышли в пустой холл. Самита провела Кипа по коридору и открыла дубовую дверь, за которой располагалась казарма.

– Найди себе свободную кровать, – сказала она.

В помещении никого не было; от стены до стены тянулись ряды пустых коек. В ногах каждой стоял сундук для личных вещей.

– Пожалуйста, скажите мне, что у них нет никакой иерархии насчет того, кто на какой кровати спит, – попросил он.

– У них нет никакой иерархии насчет того, кто на какой кровати спит, – бесстрастно повторила Самита.

– Врете небось, – вздохнул Кип.

– Разумеется.

– Ладно, какая кровать считается самой худшей?

– Одна из тех, что в конце, дальше всех от двери.

Ким тронулся в сторону дальней стены, но остановился, кое-что поняв.

– У меня вообще-то нет никаких вещей.

У него были только его плащ, резная шкатулка и кинжал.

Самита кашлянула.

– Что?

– Ты ведь не собираешься идти на лекции с оружием?

Черт. Верно.

– Кроме того, нам сперва надо будет зайти к портным, чтобы тебя одели в хромерийскую форму.

И что ему прикажете делать? Оставить бесценный кинжал в казарме? Пока что Самита знала только, что у него есть нож. Кип только что вернулся из зоны боевых действий, так что в этом не было ничего особенного. Но если ему придется продемонстрировать свое оружие, она наверняка доложит командованию. Значит, надо сделать так, чтобы даже для нее кинжал остался неинтересен.

– Мне надо, э-э, раздеться, чтобы снять с себя мой нож, – сказал Кип. – Вы не могли бы, э-э… на минутку отвернуться?

Самита повернулась спиной, даже не попытавшись как-то пошутить и без намека на улыбку. Кип поспешно кинулся к койке, стащил с себя рубашку и неловкими руками отвязал кинжал, потом натянул рубашку обратно и сложил свой плащ. Он открыл сундук: внутри было только сложенное тонкое одеяло. Кип положил в сундук плащ и шкатулку и поставил его в ногах кровати.

– Ну как, ты закончил? – спросила Самита.

– Нет еще! Гм… погодите минутку!

Кип окинул взглядом койки. В помещении их было порядка шестидесяти. Незанятые – те, что были ближе к Кипу, – были не застелены, и под ними стояли сундуки. Занятые были накрыты одеялами, и сундуки стояли у них в ногах.

Здесь не было никаких укромных местечек; здесь в принципе не предполагалось никакой укромности.

Решившись, Кип сунул кинжал под матрас, поспешно застелил койку, постаравшись разгладить одеяло так, чтобы выпуклость была не слишком заметна. Закончив, он двинулся к Самите.

– Просто чтобы ты знал, – заметила она, – если ты хочешь, чтобы у тебя что-то украли, лучший способ – спрятать это под матрас. Все хулиганы и воры смотрят туда в первую очередь.

«Кошмар! Даже этого я не могу сделать как следует! Надо было рассказать про кинжал отцу. Даже если бы он его отобрал, это лучше, чем если его сопрет какой-нибудь шестнадцатилетний дрыщ. Черт побери, мама, неужели у тебя не нашлось медальона?»

Кип молча вернулся к койке, вытащил кинжал и огляделся по сторонам. Прошел пять рядов, подошел к одной из незанятых кроватей, открыл стоявший под ней сундук и засунул кинжал под сложенное одеяло. Все лучше, чем ничего. Морщась, задвинул сундук обратно под кровать.

– Чудесно, – проговорил он. – Что дальше?

Дальше его ждали портные, где Кипу пришлось раздеться, чтобы с него сняли мерку. Все портные оказались женщинами. Одна из них была довольно привлекательной, и когда она опустилась перед ним на колени, Кип, стоявший в одних трусах, понял, что его взгляд устремлен ей прямо в декольте. Следующие полчаса он старательно смотрел в потолок и молился. И как раз когда он наконец-то тронулся к выходу, благодаря Орхолама за то, что его тело не устроило ему никакого унизительного фокуса, еще одна из женщин, кашлянув, вручила ему запасную пару чистых трусов.

– Вообще-то их можно время от времени стирать, – доверительно сообщила она. – А также иногда мыть подмышки.

Кип едва не умер от позора.

Его заставили вымыться с губкой – он сердито отмахнулся от раба, попытавшегося ему помочь, – и надеть новую белую рубашку и новые белые штаны (и новые трусы заодно), а его старую одежду раб отнес в казарму. После этого они пошли зарегистрировать его у какого-то чиновника, который заставил Кипа написать свое имя на нескольких листах бумаги, а потом Самита отвела его в обеденный зал, где ему выдали очень скромный ланч, который пришлось съесть очень быстро, после чего она показала ему, где на каждом уровне расположены туалеты.

Наконец она отвела его к месту проведения его первой лекции.

– Я могу войти с тобой внутрь, а могу подождать снаружи, – сказала она. – Как хочешь.

– Снаружи! Пожалуйста, подождите меня снаружи! – Он и так сгорал от стыда из-за того, что ему назначили телохранительницу.

Пытаясь скрыть нервозность, Кип вошел в аудиторию в потоке других студентов. Он был голоден. Все что угодно за кусок хорошего пирога! Обернувшись, он спросил Самиту:

– От меня не ожидается каких-нибудь, гм… предварительных знаний?

– От тебя не ожидается ровным счетом никаких знаний, – заверила она.

«Ага, ну тогда я, возможно, окажусь здесь лучшим учеником!»

### Глава 12

– Извлекая, вы каждый раз приближаете свою смерть, – сказала им магистр Кадах.

Хотя ее нельзя было отнести еще даже к среднему возрасту, она уже сейчас казалась какой-то высохшей, серой; ее плечи были сутулыми, волосы неделями не видели ни щетки, ни расчески. На ее шее на золотой цепочке висели зеленые очки, в руке она держала тоненький прутик зеленого люксина.

– Ваша смерть не имеет значения, – продолжала магистр, – но тем самым вы лишаете своего сатрапа дорогостоящего орудия. Вы лишаете общество важного средства к существованию. Мы, те, кто умеет извлекать, – по сути своей рабы. Рабы Орхолама, рабы света, рабы Призмы, сатрапов, наших городов.

«А она умеет развеселить…»

Кип сидел на своей первой лекции в Хромерии, стараясь сохранять нейтральное выражение лица.

– Прежде всего – промыть мозги; знания подождут, – проговорил паренек позади Кипа.

– Что? – переспросил тот, оглядываясь.

Как ни странно, на парне были совершенно прозрачные очки в массивной черной оправе, подпиравшие еще более массивные черные брови. Из-за линз один его глаз казался больше другого. Однако еще более интригующим, чем его рутгарская внешность (вьющиеся каштановые волосы, маленький нос, загорелая кожа, карие глаза), были сами эти очки необычной конструкции. К ним были приделаны на петлях цветные линзы, одна желтая, другая синяя, так что их в любой момент можно было прищелкнуть поверх прозрачных.

Поймав взгляд Кипа, парень улыбнулся.

– Это я сам сделал, – похвастался он.

– Гениально! Мне никогда…

Что-то хлопнуло по парте Кипа со звуком мушкетного выстрела – он едва из штанов не выпрыгнул. Подняв взгляд, он увидел зеленый люксиновый прут в руке магистра Кадах, которым она хлестнула по столешнице на расстоянии какого-то пальца от его рук.

–Мастер Гайл! – проговорила она.

Она позволила этим словам повисеть в воздухе, провозглашая для всех, кто еще не знал, что он действительно Гайл и что это ей известно. Дальше, видимо, последует доказательство того, что ей на это плевать.

– Может быть, вы считаете себя лучше других учеников, а, мастер Гайл?

Искушение было велико, но у Кипа был приказ отца: он должен был хорошо учиться. Если его вышвырнут из класса в первый же день, это вряд ли поможет добиться желаемого.

– Нет, магистр, – отозвался Кип. Кажется, у него даже вышло искренне.

Ее фигура не была внушительной – магистр Кадах не вышла ни ростом, ни толщиной; тем не менее она так зловеще нависла над сиденьем Кипа, что он невольно отодвинулся назад, пока не уперся в спинку.

– Надеюсь, мы понимаем друг друга, молодой человек? – спросила она.

Это была странная формулировка, ведь она вроде бы пока не высказала никакой явной угрозы. Впрочем, этого и не требовалось.

– Да, магистр, – отозвался Кип.

– Дисципула! – провозгласила она, обращаясь к классу. – Яуверена, что вы все уже заметили вашего нового однокурсника. – Было неясно, имеет ли она в виду Кипа вообще или его габариты. Послышалось несколько нервозных смешков. – Его зовут Кит Гайл, и…

– Кип, а не кит, – прервал Кип. – Я, конечно, толстый, но не настолько, чтобы плавать в воде за счет своего жира!

Он понял, что совершил ошибку, сразу же, как только эти слова вырвались из его рта.

– О, спасибо за поправку. Я и забыла, что в помоечных диалектах тирейского языка слова не обязательно что-нибудь значат. Вытяни руку вперед, Кип.

Он повиновался, еще не очень понимая, зачем ей это понадобилось, и она щелкнула зеленым прутом по его пальцам.

На миг у него перехватило дыхание.

– Никогда больше не перебивай магистра, Кип. Даже если твоя фамилия Гайл.

Он опустил взгляд на руку, не сомневаясь, что увидит кровь. Однако крови не было: магистр Кадах знала в точности, насколько сильно следует бить. Хорошо еще, что он протянул ей правую руку – с искалеченной левой было бы гораздо хуже.

Женщина повернулась и пошла обратно к передней части класса, бормоча себе под нос:

– Кип! Идиотское имя… С другой стороны, чего еще ожидать от безграмотной распустехи, дающей имя своему пащенку?

Это была ловушка. Кип знал, что это ловушка – она зияла прямо перед ним. «Эта женщина ненавидит тебя, Кип, и у нее есть план. Держи свой рот на замке, Кип».

Он поднял руку. Это был наилучший компромисс, который его мозги могли предложить его рту.

Магистр проигнорировала его. Кип продолжал держать левую руку в воздухе – ее было невозможно не заметить, она была вся замотана белыми повязками. Ее можно было бы принять за флаг капитуляции, если бы не было очевидно, что это бунт.

– Как вы все должны помнить из вчерашней лекции, извлечение – это процесс превращения света в физическую субстанцию, люксин. – Она увидела, что рука Кипа по-прежнему в воздухе, и на мгновение поджала губы, но продолжала его игнорировать. – Каждый оттенок света может быть трансформирован в люксин определенного цвета, имеющий собственный запах, вес, плотность и полезные качества.

«Во имя Орхоламовой бороды, они еще здесь? Они не продвинулись дальше этого? Это же просто потеря…»

– Кип, может быть, ты считаешь это потерей времени? – резко спросила магистр. – Мы тебя утомили?

«Ловушка, Кип! Не делай этого, Кип!»

– Нет-нет, мои глаза часто так стекленеют сами собой. Должно быть, это наследство от матери-наркоманки, она постоянно курила дымку.

Брови магистра взлетели на лоб.

– Видите ли, у меня есть одна особенность, наверное, даже расстройство, – продолжал он. («Остановись, Кип! Остановись!») – Дело в том, что я не только толстый, я еще и туго соображаю – мозги плохо ворочаются, – и из-за этого если я за что-нибудь зацеплюсь, то уже не могу переходить к другому предмету, пока не получу ответы на все вопросы по предыдущему. Может быть, я недостаточно продвинутый для этого класса. Может быть, меня следовало бы перевести в какой-нибудь другой.

– Понимаю… – проговорила магистр Кадах.

Кип знал, что она не позволит ему никуда перейти. Даже если он вообще существует, этот другой класс.

– Что ж, мастер Гайл, это класс для новичков, и мы гордимся тем, что не оставляем позади даже самого медлительного барана в стаде… Насколько я понимаю, ты хотел сказать что-то еще, не так ли?

– Да, магистр.

Он ненавидел эту женщину. Он почти ее не знал, и тем не менее ему ужасно хотелось изо всей силы съездить по ее уродливому лицу.

Магистр Кадах улыбнулась. Улыбка у нее была на редкость неприятная. Эта щуплая женщина получала такое удовольствие от роли повелительницы собственного царства, так гордилась тем, что может застращать целый класс маленьких детишек!

– В таком случае, Кип, давай заключим с тобой договор: ты можешь сказать то, что хочешь, но если я найду твои слова дерзкими, то ударю тебя еще раз. Для класса это тоже будет превосходным наглядным уроком – видите ли, при извлечении цвета тоже всегда есть цена, и вы сами решаете, платить или нет. Итак, Кип?

– Вы назвали мою мать безграмотной. Это примерно настолько же верно, как если бы я назвал вас приличным человеком. – Его сердце билось в горле, мешая дышать. – Моя мать продала душу за дымку. Она лгала, обманывала, воровала, и думаю, даже пару раз торговала собой, но она не была безграмотной. Так что, если вы хотите и дальше оскорблять мою мать, чтобы показать всем, как я жалок, то в вашем распоряжении куча других вещей, которые вы можете о ней говорить, не опасаясь солгать. Но эта к ним не относится.

«Получи, сука!»

Класс глядел на Кипа во все глаза. Он не знал, развеяли ли его слова сотню слухов или породили сотню новых – может быть, и то и другое одновременно. В любом случае ему удалось сохранить спокойный тон и он ни разу не назвал магистра Кадах лгуньей или чем-нибудь похуже. Пожалуй, это можно было считать победой… Ну чем-то вроде.

– Ты закончил? – спросила женщина.

«А теперь за победу пора платить».

– Да, – сказал Кип.

Он положил на парту руку для наказания – левую, перевязанную бинтами. «Глупо, Кип! Ты же ее провоцируешь. Сам напрашиваешься».

Хрясь!

Кип вздрогнул: прут хлобыстнул по парте с такой силой, что столешница содрогнулась – на расстоянии двух пальцев от его руки.

– Так же, как при извлечении цветов, в жизни порой не приходится платить за свои проступки, – провозгласила магистр Кадах, обращаясь к классу. – В особенности если твоя фамилия Гайл… Кип, твое поведение мне не нравится. – Это уже адресовалось ему. – Иди подожди конца урока в коридоре.

Кип поднялся с места и вышел за дверь, сопровождаемый взглядами двадцати пар глаз. Его одноклассники собрались со всех Семи Сатрапий: здесь были темнокожие парийцы – девушки простоволосые, парни в гхотрах, – аташийцы с оливковой кожей и яркими сапфировыми глазами, много рутгарцев с маленькими носами и тонкими губами, с еще более светлой кожей; была даже одна блондинка. Кип, впрочем, был единственным тирейцем, причем выглядел скорее помесью всех остальных: волосы вьющиеся, как у парийцев, но без их поджарого, текучего телосложения, глаза по-аташийски голубые, но кожа более смуглая, а нос не настолько крупный. На его коже виднелось даже несколько веснушек, словно он был частично кроволесцем.

«Тебя будут ненавидеть из-за меня, – сказал ему отец при прощании, а потом его лицо прорезала эта кривая, обаятельная гайловская улыбка. – Но не беспокойся, скоро они начнут ненавидеть тебя из-за тебя самого».

Это был его первый день, так что Кип решил, что пока его ненавидят из-за того, что он сын Гэвина Гайла.

Самиты нигде не было видно. Кип предположил, что гвардейцы работают посменно – вероятно, она понадеялась, что он сможет высидеть одну лекцию, не нарвавшись на неприятности. Упс, ошибочка!

«Ну давай, – думал он, усаживаясь на пол в коридоре Хромерии, – давай, пожалей себя. Тебя признал своим бастардом самый могущественный человек в мире. Он уже несколько раз спасал тебе жизнь, и он предоставил тебе выбор. Ты мог бы поступить в Хромерию анонимно. Ты сам это выбрал».

Еще недавно Кип считал, что у него есть здесь по крайней мере один друг. Здесь училась Лив – до Гарристона. Девушка хорошо к нему относилась, хотя и считала его чем-то вроде младшего брата. Однако теперь ее тут больше не было; она предпочла вступить в войско Цветного Владыки, предпочла поверить в утешительную ложь. Кип ненавидел ее за это, презирал за поиск легкого выхода – и все же в основном он по ней тосковал.

Он сидел рядом с дверью, пытаясь подслушать лекцию магистра Кадах, пытаясь думать о магии, чтобы не думать ни о чем другом. Кажется, магистр говорила что-то о свойствах зеленого люксина? Кип подумал, не извлечь ли немного прямо тут, в коридоре. Хотя это, пожалуй, плохая идея: зеленый делает тебя буйным, непокорным, ты начинаешь нарушать установленные правила. Сейчас от такого лучше воздержаться. Впрочем, Кип улыбнулся, подумав о такой возможности.

– Это ты Кип?

Чей-то голос вторгся в его размышления, вытащив Кипа из мира фантазий. Говорящий был крошечный, чисто выбритый, очень темнокожий париец в накрахмаленном головном платке и рабском балахоне, сделанном из наилучшего хлопка.

– Э-гм, да.

Кип встал, и холодный комок страха, провалившийся в низ его живота, подсказал ему, кто мог послать этого раба. Тот несколько долгих мгновений разглядывал его, очевидно, оценивая, но не позволяя оценке проявиться на своем лице. Гэвин говорил Кипу, что главный раб и правая рука Андросса Гайла носит имя Гринвуди.

– Люкслорд Гайл желает тебя видеть, – наконец сообщил раб.

Люкслорд Гайл, он же Андросс Гайл, один из богатейших людей в мире, имеющий владения по всему Рутгару, Кровавому Лесу и Парии. В правящем совете, известном как Спектр, он занимает место Красного. Отец двух Призм: Гэвина – и Дазена, бунтовщика, едва не уничтожившего мир. Андросс Гайл, подумал Кип, наверное, единственный человек в мире, которого Гэвин боится.

«Мой дед».

А сам Кип – бастард, пятно на семейной репутации. Фелия Гайл, бабушка Кипа и единственный человек, способный смягчить тираническую натуру Андросса, теперь мертва.

Однако прежде чем влететь лбом в эту стену, Кип понял, что у него есть еще одна проблема. Он не мог покинуть коридор, не дав магистру Кадах новый повод для репрессий, и не мог выказать неуважение Андроссу Гайлу, заставляя его ждать.

– Э-м, вы не могли бы сказать моему магистру, что меня вызвали в другое место? – попросил он раба.

Гринвуди поглядел на него без выражения. Кип почувствовал себя глупо. Будто он сам не мог сделать один шаг, просунуть голову в дверь и сказать: «Меня вызывают в другое место». Он уже открыл было рот, чтобы начать объясняться, но вспомнил наказ Гэвина: «Помни, кто ты такой». Поэтому, вместо того чтобы извиняться или говорить «пожалуйста», он снова закрыл рот и промолчал.

Еще раз окинув Кипа оценивающим взглядом, Гринвуди повиновался. Он коротко постучал в дверь и вошел в классную комнату.

– Люкслорд Гайл требует Кипа к себе.

Он не дал магистру Кадах времени на ответ, хотя Кип пожертвовал бы левым глазом, чтобы поглядеть, какое у той сделалось лицо. Гринвуди был раб – но раб, выполняющий распоряжения одного из могущественнейших людей в мире. Любые возражения магистра Кадах не имели значения. Уж Гринвуди-то никогда не забывал, кто он такой.

Вопрос только в том, кто такой Кип? Гринвуди назвал его просто по имени. Он не сказал: «Люкслорд Гайл вызывает к себе своего внука».

Как там выразился Гэвин – «Будем считать победой, если тебе удастся не намочить штаны»?

– Э-гм, вы не против, если мы по дороге завернем в туалет? – кашлянув, спросил Кип.

### Глава 13

Гэвин с улыбкой сошел с глиссера на Остров Видящих. Каррис вытащила свойатаган и направила пистолет на ближайшего из людей.

Те стояли нестройной толпой, но были вооружены мечами и мушкетами, а также самодельными копьями. Между ними было мало общего: они сошлись из всех Семи Сатрапий, светлокожие и черные, грязные и чистые, одетые в шелк и в шерсть. У некоторых на лбу был нарисован углем еще один глаз – но даже тут у одних рисунок был выполнен тщательным образом, а у других криво и небрежно.

Общее было у них лишь одно: им всем хватило религиозного рвения, чтобы добраться сюда через рифы на утлом каноэ. Ну и еще все они были цветомагами.

Из толпы выступила женщина. Она была низкорослой, едва по пояс Гэвину: с короткими руками и ногами, но туловищем обычного размера, какое бы могло быть у женщины среднего роста. На ее лбу красовалось изысканное изображение пылающего глаза.

– Ты не будешь здесь извлекать! – объявила она.

– Ну это решать мне, – возразил Гэвин.

Вместо признаков раздражения женщина улыбнулась:

– Все как было предсказано!

«Ну да, они же Видящие… Превосходно».

– Кто-то предсказал, что я это скажу? – уточнил Гэвин.

– Нет, что ты поведешь себя как осел.

Гэвин расхохотался:

– Мне уже нравится это место!

– Ты пойдешь с нами, – распорядилась женщина.

– Конечно, – согласился Гэвин.

– Это была не просьба.

– А что же еще? – возразил он. – Если у вас нет власти принудить кого-либо к повиновению, вам остается только просить. Как твое имя?

– Целия. Когда я устану, ты меня понесешь, – сообщила она, не впечатленная его доводами.

– С радостью.

Их разговор прервал звук взводимого курка. Каррис направила свой пистолет прямо в нарисованный третий глаз женщины. Вокруг раздался шорох движения: люди направляли мушкеты на Каррис, также взводя курки.

– Только попытайся что-нибудь выкинуть, – проговорила Каррис, – и я разнесу тебе череп.

– Белая Черная гвардейка! Нас предупредили, что ты будешь… склонна к насилию.

Каррис поставила курок на предохранитель, убрала пистолет, сунула в ножны атаган.

– Я передумал, – объявил Гэвин. – Кто та, к кому ты меня хочешь отвести, и как далеко она находится?

Женский род он использовал наобум. Гэвин мало что знал о религиозных верованиях Видящих – фактически он подозревал, что у них нет какой-либо общей веры. Однако любая культура, будучи поставлена перед биологическими фактами, вынуждена использовать собственные интерпретации. Женщины-цветомаги, как правило, извлекают более успешно, поскольку многие из них видят цвета более отчетливо; к тому же они живут дольше, чем извлекатели-мужчины. Если в культуре это принято считать признаком того, что Орхолам покровительствует женщинам, едва ли им понравится предположение, что в их главе стоит мужчина.

– Третий Глаз проживает у подножия горы Инура.

– Вон той?

Гэвин указал на самую высокую гору. Впрочем, не настолько высокую, чтобы это препятствовало росту деревьев; она была вся покрыта зеленью.

«Однако же до нее неблизко!»

– Сколько тут, часов пять ходьбы?

– Шесть.

– Лошадей у вас, конечно, нет? – спросил Гэвин.

– У нас есть несколько лошадей, но их не используют, отправляясь на встречу с Третьим Глазом. Это паломничество, его следует совершать пешком. Благодаря этому остается время, чтобы подумать и подготовить свою душу к тому, что предстоит.

– Вот как! Что ж, когда Третий Глаз явится, чтобы повидаться со мной, она может приехать верхом. Я тоже хочу, чтобы она была в правильном расположении духа.

Целия неодобрительно вытянула сложенные трубочкой губы.

– Как и было предсказано…

– Она предсказала, что я откажусь к ней явиться?

– Да нет, я все про твои ослиные замашки.

Несколько мужчин рассмеялись.

– Если что, я говорю так не потому, что потакаю своим капризам. У меня есть работа, и я собираюсь приступить к ней немедленно.

Целия окинула взглядом две сотни вооруженных людей, окружавших Гэвина и Каррис:

– Вообще-то, я могу ведь и настоять на своем. Эти люди не просто вооружены, они еще и цветомаги.

– Ну а я – Призма, – отозвался Гэвин, словно досадуя, что до нее никак не доходит. – Ты вправду думаешь, что две сотни человек смогут удержать меня от выполнения того, на что направлена моя Воля?

Целия поколебалась.

– Мне кажется, ты напрасно идешь на конфликт.

– Слушайте, слушайте, – вполголоса пробормотала Каррис.

Порой Гэвину казалось, что весь мир наполнен идиотами. Сила может быть ножом, но часто ей приходится играть роль дубины. Такой человек, как Железный Кулак, мог себе позволить говорить мягко, потому что ему было достаточно встать, и всех окружающих охватывал трепет перед его физическим превосходством. Гэвину зачастую приходилось гнуть свою линию, потому что он не верил, что кто-то может сделать это за него. Это было необходимо, потому что если бы он позволил другим принимать решения, основываясь на предположении о его слабости, пришлось бы прибегать к грубой силе, чтобы выбить эту идею из их голов. Устрашение обходится дешевле, чем исправление ошибок.

Впрочем, то, что он сказал о Воле, не было пустыми словами. Извлекатели изменяют мир, навязывая ему свою волю. Среди наиболее могущественных цветомагов чаще обычного встречаются безумцы, бастарды, самовлюбленные кретины и просто мерзкие типы. И поскольку именно от них все зависит, окружающие их терпят. К Гэвину это относилось в первую очередь.

Однако чем больше у тебя силы, тем труднее распознать, что находится за пределами твоих возможностей.

К тому же есть удовольствие в том, чтобы заставлять других повиноваться – Гэвин испытал это чувство, когда Целия принялась распоряжаться, собирая своих людей и трогаясь с места. Да, можно было говорить себе, что важно сразу установить правильный баланс сил, памятуя о том, что ему предстояло сделать. Подготовить Видящих к горькой пилюле, которую им предстояло проглотить. Все это было верно. Тем не менее ему все равно стоило последить за собой.

Даже не дожидаясь, пока они уйдут, Гэвин вернулся обратно к берегу. Он не стал растворять глиссер, а просто оставил его запечатанным.

– У нас есть неделя, – сообщил он Каррис. – Залив слишком широкий, так что нам придется построить волноломы вон от того мыса и отсюда досюда. Рифы нужно будет убрать… Нет, пожалуй, я не стану убирать их полностью, а сделаю зигзагообразный проход, чтобы корабли неприятеля по-прежнему разбивались, если они вздумают сюда заявиться. А для своих я отмечу безопасный путь – может быть, передвижными буями? И надо определиться с шириной этого прохода. Если сделать его слишком узким, будет трудно подвозить к городу припасы и большое количество людей будет не прокормить. С другой стороны, если он будет слишком широким, рифы перестанут служить угрозой… Одним словом, я приветствую любые соображения с твоей стороны. Помимо этого, мне понадобится твоя помощь в том, чтобы решить, что нужно строить в первую очередь, чтобы мои люди могли сразу же начать здесь жить. Надо ли расчищать джунгли – и если надо, то как это сделать? Или просто построить стену для защиты против местных зверей и аборигенов? Надо ли пытаться строить дома или на это нас уже не хватит?

Каррис глядела на него во все глаза.

– Знаешь, каждый раз, когда мне кажется, что я тебя знаю… Ты ведь действительно делаешь то, что я думаю, да? Ты основываешь город! Не какую-нибудь там деревню. Ты сразу планируешь, что это будет крупный центр.

– Не при моей жизни, – улыбнулся Гэвин.

– Знаешь, если ты и дальше будешь изменять все, к чему прикасаешься, через пять лет здесь ничего не будет прежним.

Пять лет… Предположительно столько оставалось до конца его срока в должности Призмы. Но он умирал уже сейчас, и очень скоро Каррис тоже это заметит.

– Да, – проговорил Гэвин. – Надеюсь, что не будет.

Пять лет… Пять великих целей. Вот только теперь на них оставалось не больше года.

### Глава 14

«Единственное, чего не хватает этому месту, чтобы от него было окончательно не по себе, – это колышащейся на сквозняке паутины». Без малейшего энтузиазма Кип уставился в непроглядную темноту, в которой жил лорд Андросс Гайл.

– Ты впускаешь в комнату свет, – заметил Гринвуди. – Ты что, желаешь моему господину смерти?

– Нет-нет, я… – «Вечно я извиняюсь!» – Я уже вхожу.

Он шагнул вперед, раздвигая слои тяжелых портьер, отгораживавших комнату от внешнего мира. Воздух внутри помещения был затхлым, неподвижным, горячим. Здесь смердело старостью. И было невероятно темно. Кип моментально начал потеть.

– Подойди сюда, – послышался голос, низкий и хриплый, словно это были первые слова, произнесенные лордом Гайлом за весь день.

Маленькими шажками Кип двинулся вперед, уверенный, что сейчас споткнется и опозорится. У него было такое чувство, будто он попал в логово дракона.

Что-то дотронулось до его лица. Кип вздрогнул. Не паутина – легкое, словно перышко, касание. Кип встал как вкопанный. Почему-то ему представлялось, что Андросс Гайл инвалид, может быть прикованный к креслу-коляске, словно зловещий двойник Белой. Однако хозяин комнаты стоял перед ним на ногах.

Его рука была твердой, хотя на ней и не было мозолей. Она обвела круглое лицо Кипа, пощупала его волосы, очертила изгиб носа, коротко прижалась к губам, прошлась по бугристой поверхности нижней челюсти, где подразумевалась зарождающаяся бородка. Кип поморщился, прекрасно понимая, что пока там можно обнаружить лишь скопление прыщей.

– Так, значит, это ты бастард, – проговорил Андросс Гайл.

– Да, милорд.

Внезапно из ниоткуда прилетела затрещина, такая увесистая, что Кипу едва не оторвало голову. Он шмякнулся о стену и наверняка бы себе что-нибудь сломал, если бы она тоже не была укутана многочисленными слоями ткани. С пылающей щекой и звоном в ушах Кип скорчился на застеленном коврами полу.

– Это за то, что ты существуешь. Никогда больше не навлекай позора на эту семью.

Кип поднялся на нетвердые ноги, слишком потрясенный даже для того, чтобы разозлиться. Он сам не знал, чего ожидал от этой встречи, но уж точно не удара из темноты.

– Приношу свои извинения за то, что родился на свет, милорд.

– Ты даже не представляешь, о чем говоришь.

Воцарилось молчание. Темнота угнетала.

«Гэвин сказал: в любом случае постарайся не сделать его своим врагом… Мне кажется или здесь сделалось еще жарче?»

– Убирайся, – наконец произнес Андросс Гайл. – Убирайся сейчас же.

Кип повиновался, отчетливо осознавая, что не справился с задачей.

### Глава 15

Лорд Омнихром задумчиво потирал виски. Лив Данавис не могла отвести от него глаз – как и любой другой. Тело Цветного Владыки фактически представляло собой скульптуру из чистого люксина. Предплечья были закрыты синими щитками, далее переходившими в шипастые латные рукавицы; кожу заменяла синяя ткань из переплетенных люксиновых прядей, под которой текли ручейки желтого люксина, постоянно восполнявшие убыток; гибкий зеленый люксин служил материалом для суставов. Только его лицо оставалось человеческим, да и то лишь едва-едва: кожа бугрилась шрамами от ожогов, а в глазах – ореолы которых были не то что прорваны, а вообще практически отсутствовали – вращалась карусель всех цветов по очереди, занимая не только радужку, но даже белки. Вот их закрыла синяя пелена, но уже в следующий момент сменилась желтой.

Владыка сидел на троне в приемном зале Травертинового дворца, решая, как ему разделить город, который он только что завоевал – и нашел почти пустым.

– Я хочу, чтобы двенадцать повелителей воздуха надзирали за перераспределением имущества. Главным назначаю лорда Шайяма. Прежде всего нужно собрать добычу. Жители Гарристона почти ничего не взяли с собой, все осталось тут. Какая-то часть добра отправится вместе с армией, но мы ведь не оставим все прочее гнить? Продайте то, что сможете продать, а остальное разделите между оставшимися горожанами – поровну, насколько получится. Предоставляю двенадцати лордам решать, кому из новых поселенцев какие участки отдать в аренду. За самые богатые имения и дома плата должна быть внесена вперед; более бедным будет позволено подождать шесть месяцев до первой выплаты.

Он повернулся к синей-зеленой извлекательнице с еще не прорванным ореолом. Это была тирейка с волнистыми темными волосами и смуглой кожей. Ее внешность бросалась в глаза, но казалась странной: глаза расставлены чересчур широко, рот слишком маленький.

– Леди Селина! – Тирейка присела в реверансе. – Пока мы остаемся в городе, вы распоряжаетесь всеми зелеными. У вас есть шесть недель. За это время вы должны расчистить основные ирригационные каналы и восстановить речные шлюзы. Я хочу, чтобы будущей весной этот город расцвел! Первые осенние дожди могут начаться со дня на день. Проконсультируйтесь с лордом Шайямом. Нужно будет завезти новые растения, может быть, даже почву. За то время, что у нас осталось, используйте все рабочие руки, что есть в вашем распоряжении, и приложите все усилия!

Леди Селина снова глубоко присела и немедленно вышла.

И так продолжалось все утро. Лив сидела вместе с пятью другими советниками слева от Цветного Владыки. Помимо советников, в тронный зал не допускали никого: Владыка хотел, чтобы люди знали о его планах как можно меньше. Лив понятия не имела, как ее угораздило оказаться среди немногих привилегированных лиц. Конечно, она была дочерью генерала Корвана Данависа, а Цветной Владыка не скрывал, что надеется переманить старого врага Гэвина на свою сторону, но Лив казалось, что тут есть что-то еще. Она присоединилась к Омнихрому перед Гарристонской битвой и даже сражалась вместе с его армией, пытавшейся захватить город, – но сделала это в обмен на обещание Цветного Владыки спасти ее друзей. Ничто из этого не заслуживало подобного доверия.

Тем не менее происходящее действительно зачаровывало ее. Владыка часто вызывал к себе придворных, чтобы получить у них информацию по тому или иному вопросу. Он ни в грош не ставил действующие законы и мало заботился о том, как было принято вести дела, зато выказывал живой интерес к вопросам торговли, ремесел, налогообложения, сельского хозяйства – всему, что было необходимо для обеспечения его людей и его армии.

Вызвав к себе своих военачальников, он повысил одного из наиболее одаренных молодых командиров до чина генерала, после чего поставил перед ним задачу обеспечения безопасности тирейских дорог и рек. Он желал, чтобы торговля могла беспрепятственно осуществляться на всем течении Бурой реки, а бандиты были безжалостно истреблены.

Лив понимала, что в каком-то смысле это означало замену множества мелких разбойников на одного большого. Разумеется, люди Владыки будут собирать с людей налоги, точно так же, как бандиты требовали с них выкуп за право проезда. Однако если это будет делаться по справедливости и никто не станет убивать крестьян и торговцев ради их пожитков, страна все равно окажется в выигрыше, как это ни называй.

Он отправил вдоль реки автономные отряды зеленых и желтых цветомагов, чтобы те расчистили русло, обеспечив судоходство. Если Владыка и был мерзавцем, он был мерзавцем дальновидным, поскольку даже если Лив и не понимала смысла всех его приказов, для нее было очевидно, что он жертвует огромным количеством своих извлекателей и бойцов ради благополучия Тиреи. Разумеется – говорила Лив ее циничная сверхфиолетовая натура, – в конечном счете он сам же от этого и выиграет. Армия в походе не может обеспечивать себя провиантом и не всегда может рассчитывать на грабежи, чтобы расплачиваться с солдатами, так что сильная экономическая база впоследствии значительно увеличит его силы.

– Лорд Ариас, – продолжал Цветной Владыка, – я хочу, чтобы вы отобрали сотню своих жрецов, достаточно молодых, чтобы у них хватало рвения, но и достаточно взрослых, чтобы разбираться в основных принципах веры, и разослали их по всем сатрапиям распространять благую весть о грядущей свободе. Ваша главная цель – города. Отдавайте предпочтение местным уроженцам, где это возможно. Расскажите им без утайки, какого противостояния им следует ожидать; не исключено, что у нас будут мученики во имя Дазена. Сразу же начните готовить новую волну фанатиков, чтобы пополнить ущерб. Я буду ждать от вас регулярных докладов, и присылайте их с надежными людьми. Там, где преследования будут слишком жестокими, мы всегда сможем заключить соглашение с Орденом Разбитого глаза, не так ли?

Лорд Ариас поклонился. Это был аташиец с типичными для его народа ярко-голубыми глазами, оливковой кожей и пышной бородой, заплетенной в косички и унизанной бусинами.

– Мой повелитель, как вы нам прикажете действовать на Большой Яшме и в самой Хромерии?

– Хромерию оставьте в покое, с ней будут разбираться другие. На Большой Яшме следует действовать с величайшей осторожностью. Там мне больше нужны глаза и уши, нежели рты, вы понимаете меня? Пошлите ваших лучших людей – и только в сам город. Пускай они сеют недовольство в тавернах и на рыночных площадях, а лучше пусть ищут тех, кто уже недоволен, и едва слышно нашептывают им на ухо, что наше движение, возможно, заслуживает их внимания. Замечайте таких недовольных, чтобы впоследствии привлечь их на свою сторону, но не делайте никаких резких движений! Они там далеко не дураки. Не забывайте, что Хромерия тоже может попытаться подослать к нам шпионов.

– Вы уполномочиваете меня послать туда Орден? – уточнил лорд Ариас.

– Лучшие люди Ордена уже там или на пути туда, – ответил Владыка. – Однако я хочу, чтобы вы использовали их скорее как иголку, нежели как дубину, вам понятно? Если наши действия будут раскрыты преждевременно, все предприятие обречено на провал. Судьба революции в ваших руках!

Лорд Ариас погладил бороду, застучав желтыми бусинами.

– В таком случае, полагаю, мне придется самому обосноваться на Большой Яшме и вести дела оттуда.

– Согласен.

– И мне потребуется финансирование.

– А вот здесь, как легко предугадать, мы сталкиваемся с трудностями. Я могу дать вам десять тысяч данаров. Знаю, это лишь малая часть того, что вам понадобится, но у меня здесь люди, которых нужно кормить. Проявите творческую инициативу.

– Может, хотя бы пятнадцать? Купить дом на Большой Яшме – это уже…

– Придумайте что-нибудь. Если я смогу, то через три месяца пришлю вам еще.

Остаток дня прошел в решении более прозаических вопросов: отдаче распоряжений о том, где и как расквартировать армию; запросах о выдаче денег на провизию, на новую одежду и обувь, на новых лошадей и рогатый скот. Кузнецам и рудокопам следовало заплатить за их работу; иностранные лорды и банкиры требовали возврата выданных ранее ссуд; другие просили распорядиться о привлечении местных жителей и пришедших с армией маркитантов к расчистке дорог, разведению костров, восстановлению переправ.

Только Лив, единственную из всех собравшихся, ни разу не попросили о совете по какому-либо вопросу. Даже к казначейше Владыка пару раз обращался за помощью. Эта миниатюрная женщина носила гигантские корректирующие линзы и непрестанно теребила маленькие счеты, которые принесла с собой. Сперва Лив решила, что она попросту нервничает и поэтому щелкает костяшками, однако через какое-то время, когда та изложила дюжину различных способов, при помощи которых Владыка может структурировать свои долги, чтобы добиться наибольшей выгоды, Лив поняла, что казначейша действительно все это время без перерыва подсчитывала цифры.

В конце концов, попросив одного из советников перечислить оставшиеся на повестке дела, Владыка решил, что все они могут подождать до завтрашнего дня. Распустив совет, он жестом пригласил Лив следовать за ним.

Вместе они поднялись по лестнице в его апартаменты и вышли на огромный балкон.

– Итак, Аливиана Данавис, скажи мне, что ты сегодня увидела?

– Милорд? – Она пожала плечами. – Я увидела, что работа правителя гораздо более сложна, чем я могла себе вообразить.

– Сегодня я сделал для Гарристона – и для Тиреи – больше, чем Хромерия за шестнадцать лет. Не то чтобы я ожидал за это благодарности. Принудительный труд по уборке города едва ли сделает меня популярным, но это лучше, чем оставить добро лежать и гнить, или ждать, пока его разграбят мародеры и бандитские шайки.

– Да, милорд.

Он вытащил из кармана плаща тонкуюзигарро – щепотку табака, завернутую в лист крысьей травы, – зажег ее прикосновением пальца, излучающего под-красный, и глубоко затянулся. Лив с интересом посмотрела на него.

– Мой переход от плоти к люксину не был безупречным, – пояснил Владыка. – Результат вышел лучше, чем у кого бы то ни было за последние несколько веков, но тем не менее я допустил некоторые ошибки. Болезненные ошибки. Конечно, то, что начинать пришлось с обугленной развалины, не облегчило мне задачу.

– Что с вами произошло? – осторожно поинтересовалась Лив.

– Может быть, я расскажу тебе в другой раз. Сейчас, Аливиана, я хочу, чтобы ты подумала о будущем. Я хочу, чтобы ты начала мечтать!

Он поглядел на залив: поверхность воды усеивал мусор, набережные были завалены обломками. Омнихром вздохнул.

– Вот город, который мы захватили! Жемчужина пустыни, которую Хромерия постаралась уничтожить, как могла.

– Мой отец пытался его защищать, – возразила Лив.

– Твой отец – великий человек, и я не сомневаюсь, что именно это он и намеревался сделать. Но твой отец поверил лживым басням Хромерии.

– Мне кажется, его шантажировали, – проговорила Лив.

Внутри у нее было пусто. Призма – человек, которым она так восхищалась, – не просто шантажировал ее отца, чтобы заставить его себе помогать, но делал это с ее же помощью. Правда, Лив не знала, как именно он этого добился, но это было единственное, что приходило ей в голову в качестве объяснения, почему ее отец согласился сражаться на стороне своего заклятого врага.

– Надеюсь, что это действительно так.

– Что? – переспросила Лив.

– Потому что если это так, то, значит, еще не поздно все изменить. Я был бы счастлив, если бы твой отец был рядом с нами. Он грозный противник. Превосходный воин, блестящий! Мы выясним этот вопрос. Но боюсь, Лив, что он так долго слушал их лживые речи, что вся система его восприятия была извращена. Может быть, он в состоянии увидеть несколько растущих на поверхности сорняков, но если сама почва отравлена, как он сумеет распознать правду? Вот почему наша надежда в первую очередь на молодежь.

Солнце уже садилось, и с Лазурного моря задул свежий ветерок. Цветной Владыка глубоко затянулся своей зигарро и устремил взгляд на кончик, по-видимому, наслаждаясь его красноватым светом.

– Лив, я хочу, чтобы ты попыталась вообразить мир без Хромерии. Мир, в котором женщина сможет поклоняться любому богу, которого сочтет подходящим. Где положение извлекателя не означает смертный приговор с отсрочкой в десять лет. Мир, в котором глупцы не оказываются на троне благодаря случайности рождения, где успех человека определяется его способностями и упорством, и больше ничем. Где нет владык помимо тех, кого поставила властвовать сама природа. Где нет рабов – вообще. Рабство – проклятие Хромерии! В нашем новом мире женщину никто не станет презирать из-за того, что она тирейка, – но это не будет и почетным знаком. Я сражаюсь не за то, чтобы сделать Тирею чем-то высшим; в нашем новом обществе это попросту не будет иметь значения. Какие у тебя волосы, какие глаза – все твои отличительные особенности будут лишь придавать тебе интереса, но не более того. Мы станем светом для мира! Мы откроем Врата Вечной ночи, закрытые Люцидонием, и проложим пути через Шаразанские горы. Любой найдет у нас желанный прием, кем бы он ни был!

В каждом городке, в каждой деревушке будут учить магии – и я не сомневаюсь, что мы обнаружим множество людей, обладающих талантами, которые можно будет использовать для улучшения их собственной жизни и жизни окружающих их людей, а не для удовлетворения прихотей и амбиций губернаторов и сатрапов. И думаю, по мере роста наших знаний выяснится, что все люди – все до единого! – поцелованы светом. Настанет день, когда извлекать цвета будет каждый. Подумай, сколько гениев существует в магии даже сегодня – гениев, которые могли бы изменить мир! Но на настоящий день… может быть, они тирейцы и не могут себе позволить поступить в Хромерию. Или парийцы и их семья не в фаворе у деи. Или илитийцы – и считают магию воплощением зла, потому что они погрязли в предрассудках. Подумай, сколько полей остаются непаханными, сколько детей голодают без хлеба, которого у них нет, потому что нет зеленых извлекателей, чтобы удобрять поля! Руки Хромерии по локоть в крови, и они даже не осознают этого! Это медленный яд, незаметная смерть. Капля за каплей Хромерия высасывает жизнь из сатрапий. Вот за что мы сражаемся, Аливиана. За другое будущее. И победа не дастся легко: слишком многие получают слишком много от сложившегося коррумпированного порядка, чтобы легко от него отказаться. Они будут посылать людей, чтобы те умирали вместо них. Это разрывает мне сердце! Они приносят в жертву тех самых людей, которым мы собираемся дать свободу! Но мы их остановим. Мы позаботимся о том, чтобы они не смогли этого повторить. Новые, еще не рожденные поколения получат в наследство лучший мир, чем тот, который достался нам.

– Все, что вы говорите, звучит привлекательно, – с сомнением проговорила Лив, – но чтобы узнать вкус супа, надо его попробовать, не так ли?

Омнихром широко улыбнулся:

– Совершенно верно! Именно этого я и хочу от тебя, Лив. Извлекай! Прямо сейчас! Извлекай сверхфиолетовый – и думай. И говори мне, что ты думаешь. Тебя никто не накажет, независимо от результатов.

Она повиновалась, принявшись впитывать в себя этот внеземной, невидимый свет, позволяя ему курсировать по своему телу, чувствуя, как он отделяет ее от ее эмоций, погружает в пространство гиперрациональности, почти бестелесного разума.

– Вы практичный человек, – произнесла она ровным голосом: под властью сверхфиолетового любые эмоции кажутся ненужным излишеством. – И возможно, также романтик. Странное сочетание. Однако вы целый день выполняли различные задачи, и есть вероятность, что я попросту последняя в списке. Не могу сказать, прелюдия ли это к соблазнению, или вам просто нравится вызывать восхищение у женщин.

В глубине сердца она была сама шокирована тем, что сказала, – какова наглость! Однако вместо того чтобы отдаться на волю приливающему румянцу, Лив еще глубже занырнула в сверхфиолетовое бесстрастие.

– Редко можно встретить мужчину, который не теряет голову из-за женщин, теряющих голову от него, – насмешливо отозвался Владыка.

– То есть мое последнее предположение верно, как это ни банально.

Ему нравилось ее внимание, ее растущее восхищение – но за весь разговор он почти ни разу не прикоснулся к ней, даже когда у него был повод это сделать. Говоря, он не пытался наклониться или подойти ближе. Она занимала его интеллектуально, но не телесно.

– Вы не собираетесь меня соблазнять, – продолжала Лив.

Кажется, Владыка не был в восторге от этого замечания.

– Увы, пожар, унесший из моей жизни так много другого, также лишил меня простых радостей плоти. Не то чтобы я их презирал – но резвиться, как делают зеленые, мне навсегда заказано.

Учитывая неподвижность черт, вызванную шрамами от ожогов, и обездвиженность люксинами, которые он вживлял себе в кожу, было трудно прочесть на его лице хоть что-то, за исключением самых явных выражений; однако она напомнила себе, что это еще не значит, будто он неспособен чувствовать тонко и глубоко. Его глаза наполнялись то одним, то другим цветом, однако Лив подозревала, что и они могут служить надежным индикатором его эмоций, лишь когда эмоции действительно очень сильны. Это делало Владыку чем-то наподобие шифра.

Сверхфиолетовые любят шифры. Точнее, любят их разгадывать.

– Ты знаешь, кем я был прежде? – спросил Цветной Владыка.

– Нет.

– И я тебе не скажу. Знаешь почему?

– Потому что вы не хотите, чтобы я знала? – предположила Лив.

– Нет. Потому что сверхфиолетовые обожают раскапывать всякие секреты. И если я не задам тебе работу раскопать что-нибудь, не имеющее для меня значения, у тебя может хватить ума раскопать что-нибудь такое, что я предпочел бы оставить в тайне.

– Дьявольский план, – одобрительно произнесла она.

Из него вылетел сноп люксина, врезавшись ей в грудь. Лив пошатнулась, потеряла связь со сверхфиолетовым – и обнаружила, что что-то крепко держит ее за шею. Брыкаясь, она поняла, что больше не стоит на ногах. И не просто не стоит: она висела за краем балкона, удерживаемая люксиновым кулаком, целиком обхватившим ее голову!

Она ухватилась за кулак, пытаясь втащить себя наверх, сделать глоток воздуха, расслабить хватку – в панике она даже не понимала, что это последнее, что ей сейчас нужно: если бы она упала с такой высоты, то разбилась бы насмерть. Ее голова была горячей, вены вздулись, глаза, казалось, готовы были лопнуть.

Глаза Цветного Владыки были ярко-красными и пылали, словно угли. Он моргнул; поверхность глазных яблок залил желтый, и Лив почувствовала, как ее перенесли через перила обратно на балкон. Кулак разжался. Она упала на пол, заходясь в кашле.

– Я… Хромерия демонизировала нас и наше дело, – проскрежетал Владыка. – В буквальном смысле: они изображают нас настоящими дьяволами. Я не терплю, когда добро называют злом, а зло – добром. Я… моя реакция была слишком импульсивной.

Лив чувствовала, как ее трясет, и стыдилась этого. Ей казалось, будто она вот-вот заплачет. «Ты из рода Данависов! – напомнила она себе. – Ты храбрая, сильная, ты не станешь закатывать истерику, словно девчонка! Ты – женщина, тебе семнадцать лет. Ты достаточно взрослая, чтобы иметь собственных детей. Ты не позволишь себе потерять самообладание!»

Поднявшись, она сделала реверанс, лишь самую малость пошатнувшись.

– Приношу мои извинения, милорд. Я не хотела вас оскорбить.

Владыка глядел поверх залива, положив ладони на перила. Обнаружив, что выронил свою зигарро, он закурил другую.

– Не смущайся из-за того, что тебя трясет, это нормальная телесная реакция. Я видел самых бесстрашных ветеранов, которых трясло не меньше. Это выглядит как слабость только из-за твоего смущения. Не обращай внимания. Это пройдет.

Он вскинул голову:

– Итак…

– Итак, у вас есть план касательно меня.

– Разумеется.

– И вы не собираетесь мне говорить, в чем он заключается.

– Умная девочка! Я собираюсь приставить к тебе наставника, который будет отвечать на все твои вопросы – ну почти.

– За исключением этого?

Владыка ухмыльнулся:

– Будут и другие пробелы.

– И кто этот наставник?

– Ты узнаешь, когда его увидишь. А теперь иди. Мне еще нужно закончить несколько более мрачных дел, прежде чем зайдет солнце.

### Глава 16

Когда Кип вышел из покоев Андросса Гайла, снаружи его поджидал Железный Кулак. Как обычно, он выглядел огромным и подавляющим, но Кип, который успел немного узнать командующего Черной гвардией, подумал, что его лицо выражает скорее любопытство, чем что-либо другое.

– Мне доводилось видеть сатрапов, выходивших из этой комнаты с более жалким видом, – заметил Железный Кулак.

– Правда? – спросил Кип. Он чувствовал себя совершенно уничтоженным.

– Нет. Я просто пытался тебя подбодрить.

Железный Кулак тронулся вдоль по коридору, и Кип пристроился рядом.

– Кип, я хочу пригласить тебя на подготовительные курсы для вступления в Черную гвардию.

– Ну да, ну да. Не то чтобы я обладал какими-то особыми качествами. Просто этого потребовал мой отец.

Кипу казалось, что он всего лишь подумал это, и только услышав вылетевшее из его рта слово «отец», осознал, что снова споткнулся о собственный длинный язык. Железный Кулак встал как вкопанный, повернулся к Кипу, меряя его разъяренным, угрожающим взглядом.

– Ты что, подслушивал?

Кип сглотнул и кивнул.

«Я же не нарочно!»

Однако на этот раз слова не сумели выскользнуть из его губ. Любые оправдания съеживались в доменном пламени командирского неодобрения.

– В таком случае ты знаешь, что в конце концов я буду вынужден тебя принять. Только от тебя зависит, насколько мучительным это окажется для нас обоих.

Грудь Кипа словно бы обмотали тяжелой цепью, бросили его в море и велели плыть к дому. Железный Кулак двинулся дальше, больше не останавливаясь и не замедляя шага. Они вышли из Башни Призмы, пересекли огромную площадь между семью великими башнями Хромерии и подошли к широкой лестнице, уходившей под землю.

Они начали спускаться, и Кип наконец осознал, насколько Хромерия огромна. Она не исчерпывалась гигантскими башнями с соединявшими их в воздухе переходами, а также площадью с тысячами людей, двигавшихся в разных направлениях по самым различным делам, касавшимся Семи Сатрапий, – все это продолжалось и под землей, где обнаружилось огромное помещение с потолком высотой в добрых двадцать шагов над полом. У каждой из семи башен здесь имелись свои корни, свои входы и выходы. Здания и склады, казармы, столовые, даже несколько жилых зданий заполняли полость, во многих местах доставая до потолка; одни были сделаны из камня, другие из люксина. Повсюду буйствовали яркие краски, и, хотя все это находилось под землей, здесь не было ни темноты, ни затхлости. Мерцающие кристаллы всех цветов пылали, словно факелы, забирая солнечный свет сверху и щедро расплескивая его по всему помещению. Огромные вентиляторы, вделанные в потолок с разных сторон, всасывали и выдували воздух, так что над всем пространством постоянно дул легкий ветерок. В центре находился большой зал, а сбоку от него – тренировочные площадки.

– В начале каждого нового курса устраивается лотерея. Некоторые получают случайные номера, однако наследники Черных гвардейцев и те, кто вылетел с предыдущего курса, но занимал верхние позиции, имеют право выбирать последними. Это большое преимущество. Ты должен будешь драться за свое место, но только три боя. То есть, например, если ты выберешь десятую позицию, тебе придется драться с десятым, одиннадцатым и двенадцатым. Впрочем, это только начало; в последующие недели ты вполне сможешь подняться вверх по списку и с еще большей легкостью спуститься. Ради твоего отца я готов сделать только одно: тебе будет позволено выбирать последним. Не выбирай слишком высокую позицию, иначе придется расплачиваться кровью, но не выбирай и совсем низкую. Каждый месяц мы исключаем тех, кто стоит в списке на семи последних местах.

Железный Кулак целеустремленно двигался вперед, не обращая внимания на подземное великолепие. Кип шел следом, напряженный, сжимая и разжимая кулак обожженной руки. Он делал это сознательно, кривясь от боли. Вскоре они с командующим предстали перед группой из сорока девяти юношей и девушек, одетых в свободные бежевые рубашки и штаны. У каждого на левой или правой руке была по меньшей мере одна повязка того цвета, который он извлекал. Хотя Кип знал, что женщин в Хромерии было значительно больше, чем мужчин, в этом классе потенциальных гвардейцев их насчитывалось только десять.

Все они были молоды, хотя и старше Кипа – на вид, в основном от шестнадцати до восемнадцати лет. У каждого к груди с левой стороны был прикреплен начертанный древнепарийским шрифтом символ, о смысле которого Кип мог только догадываться – кажется, цифры? И вроде бы курсанты были выстроены в соответствии с этими цифрами: семь шеренг по семь человек.

Среди всех этих новых для него вещей больше всего в глаза Кипу бросилось то, как его новые сокурсники смотрели на Железного Кулака – так, словно он был богом. Его самого они, казалось, даже не заметили. Их учитель выглядел впечатленным не меньше остальных. Это был невысокий бритоголовый человек с рельефно выступающей мускулатурой, в форменной рубашке с короткими рукавами, выгодно открывавшими его массивные бицепсы.

Командующий подал знак, и курсанты разошлись, за несколько мгновений сформировав широкий круг. Он не был безупречным – несколько человек еще толкались или переходили, ища себе место, – но это все равно впечатляло, ведь класс, как было известно Кипу, был собран совсем недавно.

– Кип! – Командующий жестом показал Кипу на середину круга.

«О нет!»

Кип шагнул в середину.

– Это Кип Гайл. Он присоединяется к вашему курсу. Как вы знаете, это означает, что один из вас, стажеров, должен его покинуть. Черная гвардия – элитное подразделение, у нас нет места для балласта. Так что, Кип, выбирай. Бой длится пять минут или же до тех пор, пока один из бойцов не запросит пощады или не будет нокаутирован. Как и во всех испытательных боях, нанесение необратимых увечий противнику приводит к исключению с курса.

Кип не сомневался, что проиграет: он даже правил-то не понял как следует. Весь его опыт драк сводился к маханию кулаками в надежде отогнать от себя Рамира – прежде, в их городишке, – и то это ему никогда не удавалось. Получать удары он умел отлично, но вот наносить их…

– У тебя есть какие-нибудь вопросы или ты готов выбрать свое место? – спросил Железный Кулак.

– Итак, если я проигрываю, то меняюсь местами с тем, кто меня побил, или просто спускаюсь на позицию ниже?

– Это не арифметическая задачка, Кип.

«А что же еще?»

Железный Кулак поморщился.

– Просто спускаешься, – ответил он.

Кип напустил на себя загадочный вид и воззрился в даль перед собой:

– В моем будущем я провижу страдание!

Он игриво направил оба указательных пальца, выставленных, словно пистолеты, на высокого, стройного молодого парийца, на груди которого красовался номер один. Никто не засмеялся. Ничего, возможно, они еще посмеются, когда Кипу надерут задницу.

Юноша вступил в круг. На его лице отразилось беспокойство – за Кипа.

– Какие правила, командующий? – спросил он.

– Без очков, – отозвался Железный Кулак.

Кип и номер первый вручили ему свои очки – юноша оказался зеленым-синим бихромом.

Железный Кулак многозначительно кашлянул.

– И без фокусов, Перекрест!

Перекрест? Его правда зовут Перекрест?

– Разумеется, сэр, – отозвался тот. – Сэр, а что делать с его раненой рукой? Я могу ее блокировать?

– Не бей по ней специально. Но если она пострадает, что ж, значит, пострадает.

Высокий юноша оживленно кивнул и встал напротив Кипа. Кип видел отблески недоверия на лицах других курсантов, глядящих на него. Похоже, он не произвел на них особенного впечатления. Никто не верил, что он может победить. Черт побери, он и сам-то в это не верил! Хотя бы проиграй с достоинством, Кип. Проиграй так, чтобы они стали уважать тебя за твою храбрость.

«Храбрость? Они смотрят на меня как на слабоумного!»

Перекрест возвел взгляд к небу и сделал знак треугольника, поднеся большой палец к правому глазу, средний к левому, указательный ко лбу. Затем коснулся треугольником рта, сердца и обеих ладоней: три и четыре, совершенная семерка. Религиозный юноша. Будем надеяться, он не забудет о добродетели милосердия.

Повернувшись к Кипу, Перекрест отсалютовал ему, приложив оба кулака к сердцу и слегка поклонившись. Кип ответил тем же.

– Начинайте! – велел Железный Кулак.

Высокий юноша двинулся первым – и быстро. Он оказался рядом с Кипом прежде, чем тот успел отреагировать, врезался в него всем телом и захватил ногу Кипа своей ногой, блокируя его удар и толкнув его бедрами. Кип тяжело рухнул наземь, успев только схватиться за Перекреста, чтобы утащить его с собой.

Юноша дал ему себя уронить. Его длинные, гибкие конечности обвились вокруг Кипа. Кип двинул локтем, но дистанция была такой короткой, что ему не удалось вложить в удар большой силы. Потом Перекресту каким-то образом удалось завладеть его рукой. Он перекатил Кипа на спину, его ноги, словно ножницы, сомкнулись на его шее, сдавили…

Темнота.

Кип понятия не имел, сколько пролежал без сознания. Он очнулся, часто моргая. Кажется, недолго – все остальные по-прежнему стояли вокруг.

– Один бой проигран, – объявил Железный Кулак. – У тебя десять секунд до следующего.

Кип с трудом поднялся на ноги. Несколько сокурсников обступили Перекреста, хлопали его по плечу, поздравляя с легкой победой. Кип не мог вызвать в себе неприязни к этому парню: тот разгромил его безо всякой злобы и не причинив ненужных страданий.

Второй парень был плотным и голубоглазым, как и сам Кип, – может быть, только наполовину париец, поскольку его кожа была не намного темнее Киповой. Он поклонился, и Кип поклонился ему в ответ, гадая, какая новая боль ему уготована.

Кип и номер второй принялись осторожно кружить вокруг друг друга, однако взгляд парня постоянно обращался куда-то вверх, прочь от Кипа. Сперва тот не мог понять почему. Потом он увидел глаза своего противника: в белках то появлялись, то пропадали тоненькие синие прядки. Спускались вниз, в его тело. Собирались в кулаках. Если бы парень не был таким светлокожим, Кип не смог бы этого заметить. Это был один из главных недостатков светлой кожи – и именно поэтому Черная гвардия называлась черной, хотя и не всегда состояла из чернокожих извлекателей.

Однако поскольку на них не было очков, парень мог вытягивать лишь по крошечной порции синего света за раз. Ему приходилось отводить взгляд от Кипа, смотреть на один из синих кристаллов у них над головами, брать оттуда сколько получалось, после чего снова обращать взгляд к Кипу. Без синих очков процесс получался долгим.

И Кип, медленно кружа вокруг парня, давал ему необходимое время.

– А, какого черта! – воскликнул Кип и бросился на него.

Он попытался ударить. Удар был блокирован. Второй удар попал парню в плечо – но Кипу пришлось нанести его левой рукой. Он почувствовал, как рвутся незажившие рубцы. Кисть его руки словно бы окунули в пламя.

В его живот врезался кулак; второй скользнул вдоль руки, когда он согнулся пополам. Кип пошатнулся, отступил назад, и это лишило почти всей силы третий удар, направленный ему в нос. Впрочем, глаза у него все же заслезились. Он стоял, моргая и пошатываясь, удивленный тем, что противник позволил ему уйти, не развивая свой успех.

Потом он понял, почему так произошло.

В руках парня формировался синий посох, медленно растягиваясь, словно расплавленное стекло.

Кип метнулся к нему и схватился за незаконченное изделие. Стоило его пальцам сомкнуться, погрузившись в кристаллизирующийся люксин, как внезапно он ощутил с ним связь, как если бы извлек и сформировал его сам.

Сквозь незапечатанный люксин он почувствовал присутствие второго мальчика, его волю, которая за мгновение до этого была такой сфокусированной, а сейчас рассыпалась, смятая Киповым вмешательством. Кип вырвал у мальчика посох и запечатал люксин.

Синий посох, слегка искривленный в том месте, где за него хватались руки бойцов, тем не менее был высотой в рост любого из них и как раз нужной толщины, чтобы его можно было удобно обхватить. Не обращая внимания на боль, Кип схватил его перевязанной левой рукой и крутанул, так что нижний конец врезался парню под колени. Послышался звонкий шлепок, и парень, все еще ошеломленный, рухнул на землю. Он даже не пытался уйти от удара – просто стоял, словно бык на бойне. Упав, он скорчился, и Кип, переступив через тело, приставил конец посоха к его горлу.

– Бой закончен! – провозгласил Железный Кулак.

Кип отступил в сторону. Когда извлекаешь синий, гораздо проще повиноваться приказам, чем, например, когда извлекаешь зеленый.

Парень на полу простонал, оглушенный, медленно приходя в себя.

– Прошу прощения, сэр, – обратился к командующему Перекрест, – но что это было?

Железный Кулак сдвинул брови:

– Мы не собирались учить вас этому до конца следующего года. Кип, кто тебе показал эту технику?

Тот мог только беспомощно развести руками.

– Это называется перехват воли, или взлом воли. Инструктор Фиск?

Мускулистый учитель выступил вперед.

– Официально это называется насильственной транслюцификацией. Люксин не обладает памятью, он не может быть «моим» люксином или «твоим» люксином. Если произошел физический контакт с незапечатанным люксином того цвета, который ты способен извлекать, ты можешь его использовать. То, что мы сейчас видели, было поединком воль двух извлекателей, и Кип взломал волю Гратцнера.

Парень, которого победил Кип, промямлил:

– Но… но… я даже не знал, что он делает!

– Он и сам не знал, что делает, – отозвался учитель. – Верно, Кип?

– Э-гм, да, сэр.

– Тебе еще повезло, что ты не остался полным идиотом, Гратц, – сказал инструктор Фиск.

Какой-то паренек из толпы вполголоса буркнул:

– Полным – пожалуй, нет, а вот идиотом? Хм-м…

Раздалось несколько смешков – впрочем, кому-то хватило чувства приличия скрыть их за кашлем.

– Ну так что, Адрастея, бросишь Кипу вызов? – спросил Железный Кулак.

– О черт… – пробормотал парень. Это был тот самый, что отпустил шутку насчет Гратцнера.

– Сэр, – вставил Кип, – я думал, если я выиграю схватку, на этом все будет закончено.

– С чего бы это? Победа – это только начало.

Кип сглотнул.

Адрастея тоже, казалось, не испытывал особенной радости по поводу грядущего поединка. Единственный из курсантов, он не носил повязки, показывающей, какой цвет он извлекает. У него были прямые черные волосы до плеч, подвязанные золотистым шарфом, и выразительные голубые глаза. Черты лица выдавали в нем аташийца, кожа была лишь слегка смуглой – едва достаточно для Черной гвардии. Низенький и худощавый, в болтающейся на нем рубашке и мешковатых штанах, он выглядел, пожалуй, лет на тринадцать.

Странная прическа… Впрочем, Кип мало что знал о людях – может быть, длинные волосы теперь в моде? И имя странное… и довольно пухлые губы…

– А-а! Так ты девчонка! – воскликнул Кип. Просто вырвалось.