Алекс Рок
Последний из Двадцати

Глава 1

Сначала ему в ноздри ударил резкий запах мокрой псины, и только затем все остальные. Он слышал, как во мгле ночи, под тусклым блеском звёзд, они пробираются в тенях.

Пробираются по его душу.

Рун зажмурился на мгновение, двинул ногой, знаком притушил костёр – лизавший ночь языками пламени огонь почти совсем унялся. Молоко в продолговатом, глиняном графине казалось холодным – чародей нехотя сорвал восковую печать, сделал пару глотков; потянулся за булкой. Ночных гостей ждать не долго, но это не значит, что следует их встречать голодным. У хлеба был привкус абсолютно тухлого сегодня.

Первым выскочил боёвой пёс. Всклоченная холка, грива торчащих во все стороны колючек, желтые, горящие злобой глаза. Пёс перед атакой припал на передние лапы, грозно оскалился, ночную тишь тут же прорезал едва слышимый рык.

Рун в одно мгновение оказался на ногах – в конце концов, он знал, что всё закончится именно этим. Для пса это словно стало сигналом – не медля, он бросился на свою добычу. Чародей рывком опрокинул флягу: молочный след вырвался, застыл, обратился ледяными острыми брызгами, намертво прилип к сосуду. Новоявленный клинок плашмя ударил по животному, опрокинул наземь, заставил несчастного болезненно взвыть. Не растеряв желания опробовать ляжки Руна на вкус, он бросился вновь, но теперь волшебник был жестче: первым взмахом он отрубил псу переднюю лапу – бедолага тут же завалился наземь и обиженно заскулил. Парень прикончил его быстро и без сожаления.

Хозяева поспешили следом. Пса они будто пустили только ради того, чтобы проверить хвалёную проворность чародеев. Рун сплюнул наземь, видя как из-за деревьев появляется один, второй, третий…

Разбойники – по ним было понятно сразу. Тот, что был выше остальных, перекидывал небольшой топорик из руки в руку и прятал лицо за холщовым капюшоном. Второй оказался автоматоном и очень даже хорошим – Рун за всё время так и не услышал, как скрипели его шарниры. Своим оружием он избрал малурит: посох, расписанный вдоль и поперёк магическими рунами. Снаряды, начертанные на нём пылали тускло сиреневым даже из под маскирующей обернутой вокруг тряпицы.

Третий размахивал цепью, пытаясь обойти волшебника по кругу. Рун не вглядывался, но точно знал, что уже видел эту троицу сегодня – на постоялом дворе, когда мельком и случайно показал символ одного из двадцати. Ошибка, которой не следовало повторять впредь.

Напали сразу же и не сговариваясь – верно, именно эту троицу и прозвали призраками тракта. Каждый селянин, от самого Шпиля до Достенья трясся при одном только упоминании – грабили и не щадили никого. Что и говорить – былой порядок ушёл во тьму вот уже как полгода назад. По-другому просто и быть не могло.

Малурит вспыхнул, прежде чем исторгнуть из себя кривую, трескучую молнию. Рун вовремя отскочил – снаряд ударил в пенёк, на котором он сидел до этого, моментом обратив его в горелые щепки. Цепь зашелестела по воздуху, прошла у мага над головой, едва не щелкнула кончиком по сжимавшей клинок руке. Рун зло оскалился – пришло время и ему показать зубы.

Словно стрела, на ходу уклонившись от очередного выстрела малурита, чародей щелкнул пальцами. Ярко-рубиновый щит волнами вспыхнул, обволакивая руку юноши, чтобы через мгновение принять на себя удар топора. В глаза разбойнику, прямо под капюшон, брызнул сноп магических искр, здоровяк ухнул и пошатнулся. Рун, не теряя своего шанса, молочным клинком выбил оружие из рук противника, рубанул наотмашь – бандит отчаянно взвыл, а его бедро тут же украсилось широкой красной полосой. Заковыляв, пытаясь сохранить равновесие, он рухнул в кучу листьев. В висках у парня стучала отчаянная ярость, а здравый смысл тщетно пытался удержать непоколебимость и спокойствие. Рано возрадовавшись первым успехам, Рун почувствовал болезненный щелчок в районе колена. Сталь цепи ржавыми звеньями обмоталась вокруг ноги, вонзилась в кожу даже сквозь штанину. Если бы не лежавший в кармане брюк охранок – это бы точно закончилось переломом. Автоматон, успевший переначертить мелком новые руны на малурите, приготовился к очередному выстрелу. Паршивец с цепью дернул её на себя, повалив мага в ворох опавших осенних листьев – в лицо ударил запах сырой, влажной земли, во рту проявился металлический привкус.

– Чтоб вас… – зло, сквозь зубы выругался Рун и схватился свободной рукой за цепь. Магический импульс ударил по ней вспышкой – сталь, не выдержав, оглушительно лопнула. Звенья осколками оцарапали руку чародея, изодрали рукав куртки. Владелец цепи же взвыл – кажется, ему тоже досталось осколком, и Рун от всей души надеялся, чтобы поганцу выбило глаз. Молния сиреневым сгустком завилась вокруг малурита. Замерцавшие руны закружились вокруг изогнутого ствола, сплетаясь в боевое заклинание. Автоматон двигался циклично, входя в синхронизационный транс вместе со своим оружием. Молния застрекотала, изогнулась в воздухе, Рун успел раскрыть рот, вскинуть руки в защитном жесте. Молния врезалась ему прямо в грудь, пробила доспех, обожгла и отшвырнула. Ствол многолетнего и векового трещанника принял на себя тело чародея. Рун охнул, чувствуя, как что-то хрустнуло в спине и тут же отозвалось резкой колющей болью.

Бой ещё был не закончен. Грязно матерился разбойник с цепью, держась за окровавленной лицо; безуспешно пытался встать на ноги и молил собратьев о помощи здоровяк в капюшоне.

– Гус еганая, маг засратый! Я тебе твой знак так в гузно запихаю, что языком вычистишь, гнида, тварь! – голос у бандита с цепью оказался до безобразия хриплым. Обрывок цепи раскачивался из стороны в сторону и не обещал Руну ничего хорошего. И только автоматон был стоик и спокоен – сложно было ожидать чего-то другого от простой механической куклы.

Жаль, подумал волшебник. Жаль, что он так далеко от Шпиля – иначе бы он раскидал этих паршивцев ещё на подходе, а в назидание обратил бы их в сапоги или ночные горшки. Сейчас же ему оставались только малые крохи былого могущества. Но ведь и их должно было хватить, верно? Видят Архи, он того не желал, его вынудили: ладонь незаметно скользнула в сумку. Пальцы быстро отыскали необходимое: сухая мана была мягкой, словно глина. Растёртая меж пальцев, она тут же потекла по телу чародея, даруя ему сначала облегчение, а потом и новые силы.

Романтик с большой дороги наступил на молочный клинок ногой – тот, потеряв магическую концентрацию, побежал россыпью трещин, а после и вовсе белой жижей растёкся по земле. Крынка хрустнула под тяжелым сапогом, а сам разбойник склонился над Руном.

– Поколдуй мне, кляк, ну, давай, собака ты вшивая, голова кабанисья, ты… – разбойник не успел договорить. Цепь, которой он мгновение назад размахивал над головой, тут же обратилась в склизкую, ядовитую змею. Вскрикнув от ужаса, он попытался отшвырнуть её прочь, но та успела обвить руку несчастного. Зашипела, застрекотав раздвоённым языком, и принялась безжалостно жалить разбойника. Четвертый выстрел из малурита сорвался со ствола, но не возымел должного эффекта. Мгновенно оказавшийся на ногах Рун поймал сгусток руками: ладони обожгло, нутро трясло от перепонявшей его энергии, но маг знал – отпускать нельзя ни в коем случае. Обуздав непокорную стихию, словно плетью Рун наотмашь секанул механическую куклу, тот вздрогнул. Магическая программа, царившая в его голове, сбилась с положенного настроя. В воздухе тут же запахло горелым – из противника повалил густой жирный дым. Рун глянул в сторону: сквернослов валялся в густой траве у поваленного дерева. Устремив стеклянный взор в бесконечную мглу сегодняшней ночи. Змея с его руки скользнула прочь и заспешила спрятаться в камышах.

Скомкав молнию, словно бумагу, Рун отшвырнул её в сторону – она мячиком заскакала по земле, прежде чем иссякнуть и обратиться горстью горелых листьев на земле. Чудо, что не случилось пожара, пронеслось в голове мага, в следующий раз следует быть осторожней. И с молниями, и вообще…

– Поди прочь! Уйди, сволота, ты знаешь, кто я? – разбойник скулил, словно побитый пёс. Рун облизнул высохшие губы, нависая над ним дамокловым мечом. Набравшись смелости, лесной бродяга выхватил таившийся до этого за поясом нож, но Рун выбил его стремительным ударом. Кровь и злость, вперемешку с болью, кипящая в нём, действовали за него. Здравый смысл, теребя щуплый подбородок рассуждал, что вряд ли эта троица – тот самый призрак тракта. Тут справилась бы и простая солдатня, к тому же не троица, а двоица, потому что третий – автоматон и…

Автоматон…

Рун сообразил не сразу, а когда понял свою ошибку, попытался уйти в сторону – но было поздно. Ошейник, словно живой, бросился на него, обвил вокруг шеи. Круглые, металлические бляхи неприятно впивались в кожу, душили, жгли огнём. Нет ничего хуже для любого чародея, чем саффиритовая лазурь.

– Один из Двадцати? – послышался голос из темноты. Говоривший был краснокож, щупловат и старше своих подопечных. Он был стремителен и шустр, в каждом его движении сквозила сплошная уверенность. Рывком он потянул на себя чародея, словно непослушного пса, и тотчас же обмотал край верёвки вокруг дерева. Рун дёрнулся, но ошейник тотчас же сдавил, придушил, заставил уняться. Чародей знал, что стоит ему едва коснуться спутывающих его уз, как его от макушки и до кончика пят пронзит нестерпимой болью. А если уж он вздумает сотворить заклинание…

– И что ты у них делал, парень? Чистил нужники? Может, чай по утрам подавал?

Рун хотел огрызнуться, но незнакомец пинком опрокинул его наземь. Юноша видел, как зло в темноте сверкнули глаза старика, а в его руке появился нож. Ловким движением он срезал кожу сумочного ремня, ногой отшвырнул пояс подальше – знал, что тот таит в себе как минимум тысячу и одну неожиданность и не хотел рисковать. В голову Руну лезла назойливая, гадкая и неприятная мысль, что его дело – дрянь. Но больше всего его беспокоило другое: откуда у простых разбойников всё это? Автоматон, малурит и саффиритовая лазурь не лежат в канаве у дороги, а описать их стоимость в разумных пределах практически невозможно. Но всё-таки они у них были…

Старик выдохнул и как будто бы разом растерял добрую часть своих сил. Былая спешность растворилась в ночи, обратилась ленивой походкой. Нехотя, словно на каторгу, незнакомец шёл к раненому разбойнику – на бородатом лице последнего вдруг проявилась улыбка вперемешку с облегчением.

– Господин, йа… как хорошо! – раненый разбойник протянул к своему спасителю руку, но тот не ответил взаимностью. Припав на колено, он полоснул несчастного по горлу клинком, с омерзением обтёр его края о одежду убитого. Тот успел вскинуть руки, прежде чем недвижимо и навсегда осел. Рот раскрылся и застыл в беззвучном крике.

Он шёл к Руну, как сама неотвратимость. Чародей же ругал самого себя за беспечность – неужели весь опыт и умения, кои он копил годами, не могли предупредить его о таком? Мозг лихорадочно искал пути к освобождению и всюду натыкался на беспроглядный тупик. Где-то в глубине души начало просыпаться самое обыкновенное человеческое отчаяние…

– Привет, сопляк, – у старика был на редкость отвратный голо. Он играл старыми, но всё ещё полными силы мышцами. Клинок шустро нырнул в приветливо ждущие ножны. Подошёл, навис над юным чародеем, угрожающе покачал пальцем.

– Я всегда думал, что цепи – это лишь бабам на сиськи. И то не всегда идёт. А тут гля – чародейчик и ему прямо впору!

– Иди к Бледным! – зло каркнул в ответ придушенный чародей. Ошейник счёл это недопустимой дерзостью, стянулся сильнее. На лице старика заиграла неприятная, хищная ухмылка.

– А у Бледных на кую, сиднем сидя я сижу! Из под трубочки дымок, из под задницы… – старикашка поигрывал невесть откуда взявшимся ножиком, склоняясь к чародею. Он поставил свою ногу Руну на грудь, придавил – у парня схватило и без того слабое дыхание. Холодное лезвие коснулось щеки последнего из Двадцати. – Я могу так изукрасить твою мордашку сопляк, что Бледные тебя не признают. Потому что жизнь твоя ещё нужна, а вот про мордашку-то, про мордашку уговора не было. Начнём?

Нож зло сверкнул в лунном отблеске, но его хозяин вдруг выгнулся дугой, хрипло вскрикнул, выронил клинок. Всё ещё чудом держась на ногах, он обернулся, ухмыльнулся, покачал головой.

– Следовало ожидать, наверно. Мне следовало, да?

Вместо ответа ему в грудь ударился мощный, магический пульсар, отшвырнул прочь, словно игрушку. Старик глухо охнул и застыл чуть дальше чародея. Рун, наконец, облегчённо выдохнул…

Кошмары о былом. Сон первый

Поначалу все слышали только жуткий, ушираздирающий вопль. Он тащил за собой неизбывный ужас, убирающий людей с улиц быстрее, чем лесные чудовища. Старый Мяхар говорил, что маг должен являться эффектно и эффективно. А главное – громко. Пусть все слышат о том, что он идёт и прячутся в своих жалких халупах, ибо идёт Их Воля!

Старый Мяхар был бы доволен Руном…

В деревню чародей ворвался самым настоящим вихрем. Ветер, который он нёс на плечах, обрушился на ни в чём неповинные березки, пригнул их к самой земле: послышался треск ломаемой древесины. Воздух в тот же миг заполнился непрошенной свежестью, будто обещая скорую грозу.

Люди прятались, бежали по домам – неуклюжий толстяк подхватил на руки веснушчатую девчонку в попытке укрыться за забором. Пронёсшийся мимо него маг обдал его на прощание снопом вздыбившейся дорожной пыли. Толстяк закашлялся.

Рун спешил так, как не спешил никогда в своей жизни. Вести брехливыми псами ползли отовсюду, стекались нечистотами чужих языков, обращаясь в нечто невообразимое. Сплетни обрастали щупальцами лжи и чужого злорадства, норовя разорвать былое спокойствие и здравомыслие юного чародея – на Шпиль напали!

На Шпиль напали! – и это уже казалось смешным. Воображение не жалело красок, пытаясь хотя бы попросту представить участь нечистивцев. На долю несчастных должны были пасть страшные кары, а Рун убеждал самого себя, что попросту хочет принять в этом незатейливом развлечении хоть какое-то участие.

Признаться, что его гнал домой самый обычный, трепещущий страх он боялся, даже самому себе. Едва подобная мысль приходила в его вихрастую голову, как он тут же отбрасывал её в сторону. Чепуха и глупости – что такого могло случиться с Шпилем?

Ведь Шпиль – это Шпиль! Словно гигантская свеча, он возносился под самые небеса. От любого края Стены, даже в Каменном Лесу, нет ничего более величественного и прекрасного, чем он. Рун в долгой дороге вспоминал прикосновения – не к нему, к его силе. Казалось, таящуюся внутри него магию можно было черпать горстями. Да Рун вместе с товарищами так и делал. Магия перетекала в их тела, заполняя истощившиеся пустоты, сызнова превращая уставших путников в могущественных чародеев.

Вчера он вывернул наизнанку разбойника. Подлец пытался обокрасть его на базаре, сунув во время сдачи более мелкую монету. Рун не стал дожидаться адской агонии мерзавца, оставив его как наущение для местных. Из раза в раз, посылая вестового за помощью, селяне ползают на коленях, валяются в ногах и заламывают руки. Горести и напасти приходили к ним то болезнью, то неурожаем. Изредка в полях заводилось чудище – с большой земли, из-за Стены. И всё равно, получая милость чародеев, они таили за спиной по камню. Дети провожали его боязливым, а кто и злым взглядом, когда двоих из них он оставил рисунками на позорной стене. Сорванцы не скрывали радостных улыбок, когда говорили про нападение на Шпиль – на их беду Рун оказался поблизости.

Магические потоки внутри него иссякали один за другим, на плечи валилась самая обычная человеческая усталость. Он сулил самому себе обещания – одно слаще другого. Горячая ванна в мыслях манила теплыми объятиями не меньше, чем пуховая перина или объятия истосковавшейся по нему Виски. Он схватит её, зажмёт, и утащит в свою комнату, как обычно. Одна лишь мысль об этом заставила его улыбнуться. Не могло же быть такого, чтобы с Виской что-то случилось – она превратит любого, кто осмелится подойти к ней слишком близко в деревянную куклу. В детстве ей нравилось делать игрушки из симпатичных крестьянок.

Старосты в деревнях были один другого краше. Толстые и худые, сгорбленные и прямые, что твоя доска, они как на подбор были беззубы. Головы уродовали проплешины и крупные, разве что не с полевую мышь, вши. Хриплыми голосами и на все лады, держась за палку-клюку, они обещали господину магу всего и сразу: мягкую постель, девку покрасившее и горячий обед. Годы, что Рун провёл в качестве Несущего Волю давно приучили его к тому, что из горячего здесь лишь обещания, вместо постели – набитая пропахшей потом соломой тряпица, а девки… а от девок воняло.

Он не стал останавливаться в деревне, проскочив её на одном дыхании. Чутьё подсказывало ему, что где-то в ближайшем лесу водится нечто зловещее – надо будет доложить об этом Матриаху. Но это потом, сейчас больше всего на свете его беспокоил Шпиль.

Спокойствие мягким одеялом легло ему на плечи, едва он увидел возносящийся под самые облака штырь Шпиля. От сердца отлегло, а на смену былому волнению и страху, пришло сытое утешение, что все хорошо. Можно собрать остатки своих сил и обратить ближайший пень в небольшой домик ночнушку. Даже хруставолки, изредка завывавшие где-то неподалеку, скорее разбегутся, чем подойдут к импровизированному жилью хоть на шаг ближе. Звери словно нутром чуяли, где пахнет магией и предпочитали не связываться.

В такие моменты Рун осознавал только то, что даже у бестолковых тварей куда больше ума, чем у немытых селян.

Сухая мана в сумке юноши подходила к концу – он истратил её почти всю только ради того, чтобы как можно скорее вернуться к Шпилю. Далеко на горизонте он видел стремительность молнии, а по небу неестественно шустро плыло черное, грозовое облако. Несущие Волю следовали примеру Руна, возвращаясь домой. Юный чародей закусил нижнюю губу – былые мысли об отдыхе пропали сами собой. Он должен быть там, с собратьями, что бы ни случилось – ни этому ли Матриарх учила их всё время? Власть и сила, воля и единство – вот, что должен представлять из себя маг для любого, кто бросит на него взор.

Он ругал самого себя за глупость и волнение, вдруг прочно поселившееся в его душе. Чего он, в конце концов, надеялся увидеть по возвращении? Руины и кровь?

Дома были и руины, и кровь. День мгновенно омрачился, стал чернее ночи, и злой насмешкой навис над плечами Несущих Волю. Рун врезался в спину могучего собрата Нилтара – тот стоял сжимая и разжимая кулаки. Былые дворцы сейчас напоминали лишь обугленные останки. Потерянно и как-то слишком безучастно среди развалин бродила Касья. Шмыгая носом и что-то бормоча себе под нос, она вытаскивала из под серой пыли остатки былого – величия? Могущества? Роскоши? Рун не знал.

Страх был неприятным. Из скользкого червя он разросся до самой настоящей змеи, и неторопясь пробираясь меж лопаток у чародеев, вот-вот обещал обратиться в самого настоящего дракона. Склизким страхом он дышал им в шею, заставлял покрываться холодным потом, ужасаться при виде каждого тела, лежащего на грязной земле.

Надежда была мелкой и непостоянной. В истерике она отчаянно билась, желая доказать, что очередной труп принадлежит нападавшему. Стоило отдать ей должное – чаще всего она оказывалась права. Исковерканные до неузнаваемости разбойники буравили невидящим взглядом пустоту перед собой. Рун недоумевал – здесь, у Шпиля, их всех можно было вскипятить изнутри, обратить стаей бабочек, или отправить домой – частями.

Карка они нашли в своей кровати – бедолага даже не успел встать. Ему перерезали горло и, выколов глаза, засыпали горящих углей. Вместо рук торчали обугленные культи – мерзавцы боялись чародейских фокусов даже после смерти волшебника и решили обезопасить свои шкуры.

Завернутая в тряпицу, с застывшим ужасом на глазах, в россыпи столь дорогих ей книг лежала Гитра – едва её увидев, Руну стало дурно. Её раздирали на части, словно кусок мяса, когда она ещё была живой. Воздух вокруг пропитался запахом гнили и мертвечины. Слабый аромат маны, едва висящий в воздухе едва перебивал мерзкий дух.

Парень споткнулся и не сразу узнал в изуродованном нечто старого Мяхара. Старика обезглавили, и словно игольницу истыкали ножами – на нём не было живого места. Из распоротого живота небрежно вывалились потроха, словно крысам на поживу. Парень вздрогнул, желая бежать от жуткого зрелища прочь. Не веря собственным глазам, он отрицательно качал головой. Ему казалось, что вырвись он из Кошмарного, искалеченного Шпиля, обязательно сможет вернуться в тот, где все живы и здоровы.

Мастер Рубера держался до последнего. Наверно, сказал Нилтар, его убили последним. Учитель фехтования скорчился на полу с переломанными ногами и вывернутой шеей. Поодаль, насаженные на пики, торчали его оторванные руки. Кровь мерзко хлюпала под ногами юного чародея. Он шёл следом за старшими собратьями, цепляясь за края платья ветреной надежды. Страх смеялся над мальчишкой – он-то знал, что они вот-вот найдут Виску. Не в этой комнате, так обязательно в другой. Ну как? Готов? – спрашивал он каждый раз, как только Рун переступал порог очередной комнаты, и у парня сердце уходило в пятки.

У матриарха не было головы. Словно в насмешку, её усадили на её законное место, вогнав через шею деревянный кол. Изломанные руки словно вот-вот должны были исторгнуть из себя очередное заклинание или сплести хитрое проклятие. Голова пряталась на подносе, под закрывающей её крышкой. Когда её подняли, мальчишку вывернуло – он видел кровь и до этого, но видеть матриарха в таком состоянии оказалось куда выше его собственных сил. Ногой он задел оторванную ладонь одной из личных автоматонов властительницы Шпиля. Те лежали бесформенной кучей, словно брошенные хозяйкой игрушки. Из-под изодранного в клочья кожимита торчали изломанные механические потроха. Следом его взгляд пал на золотой перстень с крупным изумрудом. Словно не осознавая, что делает он поднял, надел на палец, запоздало понял, что это кольцо, что носила Матриарх. Он подавил в себе дикое желание тут же содрать побрякушку, вернуть теперь уже мертвой Властительнице Шпиля. Потом, сказал себе юный чародей, пусть пока побудет у меня…

Рун поймал себя на том, что рассматривает собственные ладони, пытаясь сделать хоть что-нибудь – магия, столь послушная всегда, сейчас отказывалась ему подчиняться и он начинал чувствовать себя беспомощным ребёнком посреди тёмного леса. Больше всего на свете ему сейчас хотелось убежать как можно дальше, но исковерканный, осквернённый шпиль не давал ему сделать и шага, просил остаться здесь. Нерешительность – такая незнакомая и неуютная, камнем легла на его плечи. Так было до тех пор, пока Кианор не ткнул его кулаком в спину. Бородатый, как и всегда, он буркнул ему что-то успокаивающее и Рун, сам не зная почему, кивнул ему в ответ, пошёл следом. Касья окликнула их из соседнего зала и они поспешили туда.

Страх ликовал и довольно потирал руки. Скольких они уже нашли? Почти всех? Настал черёд и твоей сладенькой девочки, юный чародей. Хочешь знать, что они с ней сделали? Как извращались, насиловали, наслаждались собственной властью и её беспомощностью? Под ногами хрустели миниатюрные ручки и головы разбитых фарфоровых кукол…

Когда он увидел её, в голове немного прояснилось. Страх сменил ликование на неуверенность и поспешил замолкнуть, буркнув лишь что в этот раз Руну попросту повезло. Обратив злорадство в жалость, он бросил чародею совет наколдовать как можно больше охранков – кто знает, что будет, если негодяи вернутся? В мысли ударил постыдный прилив радости, который он попытался сдержать – Виска была жива! Юная и наивная, как всегда, она что ребёнок пряталась под кроватью. От неё за версту разило сожженной до последней капли маной. Руки свисали обугленными клочьями – последняя защитница Шпиля обещала дорого продать свою жизнь. То ли разбойники бросили её здесь в назидание тем, кто вернётся, то ли у них не осталось сил возиться с её упрямством. Рун хотел верить во второй вариант, но прекрасно понимал, что те, кто смог оторвать руки мастеру Рубера, смог бы проглотить Виску даже не прожевав.

– Кровавые Крючья… из… Кровавые Крючья. Они звали себя… Кровавые Крючья!

Зарёванное лицо было красным от ужаса и слёз. Касья тратила последние остатки своего могущества, пытаясь привести руки чародейки в порядок – получалось у неё с переменным успехом. Кианор, лучше разбирающийся в залечивании ран велел ей отойти и сам взялся за дело.

Рун вертелся вокруг Виски, словно увидевший бездомного щенка мальчишка. Ему хотелось прижать её к себе, утянуть в безопасность своих объятий, стать для неё нерушимой стеной. Его отстраняли прочь – то Касья, то Нилтар, то Кианор, словно он здесь был вовсе лишним. Парень выглянул в то, что некогда было окном – нить дороги петляла, убегая огибая ближайшие сёла, тщетно надеясь укрыться в роще ближайшего леса.

– Мы должны их нагнать, – он сказал шепотом, но его услышали все. Все, кроме Виски, смотрели на мальчишку посмевшего озвучить столь смелую мысль.

– Постой, Рун… – Нилтар примиряющее выставил перед ним ладони, словно предлагая одуматься прямо сейчас. Рун только теперь понял, что от злости стиснул кулаки. Мана сплелась в заклинание, норовя в любой момент сорваться потоком необузданного колдовства. – Постой, нельзя же вот так, очертя голову, бросаться вникуда.

– Мы должны их нагнать, – парень сказал громче и удивился, насколько глухо звучит его собственный голос. Во рту пересохло: юный чародей готов был отдать половину могущества лишь за глоток воды. – Мы Двадцать! Любой, кто поднимет на нас руку, должен познать наш гнев. Разве не так?

Ему не ответили. Словно каждый осознавал его правоту, но боялся признать её прямо здесь и прямо сейчас. Глотку Руна сдавило спазмом, он закашлялся, попытался прочистить горло. Краем глаза увидел, что Касья обходит его по кругу, словно в надежде наброситься со спины.

– Мы – Двадцать! – зло выкрикнул Рун. Сарказм внутри него зло ухмыльнулся. Ну, говорил он, скажем не двадцать, а уже всего пятеро. Забавно, не находишь? Рун злился на самого себя и на весь мир разом. Он переводил взгляд с одного чародея на другого, тая тщетную надежду, что хоть кто-то-то его поддержит. – Вы что, не видите, что они сотворили? Посмотрите на Виску! Она дрожит от ужаса!

– Это ты посмотри на Виску, сопляк! – вдруг в тон ему отозвался Нилтар. – Она дрожит от ужаса не потому, что сюда ворвалась толпа разъярённых крестьян. Те, кто сумел раскидать лучших из нас, тех, кто нас пятерых учил и воспитывал, разорвут нас, словно щенят! Мы…

Нилтар осёкся. Кажется, ему самому тяжело давалось то, что он вот-вот собирался сказать. Кианор, шутник и балагур, умеющий вставить слово некстати и не вовремя, и сейчас решил проявить свой мастерство.

– Мы должны подумать. Подумать, что делать сейчас и что делать дальше. Понимаешь? – Он уставился на Руна, словно на деревенского дурачка. Юный чародей разве что не скрипел зубами. Всё внутри него говорило, что собратья правы. Но признать подобное для него было страшнее смерти.

– Мы должны их нагнать, – упрямо, словно надеясь, что повторённое трижды звучит убедительней, проговорил Рун. Касья, не дожидаясь очередного приступа, бросилась на него со спины. Мальчишка ловко перетёк в сторону, ответил старшей чародейке локтевым ударом, опрокинул её на пол. Нилтар с Кианором, ещё мгновение назад готовые повторить подвиг сестры, теперь застыли в нерешительности. Рун смотрел на них, словно на малых детей. Ещё вчера они могли повергать в ужас великанов, уменьшать горы и поворачивать реки вспять. А сегодня они стоят перед ним и не знают, что делать дальше.

Слова богохульства сами легли ему на язык, поспешили вырваться жутким оскорблением. Ему казалось, что сам Шпиль должен содрогнуться от сказанного. Не содрогнулся, устоял. Наверно, после того, что случилось в его стенах ему не расшевелить даже землетрясением…

– Вы не Двадцать, вы дети.

– Молчи, – грозно, исподлобья высказал ему Нилтар. На кончиках его пальцев опасливо заплясали чародейские искры. Рун оттолкнул едва вставшую на ноги Касью, поймал на себе испуганный взгляд Виски. Та прекратила истерику, но её спокойная маленькая жизнь продолжала крошиться прямо здесь, прямо сейчас, у неё на глазах. Некрасиво, почему-то подумалось мальчишке. Некрасиво, скандально, словно у грязных простолюдинов.

– Сегодня они пришли к нам, разграбили то, что было нам дорого. Издевались над трупами тех, кто растил и учил нас. И вместо того, чтобы воздать им по заслугам. Единственное, чего вы хотите – это ждать и думать? – Рун и сам не заметил, как предательски задрожал его голос. – Я слышал, что Двадцать несли возмездие любому, кто осмелился посягнуть на их власть, на их могущество, на их семью. Двадцать не ждали.

Рун повернулся к собратьям спиной. Здравый смысл намекнул, что это было ошибкой – вряд ли его собратья оставят попытки остановить дерзкого мальчишку и позволят ему уйти. Но они позволили – он шёл медленно, словно в надежде, что его окликнет Виска. Он боялся поддаться дикому желанию обернуться и посмотреть ей в глаза. Не сейчас, говорил он самому себе, когда-нибудь потом.

– Двадцать не ждали, Двадцать делали. И если у вас по-прежнему дрожат поджилки от ужаса, мне больше не о чем с вами говорить…

Глава 2

Ска была безмолвна. Желтыми глазами смотрела в бесконечность ночной мглы, сжимая в руках остатки саффиритовой лазури. Она бесцеремонно взрезала ошейник – Рун тут же потёр порядком пострадавшую шею, посмотрел на своего мучителя.

– Я же просил не убивать! – буркнул он недовольный упрёк, принимая из рук автоматона ту тряпицу, что местные звали пледом. Закутавшись в него, чародей вдруг ощутил лёгкий дух машинного масла от механической девушки, а с ним и самый настоящий уют безопасности.

– Ранен, – виновато сказала Ска и поддела ногой старика. Тот охнул из своего бессознательного и захрапел. Словно неживого, она тщательно обматывала его старым куском пеньки – узлы давались ей на редкость хорошо.

Рун лишь облизнул высохшие губы. Всё закончилось, твердил он самому себе. Здравый смысл, молчавший до сего момента, торжествовал. Вскочив, он жадно, словно муха, потирал лапки, обещая юноше самую настоящую головомойку с самоедством на десерт.

Оно того не стоило, говорил он, отрицательно качая головой. Рун соглашался – не стоило. Можно было иначе, нехотя признавал здравый смысл. Рун соглашался – ему не оставалось ничего другого. В прошлые разы было куда проще, разбойники ещё никогда не были столь наглы и кровожадны. Раньше он налетал на них, что коршун, а сегодня же они показали ему зубы. Что будет дальше?

– Они знали, что я завишу от Шпиля, – Рун это сказал как будто вникуда. Ска на мгновение застыла, обрабатывая полученную информацию. Иногда юному волшебнику хотелось хоть на секунду залезть в её митофарфоровую голову и глянуть, как магия позволяет ей осознавать услышанное.

Стальная дева выдохнула, придя к осознанному выводу, что ей нечего сказать на это утверждение. Словно Руну этого было мало, он продолжил: – День ото дня они становятся наглей, напористей, злее. Чем дальше мы от шпиля, тем… тем…

– Господин, вам нужно успокоиться.

– Тебе легко говорить, – хмыкнул чародей, и приник спиной к стволу дерева, зажмурился. Признавать хотелось меньше всего, но механическая кукла была права как никогда. Усталость плясала у него на плечах и норовила поселиться в нём головной болью. Парень облизнул разом высохшие губы, выдохнул, досчитал до десяти. В детстве, когда ему не удавалось справляться с собственным гневом, мастер Рубера заставлял его считать, пока перед глазами не мелькнёт бесконечность – очень даже помогало.

Помогло и сейчас. На каждое число он словно монету нищему кидал самому себе догадку или размышление. Для начала, он зашёл в тупик – это раз. Во-вторых, торчал он в том кабаке и светил символом Двадцати только ради того, чтобы спровоцировать нападение. Следить за ним начали ещё два дня назад, и это, наверно три. На число четыре выпало размышление о том, что до сего момента разбойники редко предпринимали собственные попытки напасть на своего преследователя. Обычно всё проходило словно по писанному – он заявлялся, вытряхивал последние потроха из местных, и они кубарем ему выкидывали тех разбойничков, что ещё позавчера спьяну голосили о том, сколь резво они вырезали Шпиль. Изредка среди этого сброда попадался кто-то, кто знал, куда следует идти дальше или где искать остальных.

С кем-то он разделывался на месте. В конце концов, сколь бы трусливы не были головорезы, но считали, что смерть куда более лучшая участь, нежели попадание на чародейский суд. В этом в самом деле была крупица смысла: ибо у чародеев хорошо как с воображением, так и с фантазией. Выдумать участь хуже любой смерти – разве они в этом не мастера? Рун подумал, насколько мрачно звучат его собственные мысли и смачно сплюнул. Что он, в самом деле, дикарь, безумец и варвар? Совесть осторожно постучалась о край его черепа, мягким и тихим голосом напомнив, что не варвар – но ведь именно это же и хотел сделать. Разве не так?

Рун захотел укусить самого себя за локоть. Опять отвлёкся, как обычно. Парень отрицательно покачал головой, прогоняя все мешающие мысли. В четвёртых, насильно сказал он самому себе, следует знать лишь одну вещь – до сего момента ему попадались мелкие сошки, мало связанные с тем, кто организовал нападение на Шпиль. Их память была если и не пуста, то не слишком информативна – Рун вытаскивал её из их голов и рассматривал. Мерзавцев тянули жалкие помыслы: кто-то из разбойников был лишь вчерашним крестьянином, чьего сына справедливо наказали чародеи. Другие хотели денег, третьи жаждали славы. Парень облизнул высохшие губы, пытаясь вспомнить, сколько людей сгинуло в тщетной попытке провернуть нечто подобное? Все их потуги заканчивались у двери Шпиля и жалкой участью. Рун не знал, но догадывался, что одно из нападений было организовано самой Матриархом – старый Мяхар не очень любил об этом говорить, но намекал: лишь показав простолюдинам, что может с ними случиться в случае бунта, можно предостеречь остальных от глупостей. Разве с десяток горячих голов такая большая цена за сотни, если не тысячи людских жизней?

Рун не знал. Может и да, может, и нет – старик завсегда умел перескочить с одного настроения на другое. Минутой назад он был серьёзен, а через мгновение весел и добродушен. Но одно парень знал точно – в практичности методов Мяхару точно отказать было нельзя. Вопрос, ответ на который Рун столь тщательно искал в разбойничьих мозгах не унимался, раз от разу норовя обратиться навязчивой идеей; что заставило поганцев поверить, что в этот раз у них точно получится? Юный чародей выдохнул – ответа сызнова не было, но он надеялся вычленить что-нибудь из пойманного ими сегодня старика. Если уж и этот ничего не знает, то тогда…

Рун не знал, что тогда. Копилка домыслов вдруг позвенела содержимым, напомнив, что он давненько не подкидывал ей новых размышлений. Парень кивнул – то ли ей, то ли самому себе в ответ, и поискал, что там должно было быть «в пятых».

А в пятых… Юный чародей выдохнул, покачал головой. В пятых следовало напомнить самому себе, что он идёт по следу тех, кто жестоко расправился с его собственными учителями. Почему-то в голове набатом звучали слова Нилтара, что его порвут, словно зарвавшегося щенка – и поделом. Рун сунул руку в напоясную сумку. Огладил увесистую россыпь булыжников. Бывшие разбойники покоились в его сумке – временами ему помогали сосредоточиться мысли о том, как он вернётся в Шпиль и притащит с собой нечестивцев на магический суд. Кто сказал, что чародеи не ведают справедливости?

Мысль с каждым днём казалось ему всё более глупой и мальчишеской. Чего он, в конце концов, ожидает? Что Нилтар на пару с Кианором, взяв мастерок и замесив раствор примутся выкладывать из окаменевших разбойников мостовую? Или с чем там её выкладывают? Парень не знал.

Юный чародей поискал в недрах своих размышлений ещё хоть что-то. Но больше ничего не шло на ум. Опять ему не удалось досчитать до десяти. Но, по крайней мере, привёл собственные мысли в порядок. Он глянул на Ска, что латала одёжку у костра – когда та успела изорвать своё платье, парень не знал, но рукоделие давалось ей столь же хорошо, как и умение прятаться в тени. Как и умение ждать – ему вдруг стало интересно, какие алгоритмы в её механических мозгах заставили её сидеть на месте, когда хозяина осыпали градом ударов? Наверняка, окажись он сам на её месте, не выдержал бы и вмешался. С другой стороны, она автоматон, ей проще: вряд ли она сможет понять чувства обиды или страха. Чего уж говорить о таком человеческом волнении? Даже с иголкой и ножницами в руках, она была столь хладнокровна, что явись сюда хруставолк – она пришьёт его к ближайшему дереву и будет использовать в качестве мишени для своей новой игрушки.

Едва только они связали старика, Ска принялась обирать павших разбойников. Не личный автоматон самой Матриарха, а какой-то мародёр! Её внимание привлёк собрат – из него она вычленила несколько деталей себе на замену. Лучшей же её находкой стал малурит – оружие она оценила по достоинству. Рун попросил её дать посмотреть – и механическая кукла с несвойственной неохотой отдала его ему. Парень не шибко разбирался в застенном вооружении, а сам малурит требовал немалой сноровки: уж как есть, воистину оружие исключительно для автоматонов…

Парень шмыгнул носом, посмотрел вдаль, прищурился приближающемуся закату. Ска он доверял не меньше самого себя, но всё же потратил немного маны на разведку. Здравый смысл был согласен: уж лучше перебдеть, говорил, чем недобдеть. Заклинание большого глаза скользнуло повсюду, спрашивая у всего окружение. Крупицы информации стягивались к чародею одна за другой. Они спешили ему рассказать о голодном хруставолке. Тот чуял запах гнили уже исходящий от мертвецов; но чуял и магию, а потому не решался подходить ближе. Если идти на восток дальше, будет ручей с питьевой холодной водой. Но больше всего они советовали скорее пройти на север – привязанный к дереву в нескольких километрах отсюда, вырывался гружёный муладир; не иначе, как их новый пленник приехал на нём.

Парень бросил оценивающий взгляд на выжившего разбойника. Седовласый доходяга, кажется, смел насмехаться над чародеем даже без сознания. Не приходя в себя, он спокойно лыбился радужным снам, что бушевали в его голове и не спешил пробуждаться. Парень закусил нижнюю губу почти до крови. Неприятно вспотели пальцы – вытаскивать из головы чужие воспоминания на пару с месивом всего остального содержимого не самая приятная процедура даже для чародея. Парень вспомнил, как долго пытался отмыться в ручье после надолго прилипшего к нему пятна одного из разбойников – тот мечтал насиловать всех, до кого только доберётся. Ему до одури казалось, что стань он участником нападения на Шпиль, как все местные селянки возжелают выстроиться в очередь к его постели. Ничего более мерзкого парень ещё не встречал в своей жизни. Двадцатому нужна была информация, и несчастный не пережил методов чародея.

Рун направился в сторону пленника. Что-то подсказывало ему, что этого ждёт точно такая же незавидная участь. Сомнения алым цветом разрастались в его душе. Не жалея сил, они стыдили Руна за всё – за методы, за глупости, за каждую мелкую провинность. Но чем дальше он заходил от подвластных им земель, куда бежали те самые Кровавые Крючья, тем больше он понимал, как людской страх обращается в жажду крови. Въезжая в новую деревню, Рун видел, как запирались двери и захлопывались окна. Страх вшивым псом бежал впереди него, заглядывая в каждую хату. Люди прятали детей, несмело выглядывая из-за занавесок, моля только о том, чтобы мастер-чародей не решил заглянуть к ним в гости. Когда-то это нравилось Руну, теперь же – наоборот. Больше всего ему хотелось увидеть благодарные улыбки на лицах людей, теплую постель, горячую воду и хотя бы теплый обед. Что-то из того, чего ему обычно обещает каждый местный староста…

– Господин, – Ска явилась у него за плечом, словно призрак; и когда только успела? Будто прочитав мысли своего господина, автоматон готовилась завести старую шарманку. Рун выдохнул и закатил глаза – он-то прекрасно знал, что сейчас начнётся. – Господин, вы слишком слабы. Шпиль слишком далеко.

– Я знаю. Знаю наперёд всё, что ты хочешь мне сказать.

Автоматон застыла на мгновение, пытаясь понять, было ли прозвучавшее приказом молчать? Аналитический блок счёл, что не было, а потому она продолжила. Руну захотелось взвыть, словно ребёнку.

– И всё же я скажу. Вы забрались слишком далеко от тех мест, где можете быть в относительной безопасности.

– Я за Стеной. Всё что до Стены – мои земли, как последнего из Двадцати.

– Учитывая случившееся… – резонно поспешила добавить автоматон, но Рун сызнова резко оборвал её.

– Учитывая случившееся, мне теперь небезопасно нигде. Я же сказал, я знаю. Ты говорила об этом тысячу раз до.

– Если вы желаете отключить функцию… – Ска заговорила кукольным, ничего не выражающим голосом. Это уже походило на механическую обиду – что он там говорил самому себе про невозможность машины испытывать чувства? Кажется, во время починки мастер с ней всё-таки уж слишком перемудрил…

– Не начинай, Ска, – она положил ей руку на плечо, словно лучшему другу и устыдился. Общается с механической куклой, словно с живым человеком, тая какую-то совершенно детскую надежду, что она будет не просто исполнять его волю, а сможет понять. – Ты же знаешь, что ты нужна мне во всеоружии. Такой, какая ты есть сейчас. Ничего отключать не надо, но не будь столь занудной.

Автоматон, кажется, фыркнула в ответ. Вглядываясь в ничего не выражающее лицо, Рун не увидел ничего нового, но поспешил добавить:

– Ты же знаешь, почему я это делаю. И знаешь, что не отступлю. Дороги назад уже нет – вспомни, наш… «разговор» с Кианором. Это был тот мост, после сожжения которого возвращаться с пустыми руками – как не возвращаться вовсе. Понимаешь?

Она не понимала. Рун облизнул разом высохшие губы; спокойствие, которое он скапливал за последними размышлениями, спешило слезть с него слой за слоем, оставив один лишь оголённый комок нервов. Нечто внутри него говорило, что Ска в каком-то роде права: он лишь говорит, что его ведёт благородство, но на деле вперёд его тащит лишь жажда мести и глупая, мальчишечья обида. Оно же убеждало, что даже достигнув цели, парень ничего таким образом не добьётся.

Понимая последнее, он осознавал, насколько глупо выглядит даже в собственных глазах и лишь гордость, неизменная спутница, шагавшая с ним рядом даже в тяжелые времена, стояла на своём. Елейным голосом она говорила, что от данных себе обещаний отказываться нельзя, а прощать – разве умеют маги прощать?

Он сотни раз доказывал, что не умеют. Сам. Своими руками. Делай, иди к своей цели, не останавливайся – убеждала гордость, а я уж как-нибудь прикрою твои глаза от жуткой, мерзкой правды. В мире, где от Двадцати осталась лишь горстка жалких трусов и один настоящий чародей, кому нужна эта никчёмная правда?

– Господин, если вы вернётесь в Шпиль и хорошенько передохнёте, это…

– Довольно! – Рун сорвался на крик, смерил Ска полным злобы взглядом. Механическая кукла осеклась на полуслове и послушно замолчала. Как встречу очередного мастера по автоматонам, пообещал самому себе парень, обязательно прикажу с корнем выкарнать из её подпрограмм столь назойливую заботу. Он давал подобные обещания чуть ли не каждый день, зная, что никогда не сделает ничего подобного. Зажмурившись и успокоившись, Рун спросил.

– Что там пленник? – вдруг спросил он. Ска лишь молча указала на него ладонью. Ну, сказал самому себе Рун, рано или поздно оно всё равно доходит до этого, стоит ли тянуть теперь? Выдохнув, он пошёл к привязанному к дереву старику. Тот был разут, а былая сонная услада сменилась напряжённостью: словно чуя скорую расправу, он в беспокойной дрёме жал к себе ноги. Верёвка толстой змеей обвивалась вокруг его запястий – те успели побелеть. Надо будет, сделал себе заметку Рун, указать Ска, что не стоит затягивать так сильно. И тут же отрицательно покачал головой – с чего вообще он вдруг заботится о разбойнике?

И разбойник ли это? Автоматон, саффиротовая лазурь, малурит – у напавших на Шпиль было игрушек не меньше, но старик как будто играл последнюю партию. Этот в средствах был не стеснён. Парень рассматривал его, словно новую дивную игрушку. Одежда была простой, но под легкой накидкой пряталась рубаха слишком ровного, хорошего кроя – словно её лично автоматоны штопали. Штаны плотно облегали мощные ноги, на месте колен, под кабанисьей кожей прятались металлические заплатки – бедро Руна вдруг заныло при одной только мысли об этом.

Парень не спешил приводить пленника в чувство. Это завсегда успеется, сначала ему хотелось понять, что за рыбка сегодня попалась в его сети. Задрав рукав, он присвистнул; Ска, стоявшая неподалёку в миг оказалась поблизости, повела носом.

– Виранец. Житель с территорий за стеной, – ей потребовалось совсем немного времени, чтобы просканировать многоликую, ветвистую татуировку на руке несчастного. Парень облизнул высохшие губы, ему захотелось сплюнуть. Вот только виранца ему теперь в полной коллекции и не хватало. С другой стороны, резонно замечал здравый смысл, разве на Шпиль не мог напасть один из этих бродяг? Кровавые Крючья – тот ещё сброд, а Виранцы ссылали сюда, под стены купола своих преступников. Логика успела усмехнуться – ссылали, видать, прям верхом на автоматоне, усыпав оружием с ног до головы, и выдав саффиритовой лазури. Так, чтобы скучно не было…

– В звании лейтенанта, – немного подумав, добавила автоматон. Рун смерил Ска недоверчивым взглядом, переспросил.

– Ты знакома с их обозначением чинов?

– Да, Господин.

– Что ещё? Это изгнанник? – Рун всматривался в его татуировку и уже знал ответ на собственный вопрос. Ска отрицательно покачала головой, а парень тяжело выдохнул, вытер пот со лба. Всякой дряни он на своём пути ожидал, но вот таких подстав не ждал. Что могло понадобиться здесь застенному народу? Если это не изгнанник, то почему он действовал тут? И что желал от самого Руна? Любопытство смешалось со злостью, создав воистину дьявольскую помесь. Нахмурившись, парень пустил поток сил в пленника, приводя его в чувство.

Старик вздрогнул так, словно его только что отходили плетьми молний. Он дико заозирался вокруг, но тут же пришёл в себя. Взгляд у него был острый, оценивающий, понимающий. Заметив верёвки, лейтенант Вирании не стал дёргаться в тщетных попытках освободиться. Парень думал, что старик будет сверлить его ненавидящим взглядом, но тот, кажется, быстро смирился с собственной судьбой. Вместо понятного беспокойства на его лицо легла совсем уж дикая, пугающая безмятежность.

Руну стало неуютно. Ещё минуту назад уверенный в собственных силах, теперь он казался ребёнком, каким был ещё полгода назад. Старик шустро перехватил инициативу в свои руки – его рот вдруг расплылся в ухмылке.

– Поговорим, сопляк?

Глава 3

У него было на редкость противное имя. Виранцы, словно назло всем и каждому, кто жил под защитой стены, давали друг дружке до ужаса мерзкие, непонятные, почти непроизносимые имена. Впрочем даже здесь лейтенант умудрился отличиться.

Старика звали Вигком. Рун тщетно пытался выговорить его имя, катая то на языке, словно пытаясь распробовать на вкус. Язык противился, говоря, что жизнь его к подобным причудам не готовила, а потому он извращал имя пленника на свой лад.

Руна злило, что несмотря на всё могущество чародея, даже такая мелочь может оказаться почти неподвластной. Вигк, кажется, это понимал и потому был до бескрайнего доволен. Парень пытался вклиниться в его разум и вытащить всё, что требуется без лишних слов, но все попытки пробиться оказались тщетны. Юный чародей разве что не скрипел зубами – окажись он в полноте своих сил, то вскрыл бы поганца, словно муравейник.

Сейчас же он натыкался на стену – кто-то очень хорошо поработал над стариком. Мыслительный процесс пленника будто прятался за прочным куполом, сквозь которое не удавалось пробиться его заклинаниям: на такое была способна разве что Виранская Разведка. День не ведая усталости спешил обратиться из неплохого в самый наипоганейший за последние недели…

– Знаешь, что, сопляк? Давай поговорим о везении. Сейчас я в твоих верёвках. Но кто знает, как дело-то обернётся через недельку другую, а? Может, ты окажешься в верёвках, а я буду стоять над тобой в сопровождении стального чурбанчика. Ослабишь верёвки, сделаешь старику приятное?

Рун не ослабил, не сделал. На лице его царила чистая невозмутимость и равнодушие – словно он в самом деле беседовал с камнем. Старик лишь обречённо выдохнул, так и не дождавшись ответа.

– Виранец?

– Что ты, родом отсюда! Ещё вчера драл… коз пас. Ты с какой целью интересуешься, сопляк? Тоже по козам мастер? Поучиться хочешь? Это мы запросто!

Рун чудом удержался, чтобы не влепить наглецу затрещину. Вигк над ним издевался – даже из верёвок, будучи пойманным и зная, что ему предстоит, он не терял самообладания. Что ж, выдохнул юный чародей, ему здесь попадались орешки и покрепче, расколет и его.

– Что ты знаешь о нападении на Шпиль? Ты принимал участие?

– Какой ответ ты от меня надеешься получить, мозгля?

Рун опешил, признав справедливость ответного вопроса. Скажи старик, что просто проходил мимо, так парень ему не поверит.

– Ты не ответил.

– А ты заставь, недоросок. Уверен, там в твоих мажьих закромах для каждого и всякого по заклинанию сидит. Что молчишь? Я видел, как и что ты сделал с теми, – старик кивнул себе за спину, указывая на своих наёмников. – Но могу сказать тебе только одно – ты и в половину не так хорош, каким начал. От тебя за версту разит неудачами, ты близок к тому, чтобы бросить всю эту затею на корню и позорно бежать. Что ж, сделай милость – поступи так. И тогда нам всем будет гораздо проще и удобней.

Рун прищурился. Старик, вроде, сказал что-то лишнее, но не чувствовал за собой беды. А, может, на то и рассчитывал? Рун отрицательно покачал головой – со всей этой погоней он обращался в параноика. Но как им не стать, когда по пятам тебя и в самом деле преследует мелкие неудачи, а каждый очередной мерзавец, залёгший булыжником в твоей сумке не сдавался без боя, а пытался продать свою жизнь как можно дороже? Чародейские силы на пару с сухой маной таяли быстрее, чем того хотелось бы.

– Ты знаешь, что я с тобой сделаю?

– Догадываюсь. Слухи без ног, а бегают – даже у нас о твоих подвигах знают. Удивлён?

– Ты на редкость разговорчив, – не без неприязни заметил парень. Вигк лишь усмехнулся в ответ.

– А ты ждал, что я буду молчать, а ты тянуть из меня правду клещами? А по итогу я говорю всё, что вздумается, а ты уже думай, что из сказанного будет правдой, а что в помойное ведро грешно закинуть.

Рун потёр взмокший лоб, покачал головой. Взгляд старика дразнил его, словно говоря, что таким путём он ничего не добьётся, следовало идти как-то иначе. Но что вообще могло здесь понадобится виранцам? Здесь, сейчас, полгода спустя после нападения разбойников на Шпиль…

Вигк не скажет. Не скажет, если жечь его огнём, не скажет, если пытать до самого утра – станет нести околесицу. Парень сызнова нырнул в его сознание, но то было пустым и почти свободным. Старик ухмыльнулся ему в ответ, словно спрашивая – съел, мажье семя? И не с такими дела имели!

– Сопля, сопля, соплячок – недоношенный сморчок. Давай с тобой в игру поиграем? Тут как в карты будет – умеешь, поди? Иль то не для тупой башки, как твоя?

Рун опешил от вылившегося на него потока слов, качнул головой. Вигк больше походил на безумца, чем на виранского военного. Но его самоуверенность говорила о обратном – не спроста же говорили, что виранца самими бледными не испугать: он за ними сходит, и домой не отпустит.

– Ну тогда слушай, может в твоей голове где и прояснится. Тебе-то, поди, до сего момента казалось, что тебя до самых печёнок какие-то доходяги достали. Так вот – нету никаких Кровавых Крючьев. Нет, не было и, чего уж там, наверняка никогда не будет.

Рун знал, что не было. Разбойники, коих он имел честь запытать лично, готовы были рассказать обо всём – о закопанных в чаще сокровищах, о том, кто чьего брата и когда прикончил, под каким камнем жмурик спрятан. Но никто до нападения на Шпиль и слыхом не слыхивал про Кровавых Крючьев. Банда отморозков явилась словно из самого небытия, где поспешила исчезнуть сразу же, как дело было сделано. Разбежались, что крысы по углам – при сравнении с последним парень невольно вздрогнул. Крыс он терпеть не мог.

– Для тебя оно тоже, наверняка, не новость. Те, к кому ты меня вскоре закинешь если и не соловьями заливались, то ещё какой певчей птичкой вещали. Только толку тебе от того, что ни на грош.

– Допустим, – согласился юный чародей, присев на корточки. Воздух вдруг заполнился ароматными, притягательными запахами. Ска давно раскладывала снедь из разбойничьих сумок – что на ужин, что оставить на будущее. Готовила она, конечно, своеобразно, но съедобно.

– Не допустим, а кочан твой в мамкино гузно опустим. Попридержи допускалки, недоросль, когда говорят постарше. Кровавых Крючьев никогда не было – их сюда притащили.

– Из-за стены? – парень усмехнулся? Пленник точно врал и не краснел. – Откуда никто без разрешения Двадцати и носа показать не может? С чего бы мне вдруг тебе верить…

– А ты не верь, не твоего это ума дела – верить. Верилку тут себе насолил, и честным виранцам языком молоть не разрешает. Ты меня в булыжник ещё не превратил зачем? Чтобы я молчал? А говорю, так тебе не нравится!

– Ты же меня убить зачем-то пытался. К слову, зачем?

– А вот попросту гузно у меня поутру чесалось, что жуть. Думаю, убью по ночи мажонкину душу, авось и отойдёт у старика, полегчает. – Вигк ерзал. Ему страшно не хватало свободы, а слова спешили скользить по чужим ушам разве что только с жестикуляцией. Рун половину сил готов был поставить, что развяжи он сейчас верёвки – и старик ему самое настоящее представление устроит. – Ты себя-то хоть видел? Ты ж сопля на ботинке, чудом что не растёрли – кому ты в пень сдался, чтобы тебя убивать? Мне как не мне, гори ты передом к заду.

– Что-то твои ребята совсем иного мнения были. Малурит, саффиритова лазурь, автоматона притащил – не сказал бы, что игрушки.

– Не игрушки. Но коли я протащить всё это сюда смог, то где ж твои чародеи зенки лупили? В дупы друг дружке, что ли, заглядывали, старика не заприметили? Мой автоматон – не чета твоему, тут спору нет. Ладная тебе досталась бабёнка – так коли не она, ты б дальше своих сапог никогда не ускакал.

Вигк напомнил Руну о старом Мяхаре – учитель хоть и был не столь напорист, но скор на словесную расправу. Что ни слово, то насмешка, и благодари Архи, что пока не над тобой. Пошутит – так в жизни не отмоешься…

– Но ты передо мной, что девка сиськами-то не тряси, уши маслом смажь – авось в них что дельное в голову скользнёт, да там и задержится. Никому ты, чародейская твоя вреда, и даром не сдался.

– А искал ты меня, видать, просто из любопытства. Или тебе тоже до зарезу захотелось камнем стать? Был у меня в знакомых один такой… – Рун хмыкнул, старик ответил ему тем же.

– Дело говоришь, хоть и башка твоя, что задница. Но мне на тебя в деле посмотреть хотелось, чтобы знать – стоишь ты хоть того, чтобы на тебя плюнуть? Первый тест ты прошёл…

– А второго не будет. Что от меня нужно твоим командирам? Только не говори, что ты здесь по собственной воле, – парень скривился. Разговор начал его утомлять. Время шло, старик жрал его часы на сон, но до сих пор так и не сказал хоть что-нибудь дельное. Ужин за спиной аппетитно шкворчал на огне – Ска словно специально дразнила пленника манящими ароматами. Что и говорить, даже будучи механической куклой, дразнить она умела.

– Как в мамкину дырку глядишь, да только не в ту, что следовало бы. Нету у меня командиров. И я здесь по собственной воле.

– Не врёт, – вдруг вмешалась Ска, даже не повернув головы, отвечая на так и незаданный чародеем вопрос. Последний удивлённо покачал головой – ладно, дело, может быть, не такое уж и гиблое. Безумный старикашка, пусть и хорошо вооруженный, куда лучше, чем армия целого государства.

– А скажу я тебе вот что, червь ты сапожный. Может, я туточки перед твоим носом бздень пускаю и по своему усмотрению, но да – первый тест ты прошёл. До второго обязательно дойдёт – не сейчас, так месяцем-другим позже. Ты внимательно за небушком гляди: осколок может по головке стукнуть. Плохенько будет – с плохенькой головой ты ни в гузно, ни в манду, ни где не гож.

– Что ты несёшь? – Рун прищурился. То, что он имеет дело с безумцем становилось всё более и более очевидным. Вигк покачал головой тому в ответ, зашёлся хриплым кашлем, закрыл глаза.

– Я пока ещё не камень, но мажонкина твоя душонка церемониться со мной долго не станет. Валяй, чего уж там, только не в малахит – попрощее чего-нибудь подбери: срать я хотел на цвет зелёный. Но пока слушай – Ата-ман, глава этих самых твоих Кровавых Крючьев вместе с тем, кто ещё его держался в посёлок Храпуны двинул сразу же, как только твой Шпиль дерьмом обмазали. Почитай, месяца как два, а то и три уж оттуда дальше попёрли. А Мик – помнишь такую чувырлу? Зенками захлопал, вижу, что помнишь. Так вот он в это ваше сборище халуп подзасратое назад повертаться удумал, хер его пойми за каким гузном. А теперь воняй отсель, дай старику поспать.

– Не врёт, – вновь повторила Ска и, кажется, сама удивилась сказанному. Рун смерил её изучающим взглядом, облизнул разом высохшие губы – его поиск, ещё вчера зашедший в тупик, кажется, получил неожиданное продолжение…

Кошмары о былом. Сон второй

Наверно, его пытались удержать. Хватали за руки, что-то объясняли, говорили невпопад. Слова сливались в единый однообразный, малопонятный поток. В голове шумело от злости и неизбывной ярости. Глотая слёзы обиды, Рун обещал – себе, им, умершим, нападавшим – всем, что обязательно доберётся до каждого мерзавца, чего бы ему это не стоило.

На языке, словно проклятие, сидёл бес имени. Кровавые крючья. Бандиты. Пришли ночью. Убивали, насиловали, издевались. И магия… не было никакой магии. Ни единого заклинания, словно она вдруг исчезла.

Молчал разом опустевший шпиль, вознося к небесам дым погребальных костров. Виска держала его за рукав, сквозь слёзы убеждая, что искать паршивцев – самоубийство, что этого не стоит делать, тем более в одиночку. Что теперь им всем вместе стоит собраться и понять, что делать дальше.

Нилтар бросал на Руна полные злобы взгляды – дерзкий сопляк начинал его раздражать. Касья таила внутри себя надежду, что мальчишка опомниться, а сказанное до этого – лишь последствие потрясения. Кианор странно молчал – то ли у него закончились шутки, то ли даже он считал, что сейчас для них не лучшее время.

Говорила Виска. Едва старше самого Руна и куда младше остальных выживших, она словно выступала гласом разума и здравомыслия. Едва утерев слёзы, она обратилась в другую, совершенно неведомую раньше Руну девчонку.

Он помнил её наивной, легкомысленной. В какой-то момент парню показалось, что настоящую Виску в самом деле убили, а здесь и сейчас перед ними зловещий морок, чуждое наваждение, живое проклятие. Он поймал себя в тот момент, когда захотел проверить подобную глупость и вовремя остановил самого себя. Разум никак не хотел мириться с тем, что уходил он от одной Виски, а вернулся совершенно к другой. Эта была жестока и сосредоточена, расчётлива и губительна. На былой арсенал улыбок свалились сокровища других инструментов манипуляции. Слезы, насмешки, истерика, полные отчаяния взгляды – словно нечто поставило перед девчонкой лишь одну задачу: удержать Руна всеми силами.

Но чем больше Виска упорствовала, тем больше парень чуял, что должен идти. Злость, ещё несколько часов бушевавшая в его голове немного поутихла. Но уже спешила разлить, заполнить все мысли юного чародея горьким варевом ненависти. Парень кусал губы, касаясь Шпиля. Тот был изуродован, тот плакал кровавыми слезами и уже не делился – отрывал от самого себя силы. Рун клялся ему не отомстить – исправить случившееся, сделать всё так, чтобы подобное больше никогда не повторилось. Ему казалось, что остывающий, но ещё теплый камень стены Шпиля слышит его, а потому пусть и молчаливо, но соглашается.

Виска, прервавшая его свидание с Шпилем, холодно, но в последний момент дрогнувшим голосом попросила его зайти в общую залу. Для разговора. Рун, затянувший в холщовый мешок новый запас комочков сухой маны, кивнул ей в ответ.

Девчонка претендовала на лавры Матриарха. Рун почуял себя неуютно, а внутри кольнула обида, когда он увидел Виску в кресле правительницы Шпиля. Остальные, словно соглашаясь с её возвышением, а, может, не желая обращать на это внимание, лишь молча взирали. Виска оглядела их внимательным, изучающим взглядом. Едва парень появился в дверном проёме, посмотрела в прогал разрушенной стены, выдохнула – Руну казалось, что она ищет поддержки где-то извне, но никак её не находит. Наверно, подумалось ему, окажись он на её месте, делал бы то же самое.

Но он не на её месте. Рун стиснул зубы и прищурился, зная, что начнётся. Он не ведая о собственной наивности твердил, что обязательно сумеет вырваться из любого их хитроумного захвата, выскользнуть на свободу и уйти. Здравый смысл стучался в черепной коробке, пытаясь задать лишь один единственный вопрос – есть ли у юного непослушника хоть какой-нибудь план? План, если и был, старательно бежал, желая не попадаться на глаза что здравому смыслу, что самому Руну…

Виска начала издалека. Так малый ребёнок прежде чем просить новую игрушку говорит о любви родителям. Чародейка же говорила о том, как тяжела для них потеря. Что не менее тяжелым грузом она легла на их плечи и теперь перед ними стоит непростая задача вершить судьбы своими силами. Только теперь их не Двадцать, их куда меньше.

Касья посмела высказать мысль о том, что следует расколдовать несколько спящих стел – и обучить новых чародеев настолько, насколько они смогут сделать это сами. Виска ответила ей многозначительным взглядом, Нилтар попросил сестру помолчать. Виска продолжила.

Она сказала, что пришло время пересмотреть – и себя, и магию, и всё, что их окружает. Остальные Несущие Волю не сводили с неё глаз, стискивая в ладонях амулеты и охранки. От них за версту разило отчаянием, а потому они тянулись к девчонке, как к единственной, кто знает, что делать дальше. Рун вернулся к грязной мысли о подмене, но она обросла – теперь ему казалось, что мороком стала не только Виска, но и все остальные.

Девчонка подошла к нему вплотную, прильнула, как прежде. Руну в миг показалось, что его коснулось тепло родного дома, что Виска в самом деле не просто семья, а частица Шпиля.

– Только вместе мы сможем вернуть утраченное. Вместе, взявшись за руки, мы оглянемся на утраченное – и поймём, что было чего терять. Было зачем терять. Оставим напавших в покое и займёмся тем, чем должны заниматься чародеи, да? Да?

Он ей не ответил. Сама мысль о прощении показалась ему страшным предательством. Она не просто боится гнаться за теми, кто нанёс им столь страшный удар, но ещё и желает оставить их безнаказанными. Виска, родная, тёплая и мягкая, из возлюбленной показалась ему старой, гнилой, трусливой старухой. Её пальцы, не жалея ногтей впивались ему в спину, рвали одежду, оставляли кровавые отметины. Рун отстранился от неё, опустил глаза, чтобы не видеть отчаяние в глазах собратьев, и резко развернувшись, зашагал прочь. Гадость слов той, что ещё мгновение назад была ему ближе всех на свете, грязью лилась ему на спину, липла к одежде, больно жгла – и парень не выдержал.

Ему казалось, что они бросятся вдогонку. Наверно, оно так и было, но став ветром, он вознёсся под самые облака. Ястребом он нырял от одной деревни к другой – ему отчаянно казалось, что прежняя жизнь, песком утекавшая сквозь пальцы, сможет вернуться в былое русло, стоит ему нагнать бандитов. Он сможет, он должен – не могли же они далеко уйти? Сколько времени прошло с того момента, когда они разорили шпиль? День, два, может, чуть больше?

Неважно. На их стороне старые, плешивые и голодные муладиры, что едва перебирают лапами по грязной земле. За его же плечами стоит самое настоящее могущество. Маг может быть ветром, водой, пожарищем – сложно ли будет отыскать стайку обнаглевших от собственной дерзости мерзавцев?

Надежда лила сладкий елей на душу. Нет ничего того, что не подвластно чародею. Человек перед ним должен трепетать и знать своё место. Иначе мигом станет меньше, чем самый мелкий подскамейник – во всех смыслах. Рун ухмыльнулся – воображение нарисовало красочные способы разобраться с Кровавыми Крючьями. Но для начала нужно найти хоть какие-то следы. Рун с неба смотрел на лежавшие под ним крохотные домишки селений, на взбудораженных внезапной бурей людей – пора было начинать задавать вопросы. Как там говорила Матриарх? Маги не дерутся, маги разговаривают.

Первое слово прозвучало молнией. Рун обратился разрядом, искрой перескочил на ближайшие хаты, оставляя кроваво-огненный след. Запоздало, едва очнувшись от нахлынувшего на них ужаса, завопили селянки. Их крики смешались с диким рёвом младенцев, плачущих детей, гомоном сбегающегося на беду мужичья. Замельтешили рабочие руки, передавая полные тухлой воды ведра. Словно Рун в самом деле дал бы им погасить пожарище…

Огненной птицей он расправил крылья, издав оглушающий вопль. Взгромоздившись на висельный дуб, Рун расправил крылья и в тот же миг перья стрелами полетели в разные стороны. Один за другим вспыхивали остальные дома, погружая деревню в хаос. И только тогда Рун спустился, чтобы поговорить.

Ему нравился запах горящих надежд. Ото всей души мальчишка надеялся, что жирный столб дыма видно у самого Шпиля – пусть его собратья видят, что он делает. Пусть стыдятся собственной трусости и нерешительности. Пусть Виска, наконец, одумается…

Староста валялся перед ним на коленях. Стоящие рядом с ним женщины пытались поставить старика на ноги – безуспешно. Молодая и старая, жена и дочь, до Руна дошло сразу. Ужас вместе с молчаливым вопросом немым упрёком сидел на лицах людей – мерзавцам казалось, что они имеют право спрашивать: за что?

– Имена. Я хочу имена.

Они не знали. Или делали вид, что не знают. Конечно же, они делали вид…

В мгновение ему стало смешно. Он не чувствовал, а буквально видел, как колотятся в груди их жалкие, черные, полные озлобленности сердца. Он мог сжать кулак – и все они, охнув на прощание от боли, умрут и завалятся мешками наземь. Но сейчас ему нужны были имена. Имена и следы.

Староста вспыхнул пламенем, охватился жаром, отчаянно взвыл. Рядом стоящие с ним люди бросились прочь. Рун унял огонь, а старик у его ног скрючился – жалкий, маленький, обожженный.

– Имена. Мне нужны имена…

Глава 4

След был отчётливый и свежий. Рун припал на колено. Муладир, уже давно почуявший неладное, стонал, будто его заживо пекли на костре.

И как только Вигк управлялся с этой образиной?

Ска почти беззвучно подошла, встала рядом. Внимательные глаза механической куклы готовы были зацепиться за любую неровность и отправить её в аналитический блок для размышлений.

Оборотня он видел вчера. Душа отчаянно таила надежду, что это всего лишь обычный хруставолк. Юному чародею хотелось в это верить до того самого момента, как блохастая образина не выскочила прямо перед ним.

Парню вспомнилось, как от неожиданности он неловко попятился и бухнулся на пятую точку. Струхнул так, что было стыдно перед наукой мастера Рубера.

Волколак сразу же воспользовался моментом, перед глазами мелькнули когти. Огромный волк лапой опрокинул чародея наземь – охранок, способный выдержать удар булавы хрустнул, что яичная скорлупа. Когти вошли в плоть, раздирая дорожное платье, вонючая пасть разинулась в желании сомкнуть клыки на мягкой шее.

Ещё одна ночь, ещё одна жертва.

Была бы, не окажись парень чародеем.

Волколак взвыл от дикой боли – способные прокусить лист брони клыки чудовища хрустнули, едва столкнулись с обратившейся в сталь шеей. Металлический кулак вонзился в брюхо чудовища словно осиное жало.

Оборотень отлетел прочь, словно щенок, обиженно заскулил. Встал на четыре лапы, обходя чародея посолонь – сдаваться легко он не собирался.

Ска выдал ветер. Мохнатая бестия учуяла её запах прежде, чем механическая кукла соизволила заявиться.

В руках она стискивала малурит. Сорвавшийся с стабилизационного кристалла огненный шар прочертил красивую дугу перед самым носом оборотня. Махнув хвостом на прощанье, волколак бежал прочь. Если уж что оборотни и не любили – так это жгучий кусачий огонь.

Забыв про еду и сон, чародей шёл по следу бестии. Иногда он ловил себя на том, что отвлёкся от изначальной задачи – надо было проверить слова Вигка. К счастью, это было по пути.

Оборотень нутром чуял, что они идут по его следу. Рун во что бы то ни стало желал изловить зверя. Старый Мяхар занудствовал, но говорил верно – любой из Двадцати в первую очередь бережёт свои владения от напастей.

– Здесь, – вдруг указала Ска. Рун присел на корточки: землю украшала линька волчьего меха. Куст хранил на себе обрывок одежды. Волчьих следов было полно – когда эти твари возвращают собственный облик, вертятся на одном месте, будто непоседливые псы.

Человеческий след был чуть дальше. Отпечаток босой ноги в подсохшей грязи – следовало искать ближайшую деревню. Впрочем, часы, проведённые по настоянию Гитры за бестиарием говорили, что необязательно. Наверняка где-то неподалёку отсюда стоит сруб или одинокая хижина на опушке. Следовало бы пустить поисковых бегунков, но парень не спешил.

Муладир завывал и принялся вырываться пуще прежнего. Рун истратил на него пару заклинаний успокоения – но треклятая тварь замолкала лишь на минуту, а после вновь придавалась панике.

Не помогали ни уговоры, ни грязная брань, ни бережная ласка Ска. Что уж говорить, Рун не без труда для самого себя признал, что даже магия оказалась тут бессильна. А ему-то в голопузом детстве казалось, что чародеи способны на всё…

Лесная тропа вывела их к монолиту. Каменное изваяние с лицом маленькой девочки высилось и гнило среди зарослей марновника. Словно укрывая несчастную от солнечных лучей, возвышались рощистые плакучки. Ало-синие лепестки укрывали землю всякий раз, как только дул ветер.

Рун остановился лишь на мгновение, возложил на монумент руки. Почтительно поклонился, пожелал спокойного сна заключённому в каменный плен чародею.

Их всегда должно быть Двадцать. Как, зачем, почему – в Шпиле было принято не спрашивать. Детьми, шёпотом, в тщетных надеждах, что не услышат взрослые, они тасовали свои самые скверные догадки, будто колоду карт. Слухи на корню обрубила Гитра на пару с Матриархом, на одном из уроков пояснив, что Шпиль способен снабжать только двадцать отобранных чародеев.

Судьба остальных была не завидна. Крестьяне знали правила, но в своей твердолобой упрямости всякий раз норовили их нарушить: едва они осознавали, что рядом с ними живёт способный сплетать ману в заклинания чародей, как принимались за игру. Одни, теряя лапти на ходу, со всех ног бежали к Шпилю доложить. Другие укрывали, прятали, лелеяли тщедушные надежды спасти.

Несущий Волю обрушивался на последних заслуженной карой. Мерзавцы обращались в крыс, пауков и прочих мелких паразитов. Лишний чародей навсегда засыпал, обращаясь в монолитную стелу.

Мальчишкой парень давал им имена – сам не зная зачем.

Двадцатый.

Становясь с каждым годом старше всё чаще ловил себя на мысли о том, что он Двадцатый. Проявись его умения чуть раньше или чуть позже – он мог бы быть сейчас одной из этих стел.

Память неохотно делилась с ним обрывками прошлого. Потроша её раз от раза, он осознавал, что помнит даже не образы – лишь ассоциации.

Колючая борода отца, крепкие и излишне больно жалящие кулаки брата, звонкий смех младшей сестры. Скрип телеги, желание сунуть чего-нибудь в рот, солёный дух конского пота.

Лица матери он не помнил, как и её саму. Вместо неё в голове всегда проявлялся образ матриарха. Память тотчас же сыграла с ним злую шутку – напомнила, что с ней стало, её посмертный вид. Рун помотал головой из стороны в сторону, прогоняя непрошенное наваждение.

У Шпиля он смотрел на тех, кто станет ему родителем. Мастер Рубера теребил собственные усы и недовольно хмурился, рассматривая мальчишку перед собой. Отец, не скрывая радости тащил на телегу мешки с зерном, крупой, яблоками. Рун смотрел на всех, как на великанов, решающих его судьбу и не знал, как себя вести. Внутри мальчишки одновременно клубились страх и предчувствие чего-то хорошего. Смеялся брат, радовался отец, женщины спешили окружить его заботой, мужчины – строгостью. Мальцом он не знал, что всего три дня назад с похода на безумку вернулся лишь мастер Рубера: Одноглазый Дун же навсегда остался во власти вдруг обуявшего его безумия.

Чародеев должно быть Двадцать. Столько может содержать Шпиль. Столько нужно для того, чтобы править на этих землях.

Став старше Рун не раз и не два подумывал найти отца и братьев, о чём имел неосторожность сказать Матриарху. Та с тяжёлой душой велела его выпороть – что служебные автоматоны выполнили на славу. Среди них, ему казалось, была даже Ска…

У чародея нет иной семьи, кроме Двадцати. У чародея нет жизни вне Шпиля. Нет, и никогда не было.

Парень усмехнулся – интересно, что бы об этом сказала Матриарх сейчас?

Он выдохнул, отряхнул руки, вытер их о штаны, кивнул каменной стеле как старому знакомому на прощание. Это всё в прошлом – грядущее же лежало дорогой у его ног.

Дорогой и вопросами.

Вигк. Противный, мерзкий старикашка, виранский офицер с сотней острот на языке. Здравый смысл метался из угла в угол, тая надежды бежать прочь. Виранец на их земле, связавшийся с разбойниками – немысленно! Стоял за покушением на одного из Двадцати – неслыханно! Чего уж говорить о том, что имя Вигка хоть и было не самым приятным для языка, но не столь замысловатым, каким у остальных виранцев. И даже Ска не обратила на это внимания. Впрочем, разве что он сократил собственное имя, чтобы местным было проще его выговорить…

Парень бросил взгляд на плетущуюся чуть поодаль механическую куклу. Рун увидел ещё пару следов раньше, чем она. Значит, можно было временно снять её с этой задачи и задать другую.

– Ска, ты запомнила всё, что он там наболтал? Автоматон кивнула в ответ.

– Да, Господин. Желаете, я повторю? – Ска отвечала, даже не глядя в его сторону. Парень краем глаза увидел, что её зрачки пожелтели. Служка сканировала округу и занималась этим с большим упоением. Парень махнул ей рукой, отрицательно покачал головой.

– Нет нужды. Что думаешь?

– Мои мыслительные функции ограничены и не обладают свободой размышления, Господин.

Рун закатил глаза – старая песня. Музыка посвежее, а слова всё те же. Живая машина точно поняла, что он от неё хочет, но решила немного поиграть по своим правилам. Отрываться от столь любимого ей сканирования и тратить ресурсы на что-то другое ей хотелось меньше всего.

– Не егози. Его последние слова, про небо и осколки… что они могли бы значить?

– Есть вероятность не менее сорока процентов, что объект имел ввиду Стену. Бессмыслица. Стена нерушима.

Про Стену парень узнал, как только ему исполнилось десять. Ему-то по детской глупости казалось, что весь мир отсюда и насколько видно теперь принадлежит одному лишь ему. Матриарх и учителя по-доброму улыбались, слушая его милые глупости, и не спешили объяснять. Мир, некогда единый и большой однажды хрустнул от людских мелких неурядиц. Не умея, а может и не желая решать проблемы иным, не разрушительным путём, люди обрекли некогда свою процветающую цивилизацию на жалкое существование.

Матриарх не жалела ни сил, ни времени, ни вечеров на разъяснения – Стена, что создана при помощи Шпиля, защищает их всех от опасностей нового, ставшего для людей чужим, мира. Кто-то решил перебраться под опеку чародеев, кто-то – как Виранцы, бросили вызов судьбе и решили остаться. Учителя ей поддакивали, вливая в юные умы яд чужих сомнений. Виранцы в их словах обращались в маленьких, мелочных, подлых людишек. Пускай у них и остались секреты и некоторые из технологий древних – но разве может всё это посоперничать с счастьем простого крестьянина, на которого не охотятся безумки, и которого не пытаются день от дня сожрать ещё какие твари?

Оставалось только соглашаться. Парень пару раз, любопытства ради, спрашивал у автоматонов о жизни там, за стеной, но те механически и строго отвечали, что у него нет доступа к данной информации. Даже став новым хозяином Ска, он получил от неё тот же ответ. Не добился он ответа и на вопрос, кем же ему следует быть, чтобы узнать – механическая кукла, кажется, и сама того не ведала.

– Стена нерушима, – облизнув губы, повторил за ней Рун. – А какие ещё есть варианты? Сорок процентов на эту догадку, а остальные на что раскидала?

– Семь процентов, что объект Вигк безумен, а потому верит во всё им сказанное. Тринадцать процентов – его слова касаются небесных тел в опасной близости от нашего местоположения. Могу сказать точнее, если провести полноценный анализ обстановки и окружения. Провести?

Парень лишь отрицательно покачал головой, остановил её жестом от дальнейших предположений.

– И самая большая вероятность – проблемы со стеной. Может, именно о них хотел предупредить меня Кианор? Ска, ты можешь проверить стену на… на… – парень осёкся. Нечасто, но с ним случалось такое, что он не знал, чего же именно хочет. Ска решила, что заданного и так достаточно, ответила.

– Объект стена не поддаётся простому анализу. – Внезапно на её лицо наползла хищная улыбка, не предвещающая ничего хорошего: – я смогу выдать более точный ответ по возвращению в Шпиль, Господин. Желаете, чтобы проложила маршрут?

Парень сызнова покачал головой, закрыл глаза, устало выдохнул. Автоматон была верна ему – кто знает теперь по какой причине? То ли потому что на его пальце изумрудом горит перстень-активатор, то ли механик, собирая её сызнова, что-то начудил. Не зря же он тогда сказал о повреждённом блоке подчинения и её будущем своеволии?

Ска верна, но словно желала воплотить в себе самую главную Архи, что почитали от Краюшек до самого Достенья – заботу. Опасности, по её мнению, поджидали юного господина за каждым кустом. И, в принципе, она была права – что ни куст, то обязательно таил в себе какие-нибудь неприятные сюрпризы. А уж попытки уговорить Руна вернуться домой она не оставляла – ни в тот момент, когда пришла в себя и осознала новое положение, ни теперь. Словно пытаясь оправдать своё сызнова неуместное предложение, она добавила:

– Недостаточно данных для определения степени положительности полученной информации. Слишком мало данных, слишком много неизвестных.

Слиш-шком много неизвестных. Парень покатал её слова на языке, будто в надежде распробовать их на вкус. По всему выходило скверно. Ещё пару дней назад он собирался отступить, за что ненавидел самого себя ещё больше. Полгода он просыпался с чувством того, что обязан вернуться. Ночами, в кошмарах, бесы крутили ему одно и то же. Невидимые, неведомые, они смаковали каждую его ошибку, словно намеренно тыкая носом в каждый из недочётов. Недочётов с ошибками было на целую книгу, если не на две – Рун гнал противные сны прочь каждый раз, как только открывал глаза. Но они возвращались – вернуться и вновь.

Ещё пару дней назад он собирался бросить затею, а сейчас ехал в Храпуны. Муладир голосил на все лады столь дурным голосом, будто в надежде запугать всю округу. Рун старался воспринимать его проще – он всего лишь ещё одно препятствие на его пути, ещё одно «но» в бесконечном ряду других неурядиц. Путешествие петляло из стороны в сторону, угрожая в любой момент завершиться чем-нибудь неприятным – либо Рун побитым псом ползёт обратно в Шпиль, либо его прибьют и прикопают в ближайшей канаве. Последний вариант с каждым днём норовил стать всё более и более реальным. Раздумывая над этим, последний из Двадцати взвесил сумочку с комками сухой маны – всё ещё есть, всё ещё достаточно, несмотря ни на что. Здравый смысл вытаскивал дубину, говоря, что их запас тает куда быстрее, чем хотелось бы. А окажись те пара воришек чуть проворней, прозевай он сам – и что было бы дальше? Чародей способен восстанавливать силы сам: хороший сон, отдых, тёплая еда помогут ему восполнить запас маны до самого предела.

Если, конечно, ничего не делать минимум год.

Шпиль, будучи местом силы, восполнял магические запасы за часы – следовало лишь коснуться, зачерпнуть достаточно и…

– Господин? – Ска прервала его размышления, Рун же вдруг ощутил прилив неуместного раздражения. Если она вновь про возвращение домой, пообещал себе парень, разберу её так, что даже Чавьеру не собрать!

Механическая же кукла указала пальцем на дорогу.

– Там. Впереди двое. Не люди.

Муладир вновь заплясал под чародеем. Если до того он просто чуял неладное, то сейчас оно разве что не стояло у него под носом. Рун соскочил с бестии, понимая, что в этот раз не совладает с этой пронырливой тварью и выдохнул.

Двое впереди и не люди. Чего ещё можно было ожидать от дороги, которой ушёл волколак?

Глава 5

Рун не знал, что впереди. Всё нутро говорило ему не скупиться на ману хотя бы в этот раз – пусть уж лучше первый удар на себя примут бессловесные разведчики, чем он сам.

Двое.

Не люди.

Любопытство терзало его изнутри, подгоняя и норовя в любой момент вырваться наружу и бежать наперёд его самого. Парень был бы не против.

Мастер Рубера при жизни говорил, что чародей идёт к опасности твёрдой, неспешной походкой. Не изменил он своим принципам и после смерти – увещевал юного чародея встречать грядущие невзгоды с гордо поднятой головой. Авось, невзгоды испугаются сами…

Эти не испугались бы точно. Рун понял сразу же, едва их увидел. Призрак старого Мяхара, распознав тех, кто ждал их чуть поодаль вложил в уста юного чародея смачный эпитет против его воли.

Проигранцы.

От одного только их упоминания Руну самому захотелось сплюнуть.

Издалека их можно было принять за устроившихся на привал путников. Пока, конечно, они не обратят к нему своих морд.

Парню казалось, что он слышит их тихий, подлый смех и чувствует их густую жадную радость. Поросячьи глазки, полный рот нечеловечески острых зубов, чуть сплющенный нос – племя придорожных бесов никогда не отличалась красотой и обаянием.

Парень шёл им навстречу, позади медленно плелась Ска. Муладир встал, наотрез отказавшись идти. Может, подумалось юному чародею, проиграть его им в карты в первой же партии?

Из-под длинных, пожелтевших, обветшалых рубах стыдливо торчали кончики мохнатых, разве что не закрученных хвостов. Один из бесов был страшно горбат, на морде несчастного как будто отражалась бренность бытия. Его товарищ был того краше – вытянутый, тощий, словно соломина – худющее тело проступало сквозь ткань одеяний острыми углами плеч и лопаток. Два больших рога росли прямо из головы. Словно противясь унылости собрата, этот проигранец разве что не прыгал от нетерпения, едва завидал Руна вдали.

Интересно, а эти когда-нибудь играли с старым Мяхаром, или они из нового помёта? Призрак старика в голове Последнего из Двадцати пожал плечами – раз уж хвосты есть, значит не ведали они такой печали.

Жалко.

Жалко, выдохнув, согласился с учителем Рун. Каждый шаг, казалось, добавлял проблем. От глаз не скрылись их жутковатые, приветственные жесты. Звали к себе, манили – парень чуял, как где-то внутри начинает просыпаться нечто похожее на азарт. Юный чародей едва не прокусил губу до крови, стараясь обуздать проклятый морок. В мохнатых лапах показалась колода карт – её тасовал то горбатый, то рогатый. А может, подумалось Руну, у них у каждого по колоде…

Играть с проигранцами опасно. Драться же с проигранцами, что пердеть в лужу. В принципе можно, но зачем? Старый же Мяхар никогда не упускал случая перекинуться с нечистыми на руку бесами в картишки.

– Чародей! – не без уважения хрипло забасил горбатый, едва Рун пересёк ту черту, за которой ещё была возможность бежать.

Исцарапанная в клочья гордость кричала громче, чем пресловутый здравый смысл. Куда бежать, говорила она, если ты здесь хозяин?

– Госпо́да! – рогатый бес разве что не принялся половиком стелиться под чародейскими ногами. Парень чуял помесь омерзения и гадливости к придорожным бесам. Поначалу они примеряются к жертве, как будто пробуют её на зуб – а ну-ка им попадётся тот, над кем сегодня сияет звезда удачи? Такого никаким жульём не обделаешь, хоть сто раз на картах выводи крап. Так и сейчас – последний из Двадцати был для них то ли простачком-дурачком, то ли тем, кого следовало бы держаться подальше.

Горбач протянул ему мохнатую лапу для рукопожатия – Рун чуть не поддался, остановил себя едва ли не в последний момент. Правило, напомнил ему старый Мяхар, не забыв хорошенько ударить мыслью в голову. Взял что-то по своей воле у проигранца не как выигрыш, или пожал руку – и, считай, контракт подписан, разрешил им здесь разве что не на голове ходить. Придорожные бесы разочарованно выдохнули. Знали, что фокус не сработает, но попытаться ведь стоило…

Рун видел, как побледнел рогатый, едва его любопытный взгляд скользнул по изумруду на перстне чародея. В один прыжок отскочил прочь, перегнулся к товарищу, спешно затароторил на ухо. Знать бы, говорил внутри головы чародея старый Мяхар, представление ли это или же правда наложили в штаны.

Юному чародею страшно хотелось, чтобы было второе. Опыт же, будучи не самым азартным игроком, всё ставил на первое.

Чародеев они встречали и раньше. Нет, наверно, ни одного из Двадцати, кому раньше не доводилось хотя бы пересечься взглядом с придорожным бесом. Но Несущих Волю они всегда боялись, хуже любой другой напасти – знали, что пришли по их душу…

– Пощады, госпо́да! – запросил горбатый, едва не подавившись собственными словами, разве что не бухнувшись чародею в ноги. – Карта не идёт, масть не кладёт, крестьянин мимо бежит, нам в карман ни души – не летит…

Говорить прибаутками – их слабость. И часть своеобразного представления. Проигранец не мог не лгать хотя бы лишней секунды – иначе же какой он придорожный бес?

– Не прогоняйте, госпо́да! – взмолился его рогатый собрат.

Рун хорошенько разглядывал будущих соперников, не давая себя обмануть. Знал, что уже много кто из Двадцати в своё время поплатился за беспечность, проявив излишнюю мягкость. Эти парни мягко стелят, да жёстко спать…

Ска не вмешивалась. Бесы даже не смотрели в её сторону, будто стальной девы тут и не стояло вовсе. К автоматонам эти паршивцы испытывали лютую неприязнь. Механическая кукла была бесстрастна к их чарам и не запрограммирована на азарт – что с такой взять? Ни души, ни платья…

Словно проверяя последнее, рогатый уже коим-то чудом оказался рядом со Ска, проказливо задирая подол дорожного платья. Автоматон осталась бесстрастна там, где любая дева завизжала от возмущения. Впрочем, когда она перехватила малурит поудобней для удара прикладом – проигранца будто ветром сдуло; спрятался за широкой спиной горбуна.

– И давно вы тут промышляете? – нос Руна вдруг защекотал мерзкий серный дух.

– Как всласть, так в масть, господа! Часу не минуло, а мы почти уж и сгинули!

– Сидим, что жданки, а дорога-то – пустая, госпо́да! – тотчас же пожаловался рогач. – Ни души! Ты на торбу, на торбу нашу глянь, видишь?

Парень нехотя бросил взгляд на небрежно брошенную хламиду мешка. Та раззявила голодную, но совершенно пустую пасть. В иной удачливый день в таких по десятку-другому душ томилось к тому момента, как один из Двадцати являлся на горизонте. Сегодня же у бесов было скверно – что с душами, что с удачей. Теперь вот ещё и чародей с символом Несущего Волю…

То ли не знают, что случилось в Шпиле, то ли чего-то не знает Рун – иначе чего им бояться? Мяхар хмыкнул – эти-то и чего-то не знают? Хорошо подумал, парень?

Рун кивнул в ответ – то ли им, то ли самому себе. Проигранцы поняли его жест по своему. Принялись жадно потирать руками, будто он им дал разрешение остаться.

Бесы. Правила. Странный мир. Рун никогда не думал, что у придорожных бесов может быть что-то ценней собственного хвоста, а поди ж ты. Если проигранец в течении двух дней ни одной души не соберёт – лет десять, а то и того пуще пустовать будет, не явятся: правило. Наберут полтора десятка душ – и поминай как звали, год-два даже носа не покажут: правило. Настигнет их чародей и прогонит со своих земель, откажется играть, помянет бесовью мать – что серная вонь прочь испарятся.

Потому что правило.

Старый Мяхар от игры никогда не отказывался – а потому не раз и не два, как одноиз величайших своих достижений демонстрировал коллекцию мохнатых хвостов. Мальчишка раз от раза принимался их считать, но сбивался на второй сотне.

Старик любил пощекотать собственные нервы, зная, что ставят на кон при игре с придорожными бесами. Как и знал одно из нерушимых правил – победить в игре проигранца значит получить над ним власть. Без хвоста эти бестии на дороге никогда не явятся – хвост для них что мана для чародея.

А ещё счастливец, что вопреки собственной неудаче и мухлежу нечистых одерживал над ними верх мог запросить всё, что угодно.

В разумных пределах.

Рун хлопнул в ладоши, и колода карт, ещё мгновение назад прятавшаяся в кармане рубахи горбатого оказалась в ладони у чародея. Карты придорожные бесы любили, холили и лелеяли. Рубашка была приятной и тёплой на ощупь, будто кожа. С лицевой стороны на Руна будто живыми глазами таращились вожди, селяне и чародеи. Художник точно знал своё дело и не зря ел свой хлеб.

На мордах проигранцев отразилась сразу же смесь ликования, тихого ужаса и удивления. Чародей взял в руки их вещь! Сам! В глубине поросячьих глазок тут же заплясал озорный огонёк. Один из Двадцати-то мямлей оказался, рохлей! Хотел фокус показать, да теперь он ему боком выйдет. Руну казалось, что он буквально видит те картины, что так ярко рисует им воображение не жалея красок. Душа, да чародея, да не последнего, а из Шпиля – не каждый придорожный бес похвастать сможет!

Щенячий восторг, обуявший нечисть, казалось, можно было резать ножом. Но если уж кто и чует подвох, так это проигранец. Они уловили, что на лице Руна нет ни капли ужаса, а его улыбка пробрала их до самых мохнатых костей.

Их взгляды бегали по чародею. Мимолётный восторг сменился подозрением – быть может, они никогда и не играли с старым Мяхаром, но точно про него слышали. Уж не он ли явился к ним собственной персоной?

– Мне нужна информация. Сыграем?

Их обоих будто в гузно ужалило. Бесы переглянулись друг с дружкой. Чародей-разбойник рассказывал юному Руну, что они мало того, что готовы играть на что угодно, так ещё и с кем угодно. С пьяным селюком, чародеем, да хоть с самими бледными – ложились бы карты на стол!

– Господин, при всём уважении, должна сказать, что это неразумно. Ваши шансы…

– Заткнись, – беззлобно, но настойчиво, не снимая улыбки с лица велел ей юный чародей. Механическая кукла замолкла, но осталась недовольна.

– Сыграем! Госпо́да! – рогатый заплясал, прихлопывая в ладоши, словно чересчур впечатлительный ребёнок. Горбатый смолчал, ухмыльнулся. Правил объяснять не стал. Коли уж он примется рассказывать, что в таких играх на кон кидают, да ещё и Несущему Волю…

– Знания злата крепче, да ровность не та, – хрипло проговорил он, рукой придержав радость собрата. – Что госпо́де знать желаемо, авось мы хоть каплю, да знаемо?

Правила. Руну казалось, что он стоит посреди игрового поля, а со всех сторон на него смотрят они. Многомудрые, проверенные не годами – веками, крепкие и непоколебимые. Мало того на свете, чего не знает проигранец, говаривал старый Мяхар.

– Неисполнимого не даём, – притворно развёл руками рогатый, изобразив на своём подобии лица подобие же разочарования.

Парень закусил губу. Один вопрос – одна игра. Рисковать шеей больше одного раза было смерти подобно: Рун не знал, позволял ли даже Мяхар себе подобную вольность. Один вопрос из целого списка, что уже успели свалиться ему на плечи. Призраки учителей велели ему остудить пыл и быть осторожней в словах. Спросит – знают ли они, что случилось в Шпиле и придётся играть на подобную безделицу. А потом скажут, что, мол, знаем, а ничего другого вопрос сам по себе и не предполагал.

– Не тяни за хвост, госпо́да! – поторопил его горбатый, поглядывая на свою колоду в руках чародея. Рун осторожно сел на траву, скинул наземь мешающийся, желающий зацепиться за каждый куст плащ. Воздух заполнился ароматом свежескошенной травы, с ближайшего леса доносилось жизнерадостное пение птиц. Погода расщедрилась на солнце. Будет обидно, подумалось чародею, пропадать зазря в такой хороший день…

– Карту. От Шпиля, и до самых границ стен…

– Это можно! – поспешил его перебить Горбатый. Рун не позволил себя отвлечь, продолжил говорить.

– Карта саморисующаяся. Чтобы на ней отмечались все передвижения тех, кто напал на Шпиль.

Ему показалось, что рогатый икнул, едва заслышал. Просили с них всякое, но такое…

– А не много ли просишь? – на этот раз настал черёд Руна покрыться холодной испариной. Ска среагировала раньше, чем он осознал, что случилось. Малурит в её руках готов был брызнуть чародейским снарядом нахалке в лицо. Незваная гостья будто того только и ждала. Стреляющий посох выскользнул из рук механической куклы за мгновение до того, как она спустила курок, рухнул в густую траву неподалёку. Следующий удар пришёлся по самой автоматону – её, как игрушку, будто схватил невидимый великан – стальная дева и саффиритова лазурь оказалась совершенно беспомощны над неподвластными силами.

Рун на всякий случай сплёл заклинание, чуя, как липнет рубаха к телу. Мастер Рубера молчал – он изначально был против идеи играть хоть на что с проигранцами. Старый Мяхар же лишь скрипел зубами – что и говорить, влипли они по самые уши.

Глава 6

От одного только взгляда на бесовью мать было достаточно, чтобы понять – охранками и простыми заклятьями тут не обойтись.

Мяхар сам учил юного чародея никогда не поворачиваться спиной к проигранцу. Сейчас же парень чуял, как притихшие бесы сверлят его взглядом между лопаток. Будь их воля и возможность – засадили бы нож по самую рукоять без лишних разговоров. Что поделать, вторил сарказм: мир оказался устроен столь гнусно, что каждый норовит что-нибудь вонзить в спину беззащитному чародею.

В ней было полтора метра роста. Наверно, если одеть её в балахон крестьянской робы – она бы сошла за селянку-подростка.

Балахонам, как и иной другой одёжке она предпочитала естественность наготы. Торчком стояли небольшие, острые девичьи груди. На круглом лице, обрамлённом длинными, до самого копчика, волосами было настырно упрямое выражение. В отличии от своих собратьев бесовка могла похвастать красиво слаженной фигуркой, красным оттенком кожи и отсутствием шерсти. Из под той тряпки, что лишь слегка скрывала от любопытных глаз её промёжность торчал изящный, тонкий и упругий хвост.

В её глазах бушевал самый настоящий азарт, достойный любого проигранца.

Рун воззвал к старому Мяхару. Потом ещё раз и ещё. Призрак чародея разбойника решил, что нет лучшего момента для тишины, чем сейчас, а потому молчал.

Молчание, казалось, висело над ними плотной, липкой пеленой. Парень ощутил как мгновенно взмок. Его взгляд переходил с болтающейся в воздухе Ска на чрезмерно юную бесовку. Чрезмерно юную для той, кто должна зваться бесовской матерью.

Она истолковала его замешательство верно, ухмыльнулась. Вместо человеческих зубов в её рту покоился рад острых, пиловидных зубов. Словно дразня Последнего из Двадцати, она показала ему острый, будто копьё, язычок.

– Представлял себе иначе? – она хлопнула ладонью саму себя по бёдрам. Не осознавать своего очарования она точно не могла. Очарования и привлекательности.

Рун кивнул в ответ. Представлял. Иначе. И такой, и эдакой, и даже растакой. Действительность оказалась ярче и приятней глазу, чем любые представления.

Бесовья мать опасна. Мяхар, утащив Руна на очередную из своих ночных вылазок поучал юнца – где словом, где делом. Выросшему Руну теперь казалось, что большей части своей сноровки, импровизации, умению найти выход из неожиданности он обязан именно этим вечерам. Бесовьи матери опасны, обворожительны и прекрасно знают об этом. Не обманывайся их неспешностью – за ней кроется звериная, если не убийственная реакция. И не позволяй одному лишь их виду обмануть тебя. Под маской хрупкости и нежности кроется лютая жестокость. Беспощадность. Мяхар, почему-то, делал упор именно на последнее слово.

Рун до того пару-тройку раз имел дело с проигранцами. Перекидывался с ними в карты – под покровительством старого разбойника. То ли убоявшись гнева грозного бородача, что раз за разом лишал их собратьев хвостов, то ли за его спиной в самом деле не менее грозно надзирала сама Архи удачи, но карта шла к юному чародею. Нечистые же выглядели так, будто четыре плода кислянки они уже съели, а ещё четыре ждали своей очереди.

Проигранцы, карты, всё это абсолютно ничто по сравнению с бесовьей матерью…

– Язык проглотил? А, может, мне сломать твою куклу, чтобы ты похныкал?

Она стиснула кулак, повисшую в воздухе Ска тотчас же неведомой силой смяло в клубок. Парень повержено поднял руки. С бесовьей матерью лучше не шутить. Её силы от племени Бледных, далеки от магии и сравнимы с силами почти любого из Двадцати на пике. Наверно, они могли бы захватить не пару дорог и сотню душ, а весь мир целиком и сразу.

Если бы не правила.

Парень облизнул разом высохшие губы. Если уж бесовка решила явиться перед ним воочию, то уж не просто так. Наверняка у неё есть какой-то свой, особый интерес. С другой стороны, он сам навлёк на себя напасть в её лице, по своей воле отобрав у проигранцев колоду карт.

– Отпусти её. Пожалуйста, – последнее слово Руну давалось тяжело. Будучи чародеем он не привык просить, только требовать. Сейчас ему приходилось признать, что есть силы куда более могущественные, чем его собственные. И что его судьба если и не целиком, то минимум наполовину в грязных ручонках этой недоросли.

Ска бухнулась оземь, будто камень. Будь она живой – всё закончилось бы плачевно. Автоматон же спешно вскочила на ноги, но нехотя остановилась, когда Рун подал ей знак.

Бесовка сделала шаг ему навстречу, норовя зайти за спину, словно проверяя, что именно позволит ей сделать с ним он сам.

Её курносый, вздёрнутый носик дёрнулся – мать проигранцев принюхивалась к мальчишке перед ней, нежно положила ему свою руку на плечо.

– Ты слишком многого просишь, чародей. Столь ли хороша на вкус твоя душа, чтобы требовать подобного? Ты просишь невозможного.

Рун ничуть не сомневался.

– Такая карта возможна, – мягко возразил он, чуя, как холодные руки бесовки щупают его тело. Ей явно нравилось, как он напрягся, что он не сопротивляется, что он, наверно, боится.

– Возможна, – они кивнула, согласившись с ним. – Ты требуешь невозможного. Карта ведь нужна тебе, а значит, ты сам не в состоянии достать её иными путями. Ты и не собирался её искать – ещё вчера, ещё сегодня утром.

На свете мало того, чего не знает проигранец. В голове чародея голос старого Мяхара звучал разве что не набатом. Парню вмиг стало не по себе от одной лишь мысли о том, что неведомые силы следят за каждым его шагом. Посмеиваются над неудачами, по-отечески улыбаются на успехи…

– Ты боишься признаться самому себе, что и сам не знаешь, чего же ты хочешь. Давай я тебе помогу?

Призрак чародея-разбойника спешил напомнить своему нерадивому ученику, что ни в коем случае нельзя делать три вещи – одевать штаны через голову, колдовать задницей и принимать помощь от проигранцев. Рун закусил губу, но возразить не успел: бесовка обхватила его руками за шею, повисла на нём как…

Как Виска.

Рун покачал головой, прогоняя непрошенное наваждение.

– Мы сыграем с тобой. Если ты выиграешь, я расскажу тебе о том, чего ты жаждешь чуть больше, чем расскажут все остальные.

– Мне нужна карта, – Рун нашёл в себе силы стоять на своём. Бесовка же лишь цокнула языком. Рун ощутил на себе её теплое, жаркое дыхание. Горячо, страстно и с насмешкой она зашептала ему на ухо.

– Нет, мой маленький колдунчик. Ты взял колоду карт из рук до того, как её перетасовали мои дети. А значит согласился играть на чужих условиях.

– И что же ты хочешь взамен? Мою душу?

Она выдохнула, как показалось Руну, с каким-то женским разочарованием. Бесовка выпустила его из объятий и, будто змея, отпрянула прочь. Возникла у него перед лицом в один прыжок, обидно щёлкнула по носу.

– Что я буду делать с твоей душой, колдунчик? Меня интересуешь ты. Хочу сыграть с тобой… – её глаза вдруг озорно блеснули, – на тебя.

– На меня? – Рун ничего не понял, переспросил. – Почему на меня?

Она вновь принюхалась, повела носом, блаженно закрыла глаза.

– От тебя пахнет, как от него. Не так же. Иначе.

Рун готов был вновь погрузиться с головой в бездну непонимания, пока шальная и дерзкая мысль не пробилась сквозь тугую плеяду сомнений.

Она говорила о старом Мяхаре. Тот развёл руками в голове юного чародея – ничего не помню, ничего не знаю. Чего ты, в конце концов, хочешь от голоса в своей голове?

– О, не расстраивайся, не выгляди столь понуро, мой маленький колдунчик! Ты будешь моей самой любимой игрушкой – может быть вечность, может быть до скончания времён. Обещаю, я буду тебе хорошей хозяйкой!

Глядя на её зубастую ухмылку парень терзался сомнениями.

– А если я откажусь?

– Фарш назад в мясо не крутят, посреди игры не пасуют, – хрипло подал голос Горбатый. Рун вздрогнул – он словно и забыл о этих двоих. Бесовка бросила на своих детей испепеляющий взгляд и те мигом смолкли. Тяжелей всего пришлось рогатому проигранцу: того будто изнутри разрывали невысказанные слова.

– Правила. Ты взял колоду, уже в игре. А я могу отбирать чужую игру, если она ещё не начата. Помнишь? Правила! – она погрозила пальчиком у Руна перед самым носом. Резко развернувшись, чуть не отвесив последнему из Двадцати затрещину кончиком своего хвоста, бесовья мать хлопнула в ладоши. Земля под ногами чародея заходила ходуном. Нутро требовало действия – схватить, ударить, заломить…

Здравый смысл говорил, что уже поздно действовать грубой силой, придётся решать иначе.

Знаешь ли ты, спросил парень у самого себя, хотя бы одного человека, что сам выиграл у проигранца?

Человека – нет, вновь подал голос учитель разбойник. А чародеи, как минимум, были.

Перед Руном вырос холм. Словно врата, он разверзся прочь, открывая мрачную бездну преисподней. Парень бросил взгляд на хозяйку этих покоев, та лишь кивнула.

– Большие игры в чистом поле – это низко, колдунчик. Ты так не думаешь?

Юного чародея тут же схватили за руку – Ска явно не собиралась пускать своего господина прямиком в лапы нечисти. Что с ней будет, спросил у себя парень, если он проиграет и навсегда останется во власти этой… этой…

Ему даже думать о подобном не хотелось.

– Можешь взять свою куклу с собой. Когда ты сменишь свою свободу на вечное ублажение моих капризов… из неё получится хорошая вешалка! Идём!

Бесовка в два шага прыгнула в разлом, тут же скрылась в его тёмных пучинах. Руну в лицо ударил острый, едва ли не сбивающий с ног дух серы и палёной древесины.

Он посмотрел на Ска – та отрицательно качала головой. Ей не хватало ни умения, ни программных алгоритмов, чтобы создать внутри своего стального сердца хоть что-то отдалённо похожее на волнение.

Но она пыталась изо всех сил.

Так крепко его держала только Виска. Маленькие ручки обхватывали его плечо, едва не впиваясь ногтями, а глаза юной волшебницы были стократ красноречивей слов. Она сумела удержать его от похода на безумку с мастером Рубера, смогла заставить отказаться от участия в неразумном эксперементе Гитры. Ей не удалось удержать его лишь тогда, когда он бежал из Шпиля.

Ска ни чуточки не была похожа на неё. Мало что выражающий взгляд стальной куклы говорил лишь о том, что её действия продиктованы протоколами.

– Идём. Ты мне нужна, – парень поискал внутри себя слова для стальной девы и не нашёл ничего лучше.

Рун прищурился и сделал первый шаг, стараясь не выдать той робости, что вдруг овладела им. Второй шаг дался проще. Юный чародей бросил взгляд в глубины бездны перед ним – на миг ему показалось, что он видит жадные до чужой жизни руки Бледных. Выдохнув, словно в последний раз, он прыгнул в разлом.

Разум тотчас же заволокло всепоглощающей мглой…

Кошмары о былом, сон третий

Охота за Кровавыми Крючьями казалась ему развлечением. Удача едва ли не сама шла юному чародею в руки.

Едва осквернив Шпиль, банда спешила разьехаться, как старое пальто по швам. Пьяницы, дебоширы, убийцы, завсегдатаи большой дороги мало интересовали юного чародея, но он всё равно не упускал случая пополнить ими свою коллекцию камней.

Славохвальные на словесах, из гордых орлов они едва не уменьшались до мышей, в тщетных потугах скрыться – под столом, за стойкой, за спинами ещё недавно друзей-на-века.

Их выталкивали на его милость, прекрасно зная, какой за одним из Двадцати тянется след. Рун же предпочитал отныне знаться, как последний и единственный, кто остался верен заветам и традициям Двадцати. Прячущиеся, закрывшиеся в Шпиле собратья вызывали у него помесь разочарования с отвращением. Иногда даже светлый образ Виски пачкался о серость презрения.

Вчерашние герои обращались в злокозненных трусов и предателей – чернь, что ещё вчера славила убийц чаркой-другой за то, что те освободили их из под многовекового гнёта, теперь готова была поднять паршивцев на вилы. Чародей молил провидение лишь об одном – чтобы народный гнев не оказался проворней его самого.

Огромной кошкой он настигал беглецов. Мучимые, словно мыши, под напором его гигантских лап и когтей, слыша как беспощадно трещат их рёбра, они готовы были рассказать обо всём.

Главного разбойника звали Ата-ман. Рун пытал, вытаскивал из разбойников память – но никто толком не знал ни его настоящего имени, ни того, что или кто за ним стоял.

Паршивец оказался хитёр, как полуночный крыс – на Шпиль напали несколько сотен разбойников. Будто специально собирал всю шваль из подворотен и канав – лишь с одной целью. Когда хоть кто-то решится устроить погоню, он наткнётся на толпу оборванцев. Которые, конечно же, не ровня любому из чародеев, но знают один не больше другого.

Удача сменилась бестолковой стагнацией – сколько бы ему не попадалось негодяев, все они знали примерно то же самое.

Парень злился, чуя, как убийца его собратьев прячется без особого труда, а шанс выловить его утекает песком сквозь пальцы.

До сегодняшнего дня.

Мальчишка был прыщав, жалок и ничтожен – Рун стянул его прямо с полуголой девицы. Тощий и вытянутый, почти на голову выше самого чародея, он стыдливо прикрывал рукой срам. Будто не желая видеть хоть кого-то, кто выше него самого, Рун обратил паршивца в жабу, оставив возможность говорить.

Глядя на ничтожество, что плача и стеная ластилось к его ногам, в тщетных попытках вымолить прощение, юный чародей пытался понять лишь одно.

Что им двигало? Что заставило этого оборвыша пойти в разбойничью банду? Чего ему не хватало?

В агонии, будто чуя скорую гибель, дрожащим голосом он называл имена – и тех, кого Рун уже настиг, и тех, о ком он знал, но ещё не дотянулся.

О Буке мальчишка проквакал будто невзначай. Он рассказал бы и так, Рун прекрасно знал что подобные ему говорливы перед казнью как никто другой. Но это имя парень будто бы берёг, как самый главный козырь и аргумент хотя бы вернуть ему прежний облик. Рун же решил, что с него будет достаточно не пополнять коллекцию камней, и швырнул в объятия полуголой девицы – та весь разговор тяжёло дышала, пытаясь вжаться в угол хлева, и от страха даже не думала о побеге.

Несчастный шлёпнулся ей о грудь, заработал лапами, в желании ухватиться хоть за что-то и не упасть. Из жабьего горла полился человеческий крик.

Девчонка отчаянно завизжала.

Бук был тем, кто нанимал людей. Ровны в его руках казались неисчислимы, те же, кто решил опробовать его на крепость – оканчивали с расколотой головой. Молниеносный, стремительный, стрела – Рун наконец получил имя, о котором можно было спрашивать других. Первый пойманный после жабы-мальчишки разбойник никогда и ничего о нём не слышал, третий видел его лишь мельком – Бук был из осторожных и предпочитал являться не сам. Десятый сказал, что Бук толст и неповоротлив, но его память поведала обратное.

Неказистый, сухопарый, почти старик – не ровня старому Мяхару по возрасту, но всячески стремился его догнать. Торчащие к низу усы, густые брови, скрывающее лицо шляпа с широкими полями.

Двенадцатый знал, где Бука сейчас – и уже этим заслужил право умереть человеком.

Рун убивал легко и непринуждённо. Жалость, иногда давившая на совесть при казни крестьян сейчас спала крепким сном. Испытывать что-то кроме абсолютного равнодушия к тем, кто убил его собратьев, он считал недостойным.

Поначалу он хотел обращать в камень всех и каждого, кто хоть сколько-то причастен к нападению на Шпиль. Вскоре он понял, что ещё пара дней поисков – и он будет таскаться не с напоясной мошной, но с заплечным мешком на спине. Перспектива казалась ему не шибко радужной.

Бука притаился в Холмистой роще, недалеко от крестьянского кладбища. Юный чародей долетел порывом ветра, клочком ночной мглы спарил на высокое дерево – не заметить чадящий дымом костёр в паре ли оттуда было попросту невозможно.

Когда он увидел их, ему на миг стало смешно. Бук не растерял былой хватки и сколотил свежую банду из кучки оборвышей. Они зябко тянули руки к костру, ежились от ночного холода. Одного только взгляда на эти оголодавшие, злые разбойничьи хари хватало, чтобы понять – они мечтали разве что о крестьянине на толстой кобыле с кучей шерстяных одеял.

Рун вырвался столпом земли прямо у них из под ног. Нехитро сложенное кострище брызнуло негодяям в лица. Ошпаренные, ничего не понимающие, визжащие от ужаса они бросились в разные стороны. Если это те, подумалось юному чародею, кто должен был защищать Бука от него, то парень был крайне разочарован.

Ужас быстро сменился решительностью. Лапища разбойников тут же потянулись к ножам и топорам – по крайней мере до того момента, как они увидели своего противника.

Рун сплёл собственное тело из потока искрящихся молний. Первый – самый смелый и самый глупый, бандит не успел даже замахнуться, как его срезало потоком бушующей энергии. Разом обгоревший, забившийся на земле в страшных предсмертных конвульсиях, он стал собратьям грозным предупреждением.

Бегите, улыбался чародей, чуя как внутри него просыпается оголодавший до чужой крови хищник. Молнии в его руках обратились беспощадно жалящими плетьми. Последовавшие же совету чародея плавленым воском растекались по земле, едва успевали сделать первый шаг.

Бегите, вкрадчиво шептали сплетаемые юным чародеем заклинания. Спасайтесь! – молили проблески милосердия и не таившие надежду перебороть убийственный азарт.

Один за другим, поражённые, они находили быструю гибель: последний из Двадцати не щадил собственной маны на столь увлекательное развлечение.

Краем глаза он заметил, как неприметная тень стремглав бросилась прочь из лагеря.

Стонущие от боли разбойники молили о смерти, но Рун птицей вспорхнул в небо – по воздуху захлопали массивные совьи крылья.

Острый глаз готов был выхватить в ночной мгле любую мелочь. Слух, ставший идеальным ласкал уши: парень чуял, как тяжело дышит его будущая жертва, как хрустят сухие ветки под массивными шагами.

Добыча норовила ускользнуть: правы были те, кто звал главных зачинщиков нападения на Шпиль людьми необычными.

Назвать Бука обычным было бы оскорблением.

Разбойник менялся на ходу. На миг став теневым скакуном, он перескочил через огромный овраг. Массивная туша жеребца, будто вода, перетекла в обманчивый облик лесицы – к серой шерсти быстро липла лесная грязь, нанося природный камуфляж. Словно колокольчик, болтался из стороны в сторону каплевидный, но порядком облезший хвост.

Не уйдёт, понял Рун, быстро приближаясь к беглецу. Бек в облике лесной куницы развернулся в прыжке – и правое крыло чародея тут же обожгло болью.

Единым, сцепившимся снарядом они рухнули наземь, покатились. Рун, поборовший боль, закрылся рукой – острые клыки, метившие в шею пронзили кожу насквозь. Парень тотчас же скинул ладонь, оставив её в пасти лесицы, поспешил отрастить новую, приготовился к бою.

Напрасно.

Бук, едва почуявший свободу, выплюнул нежданную добычу, отскочил в сторону, уменьшаясь на лету. Тело хищницы тут же сменилось крохотной фигуркой – мышь полёвка, пробуксовав задними лапами, нырнула в ближайшую норку.

Здравый смысл толкал с насиженного места уже давно правивший рассудком азарт. С чего ты вообще взял, вопрошал он голосом старого Мяхара, что эта тварь – тот самый Бук? Разве ты сам никогда не кидал обманки, стремясь уйти от погони?

Рун шмыгнул носом, вытирая кровь под носом. Во рту стоял металический, мерзкий привкус. Кидал он обманки, и не раз. Вот только обманку бы он распознал за целую ли ещё по запаху.

Бегунок на его ладони вспыхнул яркой звездой, но тотчас же погас до крохотной, едва тлеющей свечи. Парень вплёл в него задачу – идти по духу свежего мышиного пота и передавать ему информацию.

Пустив по следу волшебную ищейку, он вновь отдался на волю ветра. Тот подхватил ставшего легче пера чародея, потащил за собой.

Ночная прохлада помогла ему прийти в себя. В голове вели беседы призраки учителей – старый Мяхар как всегда раскатисто кряхтел на хладнокровное спокойство мастера Рубера. Словно желая составить им приятную кампанию, к ним присоединялась извечная обитательница библиотеки Гитра.

Парень отдавал себе отчёт, что, наверно, сходит с ума. Спорить с самим собой голосами мертвых – явное безумие; но парень не собирался с этим бороться. Последний из Двадцати будто чуял, что в своём единоличном возмездии он не одинок, что мудрость и уроки старших идут за ним по следу, куда бы он не направился.

Бегунок вмешался в тот сумбур, что устроили призраки в голове юного чародея – он взял след.

Рун обрушился на то место, что коршун. Нос парня принял на себя заклинание, и лес раскрылся перед чародеем в совершенно ином обличии. Запахи, окружавшие его повсюду, резкие и слабые, защекотали ноздри. На миг он растерялся – к новой особенности, учил его мастер Рубера, поначалу надо привыкнуть.

Нити терпкого мышиного духа тянулись отовсюду, но только одна из них была с особой, почти едва различимой ноткой. Стоило отдать должное Буку – в своём ремесле он явно добился мастерства.

Заклинание с рук чародея прыгнуло сквозь толщу земли, и тут же вырвалось ветряным потоком, разрывая густо растущую траву и рыхлую, жирную почву. Мышь забилась в беспомощной попытке вырваться из крепкой чародейской хватки. Парень охладил немного собственный пыл и сызнова захлестнувший его восторг от преследования. Эта погань нужна ему живым, а ведь в таком обличии его так просто раздавить…

Словно прочитав мысли последнего из Двадцати, Бука разросся до котёнка, а после обратился дикой кошкой. Мохнатые, острые уши стояли торчком, сквозь подушки мягких и мощных лап проступили бритвенно острые когти, готовые к бою. Из глотки кошки полилось нечто похожее, на приглушенный рык.

Рун швырнул его прочь, ударил о дерево и, не давая опомнится, что есть сил приложил о землю. Мана стискивала несчастного, будто в гигантском кулаке. Рун знал, что чувство победы, ликовавшее в его душе обманчиво, как никогда. Буке нечего ему противопоставить в плане силы, но вот в умении бежать ему точно не откажешь.

Парень хлопнул в ладоши, и свежее плетение из маны тотчас же окружило беглеца прозрачным, что мыльным пузырём.

Бук понял всё и сразу, едва полоснул когтями по мнимо хрупкой поверхности своего узилища. Вновь сменил облик, сел, откинулся на спину, запрокинул голову. По лицу пленника чародея градом валил пот – от недавнего бегства, и переполнявшего его с головой волнения.

Вместо паники теперь он отдался на откуп спокойствию. Что мог сделать он сделал…

Рун утёр лоб, утерся краем плаща. Из-за этой погони он сам выглядел не лучше – невесть каким чудом измазанная грязью дорожное платье молило о стирке.

Юный чародей облизнул высохшие губы, справился с жаждой, зажмурился лишь на мгновение. Бука смотрел на него так, как должен был бы смотреть человек. Разве что в этом, подумалось Руну, он полный профан.

Бука был безобразно тощ, как и все его сородичи. Крепкое, покрытое бледной кожей тело лоснилось от выступающей сквозь поры слизи. Чудь отвернулось от чародея, закрыв лицо руками – больше всего на свете они не любили чужие взгляды.

Прятаться в тенях, смотреть исподлобья, видеть мир как ворох чужих представлений – о ситрах рассказывали разное. Будь здесь Гитра, она обязательно бы выдохнула, качнула массивной грудью и, поправив очки, принялась делать наблюдения – одно за другим.

Наверно, Бук хотел поговорить. Словно давая понять, что не желает слышать его поганое наречие, пузырь по приказу Руна плюнул ему в рот вязкой, липкой жижей.

Слова были и не нужны – ситр будет извиваться и юлить, уводить разговор в сторону, пока не договорится с парнем о собственной свободе.

Рун и сам не открывал рта – ситру было бы достаточно лишь призрачного намёка на начало разговора, чтобы его силы вступили в действие. Поговаривали, что однажды парочка ситров смогла провести самого старого Мяхара. За вопрос об этом юный Рун хорошенько получил по шее и усвоил лишь одну науку.

Иногда вопросы не имеют смысла.

Как заправский костоправ, юный чародей вспорол руками пузырь – ситр, едва уловивший пыхнувший ему в лицо дух свободы напрягся, приготовившись к бегству.

Тщетно и напрасно – парень перед ним знал, что и как следует делать. Бук лишь зажмурился, словно в желании проститься напоследок с жизнью.

У ситра был мертвецки холодный лоб. Поры белой, почти молочной кожи плюнули в чародея слизью – винить в этом пленника не стоило, защитный механизм организма. Призрак библиотекарши готов был комментировать всё и вся, что касалось этого чудного создания. Руну в какой-то миг показалось, что это не он – она сейчас будет ковыряться в подсознании узника.

Его затягивало в чужую память не сразу – поначалу он ощутил лишь покалывание на кончиках пальцев. Чужой, не человеческий, странно устроенный мозг будто пробовал юного чародея на вкус, пытаясь понять, стоит ли пускать того внутрь?

Рун нашёл лазейку не сразу. Сознание ситра оказалось мутным и мглистым, словно болото. Внутри него, в пучинах памяти булькали воспоминания прошлого. Парень спешно листал их, словно раскрытую книгу. Детство ситра наверняка полнилось и пестрело тысячью интересных подробностей, но к большому сожалению Гитры парень пролистнул эти воспоминания прочь. Стаей пугливых птиц они выпорхнули прочь, растянулись маревом, серыми барашками облачков, растворяясь перед глазами вторгшегося чужака.

Ситр вздрогнул, словно Рун и его угостил молнией. Тело несчастного сопротивлялось чуждой воле, спешило выгнать её прочь, но тщетно. Рун ковырялся в подсознании своего пленника, пока не нашёл, что искал.

* * *

Шпиль в понимании Бука никогда не был большим. Как и ровным. Память бестии искажалась, норовила подсунуть юному чародею то, чего там не было и в помине. Рун, с усердием достойным лучшего применения пытался рассмотреть и распознать выложенный перед ним факт.

Даже признав в чародее своего, память Бука, что скаредная и жадноватая хозяйка, спешила выложить на стол крохи бывшего пира – и ни каплей больше.

Руну же казалось, что ему хватит и этого.

Пожарища.

Пожарища на стенах. Огонь змеёй спешил по красной занавеске к потолку, тянулся к соблазнительно-вкусной древесине стен и полов. Словно под напором чужой насмешки, пятна гари разрастались одно за другим. Там, где ещё мгновение назад балом правили красота и изящество, теперь во главу угла была поставлена разруха.

Призрак Гитры, восторженный и любопытный, как она настоящая и при жизни вдруг сдавленно пискнул, протяжно выдохнул и умолк – Рун глазами ситра видел, как изуродованная, прижимавшая драгоценность книг чародейка-библиотекарь скорчилась на полу. Ему впору было выдохнуть самому – именно такой они и нашли её в Шпиле.

Поганцы выкололи ей глаза, засыпав в рот и пустые глазницы раскалённые до красна угли. Лицо было обожжено, на нём сохранилась маска отчаяния и боли – словно убийцы измывались ещё над живой волшебницей.

Руну отчего-то казалось, что именно так оно и было, и его замутило.

Парень быстро справился с собой, глядя дальше. Ситр танцевал на теле старого Мяхара, будто не ведая иного удовольствия. Крики, визги отчаяния и боли, рвущиеся из дверного проёма потоки магии – ещё живые защитники Шпиля не сдавались, давая отчаянный, но напрасный отпор. Бук был убеждён, что судьба чародеев уже предрешена, всё остальное лишь – сопутствие потерь проказам судьбы. Подхватив бородатую голову старика, изо рта которой высунулся обожжённый язык, он швырнул её в окно прочь, и поспешил туда, где гремело громом.

Ситра гнало досужее, если почти не детское любопытство. Ему хотелось узреть смерть каждого из чародеев. Видеть их тела – не весело, но вот смотреть, как чернь готова измываться над вчерашним величием…

Рун ощутил резкое омерзение к существу, зажатому в тиски пузыря. Бук, словно уловив, что парень теряет над ним контроль, одарил того противной ухмылкой.

Последний из Двадцати поймал себя на том, что чуть не поспешил ответить на подобное силой. Убивать ситра сейчас нельзя – он знал больше остальных, он видел больше остальных…

Мастер Рубера был твёрд, как никогда. На грозном понуром лице не было и тени страха. Оружием он выбрал тонкий, упругий клинок: одного за другим, будто жалом, он убивал нападавших. О дикой усталости учителя фехтования говорили разве что взмокшие усы, дрожащие руки и куча тел рядом с ним.

Он стоял среди них, как предвестник гибели любому, кто отважится сделать ему хоть шаг навстречу.

В людях жила глупость – Рун убеждался в этом раз за разом. Убедился и теперь, когда память ситра, что прокисший суп, поставила перед ним очередную картину.

Разбойников было четверо. Где-то в глубине души в них ещё царил страх – перед ними чародей! Сейчас же как заколдует!

Мастер Рубера как будто забыл все заклинания разом. Или не мог колдовать. Парень вглядывался в облик учителя, пытаясь понять, что с ним случилось? Кто-то заключил его в кандалы из саффиритовой лазури? Но Рубера был настолько силён, что смог бы колдовать даже сквозь них…

Они решили его взять числом. Ситр, едва завидевший старика, сызнова улыбнулся – казалось, он уже видит смерть чародея и предвкушает её, будто хорошее вино.

Бросились все и сразу. Руна кольнул стыд – нечестивцы посмели осквернить величественные своды Шпиля, обратив его в своё обиталище, в грязную подворотню.

Мастер Рубера ответил ровным выпадом в плечо того негодяя, что оказался ближе остальных. Клинок тупо ткнулся в твёрдость кожного наплеча, заставил противника остановиться, сделать шаг назад повернуться боком. Рубера вывел клинок, перехватил руку с кинжалом второго разбойника, пинком в пах повалил его наземь, полоснул по горлу нечестивца, что был сзади и размашисто держал над головой топор.

Четвёртый был вооружён малуритом и стоял поодаль остальных. Рун смотрел на него снизу вверх, отмечая и невысокий рост разбойника, хрупкое телосложение, нечто привязанное к ноге. Словно желая оскорбить мастера Рубера больше прочих, парень был инвалидом. Пальцы неловко, но старательно выводили на деке одну руну за другой, готовя мстительному чародею россыпь неприятных сюрпризов.

Малурит загудел, исторгая из себя накопленную энергию, чуть не отбросил стрелка прочь – буро-малиновый поток устремился к учителю фехтования. Рубера схватил того разбойника с наплечем, которого настоятельно отпихнул вначале, и резко толкнув направил его навстречу выстрелу.

Несчастный оброс волосами, что через мгновение обратились змеями. Завизжав от зародившегося ужаса, он повалился наземь – новые обитатели его тела спешили воздать ему по заслугам ядом и остротой клыков.

Калека не сдавался – Руну казалось, что ему-то как раз следует бежать и молить судьбу с провидением, чтобы престарелый чародей не решил идти в погоню.

Рубера был скор на расправу, не желая знать подобной глупости, как милосердие. Ноги, крепкие и ещё полные сил, были быстры так же, как в далёкой юности. Безмолвной гибелью фехтовальщик летел к паршивцу с малуритом.

Рун не успел различить, когда в воздухе скользнул кинжал. Рубера сбил чужой снаряд на лету, отскочил от стены, рубанул клинком.

Калеке повезло, он успел закрыться малуритом, качнуться в сторону и бревном повалиться наземь. Стабилизирующий кристалл на кончике ружья хрустнул от удара, залил мелкими осколками пол.

Ситр спрыгнул на старика сверху, со спины. Глупые разбойники, бестолковые, ничего не способные! Но это ничего, бурлил в голове бестии неизбывный азарт, это даже хорошо! Приятно быть смертью самому.

Он прилип к мастеру Рубера, словно мешок. В узловатых пальцах сверкнул кинжал – точно такой же, какой был брошен до того. Кровь из свежих ран прыснула потоком, алыми брызгами осела на белизне стен. Ситр колол старика не глядя, похрюкивая от наслаждения, упиваясь его кровью, что тёплым молоком.

Мастер фехтования врезался спиной в стену – ситр обмяк, выронил кинжал, но хватки не ослабил. Теперь липкие от крови пальцы Бука норовили зажать Рубера рот, выдавить глаза.

Старый чародей сорвал его рывком, швырнул об стену, щедро добавил сапогом. Руну казалось, что он почти чует боль ситра, но никакой жалости к нему не испытывал. Изо рта лесного чуда потоком текла кровь вперемешку с остатками зубов.

Шок слетел с учителя фехтования, оставив после себя лишь тугую, жгучую боль. Старик сделал шаг назад, тяжело дыша и чуя, что ему уже не хватает сил для очередного удара. На миг ноги старика подкосились – тяжело он рухнул на колено. Рукой пошарил в поисках хоть чего-то, на что можно было бы опереться.

Подросток – хромой разбойник точно был юн, едва ли старше обращённого Руном в жабу парнишки. Лицо пряталось за капюшоном. Опираясь на обломки собственного малурита, он держала клинок – тот самый, что ещё пару мгновений назад стискивал в руках мастер Рубера.

Старик ухмыльнулся, качнул головой, когда он направил его же собственное оружие на него – неумело и неуверенно.

Едва ли не рыча от дикой боли, он изогнулся, обоими ногами сбил её на пол, обезоружил. Словно в нём проснулось второе дыхание, а сам он дал волю бурлящему в крови гневу, учитель Руна навалился на калеку.

Нет ничего позорней, чем умереть от калеки – когда-то шёпотом и в сердцах буркнул усатый чародей. Рун его тогда не понял, но сейчас ему думалось, что понимает как никогда.

Стена напротив вдруг взорвалась градом осколков. Сквозь толщу пыли вырвался самый настоящий, грязный как чёрт, великан. Словно дубину, он сжимал в руке изувеченного личного автоматона матриарха. Рун почуял, как у него внутри кольнуло сердце.

– Ар-ро! – из глотки великана раздался угрожающий рёв. На его могучем теле остались ошмётки автоматонов попроще. Залитый кровью – своей и чужой, он искал лишь того, кому можно было бы оказать тёплый приём.

Он смахнул мастера Рубера оплеухой – сражавшийся из последних сил старик ударился о колонну и безвольно сполз по ней вниз, затих.

Двое автоматонов в изуродованных нарядах горничных спешили отбить свою повреждённую подругу, но великан швырнул её прочь, рядом со старым чародеем. Словно огромный несмышлёныш, он поймал налету механическую куклу за ноги, перехватил, взялся обеими руками. Рун от неприятия закрыл глаза, когда он её, будто ветку, переломил об колено. Второй он единым ударом снёс голову, после пробил стальное туловище насквозь. Вздрогнув, стальная дева взорвалась, по руке негодяя побежали красные волдыри тяжёлого ожога. Великан поморщился, но и только: Рун не без удивления смотрел, как израненная кожа зарастает сама собой и без всяких заклинаний.

Закончилось. Охая, пытался встать ситр, смотрел на великана, как на собственного спасителя. Выше текли звуки боя и почти детского восторга. Поражение Двадцати было горьким, как некогда.

– Сучка… Ар-ро, я выебал их старую суку, и выебал бы ещё разочек. Если бы… не эти.

Великан как будто оправдывался. На лице могучего разбойника не было и намёка на сожаление о упущенных возможностях. Как и не было страха.

Машинный гул пронзил плеяду иных звуков, будто взрывом. Запечатанный в сталь механического доспеха человек прошёлся по комнате. Голову и лицо скрывала ничего не выражающая маска. Окуляры глаз фиксировали победу.

– Тише, Мик, – он остановился у поваленного наземь подростка, протянул ему руку. – Ты едва не зашиб Дерил. А ведь если бы не она, мы бы никогда не продвинулись так далеко. Ценишь?

Взгляд огромного разбойника лишь скользнул по миниатюрной фигурке, скривился. Будто предпочёл бы и вовсе не замечать подобную мелочь, а ещё лучше – растоптать. Подросток же проковыляла к автоматону, долго-долго вглядываясь в лицо.

И смачно, от всей души, плюнула на уже нерабочую механическую куклу. Что-то личное, заинтересовался Рун? Как минимум, следовало взять на заметку.

– Ар-ро, сука, если ещё раз выкинешь что-то подобное! – великан, едва заметивший это, горой двинулся на мелкого разбойника, но ткнулся в механическую ладонь закованного в латы человека.

Виранская броня, Рун прищурился. Никто из разбойников не говорил, что в этом замешаны виранцы. Впрочем, малуриты в руках разбойников точно появились не из ниоткуда.

– Ар-ро, Ата-ман, – Мик нахмурился, но решил не продолжать конфликта. Рун закусил губу – наконец-то прозвучало ещё одно имя, больше звучавшее, как какая-то нелепая кличка.

Ата-ман подошёл ближе к пришедшему в себя, но обессилевшему от жуткой потери крови мастеру Рубера. Чародей умирал, полностью смирившись с этим. Тяжело и редко вздымалась грудь учителя фехтования, ртом он ловил последний шанс вдохнуть. Вдруг, его губы сложись в ухмылку – из последних сил он исторг из себя пару слов, тут же закончившиеся резким ударом.

Ата-ман, спокойный до того, готов был разорвать разлёгшегося перед ним чародея. Выпрямился во весь рост, занёс над ним ногу – уже напрасно, последний удар вышиб из старого чародея остатки силы вместе с жизнью.

После случилось то, чего никто не ожидал.

Механическая кукла бросилась под тяжёлую стопу главаря разбойников, в отчаянной и бестолковой попытке защитить умершего господина.

– Нет! – великан Мик зарычал, как никогда прежде. Стальную деву смяло, будто ком бумаги. Наскочивший на своего главаря разбойник отшвырнул его в сторону. Недавние союзники сцепились, будто кошка с собакой…

Из воспоминания ситра Руна вышвырнуло, как незванного гостя. Он почуял, как его замутило – и стошнило остатками вчерашнего ужина.

Ситр послушно сидел в пузыре. Чародей, на миг потерявший бдительность его не беспокоил – знал, падлюка, что стены его узилища от состояния мага не зависят.

Ещё раз сплюнув, парень покачал головой. Остальные воспоминания не были столь яркими – сознание лесной бестии искажало картину, окрашивало в нужные цвета, заметно приукрашивало на свой лад.

– Зачем? – спросил у него чародей, и это было первым сказанным им словом за последние часы. Разрывать же собственное молчание ситр не стремился, но вдруг вытащил что-то из недр набедренной повязки.

Сердечный камень. Не узнать его в этой отполированной оглобле было затруднительно. Вот почему там, в Шпиле, он не спешил менять свой облик на звериный. Попросту не мог. Рун вспомнил, что Виска однажды рассказывала, как наказала одного из этих тварей тем, что отобрала у того возможность менять облик. Не этот ли самый сейчас сидел перед ним? Парень сглотнул при одной только мысли, что было бы, останься девчонка в Шпиле и что могли сотворить с ней эти чудовища.

– Где они все? Твои дружки. Где они? – Рун и сам не заметил, как его вопрос прозвучал едва ли не звериным рёвом.

Ситр улыбнулся, постучал самого себя по голове, словно предлагая ещё раз заглянуть в пучины его воспоминаний. Рун пошатнулся – возвращаться туда вновь ему хотелось меньше всего на свете. Но если этот поганец будет упрямиться и дальше – у него попросту нет иного выбора…

– Поменяемся? – вдруг клякнул ситр, потирая друг о друга озябшие руки. – Моя свобода, твоя правда. Меняемся?

Рун выдохнул, лишь на мгновение задумавшись над ответом. Ситр уже едва ли не плясал на одном месте, подыскивая слабое место в защите чародея.

– Кукла, – продолжил он. – Кукла стальная, кукла красивая, всем нужная. Много видела, много знает. Тебе тоже нужная? Меняемся?

И протянул широко расставленную ладонь, будто призывая ударить по рукам…

Глава 7

Она не шутила про игрушки.

Рун осторожно сел с ней за резной стол. Откуда в преисподней мебель, достойная залов Шпиля он даже не спрашивал.

Он представлял себе обиталище демонов мрачней, ужасней, громче. Юному чародею мыслилось, что повсюду перед собой он будет видеть безобразно вытанцовывающих бесов – проигранцев, забиранцев, врунишек и прочую нечисть.

Вместо какофонии из криков отчаяния и ужаса он слышал журчание ручья. Под ногами вместо истрескавшейся от немыслимого жара земли росла невысокая, полная утренней росы трава.

– Мне рассказывали иначе, – сказал он, предвосхищая вопрос бесовьей матери. Словно застенчивая девчонка, она на мгновение задержалась, прежде чем ступить в ковёр травы босыми ногами.

Оглянулась через плечо, будто спрашивая, что же такое ему рассказывали? Парень сглотнул.

Матриарх увещевала, что бесы, как низшие и подлейшие создания, живут среди грязи и нечистот. Что руки Бледных растут из стен, норовя схватить неприкаянную душу и утащить в свои чертоги. Что проигравшиеся, завравшиеся до талого мальчишки разве что не скопом валятся в огромный, бурлящий котёл – из которого не выбраться ни селянину, ни магу. И варятся там в страшных корчах до конца времён.

Помалкивал лишь старый Мяхар – говаривали, что кроме Матриарха он единственный из Двадцати, кто спускался в преисподнюю.

Злой сарказм отбивал чечётку на мозолях чародея – теперь, говорил он, единственным будешь ты. Последний, единственный, большая ли разница?

Рун не ответил.

Ска стремилась насмотреться впрок. Стеклянные глаза решили запечатлеть как будто всё и сразу. Сканировала, даже не испросив разрешения…

Бесовка нахально плюхнулась на свой трон – он был столь массивен, что посреди него она казалась некстати усевшейся там куклой. Бесстыдно расставив ноги, бесовья мать поерзала, принимая позу поудобней. И лишь через мгновение Рун заметил.

В чаше, на столе, что стоял рядом с троном, были люди.

Крохотные, едва ли больше мизинца. В приглушённом полумраке личных покоев их можно было бы принять за точёные, самоподвижные фигурки.

Рун поначалу так и подумал, прежде чем бесовка неглядя вытащила одного из них – несчастный был обёрнут в лохмотья, из широко раскрытого рта доносился почти мышиный, неразборчивый писк. Разинув пасть, мать нечисти швырнула его себе в рот. Будто орех, будто конфету.

Клацнули острые зубы: зажмурившись, бесовка старательно жевала кровавую добычу.

Юный чародей не знал, что же он в конце концов испытывает. Отвращение? Омерзение? Тихий, скребущийся меж лопаток ужас?

Словно только сейчас заметив его взгляд, повелительница этих покоев встрепенулась.

Представление, понял чародей. Хочешь заловить беса – поставь среди поля шатёр скоморохов, долго ждать не придётся. Бесовья мать отчётливо желала ему показать его будущую судьбу. Ведь неловкий страх, застывший на лице будущей жертвы – лучше любого деликатеса.

– Мои игрушки, – озорно пояснила она, подмигнула. – Все те, кто осмелился бросить мне вызов. Своей волей или случайно.

– Судя по всему, – осмелился Рун, – их хватает ненадолго?

Звонкий, девчачий смех был ему ответом.

– А ты забавный, колдунчик. Мои игрушки – вечны. Пока я не пожелаю их отпустить, они будут возрождаться через некоторое время. Знаешь, что очень весело? Человек способен привыкнуть к боли. К боли, мучениям, издевательствам, даже к любой моей хитрой выдумке. А потому, они каждый день теряют память. Каждый день развлекают меня так же, как в первый и…

Она проследила за взглядом последнего из Двадцати. Человек-букашка набравшись смелости, выбрался из чаши прочь. Несчастный крался, но страх, громоздившийся на его плечах, заставил его бежать. Руну казалось, он слышит, как звонко и отчётливо шлёпают босые ноги по твёрдой, щербатой столешнице.

Её ладонь прихлопнула его так, что юный чародей вздрогнул. На месте бедолаги должна была остаться лишь кровавая каша. Вопреки тому, стоило бесовке чуть приподнять руку, парень увидел скорчившегося от боли человечка.

– И иногда их жалкие попытки спастись – лучшее из развлечений. Мне нравится их наказывать. По всякому.

Не дожидаясь ответа чародея, бесовка схватила новую жертву за ногу – беспомощной игрушкой он повис в её хватке. Нечистая оттянула край своей набедренной повязки, швырнув несчастного к промежности. Прижала ладонью, блаженно закрыв глаза.

Рун лишь хлопнул глазами, как бесовья мать уже оказалась у него за спиной. Её ладони мягко легли ему на плечи.

– Я обещаю, что не буду с тобой столь же строгой, мой маленький колдунчик. И даже не буду лишать тебя памяти – может быть через вечность или другую ты даже начнёшь получать удовольствие от моих игр вместе со мной.

Рун холодно отстранился от бесовки. Здравый смысл витал в облаках – быть может, ему с легкостью и удалость преодолеть витающие в воздухе чары азарта, но думать о том, в какой же ситуации он оказался хотел меньше всего.

Воображение, словно взбесившись, норовило нарисовать ему жуткие картины тех омерзительных игрищ, которые затеет бесовья мать, стоит ему проиграть.

Проиграть…

Бесовьи матери никогда не предложат сыграть, если не уверены в собственной победе. Эта же не просто верила в свою победу – знала. Любой чародей превращался в обычного человека в глубинах преисподней. И дёрнуло же его провернуть тот фокус? Следовало прогнать лишь придорожных бесов и ехать дальше – Храпуны были в двух часах неспешного шага! А теперь ему грозит стать меньше в пару десятков раз, и развлекать бесовку с мыслями и поведением капризного подростка…

Призрак старого учителя в голове юного чародея лишь хитро подмигнул. Он играл в игры, подобные этим ещё задолго до того, как сам Рун явился на свет. И если уж не остался в местных покоях беспомощной игрушкой – значит, победить возможно.

Не дрейфь, велел старик. При плохой карте спасает холодная голова. Уж что-нибудь, да придумаем!

Мастер Рубера общего оптимизма не разделял, впрочем, как и не поддавался панике. Паника, говорил он, последнее, что сразу же бывает перед смертью. Лучше не слышать песнь этой сирены и идти дорогой смелых.

– Меньше слов, – вставая проговорил чародея. Бесовка неловко, будто испуганно попятилась. – Что за игру ты собираешься мне предложить?

– О, ты столь нетерпелив, колдунчик? – её собственная уверенность в победе, Руну показалось, пошатнулась. Правила, напомнил ему Мяхар. Проигранец никогда не предложит игры, в которой его нельзя победить. Будет мухлевать, жульничать и блефовать – ведь если ты не сумел поймать его на шельмовстве, правила не нарушены.

– Но ты прав! Мне уже не терпится показать тебе всю твою – и его! – ничтожность на моём фоне.

Бесовка хищно оскалилась в усмешке, резко развернулась. Поляна за её спиной, где мгновение назад цвела трава тотчас же обратилась почти пустым полем. Змеёй вдруг заворошились крохотные края проступающих из под земли стен.

– Что это?

– Замок. Ты играл когда-нибудь в замок?

Глаза нечистой озорно заблестели. Рун лишь кивнул в ответ. Детская игра родом из Вирании – кто её тогда привёз? Парень не помнил. Помнил лишь, как у него раз от разу чесались руки раскладывать лист, выстраивать из каменных блоков стены будущего лабиринта. Делать это при помощи магии было интересней – всякий раз получалось что-то новое и необычное. Герои. Карточки комнат. Сокровища. Почти без волшебства, чуть ли не на своей кровати можно было разыграть настоящее приключение!

– Вижу, что играл. Значит, правила уже знаешь.

Последний из Двадцати вновь кивнул. Всё просто – нужно было вырваться из замка, полного чудищ, ловушек и совершенно неожиданных встреч. Всё просто, когда играешь в это в своих покоях с вредной, но симпатичной девчонкой-соседкой.

Бесовка на такую походила меньше всего.

Рун нехотя смотрел, как возносятся крохотные фонтаны, в нишах стен появляются пылающими спичками неведомой силой зажжёные факелы. Тут и там, словно грибы после дождя, растут кукольные кровати, столы и стулья. Высится трон в тронном зале – комнате, с которой начинают все игроки. Особняком торчала арена – место, куда швыряли игральные кости.

Рун всеми фибрами души чуял подвох. Тот и в самом деле не заставил себя ждать. Подвох ширил и без того уже некрасиво широкую улыбку бесовки. Она схватила его за руку, дёрнула на себя – бросившаяся ему на помощь Ска врезалась лишь в непроницаемую стену.

Юного чародея охватило головокружение, но уже через мгновение он понял, что сидит на огромной ладони бесовьей матери. Та склонилась к нему так, будто готова была проглотить. Ей не нужна была даже магия, чтобы одарить его размерами жука.

– Ты смотришься таким милым, мой маленький колдунчик. Миленьким, маленьким и… жаль, что ещё не до конца моим. Не бойся, я это быстро исправлю.

– Это не по правилам! – Рун выкрикнул, взмахнув руками. Ужас ещё только раскрывал глаза, пробуждаясь ото сна, а уже успел нагнать понимания того, что бесовке достаточно лишь сжать кулак, чтобы последний из Двадцати стал лишь кровавым пятном.

– Правила ничего не говорят о том, какого росточка должен быть игрок. – бесовка извивалась, стоя на одном месте. Все же попытки Руна встать на ноги напротив были обречены. Его швыряло из стороны в сторону, будто в жутчайший из штормов. Перед глазами всё тряслось – бьющаяся о невидимую стену Ска казалась бесконечно далёкой. Из последних сил он хватался – то за мизинец, то за большой палец, обхватывая их обеими руками.

Чертова сука! На языке юного чародея поселилась с сотня проклятий. Наверняка, что-то подобное ей же кричали и все остальные.

Она перехватила его пальцами за шкирку, словно нашкодившего котёнка – ещё никогда Рун не чувствовал себя столь унизительно. Из головы, будто назло, не выходил несчастный купец, который, наверняка, испытывал что-то подобное.

– Не пугайся, мой маленький колдунчик! Я решила немного поднять ставки. Знаешь, что будет забавно? Если тебя проиграет твоя же собственная кукла. Вещь… превратит тебя в мою вещь. Что скажешь?

Рун ничего не сказал. Старый Мяхар охолонил его и заставил замолкнуть – что проку пищать злословия, если тебя никто не услышит и не послушает?

Стена перед Ска вдруг хрустнула, едва не разлетевшись осколками.

– Прикажи ей играть!

Бесовка встряхнула его – он бессильно закачался в её хватке. Будто соревнуясь в паскудности происходящего, затрещала рубаха на спине. Встряхни его капризная великанша ещё раз и…

Ска получила приказ через перстень. Её глаза сверкали столь зло и беспощадно, что юному чародею казалось, будто он видит ту тонкую грань, что отделяет стальную деву от непослушания.

Бесовья мать игриво постучала будущей сопернице по лбу.

– Мягкая. А мне казалась, будет твёрдая как сталь. Она правда машина, колдунчик? Я хочу посмотреть, что она будет делать, когда заведёт тебя в ловушку. И не забудь напомнить ей, что стоит ей лишь пальцем тронуть меня – как ты поселишься в моём исподнем.

Бесовка хихикнула. Рун не знал, каким чудом её голос, ставший вдруг громогласным и отдающий эхом, не оглушил его.

– Но ведь… ведь тут только половина лабиринта, – подметил чародей.

– Да. Потому как твоя игрушечная девочка запросто вычислит оптимальный путь к победе. Это неправильно, это… не по правилам! Новые комнаты будут зарождаться, стоит вам приблизится к ним. Приготовься встречать тупики на своём пути!

– Нам? – удивился Рун. Бесовка переместила его в другую руку, приложила палец к губам?

– А разве я не говорила? Обидно будет и очень невесело, если по коридорам будешь шастать ты один.

Она притопнула ногой – из поднявшегося серного дыма тотчас же показались очертания недавних знакомцев Руна.

Проигранцы сменили угрюмость на торжество, когда увидели юного чародея в руках своей повелительницы. Хищные, издевательские ухмылки обезобразили их морды.

– Ну что, господа? Теперь тебя иначе звать? Не в масть, не в сласть, а бесу в пасть? – рогатый извивался, что змея, упражняясь в злословии. Его собрат тоже насмешливо хрипел, но парень так и не смог разобрать.

Бесовья мать бросила на них один из своих взглядов и они умолкли. Притихли.

– Играть буду, – заявила она тоном, не терпящим возражений. – Вами.

Руну на миг показалось, что взвыли все Бледные разом: бесы принялись стенать; видать, чуяли, что их ждёт неладное. Закрылись руками, в момент теряя прежние размеры и тут же оказавшись в другой ладони напротив чародея.

Рун же смотрел на Ска. Ему помнилось, когда взрослые отказывали, а его с Виской или Кианором вдруг разделяла ссора, автоматоны попроще всегда соглашались стать соперником по игре. Кажется, один раз даже Ска, лишённая внимания и заданий от матриарха принимала в этом участие.

И всегда проигрывали. Что механические куклы попроще, что она. Рун чуял, как по спине кровожадным пауком ползёт обречённость, не поддаться которой было почти невозможно. Он смотрел на возносящуюся громаду стальной девы и лелеял надежду лишь на одно – в детстве ему просто поддавались…

* * *

Первой бросала кости бесовка. Чёрный и белый кубы с адским грохотом загремели по покрытию арены. Рун чувствовал себя как на иголках – он не видел и не мог знать, что выпало его соперникам: удача или не очень?

Бесовка не могла устоять на одном месте и мгновения. Угрожающе она перешагивала через весь лабиринт, нависала всей своей массой, загораживая свет – спасали лишь зажжённые и ещё каким-то чудом не истлевшие спички-факелы.

Проигранцы, немного придя в себя, скалились на чародея, дразня последнего языками и хвостами: знали, черти, что хозяйка игры им всяко поможет.

Рука Руна опустилась на рукоять клинка – трофей с пленного виранца был как никогда кстати. Проверил, как тот хорошо ходит в ножнах – напасть сейчас на этих двоих означает проиграть.

Словно их обоих подстегнули плетью, проигранцы бросились к трём дверям и, будто не решив чего умней, бросились к самой средней. Та хлопнула, скрывая их за собой.

Ска была нетороплива. Вопреки краснокожей сопернице, она будто вся была выдолблена из камня. Рун смотрел на неё с замиранием сердца – помнит ли правила, знает ли как играть, не вылетело ли из головы что чёрный куб отчеканивает ходы, а белая кость – карту опасности? И даже если помнит – что ему с того? Ведь в этой игре он всего лишь фигурка.

Перед глазами огнём вспыхнула цифра три – значит, из тронного зала он мог скользнуть на три клетки вперёд.

Он чувствовал себя жуком в оранжерее. Бесовка не скрывая своего любопытства следила за ним, будто за крохотным питомцем. Она кусала губы, закатывала глаза, вертелась, будто не могла найти себе места.

Цифра схлопнулась, обратившись огненной птицей. Взмахнув крыльями, она заспешила к той двери, что слева. Только сейчас Рун понял, что видит лишь как автоматон шевелит губами, но ни слышит ни звука. Будто их с головой, как потолком, накрыл звуконепроницаемый купол.

Плохо, подытожил парень, когда дверь грохнула, едва не ударив его по спине.

Плохо, согласился с ним старый Мяхар. Из каменных плит пола выросли две кляксы. Оставалось только скрипеть зубами – не иначе Ска сумела выкинуть шёстерку на опасность. С такой-то удачей и в самой первой комнате…

Бесовка радостно хлопнула в ладоши, ликуя от предстоящего представления.

Клякс Рун не любил с самого детства – наимерзейшие противники. Наимерзейшие, когда ты двигаешь фигурки, сидя перед доской. И самые жуткие, когда ты и есть та самая фигурка.

Кляксы тотчас же бросились в атаку. Рун перекатился в сторону, отпрянул прочь, уходя от размашистого удара. Клинок беззвучно вынырнул из ножен, располовинил одного из наступавших – парня с ног до головы окатило жирной, липкой жижей. Завершив приём, юный чародей сплёл заклинание, направив его в руку – поток воздуха должен был размазать остатки несчастного по ближайшей стене.

Мана щёлкнула, ударив последнего из Двадцати по пальцам, но ничего не произошло. Рун тотчас же выругался, краем глаза уловив, как склонившаяся великанша притворно сердится и грозит пальцем. Он не слышал её, но по губам отчётливо прочитал, что магия здесь – вне правил. А он ведь знает, что бывает с плохими мальчиками, что идут против устоев?

Разрубленная клякса неспешно стеклась в единую лужу – Рун знал, что ещё мгновение и она примет прежнюю форму.

Вторая перетекла ему за спину, извернулась от рубящего удара, больно ткнула парня в спину, едва не сшибив с ног. Её товарка, вновь целая и вытянувшаяся, довершила его падение; врезалась, придавив юного чародея к стене. Рун неосторожно вдохнул – гадкая и вязкая дрянь норовила залепить рот, нос, глаза и уши. Меч, выскользнувший из рук, заклацал по плитам пола.

Как же с ними бороться? Будь с ним его заклинания, так всего, что и требовалось, это окрасить несчастными стены и прижечь огнём. И с первым, и с вторым было туго.

Проклятье!

В игре, при должной доле удачи можно было выкинуть комбинацию и подружиться с противниками. Но, кажется, в этой партии, что затеяла бесовка, игровые фигурки должны были сами решать свои проблемы. С алчностью и азартом, властительница этих покоев сгребла кости для своего хода – не иначе, как рогатый с горбатым уже справились с уготовленной им напастью.

Трижды проклятье! Если он не управится как можно скорее, Ска пропустит ход. Нет ничего хуже в «замке» чем пропускать ходы…

Кляксы на мгновение замедлились, словно давая время чародею встать на ноги. Парень не замедлил этим воспользоваться: утёр рукавом лицо, отскочил от стены, словно мяч, выхватил из ниши факел. Кляксы грязевыми пятнами болтались, словно два болванчика. Надувались пузырями, словно готовили очередной неприятный сюрприз.

Рун ткнул факелом одному из них прямо в бурчащее маслянистое тело – огонь, вяло жующий промасленную тряпку с жадностью перекинулся на новую жертву.

Здравый смысл спешил одарить чародея тумаком – за поспешность и глупость. Вспыхнувшая клякса обратилась в живой поток пламени. Тая с каждым мгновением, словно свеча, она тем не менее бросилась в отчаянной атаке на чародея. Её товарка сторонилась пылающей сестрицы. А вот это уже на руку, подумал парень.

Пламя клочьями валилось наземь, оставляя на плитах пола лишь обгоревшие, жирные отметины. Огонь был беспощаден – он норовил укусить руки Последнего из Двадцати, лизнуть, будто леденец мягкую кожу, окрасить её волдырями ожогов. Летящие искры прожигали одежду.

Рун был стремителен, словно заяц. Не выпуская из рук факела он отвесил тыльной стороной ладони затрещину – клякса расплескалась, будто жидкий огонь. Кожа на перчатках съежилась от нестерпимого жара, в воздухе завоняло палёным.

Чародей не обращал на это внимания. Не обратил и тогда, когда огонь подпалил его плащ с краёв, зацепился за давно испорченную рубаху. Юного чародея интересовал лишь его клинок.

Мысль, родившаяся в голове толкала его на глупости. Что, спрашивал он самого себя, если ничего не выйдет, а это лишь пустая трата времени? Почему просто не подпалить вторую кляксу так же, как первую и выждать, когда она попросту сгорит?

Время – ответил ему старый Мяхар. Знаешь, сколько бесовка сделает ходов за это время?

Время – вторил ему мастер Рубера и замолчал: меньше всего на свете ему требовалось разъяснять, почему не стоит тратить столь драгоценные мгновения на ожидания.

Клинок легко лёг парню в руку – будто Вигк только и занимался тем, что стоял над душой кузнеца, заставляя подгонять рукоять под ладонь юного чародея.

Ставшая крошечной горящая клякса была уже не столь опасна. Пусть шустро, но всё равно недостаточно она ползла к чародею – парень затоптал её сапогом, закончив страдания.

Выжившая противница косилась лоснящимися буркалами на факел, обходя чародея стороной. Рун не знал, есть ли у неё глаза, но лелеял детскую надежду, что они у неё должны быть.

Выставив перед собой факел, он вдруг ткнул остриём клинка прямо в жирное тулово. Чернилами брызнуло масло. Рун исполнил клинком пируэт, загородился факелом – возжелавшая ответить на его атаку клякса тут же растеряла большую часть своего энтузиазма.

Словно умалишённый он бросился к ближайшей стене. Ему вспомнилось, как в детстве ему часто попадало – и от матриарха, и от Гитры, да много от кого за неровность почерка. Разобрать в той мазне, что он остриём клинка и прилипшим маслом намалевал на стене слово «друг» смог бы разве что безумец. Ожившая клякса была жуть как похожа на такого рода безумца. Не думая о такой ерунде, парень прижег чернила, заставив их едва ли не мгновенно высохнуть.

Слова на стене вдруг озарились светом, будто давая понять, что парень все сделал правильно. Ещё мгновение назад готовая утопить его в своих чернилах клякса встала, как вкопанная. Ему казалось, он слышит, как дрожа от неизбывного восторга хлопает в ладоши краснокожая дьяволица.

Стены, хранившие монолитную единость вдруг изменили самим себе – сквозь них шустро проступили очертания дверей.

Ска буквально вырвала кости из рук бесовки. Её воля подсветила ему дверь – не тратя времени даром, Рун скользнул туда.

Четыре шага. Ему повезло оказаться в крохотной комнате – её можно было пропустить. Ска повела его дальше.

Если у удачи и была своя Архи, то Руну она сейчас представлялось угрюмой, насупившейся на весь мир девчонкой. На грани слёзной истерики. Будто заведомо записав юного чародея в свои враги, она наказывала его за неверие.

Ловушка. Рун едва не захныкал, как малое дитя – почему сразу после сражения была ловушка?

Огромная юла кружилась на одном месте посреди просторного зала. Казалось, ей достаточно одного неловкого толчка, чтобы она упала, зацепив лепестками каменный пол.

Лепестки то складывались во время вращения, то поднимались, обнажая бритвенно острые клинки.

Дверь за спиной чародея втянулась в стены, обратилась ничем. Бежать было некуда. Словно озорливый пёс наконец получивший свободу, жужжа как рой пчёл, юла сорвалась с места. Она неслась прямо на Последнего из Двадцати. Словно в отчаянии он встретил её клинком – кружащаяся проказница поняла, что ей отнюдь не рады, и после удара потянулась в сторону.

Лезвия высекали искры, едва коснувшись стен. Будто им было зверски больно, они тотчас же отталкивали нахалку прочь. Еще минутой назад шустрый вихрь смерти обратился в молниеносный. Рун едва успевал отбить мчащуюся на него погибель или рухнуть в сторону.

Бедолагу с ног до головы пробил холодный пот. Тело с каждым мгновением не без ужаса ожидало, что беспощадная сталь лизнёт – руку, ногу, щиколотку. И тогда конец, нет больше никаких охранков…

Парень соображал судорожно и плохо. Нутро требовало импровизировать – иначе из этой комнаты он выйдет разве что в виде фарша.

Здравый смысл противился импровизации всеми силами – что толку тратить на неё силы? Думай, пожимал он плечами, посмотри вокруг – должно же быть что-то, что выключит эту адскую машину. Где-то в недрах сознания зло ухмыльнулся мастер Рубера, приговаривая собственную мудрость, что только дурак дерётся с ловушкой.

Мудрец же думает, как её обмануть.

Рун поспешил прочь, но слишком поздно. Лезвие тотчас же вспороло рукав, брызнула кровью на стену – внутри чародея все взорвалось болью. Он рухнул на пол, закрывая порез ладонью. Под ней пульсировало тёплым и влажным, воображение спешно слало в голову мысль о том, что руки больше нет.

Рука была на месте. Стиснув зубы, чародей попытался встать на ноги и вдруг осознал, что нажал ногой на пластину. Та озарилась голубым, но не обжигающим пламенем.

Пол был выстлан неравномерной плиткой – среди круглых особняком пробивались большие и овальные – ровно такого размера, чтобы на неё можно было ступить ногой.

Рун кошкой нырнул в сторону следующей, та зажглась, как и предыдущая. Здравый смысл заставил его проверить, ступить ногой на обычную плиту – свет тотчас же сгинул, будто его и не было.

Стоять можно только на этих плитах.

Юла, будто брошенная дева, в отчаянии спешила ему навстречу. Она норовила нырнуть лезвием под клинок, опробовать на вкус ноги чародея, ужалить в плечо, живот и спину.

Словно назло ему, ведая о каждой его неудаче, бесовка-великанша склонилась, подмигнула, показав язык и затрясла костьми в ладони. Ска пропускала свой ход, где-то по ту сторону проигранцы ликовали своему отрыву.

Он сбивался ещё дважды. Кровоточили плечо и колено – Руну казалось, что он в любой момент утратит силы, упадёт – и проснётся уже в новом для себя качестве. Кровь алым потоком лилась под ноги, подошва ботфорта норовила заскользить по плите в самый неподходящий момент.

Сложность ловушки определялась белой костью. Позади пылали огнём уже четыре, Рун стоял на пятой плите, судорожно выискивая последнюю. Юла ударилась об угол, отскочила к середине, срикошетила, на мгновение задержалась на одном месте. Последнему из Двадцати в какой-то миг показалось, что она на самом деле живая. Будто дикая рыба-людоед она идет лишь на запах крови и ничто её не остановит.

Силы норовили покинуть чародея вместе с кровью. Раньше ему это показалось бы детской глупостью – маг способен затягивать раны и восполнять силы напрямую из маны. Бодрствовать столько, сколько потребуется. Сейчас же его валила с ног невесть откуда навалившаяся усталость, делая каждое новое движение ватным, непослушным, до бесконечного тяжёлым.

Ловушка.

Чародей запоздало понял, что шестой нажимной плиты попросту нет. Глаз метался от одного зажженного овала к другому, тая тщетные надежды вычислить тайну узора, или системы по которой они расположены. Там, где должен был быть последний овал не было ничего. Бесовка послала юному чародею воздушный поцелуй, на миг оттянув край набедренной повязки. Лицо острозубой дьяволицы посетила самая зловещая улыбка, которую Рун только видел.

А что, вдруг спросил он самого себя, если надо прыгать наугад? Или нужна была особая последовательность, которую он не сумел соблюсти?

Визжа и кромсая воздух, юла понеслась на него. Лепестки, казалось, резали ломтями всю прошлую жизнь чародея на части. Рун выдохнул и вдруг осознал, что видит ту самую треклятую, шестую пластину – у самого входа.

Не допрыгну. Он сказал это самому себе уже в воздухе. Не допрыгну – слишком большое расстояние, нет места для разбега, да и разве может человек совершить такой прыжок без волшебства?

Он жаждал только одного – зажмуриться. Не получалось. Ноги, словно заведённые, перебирали, молотили по воздуху, коснулись твёрдого – оттолкнувшись от самой верхушки юлы он прыгнул еще раз.

Отчаяние взвилось в нем бурным пламенем – страх, потеря крови, собственное бессилие сделали второй прыжок слабым.

Недопрыгну, повторял он самому себе, уже представляя, как неловко приземлиться, не сможет устоять: инерция потащит его вперёд, заставит потерять равновесие, уронит. А юла – та вернётся к нему через мгновение и всё закончится. В конце концов, разве раньше чародеи не пропадали на дорогах?

Он швырнул меч, что было сил – клинок, будто молния врезался в нажимную пластину.

Рун неловко приземлился, не сумел устоять на ногах: инерция потащила его вперёд. Он выставлял руки, чтобы удержаться – тщетно, кубарем покатился по полу.

Он пришёл в себя почти сразу же. Оборачиваться было страшно – сколько не повторяй себе, что чародей встречает смерть с достоинством, а встречаться с ней не хотелось.

Юла всё ещё вращалась. Утратив былую силу и скорость, она едва двигалась, несмотря на то, что уже отпружинила от стены. Руну казалось, что он в состоянии рассмотреть её во всех деталях. Конус иглы, вытянутое тело, прилегающие к корпусу лепестки…

Ему не хотелось вставать. Он бросил полный ненависти взгляд на Ска – заботливая автоматон вдруг стала безучастно к его горестям, стоило ему лишь стать чуточку меньше.

Огненная птица хлопнула крыльями, поднимаясь в воздух. Парень закусил губу – сдаваться было ещё слишком рано. Превозмогая боль из вновь открывшихся ран, он потащился вперёд.

Глава 8

Позади был десятый зал.

Рун едва стоял на ногах – злосчастные кости, а может быть и лишённые удачи руки Ска обрекали его на одно несчастье за другим. За ловушкой стояла загадка, загадкой – сонм мифических тварей. За ними – поединок, а там и новая ловушка…

С каждым шагом на него всё больше и больше наваливалось отчаяние. Если кому фортуна и играла сегодня на руку, так соперникам – они обгоняли его уже на пять ходов. Он бы не удивился, если бы они уже стояли у главных врат, а то и вовсе завершили игру. А то, что бесовка продолжает швырять кости – всего лишь часть её игры над ним. Он поднимал взгляд на её возвышающуюся титаническую фигуру и видел в глазах озорную жадность. Потирая руки, облизывая губы, она будто уже придумала вереницу унизительных игрищ для новой игрушки.

Когда дверь за спиной растворилась, он наконец улыбнулся. То ли Ска приноровилась лучше обращаться с костьми, то ли правда ему наконец выпала удача, но перед собой он сейчас видел фонтан, полный блестящей, будто золото, воды.

Слабость, которую он давил в себе одной лишь силой воли, наконец взяла верх и опрокинула его на колени. Будто томимый жаждой путник, он припал губами к источнику, зачерпнул горстью воду, умыл взмокшее от пота лицо. С трудом удержался последовать шальной мысли скинуть с себя всю одежку и искупаться целиком.

Порез в пол-ладони, терзавший его ещё пару мгновений назад зарубцевался, словно от заклинания, начал зарастать новой кожей. Боль медленно, неспешно и очень нехотя покидала тело, цепляясь за нервы то в плече, то в пальцах, то в щиколотках.

Фонтан сил. Название карты опасности, что сумела вытянуть автоматон само всплыло в голове. А ведь были, кажется, ещё и сокровище и неожиданная встреча…

Парень ухмыльнулся – неожиданная встреча и в самом деле случилась парой комнат до того. Скоморох размером с дом ютился в крохотных стенах. Изливал похабные шутки, гремел бубенцами на шутовском колпаке, скалил кривые и гнилые зубы – откуда только проигранка его вытащила?

Последний из Двадцати выдохнул. Нутро и бунтарская натура говорили, что сдаваться – рано, что нужно идти дальше и до самого конца. Здесь ведь всё решает чистая удача – а вдруг, вкрадчиво шептала надежда на ухо, тебе повезет в самый последний момент?

Ни мастер Рубера, ни старый Мяхар не разделяли подобного энтузиазма. Чародей-разбойник засыпал Руна тысячью и одним размышлением: бесовке может быть несколько тысяч лет, а может и вовсе возраст не властен над её натурой, но перед тобой всего лишь не в меру капризная, избалованная могуществом и безнаказанностью девчонка. Всё, чего она жаждет от тебя – это поток развлечений. Ты правда веришь в то, что она играет честно и по всем озвученным правилам? Если так, то почему ты размером с домохранца и лишён магии?

Мастер Рубера предпочитал упрёкам с наставлениями угрюмый взгляд. Парню хватало лишь чувствовать его на себе, чтобы память сама вытащила из своих недр брошенную учителем фехтования обиду – все беды, что попадутся на твоём пути, несносно-бестолковый мальчишка, ты навлечёшь на себя сам!

Вот, шмыгнул носом Рун, навлёк.

Ему страшно не хватало эмоций на лице Ска. Если бесовка извивалась в танце победного восторга, то на каменном лице стальной девы не отражалось ничего. Рун не знал, куда его ведут, не знал, обречён он или всё ещё смеет лелеять надежды, не знал…

Просто не знал.

Уши вдруг заложило – Рун глянул и увидел, как брошенный Ска куб пролетел над головой, с грохотом рухнул где-то там, у тронного зала. Откуда они начинали. И как только она бросает кости, что они вылетают, задался вопросом юный чародей. Огненная птица вновь явила себя перед ним, заставляя встать. Рун хотел захныкать, словно малое дитя. Ему вспомнилось, как он сотни раз удивлялся стремительности взрослых собратьев: что бы не случилось, они вставали, творили, делали. Он спрашивал старого Мяхара, разве им не бывает лень?

Бывает, отвечал старик.

Сейчас он понимал его как никогда лучше.

Бесовка вдруг изменилась в лице и нахмурилась – помимо прочего, фонтан сил даровал возможность сделать один ход вне очереди. Пусть и слишком незначительная, но победа!

Рун нырнул в следующий зал, держа клинок наготове – ещё десять минут назад это спасло ему жизнь: брызжущий ядовитой слюной ядоплюй прыгнул на него с потолка и тут же напоролся на меч.

Спасло и сейчас. В заставленной книжными полками зале на него метнулись буквы. Пышущие жаром, озарённые свечением, они норовили ударить яркими лучами знаний по глазам, проникнуть в мозг, вытеснить бестолковщиной дельные мысли.

Но они боялись клинка. Мастер Рубера не раз говаривал на уроках фехтования, что противник может оказаться призраком, мыслью, принявшим осязаемый облик проклятием – в первую очередь следует понять, есть ли у него кровь. Всё, что кровоточит из вспоротых ран – боится клинка.

Фраза, глупая и липкая, из любовного романа, навязчиво лезла в глаза, закружилась вокруг летучим червём.

Рун вспорол её в том месте, где была запятая, разделил каждое слово, будто на уроке грамматики.

Удивился.

Будучи магом он творил всякое, обращал невозможное в обыденность, обыденность в невозможное. Но ещё никогда прежде его не атаковали книги.

Словно стая взбалмошных летучих мышей, они взлетали со своих полок. Проказливые язычки закладок трепало потоками ветра. Шуршали бесконечностью мудрости и приключений парящие книги, хлопая крыльями обложек.

Думать – это не сейчас, велел самому себе юный чародей, думать это обязательно будет потом.

Словно заклинания, с страниц книг слетали фразы и предложения. Будто обручи, они окружали собой Руна, норовили стянуться, заключить в плотные тиски слов.

Парень едва не взвыл, когда прозевал нависшую над ним угрозу. Каскад глаголов ударил его по щеке мокрой пощёчиной, лизнул нос, влился внутрь через глаза.

Последнего из Двадцати накрыл с головой самый настоящий сумбур чужих переживаний и сопливых фантазий. Словно он, наконец, обратился в долгожданную жертву, книги бросились на него, как изголодавшиеся крысы на добычу.

Рун широко раскрыл слезящиеся глаза, едва не выронил клинок из рук. Перед ним зашелестела страницами книга – желтое покрывало пустоты, жаждущее чужих переживания раскрылось перед ним в полной красе. Он вдруг ощутил, как пустота смотрит на него из глубин чистых листов, а сам он вдруг перестаёт быть собой. Волосы потянуло потоком невесть откуда взявшегося ветра. Боль, пронзившая чародея, кричала о том, что его разрывают на куски. На жёлтом полотнище начали появляться первые буквы. Сквозь плеяду наваждения смело пробивалась догадка, что его ЧИТАЮТ.

Рун рубанул наотмашь. Виранскую сталь хвалили не зря – жадный до чтения чужих душ талмуд издал похожий на выдох писк, прежде чем разлететься бумажным беспорядком по полу.

Его собратья тотчас же узрели незавидную судьбу, что ожидает любого, кто покусится на непрошенного гостя. Они отпрянули в стороны, разлетаясь по углам. Это ненадолго – Рун знал. Как и всякие мелкие твари, едва столкнувшись со смертью сородича нос к носу, они трусливо бегут. Чтобы уже через мгновение уверится в мысли, что если не у того неудачника, так у них точно получится оторвать от добычи кусочек.

Парень не кричал. На языке повисли с десяток ругательств и насмешек трусящему противнику – пусть он только посмеет сунуться! Будто бы простое сотрясание воздуха хоть раз имело толк…

Окажись здесь Гитра, наверно, она была бы не против навсегда слиться в экстазе, стать частью книги. Наверняка из неё получился бы пошлый, разнузданный до откровенного рассказ. Что-то подсказывало юному чародею, что из него самого уж точно ничего путного не получится.

От каждого его шага в воздух устремлялся ворох слежавшейся пыли – местные полки никогда не ведали ни заботы библиотекаря, ни старательной руки горничной.

Всё ещё полные ужаса, но голодные, книги вновь закружились в танце над головой Последнего из Двадцати. Сменили тактику – если раньше фразы лишь пытались изучить попавшегося им на пути чародея, то теперь норовили плетьми ударить по плечам и спине. Рун был словно молния. Набравшийся новых сил из фонтана, он отскочил от книжной полки – не выдержав его веса, та с грохотом повалилась наземь. Меч вспарывал воздух, кромсая его ломтями. Книги валились вниз изувеченными птицами. Низвергнутые и изрубленные, они вяло, умирая, шевелили остатками обложек. Тускнели некогда яркие форзацы.

Рун чуял бунтарский школьный дух. Сколько раз в детстве, устав от скуки уроков, он мечтал однажды ворваться в опостылевшую библиотеку? В фантазиях он представлял себя то старым Мяхаром, то мастером Рубера, что нещадно жалит своих врагов – без волшбы и магии.

Ему остро сейчас не хватало огня. Будто заведомо зная, сколь варварская душа оказалась в путах лабиринта, библиотека решила обойтись без единого факела. Жаль, подумалось парню – иначе бы здесь всё решилось куда быстрее.

Беспечность вышла ему боком – мгновение промедления стоило ему клинка. Стократно повторённая, засохшая на губах и опостылевшая мудрость из сборника «Философских размышлений» ударила по руке, ужалила будто змея. Рун ослабил хват рукояти лишь на мгновение, но книгам хватило и этого. Инициатива гулящей девкой спешила нырнуть из его объятий в сладкий плен противника. «Сказки и сказания» – некогда изученная и зачитанная же самим чародеем до дыр выпустила клещи захватов. Левую ногу обвило плющом легендой о Треклятом Луке. Правая же больше заинтересовала повесть о героях Щиторала.

Парня резко дёрнуло – еще пару мгновений назад гроза бумаг теперь потерял равновесие. Книги подвесили его вниз головой, будто кабанисью тушу.

Руки юного чародея отчаянно хватали воздух. В тщетных попытках вырваться, он уловил за страницы какой-то подвернувшийся под руку том. Он вложил в ладони всю злость, что сумела в нём скопиться – будто умалишённый, он напоследок, от бессилия хоть что-то изменить драл страницы из несчастной книги, беспощадно и безжалостно сминая, швыряя на пол.

Интересно, подумалось ему, что сейчас видит Ска? Что она думает, видя происходящее и не имея возможности ничего изменить. Прыгала на одном месте, хлопая в ладоши дьяволица – кажется, она только что приобрела себе еще одну забаву!

Строки щупальцами потянулись к рукам, будто тая надежды спасти уже угодившего под раздачу собрата. Тщетно – Рун сопротивлялся от безнадёжности: когда на пол рухнули остатки изодранного писева, он стиснул отростки строк – те будто жгли огнём в ответ, но тщетно. Из последних сил, парень сопротивлялся как мог.

Он сопротивлялся, когда целый рассказ ушёл на то, чтобы обвить его вокруг тулова, он сопротивлялся, закрывая глаза, когда зашелестела исписанными бисерным почерком страницами книга. Отчаянно завопил – не от ужаса, от ярости. Всё нутро шептало ему изнутри, чтобы он приготовился. В конце концов, подметил некстати проснувшийся сарказм, ты пробудешь строками не так уж и долго. Вечером тобой уже будет забавляться новая хозяйка.

Остальные книги тоже раззявили голодную пасть – пустота их пугала, они жаждали наполнения историями, смыслами, чувствами. Тело тут же отозвалось – заныло, будто теперь его, что половую тряпку, рвали в разные стороны. Будто это в самом деле могло его спасти, он закрылся руками, пытаясь заслонить лицо.

Пытавшиеся его прочесть книги в ужасе завизжали. Мокрыми тряпками заспешили прочь стискивавшие его путы, Рун кулем полетел вниз.

Спина тотчас же застонала от удара, нечто подсказывало последнему из Двадцати, что ему жутко повезло не свернуть шею.

Глаза он раскрыл сразу же, едва нашёл в себе силы встать. Найти бы ещё в себе силы ответить, что это была за чертовщина?

Земля под ногами вдруг заходила ходуном, едва вновь не уронив чародея.

Парящие книги пылали огнем. Руну захотелось протереть глаза. Догадки в голове скакали одна за одной, пока вновь не раздался грохот. Парня бросило на один из поваленных книжных шкафов. Он резко развернулся – и вовремя: огненной птицей, роняя искры и обугленные обрывки страниц, на него неслась книга.

Он отскочил, посмотрел наверх. Титанических размеров бесовка неистовствовала, топая ногами и стискивая кулаки. Даже сквозь звуконепроницаемый купол Руну казалось, что она обвиняет застывшую стальным истуканом Ска в жульничестве.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.