# Тайна леди Одли

Мэри Брэддон

Вернувшись домой после трех лет на австралийских золотых приисках, Джордж Талбойс выясняет, что его красавица жена Элен скоропостижно скончалась. Пытаясь справиться с горем, Джордж принимает приглашение своего друга Роберта посетить имение его дяди – богатого и респектабельного лорда Одли, недавно женившегося на молодой гувернантке. Однако, прибыв в поместье и увидев портрет новоиспеченной леди Одли, Джордж впадает в нервное состояние, а на следующее утро бесследно исчезает. Роберт начинает подозревать, что исчезновение Джорджа как-то связано с новой леди Одли. Но что скрывает новобрачная?

Mary Elizabeth Braddon Lady Audley's Secret

© ООО «Издательство АСТ», 2024

## Глава I. Люси

Поместье притаилось в лощине, что славилась первоклассным строевым лесом и роскошными пастбищами. К дому вела длинная липовая аллея, по обе стороны от которой зеленели пышные луга; пасущиеся там быки и коровы устремляли на путников пытливые взоры из-за высокой живой изгороди, словно интересуясь, что им нужно, ведь рядом не проходило никаких проезжих дорог, и если вы не направлялись непосредственно в Одли-Корт, то вам тут вовсе нечего было делать.

В конце аллеи возвышалась старинная башня с арочным проходом и диковинными, сбивающими с толку часами: их единственная стрелка каждые шестьдесят минут рывком перескакивала с одной цифры на следующую. Пройдя под сводами арки, вы сразу же попадали в сады Одли-Корта.

Перед вами расстилалась мягкая, шелковистая лужайка с рассыпанными там и сям кустами рододендронов – необыкновенно яркими и сочными, других таких во всем графстве было не найти. Справа – огороды, пруд с рыбой, фруктовый сад, окаймленный пересохшим рвом и полуразрушенной крепостной стеной, которая густо заросла плющом, желтой заячьей капустой и темно-зеленым мхом. Слева пролегала широкая дорожка, по которой в давние времена, когда здесь располагался монастырь, прогуливались рука об руку смиренные монахини. Стену окружали сумрачной завесой почтенные дубы, оживлявшие своими очертаниями плоский ландшафт.

Старый дом, выстроенный без всякого плана, стоял фасадом к арке, буквой П. Окна отличались невиданным разнообразием: маленькие и побольше, с массивными рамами и разноцветными витражами, со старинными хрупкими решетками, дребезжащими от малейшего дуновения ветра, и совсем новые с виду, словно появились только вчера. Над острыми коньками крыши возвышался целый лес дымовых труб. Создавалось впечатление, что в силу почтенного возраста и долгих лет службы они давно рухнули бы вниз, не удерживай их в своих объятьях вездесущий плющ, добравшийся и до крыши. Парадная дверь втиснулась в угол башни, будто прячась от непрошеных гостей. При всем том она явно имела благородное происхождение – сработанная из старого дуба, обитая громадными железными гвоздями с квадратными шляпками, такая толстая, что на удар тяжелого металлического молотка отзывалась лишь невразумительным глухим звуком, и гости знали, что следует, не теряя понапрасну времени, прибегнуть к помощи колокольчика, скрытого в зарослях плюща: никакой стук не пробьется сквозь эту несокрушимую твердыню.

Славная, глубокая старина! Попадая сюда, посетители обычно приходили в неописуемый восторг и испытывали непреодолимое желание покончить с прежней жизнью и остаться здесь навсегда: разглядывать тенистый пруд, считать пузыри, когда плотва и карпы подплывают к поверхности воды… Его величество покой возложил свою ласковую длань на каждое дерево и цветок, на сонный пруд и тихие аллеи, на темные углы старомодных комнат с широкими подоконниками за цветными стеклами, на сочные луга, даже на полуразрушенный колодец в кустах, праздный ворот которого давно уже никто не поворачивал, бечевка сгнила, а ведро обрело последнее пристанище на дне. Знатное место – дом, где немудрено заблудиться всякому, кто опрометчиво решит проникнуть в его тайны в одиночку. Ни одна комната не связана с другой, любое помещение переходит в другое, внутреннее, и через него можно выйти по узкой лестнице к двери, которая, в свою очередь, возвращает вас в самую неожиданную часть дома, от которой вы находились дальше всего. До такого не додумался бы ни один архитектор, это жилище мог создать лишь старый добрый зодчий – время. То пристроит новую комнату, то уберет другую, то разрушит очаг, помнивший династию Плантагенетов, и возведет на руинах камин в стиле Тюдоров, а то развалит стену времен саксонского владычества и пощадит арку, возведенную в эпоху норманнов. С годами дом обзавелся узкими высокими окнами времен королевы Анны, а в дополнение к трапезной времен Вильгельма Завоевателя получил столовую в стиле ганноверской династии. За одиннадцать столетий своего существования дом превратился в удивительный архитектурный феномен, подобного которому не найти во всем Эссексе.

Имелись в особняке и потайные комнаты, как же без них. Как-то в детстве дочь нынешнего владельца, сэра Майкла Одли, случайно обнаружила такую секретную каморку. Девочка играла в детской, и вдруг у нее под ногами треснула половица, после чего обнаружилось, что там есть ступеньки, ведущие в тайную комнатушку между полом детской и потолком комнаты, находящейся под ней. Тайник оказался настолько маленьким, что в нем можно было только лежать, однако там нашелся старинный дубовый сундук, а в нем лежало полное облачение католического священника, припрятанное в ужасные времена, когда принадлежность к этой религии грозила смертью.

Давно пересохший внешний ров зарос травой, нависшие над ним ветви плодовых деревьев отбрасывали причудливые тени на склон. По внутреннему периметру рва, как я уже говорила, был выкопан рыбный пруд, вдоль которого тянулась липовая аллея, так густо затененная кронами деревьев, будто сама природа устроила тут место для тайных свиданий. Невзирая на относительную близость к дому, здесь вы могли, не опасаясь разоблачения, хоть готовить государственный переворот, хоть обмениваться любовными клятвами.

В конце аллеи, в непролазных зарослях кустарников и сорных трав, прятался старый колодец. В свое время он хорошо потрудился: хлопотливые монашки собственноручно извлекали из его недр студеную воду. Потом он пришел в упадок, и никто в Одли-Корте не помнил, жив ли питающий его ручей. Несмотря на уединенность липовой аллеи, ею давно никто не пользовался в романтических целях. Прохладными вечерами сэр Майкл Одли частенько выходил на прогулку, дымя сигарой. У него под ногами вертелись собаки, а рядом выступала прелестная молодая жена. Однако проходило каких-нибудь десять минут, и супругов начинал утомлять шепот лип над неподвижным прудом с водяными лилиями, и они возвращались домой, в гостиную, где миледи играла мечтательные мелодии Бетховена и Мендельсона до тех пор, пока супруг не засыпал в кресле.

Баронет Одли женился вторично три месяца спустя после достижения пятидесяти шести лет. Высокий, статный мужчина с глубоким звучным голосом и выразительными черными глазами, непоседливый, как мальчишка, и все еще считавшийся лучшим наездником графства, он чрезвычайно огорчался, глядя на свою седую бороду, выдававшую возраст. Сэр Майкл вдовел целых семнадцать лет, и его единственная дочь Алисия, которой недавно исполнилось восемнадцать, явно не горела желанием делить Одли-Корт с мачехой. С раннего детства мисс Алисия властвовала в доме безраздельно. Она носила в карманах шелковых передников все ключи, теряла их в кустах и роняла в пруд, причиняя тем самым немало хлопот домочадцам, и со временем свято уверовала в то, что на ней держится весь дом.

Однако с появлением мачехи власть мисс Алисии закончилась. Теперь, о чем бы ни просила дочь баронета экономку, та неизменно отвечала, что необходимо обратиться к миледи, и девушка получала желаемое только с согласия новой жены отца. Поняв это, Алисия, прекрасная наездница и неплохая художница, стала проводить большую часть времени на природе, гарцуя по зеленым лугам и заполняя альбом рожицами деревенских детей, а также изображениями коров, быков и всякой другой живности, попадавшейся на пути. В отношениях с молодой супругой баронета она раз и навсегда взяла неприязненный тон, и миледи, несмотря на все свое дружелюбие, не могла победить предвзятость юной падчерицы или убедить избалованную девчонку в том, что она не стремилась нанести ей личное оскорбление, выйдя замуж за сэра Майкла.

По правде говоря, это замужество представляло собой весьма выгодный союз, который неминуемо вызывал зависть, а то и ненависть представительниц слабого пола. Будущая леди Одли приехала в Эссекс, чтобы стать гувернанткой в семье врача, проживающего в соседней деревушке. Никто не знал о ней ничего, кроме того, что она прибыла из Лондона, откликнувшись на объявление доктора Доусона, помещенное в «Таймс». Единственная рекомендация удостоверяла, что мисс Люси Грэм работала учительницей в Бромптоне; впрочем, этого оказалось достаточно, чтобы доктор Доусон принял девушку в свой дом и сделал наставницей своих дочерей. Оставалось лишь удивляться тому, что гувернантка со столь выдающимися и многообразными талантами согласилась на столь скромные условия. Мисс Грэм совершенно удовлетворяло ее положение. Она разучивала с девочками сонаты Бетховена, учила писать пейзажи с натуры и по воскресеньям ходила в скромную церквушку с таким умиротворенным видом, словно мечтала прожить так до конца своих дней.

Местные жители, понаблюдав за ней, решили, что девушка с таким добрым и легким нравом будет счастлива в любых обстоятельствах.

Где бы ни появлялась Люси Грэм, она несла с собой радость и свет. Когда она входила в бедную хижину, казалось, что под нищенскую кровлю заглядывает солнечный луч. Побеседовав с четверть часа с какой-нибудь жалкой старухой, она так радовалась восхищению беззубой кошелки, словно все это время выслушивала комплименты от маркиза. Когда она уходила, не дав ни гроша (скромное жалованье не оставляло места щедрости), старуха посылала вслед такие похвалы ее благородству и доброте, каких не удостаивала и свою главную благотворительницу, жену викария. Мисс Люси Грэм обладала волшебной властью – очаровывать словом и опьянять улыбкой. Все вокруг ее любили и превозносили до небес. Мальчишка, открыв ей ворота, вприпрыжку бежал домой, спеша поведать матери, каким ангельским голосом поблагодарила его удивительная девушка за маленькую услугу. Церковный служка, провожавший ее до скамьи, где сидело семейство доктора, викарий, видевший ее нежные голубые глаза, устремленные на него, когда он читал проповедь, носильщик с железнодорожной станции, доставлявший ей время от времени письмо или посылку, не требуя вознаграждения, наниматель, его гости, ученицы, прислуга – все единогласно соглашались, что Люси самая замечательная девушка на белом свете.

Должно быть, слухи эти проникли в тихие комнаты Одли-Корта или сэр Майкл заприметил миленькое личико девушки в церкви – так или иначе, он почувствовал вдруг неодолимое желание поближе познакомиться с гувернанткой доктора Доусона.

Он намекнул о своем желании достойному доктору, который устроил у себя небольшой прием, пригласив викария с супругой и баронета с дочерью.

В тот тихий вечер решилась участь сэра Майкла. Он не мог более противиться очарованию голубых глаз, грациозной лебединой шеи и склоненной головки под водопадом пышных волос, тихой музыке нежного голоса, гармонии женской прелести, которой была с лихвой наделена эта девушка, не мог идти против судьбы. Да, это судьба! Никогда прежде он не любил. Брак с матерью Алисии представлял собой лишь скучную сделку, призванную сохранить имение в руках семьи. Никакие силы не могли раздуть слабую искорку любви к первой жене до яркого пламени. И вот пришла настоящая любовь – с томлением, сомнениями и беспокойством, с мучительным страхом, что возраст может стать неодолимой преградой на пути к счастью. Сэр Майкл вновь всеми фибрами души возненавидел свою седую бороду и почувствовал неистовое желание вернуть молодость, шевелюру цвета воронова крыла и тонкую, как двадцать лет назад, талию. Потекли бессонные ночи и унылые дни, которые скрашивало только любимое лицо, случайно мелькнувшее в окне, когда баронет проезжал мимо докторского дома. Все эти многочисленные симптомы указывали на горькую правду: в солидном, трезвом возрасте пятидесяти пяти лет сэра Майкла Одли поразил ужасный недуг, именуемый любовью.

Вряд ли баронет, ухаживая за девушкой, сознательно рассчитывал на свое богатство и положение в обществе. Если подобные мысли и приходили ему в голову, то он гнал их прочь, содрогаясь от отвращения. Мысль о том, что очаровательное и невинное существо способно прельститься домом и титулом, приносила ему невыносимые страдания. Нет, он надеялся, что молодая девушка (никто в точности не знал, сколько ей лет, однако предполагали, что чуть более двадцати), не видевшая в жизни ничего, кроме тяжкого труда и зависимости, еще ни к кому не испытала глубокой привязанности и он, первый мужчина, окруживший ее нежной заботой, вниманием и покровительством, напомнит ей отца, которого она, вероятно, потеряла, сумеет стать необходимым, завоевать ее юное сердце и заполучить руку. Несомненно, то были романтические грезы, и все же нашему герою подобное развитие событий казалось вполне реальным. Что касается Люси Грэм, то она словно не замечала авансов баронета и никогда не прибегала к уловкам, которые применяют женщины, стремясь поймать в свои сети богатого мужчину. Она привыкла к всеобщим восторгам, и поведение сэра Майкла не производило на нее особого впечатления. Опять же, сэр Майкл вдовел так долго, что никто уже и не чаял увидеть его под венцом второй раз. В конце концов миссис Доусон решилась заговорить об этом с гувернанткой. Они сидели в комнате для школьных занятий. Супруга врача держала в руках вышивку, а Люси наносила последние штрихи на акварельные наброски учениц.

– А известно ли вам, дорогая мисс Грэм, – промолвила миссис Доусон, – что вы должны считать себя редкой счастливицей?

Гувернантка подняла прелестную головку от акварели и удивленно взглянула на хозяйку, тряхнув золотистыми кудрями. Когда на них падало солнце, эти восхитительные кудряшки, мягкие и пушистые, образовывали сияющий нимб вокруг ее головы.

– Что вы имеете в виду? – спросила она, погрузив кисточку из верблюжьей шерсти в аквамарин на палитре и осторожно проведя ею по лиловой полосе, чтобы подчеркнуть линию горизонта на рисунке.

– Я хочу сказать, милочка, что вам ничего не стоит стать леди Одли, то бишь хозяйкой Одли-Корта.

Люси уронила кисточку на рисунок и покраснела до корней волос, а затем смертельно побледнела.

– Да не волнуйтесь вы, – утешила ее докторская жена, – никто не заставит вас выйти замуж за сэра Майкла Одли силой. Разумеется, это был бы замечательный союз. У сэра Майкла солидный доход, и он самый щедрый мужчина в округе. Вы заняли бы высокое положение и могли бы сделать много добрых дел. Но, как я уже сказала, вы должны руководствоваться только собственными чувствами. Добавлю одно: если знаки внимания с его стороны вам неприятны, то не совсем честно с вашей стороны поощрять дальнейшие ухаживания.

– Внимание… ухаживания? – обескураженно пробормотала Люси. – О чем вы, миссис Доусон? У меня и в мыслях не было… Я и вообразить не могла…

Девушка умолкла и глубоко задумалась, облокотившись о стол и обхватив голову руками. Она носила на шее узкую черную ленточку то ли с медальоном, то ли с крестиком, а может, с миниатюрой, однако всегда прятала безделушку под платьем и сейчас, нервно сжав спрятанный на груди предмет, сказала:

– Видите ли, миссис Доусон, некоторые люди рождены под несчастливой звездой. Для меня было бы слишком большой удачей стать леди Одли.

Она произнесла это таким горестным тоном, что супруга доктора посмотрела на нее с искренним удивлением.

– Это вы-то несчастливы! – воскликнула миссис Доусон. – Не гневите бога! Вы талантливая, жизнерадостная девушка, на вас смотреть приятно… Честное слово, не знаю, что мы станем делать, когда сэр Майкл вас похитит.

Впоследствии они не однажды возвращались к этой теме, и Люси никогда больше не выдавала своих чувств, когда речь заходила о восхищении баронета. В докторском семействе молчаливо решили, что как только сэр Майкл сделает предложение, гувернантка, само собой, его примет: для девушки без состояния упустить такой шанс – величайшая глупость.

Однажды туманным августовским вечером сэр Майкл, сидя рядом с Люси Грэм у окна в маленькой гостиной доктора, воспользовался тем, что хозяева оставили их одних, и открыл девушке свое сердце. Немногословно, однако весьма торжественно он попросил ее руки. Было нечто трогательное в его повадке и самоуничижительном тоне, ведь он понимал, что вряд ли может рассчитывать на взаимность чувств молодой красавицы, и скорее желал отказа, пусть даже грозящего ему разбитым сердцем, чем согласия без любви.

– Нет большего греха, чем идти замуж без любви, Люси, – серьезно заявил он. – Поскольку вы мне дороги, я не хотел бы, несмотря на свое сердечное желание и страх разочарования, чтобы вы совершили такой грех ради моего счастья. Брак, продиктованный любыми мотивами, кроме искренности и любви, обречен на неудачу.

Люси Грэм смотрела не на сэра Майкла, а вдаль, в туманные сумерки над садом, и баронет, видя только профиль девушки, не мог уловить выражения ее глаз. Если бы ему это удалось, он увидел бы тоскливый взгляд, устремленный не к горизонту, а гораздо дальше, в бесконечную неизвестность, в иной мир.

– Люси, вы слышите меня?

– Да, – печально отозвалась она.

Впрочем, в ее тоне не проскользнуло ни холода, ни обиды.

– И каков ваш ответ?

Несколько мгновений она сидела молча, не отрывая взгляда от темнеющего пейзажа. Затем повернулась к сэру Майклу с неожиданной страстью, которая осветила ее лицо новой, чудесной прелестью, заметной даже в нарастающей мгле, и упала перед ним на колени.

– Нет, Люси, нет! – горячо запротестовал он. – Не надо, прошу вас, не здесь!

– Нет, здесь, – промолвила она с необыкновенной страстностью, не громко, но сверхъестественно отчетливо, – и только здесь! Как вы добры, щедры, благородны! Полюбить вас! Женщина в сто раз красивее и добродетельнее меня могла бы полюбить вас от всей души. Но вы ждете от меня слишком многого. Только подумайте, какую жизнь я вела. С самого раннего детства я не видела ничего, кроме бедности. Отец мой был джентльменом – умным, образованным, великодушным, красивым и… нищим. Мать моя… Впрочем, позвольте мне о ней умолчать. Бедность и лишения, унижения и потери. Нет, при вашей спокойной и обеспеченной жизни вам не понять, не прочувствовать всего, что пережила я. Не требуйте от меня слишком многого. Поймите, я не могу быть бескорыстной, я не настолько слепа, чтобы не видеть благ, что сулит мне такой союз. Нет, я не могу! Не могу!

За ее возбуждением, за этой страстной горячностью скрывалось нечто такое, чему трудно было дать точное определение и от чего баронет почувствовал смутную тревогу. Меж тем Люси по-прежнему стояла на коленях у его ног, чуть ли не ползала перед ним. Тонкое белое платьице разметалось по полу, светлые волосы падали на плечи, большие голубые глаза блестели в сумерках, а руки сжимали черную ленточку, словно та ее душила.

– Вы слишком многого от меня ждете, – повторила она.

– Люси, скажите прямо, я вам отвратителен?

– Нет, вовсе нет!

– Вы любите другого?

– Я никого не люблю, – расхохоталась она. – Никого в целом свете.

Баронет обрадовался, хотя смех девушки ранил его чувства. Помолчав немного, он нерешительно произнес:

– Что ж, Люси, я не буду требовать от вас слишком многого. Да, я старый романтичный болван, но если я не вызываю у вас отвращения и если вы не любите другого, то не вижу причин, почему бы нам не составить вполне счастливую пару. По рукам, Люси?

– Да.

Баронет поцеловал ее в лоб, после чего, спокойно пожелав доброй ночи, торопливо удалился.

Он поспешил уйти, глуповатый стареющий джентльмен, поскольку испытывал странное чувство – не радость, не торжество, а нечто вроде разочарования. Неудовлетворенное желание сдавливало сердце, будто он прижимал к груди труп – труп надежды, убитой словами Люси. С сомнениями, страхами и ожиданиями было покончено. Как и всякому мужчине его возраста, баронету пришлось довольствоваться тем, что его выбрали за состояние и положение в обществе.

Люси Грэм медленно поднялась по лестнице и вошла в свою комнатушку. Поставив огарок свечи на комод, она присела на край кровати и замерла. Ее бледное лицо не отличалось по цвету от белого покрывала.

– Конец моей зависимости, беспросветной тяжелой работе, унижениям. С прежней жизнью покончено. Все, что могло меня выдать, похоронено и забыто. Кроме вот этого.

Она сняла черную ленточку. Предмет, что она прятала под платьем, оказался не медальоном, не камеей и не крестиком. То было кольцо, завернутое в пожелтевший от времени клочок бумаги с многочисленными сгибами, покрытый печатными и письменными буквами.

## Глава II. На борту «Аргуса»

Молодой человек бросил в воду окурок сигары и, облокотившись о фальшборт, задумчиво посмотрел на волны.

– Какая тоска, – промолвил он. – Голубая, зеленая, опаловая. Опаловая, голубая, зеленая… Красиво, конечно, но смотреть на них три месяца – это уж слишком, особенно когда…

Он не окончил фразу: на самой середине в голову пришла мысль, которая унесла его за тысячу миль отсюда.

– Вот обрадуется моя бедная малышка! – пробормотал он, открывая портсигар и с отсутствующим видом рассматривая его содержимое. – А удивится-то! Бедняжка! Ведь прошло больше трех лет – непременно удивится!

Это был мужчина лет двадцати пяти, со смуглым загорелым лицом и выразительными карими глазами, искрящимися улыбкой. Всю нижнюю часть его лица закрывала густая борода. Он отличался высоким ростом и атлетическим телосложением, носил свободный серый костюм и лихо нахлобучивал на копну черных волос фетровую шляпу. Пассажира из кормового салона на корабле «Аргус», следовавшем из Сиднея в Ливерпуль с грузом австралийской шерсти, звали Джордж Талбойс.

Вместе с ним кормовой салон первого класса занимали еще несколько пассажиров. Пожилой торговец шерстью, сколотивший состояние в колониях, возвращался на родину с женой и дочерьми; тридцатитрехлетняя гувернантка ехала домой, чтобы выйти замуж за человека, с которым была помолвлена уже пятнадцать лет; сентиментальная дочь богатого австралийского виноторговца направлялась в Англию, чтобы завершить образование.

Джордж Талбойс с первых дней вояжа стал душой компании. Хотя никто не знал, кто он и откуда, пассажиры и команда в нем души не чаяли. Талбойс сидел во главе обеденного стола рядом с капитаном, помогая вести застольную беседу. Открывал бутылки с шампанским и пил со всеми присутствующими. Рассказывая анекдоты, смеялся так заразительно, что даже последний невежа считал себя обязанным присоединиться, хотя бы из сочувствия к его стараниям. Он отлично играл в «спекуляцию», «двадцать одно» и другие веселые игры, заставляя маленький кружок вокруг лампы так глубоко погрузиться в невинное развлечение, что пронесись в эти минуты ураган, никто бы и не заметил. При этом Джордж откровенно признавался, что не умеет играть в вист, а на шахматной доске не отличит коня от пешки.

Благодаря живости его нрава у окружающих сложилось несколько преувеличенное представление об учености мистера Талбойса. Бледная гувернантка норовила завести с ним разговор о новинках литературы, однако он лишь дергал себя за бороду, не спуская с женщины тяжелого взгляда, и вставлял: «О да, разумеется!» и «Еще бы!».

Сентиментальная юная леди – та, что собиралась завершить образование, – говорила с ним о Шелли и Байроне, однако Джордж Талбойс просто усмехался, будто поэзия состоит из сплошных комедий. А когда торговец шерстью хотел втянуть его в политическую дискуссию, оказалось, что в вопросах политики Джордж понимает еще меньше, чем в стихах. Кончилось тем, что его оставили в покое, позволив жить по своему разумению: курить сигары, болтать с матросами, глазеть на воду и нравиться людям таким, каков он есть.

Когда до Англии оставалось недели две ходу, Джордж Талбойс – и это заметили все без исключения – резко переменился. Он стал беспокойным и дерганым: то хохотал на весь салон, то впадал в хмурую задумчивость. Уж каким любимчиком он был у моряков, однако и тем в конце концов надоели его вопросы, когда же они прибудут в Англию. Через десять дней? Через одиннадцать или двенадцать? А может, тринадцать? А ветер попутный? А какая скорость у судна, сколько узлов? Влекомый неведомой страстью, он топал по палубе, обзывая «Аргус» старой калошей, а его владельцев – прохвостами и обманщиками. На этом древнем корыте впору не людей возить, а скотину! Или дурацкую шерсть! Если она и сгниет по дороге, невелика беда.

Однажды на закате Джордж Талбойс раскуривал на палубе сигару. В тот вечер матросы наконец сказали ему, что через десять дней он увидит английский берег.

– Я уплыву на берег первым же буксиром! – в сердцах воскликнул Талбойс. – Хоть в шлюпке. Да хоть вплавь!

Товарищи по кают-компании – все, кроме изможденной гувернантки, – посмеивались над его нетерпением, а гувернантка сочувственно вздыхала, видя, как раздражают беднягу медленно тянущиеся часы, как он отодвигает нетронутое вино, беспокойно ворочается на диване, носится вверх и вниз по трапу и смотрит на волны.

Когда красный шар солнца начал опускаться в воду, пассажиры устроились в салоне с бокалами вина. Гувернантка поднялась на открытую палубу, подошла к Джорджу, встала рядом и устремила взгляд на блекнущий пурпур заката.

Сдержанная, немногословная, она редко принимала участие в развлечениях, никогда не смеялась, тем не менее за время путешествия – как известно, противоположности притягиваются, – они с Джорджем крепко подружились.

– Вам моя сигара не мешает, мисс Морли? – спросил молодой человек, вынимая сигару изо рта.

– Нет-нет, пожалуйста, курите. Я вышла только взглянуть на закат. Какой чудесный вечер!

– О да, чудесный, – отозвался Талбойс, не скрывая нетерпения. – Чудесный, только жутко долго тянется время! Боже, как долго! Еще целых десять дней!

– Да, – вздохнула мисс Морли. – А вы хотели бы поторопить время?

– Еще как хотел бы! – вскричал молодой человек. – А вы разве нет?

– Пожалуй, нет.

– Неужели вас в Англии никто не любит, не ждет вашего приезда?

– Хотелось бы надеяться, – мрачно ответила мисс Морли.

Они помолчали. Джордж курил, нервно стряхивая пепел, будто внутреннее беспокойство, не оставлявшее его ни на минуту, могло ускорить ход судна. Мисс Морли глядела вдаль печальными голубыми глазами, словно выцветшими от чтения книг с мелким шрифтом, от вышивания и от слез, втайне пролитых одинокими ночами.

– Взгляните-ка, – внезапно нарушил молчание Джордж, – молодая луна.

Женщина посмотрела на тонкий лунный серп, столь же тусклый и бледный, как ее лицо.

– Мы видим ее впервые. Нужно загадать желание, – сказал Джордж. – Я знаю, чего хочу.

– И чего же?

– Поскорее добраться до дома.

– А я хочу, чтобы нас не постигло разочарование, когда мы попадем домой, – грустно ответила гувернантка.

Он вздрогнул, как от удара:

– Что вы имеете в виду?

– Я вот что имею в виду, – сбивчиво заговорила женщина, беспокойно взмахивая худыми руками. – К концу этого долгого путешествия надежда в моем сердце угасает, меня охватывает болезненный страх, что не все будет благополучно. Чувства моего возлюбленного могли измениться, или он сохранит их до самой нашей встречи и утратит в мгновение ока при виде моего бледного изможденного лица. А ведь пятнадцать лет назад, когда я уплывала в Сидней, меня считали хорошенькой, мистер Талбойс. Или жизнь сделала его корыстным и эгоистичным и он желает встречи только ради моих пятнадцатилетних сбережений. Опять же, он мог умереть. Или быть вполне здоровым еще за неделю до нашего прибытия, а в последние дни подхватить лихорадку и умереть за час до того, как наш корабль бросит якорь. Я только об этом и думаю, мистер Талбойс, эти сцены мучительно проносятся у меня перед глазами по двадцать раз на день. Двадцать раз на день! – повторила она. – Да что там, тысячу раз.

Джордж Талбойс застыл с сигарой в руке и слушал так напряженно, что, когда женщина произнесла последние слова, его рука разжалась, и сигара упала в воду.

– Представьте, – продолжала гувернантка, обращаясь больше к самой себе. – Когда мы отплыли, меня переполняли надежды, и я совсем не ожидала разочарования, представляя лишь радость встречи, слова, которые он скажет, интонацию, взгляды, а в последний месяц, день за днем, час за часом, мое сердце сжимается, мечты угасают и я страшусь конца, как будто еду в Англию на похороны.

Неожиданно молодой человек с тревогой повернулся к своей спутнице. В бледном свете луны она видела, что кровь отлила от его лица.

– Глупец! – воскликнул он, ударив кулаком по борту. – Какой же я глупец, что испугался! Зачем вы все это мне сказали? Зачем вы пугаете меня до смерти, когда я еду домой, к любимой девушке с чистым сердцем, в которой я уверен, как в себе самом? Зачем вы навязываете мне подобные мысли, когда я возвращаюсь к моей любимой жене?

– К жене, – промолвила она. – Это меняет дело. Пусть вас не тревожат мои опасения. У меня совсем другое. Я еду в Англию, чтобы вновь соединиться с человеком, с которым была помолвлена пятнадцать лет назад. Мы не могли пожениться, не имея средств, и, когда мне предложили должность гувернантки в богатой австралийской семье, я убедила его, что должна согласиться, чтобы он оставался свободным и мог пробиться, пока я скоплю немного денег для начала нашей совместной жизни. Я не думала оставаться в Австралии так долго, но у него ничего не ладилось. Такова моя история, и вы можете понять мои страхи. Они не должны влиять на вас. Мой случай особый…

– Так же, как и мой, – нетерпеливо перебил ее Джордж. – Клянусь вам, вплоть до этого момента я не знал страха. Впрочем, вы правы, ваши опасения меня не касаются. Вы отсутствовали пятнадцать лет, все что угодно могло произойти! А с моего отъезда прошло только три с половиной года. Что могло случиться за столь короткий промежуток времени?

Мисс Морли взглянула на него с жалостливой улыбкой, однако ничего не сказала. Пыл, свежесть и нетерпение молодого человека были так странны и необычны, что она смотрела на него наполовину с восхищением, наполовину с жалостью.

– Моя любимая женушка! Милая, ласковая, невинная малышка! Знаете, мисс Морли, – продолжал он с былой надеждой в голосе, – я оставил свою девочку спящей, с ребенком на руках, ничего не сказав, лишь написал несколько строк, в которых поведал, почему ее преданный муж решил уехать.

– Вы ее покинули! – потрясенно ахнула гувернантка.

– Да. Я служил корнетом в кавалерийском полку, когда впервые встретил мою любимую. Наш полк расквартировали в портовом городишке, где она жила со старым отцом, морским офицером в отставке на половинном жалованье. Я видел, как старый лицемер, бедный как церковная мышь, изощрялся, чтобы подцепить богатого жениха для своей хорошенькой дочурки. Я видел насквозь все жалкие, презренные капканы, которые он расставлял для драгун; псевдосветские обеды с дешевым портвейном, напыщенные речи о былом величии его семьи, поддельные слезы на старческих глазах, когда он говорил о своем единственном дитяти. Опустившийся пьяница, готовый продать дочь тому, кто больше даст! К счастью для меня, я оказался в то время лучшим покупателем, так как мой отец – человек богатый, мисс Морли, и, поскольку мы с Элен полюбили друг друга с первого взгляда, мы поженились. Едва мой отец узнал, что я женился на бедной девушке, не имеющей ни гроша за душой, на дочери вечно пьяного отставного капитана, он написал негодующее письмо, извещая меня, что прерывает всякую связь со мной и что со дня свадьбы мое ежегодное содержание прекращается. Поскольку я не мог жить лишь на свое жалованье, да еще содержать молодую жену, я продал патент на офицерский чин, рассчитывая растянуть эти деньги, пока что-нибудь не подвернется. Я повез любимую в Италию, и мы роскошно там жили, а когда две тысячи фунтов уменьшились до двух сотен, мы вернулись в Англию; жена вбила себе в голову, что не может жить вдали от старика-отца. Как только старикан услышал, что у меня остались две сотни фунтов, он проявил к нам большую любовь и настоял, чтобы мы поселились у него. Я согласился, чтобы угодить моей любимой, ведь она как раз находилась в том особенном положении, когда все капризы и прихоти должны исполняться. Мы поселились у ее папаши, и вскоре он выманил у нас все деньги, но когда я заговаривал об этом с женой, она только пожимала плечами и отвечала, что нельзя так плохо относиться к «бедному папочке». Итак, «бедный папочка» в момент расправился с нашим небольшим запасом денег. Тогда я, почувствовав необходимость что-то делать, отправился в Лондон и попытался получить место клерка в торговой конторе или место бухгалтера, что-нибудь в этом роде. Увы, на мне была печать военного, и, как я ни старался, никто не верил в мои способности. Наконец, выбившись из сил, я с тяжелым сердцем вернулся к моей любимой, которая нянчила сына и наследника отцовской бедности. Бедняжка, она совсем пала духом, и когда я сказал ей, что потерпел неудачу, она не выдержала и разрыдалась, причитая, что мне не следовало на ней жениться, если я ничего не могу дать, кроме нищеты и горя, и что я поступил жестоко, сделав ее своей женой. О боже! Мисс Морли, слезы и упреки любимой чуть не свели меня с ума. Я проклял жену, себя, ее отца и весь свет и выбежал из дома, крикнув в сердцах, что никогда не вернусь. Я бродил весь день по улицам, борясь с искушением броситься в море, чтобы она была свободна и могла претендовать на лучшую партию. «Если я утоплюсь, отцу придется ее поддерживать, – рассуждал я. – Старый лицемер не откажет ей в приюте, а пока я жив, она не может этого требовать». Я спустился на старую расшатанную деревянную пристань, намереваясь подождать до темноты, а затем дойти до края и броситься в море. Пока я сидел, куря трубку и бездумно наблюдая за чайками, на пристань спустились двое незнакомцев, и один из них заговорил об австралийских золотодобытчиках и о том, какие великие дела там вершатся. Оказалось, он собирается отплыть туда через день-другой и уговаривает своего спутника присоединиться к нему. Около часа я слушал их беседу, следуя за ними по причалу с трубкой во рту. Затем я вступил в разговор и узнал, что корабль, на котором собирался плыть один из путников, отходит из Ливерпуля через три дня. Этот человек сообщил мне все что нужно и, более того, сказал, что такой крепкий парень, как я, наверняка преуспеет в золотоискательстве. Мысль, осенившая меня, была столь неожиданна, что кровь хлынула к моим щекам и я затрепетал от возбуждения. Всяко лучше, чем броситься в воду. Предположим, я уеду тайком от моей любимой, оставив ее в безопасности под отцовской крышей, сколочу состояние в Новом Свете, вернусь через год и брошу богатства к ее ногам, ибо с тогдашним своим оптимизмом я рассчитывал на скорую удачу. Я поблагодарил великодушного незнакомца и поздно ночью побрел домой. Несмотря на промозглую зимнюю погоду, я не чувствовал холода: я шел по пустынным улицам, снег летел мне в лицо, а в груди расцветала отчаянная надежда. Старик сидел в маленькой столовой, попивая разбавленный бренди, а жена моя спала наверху вместе с ребенком. Я написал ей несколько строк о том, что никогда не любил ее сильнее, чем теперь, когда может показаться, что я ее покидаю, что собираюсь попытать счастья в Новом Свете, и если повезет, вернусь и привезу ей много денег, а если нет, то больше никогда ее не увижу. Я разделил оставшиеся деньги, что-то около сорока фунтов, на две равные части, одну оставил ей, а другую положил в карман. Я встал на колени и помолился за жену и ребенка, склонив голову на белое покрывало, под которым они лежали. Хотя я не самый религиозный человек, видит бог, эта молитва шла от сердца. Поцеловав их, я тихонько вышел из комнаты. Старик внизу клевал носом над газетой. Услышав мои шаги, он поднял голову и спросил, куда я иду. «Покурить на улице», – ответил я. А через три дня я уже плыл в Мельбурн с инструментами в багаже и семью шиллингами в кармане.

– И вам повезло? – спросила мисс Морли.

– Только когда я совсем отчаялся и вконец обнищал. Оглядываясь на свою прошлую жизнь, я недоумевал, неужели тот смелый, отчаянный, блестящий драгун, любитель шампанского и этот бедняга, спящий на сырой земле и грызущий заплесневелую корку в пустынных дебрях Австралии, один и тот же человек? Я искал спасения в воспоминаниях о любимой, верил в ее верность, как в краеугольный камень, в единственную звезду, которая светила мне в непроглядном мраке будущего. Я стал своим среди всякого сброда, и лишь моя чистая любовь спасла меня от разгула, пьянства и разврата. Увидев однажды в осколке зеркала изможденного доходягу, жалкую тень себя прежнего, я испугался собственного лица. Однако я все выдержал: разочарования и отчаяние, ревматизм, лихорадку, голод. У самых врат смерти я продолжал бороться и в конце победил.

От молодого человека исходила такая энергия и сила воли, в голосе слышалась такая гордость, что бледная гувернантка взглянула на него с восхищением.

– Какой вы храбрый! – воскликнула она.

– Храбрость тут ни при чем! – радостно рассмеялся он. – Я делал все это ради своей любимой! В часы тяжких испытаний ее нежная рука манила меня вперед, к счастливому будущему. Я видел ее рядом с собой в палатке с мальчиком на руках так же ясно, как в единственный счастливый год нашей семейной жизни. Наконец в одно туманное дождливое утро, с которого прошло ровно три месяца, я, полуголодный, мокрый, обессиленный лихорадкой и ревматизмом, откопал гигантский самородок и в мгновение ока стал самым богатым человеком в Австралии. Я упал в грязь, прижимая его к сердцу, и впервые в жизни заплакал как дитя. Я поспешил в Сидней, продал золото, которое оценили в двадцать с лишним тысяч фунтов, и две недели спустя отплыл в Англию на этом корабле, а через десять дней увижу мою любимую.

– И за все это время вы ни разу не написали вашей жене?

– Нет, только за день до отплытия. Я не мог написать ей, когда у меня ничего не получалось, когда я боролся с отчаянием и смертью. Я ждал, когда придет удача, и лишь тогда сообщил жене, что прибуду в Англию почти одновременно с письмом, и дал адрес кафе в Лондоне, чтобы она оставила известие, где ее искать, хотя она вряд ли покинула отцовский дом.

Молодой человек вновь впал в задумчивость, попыхивая сигарой. Его спутница молчала. Угас последний луч солнца, лишь тускло светила молодая луна.

Джордж Талбойс вдруг отшвырнул сигару и, повернувшись к гувернантке, воскликнул:

– Мисс Морли, если, добравшись до Англии, я узнаю, что с моей женой что-нибудь случилось, то умру на месте!

– Мой дорогой мистер Талбойс, зачем думать об этом? Господь милостив, он не причинит нам горя больше, чем мы можем вынести. Наверное, я просто вижу все в слишком мрачном свете, ведь в моей однообразной жизни остается много времени для размышлений и тревог.

– А моя жизнь была полна опасностей, лишений, тяжкого труда. Надежда сменялась отчаянием, и у меня совсем не было времени думать о том, что может случиться с моей любимой. Как я слеп и беспечен! Три с половиной года – и ни строчки, ни слова от нее или любого, кто ее знает! О боже! Ведь могло произойти все что угодно!

Он возбужденно мерил шагами пустынную палубу, а гувернантка безуспешно пыталась его утешить.

– Клянусь вам, мисс Морли, – промолвил молодой человек, – пока вы не заговорили со мной сегодня вечером, я не ведал ни тени страха, а сейчас сердце сжимается от тревоги. Пожалуйста, оставьте меня одного.

Она молча отошла, села у противоположного борта и устремила печальный взор на волны.

Джордж Талбойс некоторое время ходил по палубе, опустив голову, а четверть часа спустя вернулся к собеседнице.

– Я молился за мою любимую, – тихо произнес он, и его лицо выглядело в лунном свете удивительно спокойным.

## Глава III. Спрятанные реликвии

То же августовское солнце, что садилось в морские воды, поблескивало тусклым красноватым светом на циферблате старых часов над увитой плющом аркой, что вела в сады Одли-Корта.

Неистовствовал багровый закат. Венецианские окна сияли в пламенном великолепии, угасающий свет вспыхивал в кронах лип на аллее и превращал неподвижную гладь пруда в сверкающий лист меди; даже в непроглядных зарослях кустарника, где укрывался колодец, вспыхивали багряные сполохи, покрывая траву, ржавый ворот и полуразвалившийся деревянный сруб кровавыми пятнами.

Вечернюю тишину лишь изредка нарушало мычание коров на тихом лугу, плеск рыбы в пруду, последние трели утомившихся за день птиц да скрип колес на далекой дороге. Сумрачное безмолвие угнетало; кругом царила такая мертвая тишина, что чудилось, будто где-то в обвитом плющом старинном доме лежит покойник.

Когда часы над аркой пробили восемь, задняя дверь тихонько отворилась, и оттуда вышла девушка. Даже присутствие живого существа не нарушило тишины – девушка бесшумно прошла по траве и, углубившись в аллею со стороны пруда, исчезла под густой сенью лип.

Ее следовало бы назвать не хорошенькой, а скорее интересной: бледное овальное личико с мелкими чертами, серьезные светло-серые глаза и плотно сжатые губы указывали на твердость и самообладание, необычные в юной особе девятнадцати-двадцати лет. Девушку отличал один существенный недостаток – полное отсутствие красок: ни кровинки на бледных восковых щеках, белесые брови и ресницы, ни намека на золото или рыжину в тусклых льняных волосах. Даже платью недоставало цвета: бледно-лавандовый муслин выцвел до светло-серого, и тот же оттенок приобрела со временем лента, повязанная вокруг шеи.

Несмотря на скромное платье, девушка двигалась с грацией благородной дамы. Фиби Маркс была из простого сословия и работала няней в семье мистера Доусона, пока леди Одли не взяла ее в горничные, выйдя замуж за сэра Майкла.

Несомненно, Фиби повезло: платили здесь в три раза больше, а работа в хорошо устроенном Одли-Корте была не в пример легче. В силу этих причин она стала таким же объектом зависти среди прислуги, как ее госпожа в высших кругах общества.

Когда служанка вынырнула из тени и встала перед деревенским детиной, сидевшим на обвалившемся деревянном срубе колодца, тот вздрогнул от неожиданности.

– Ох, Фиби, – заговорил молодой человек, складывая нож, которым состругивал кору с тернового колышка, – ты подкралась так тихо и незаметно, что я принял тебя за нечистого духа. Я шел полями и перебрался через ров, а потом сел передохнуть, прежде чем подойти к дому и спросить, вернулась ли ты.

– Из окна моей спальни виден колодец, Люк, – ответила Фиби, указывая на открытое филенчатое окошко на одном из фронтонов. – Я увидела тебя и спустилась поболтать: лучше здесь, чем в доме, где повсюду уши.

Люк был крупный, широкоплечий, глуповатого вида увалень двадцати трех лет. Темно-рыжие волосы низко нависали надо лбом, из-под сросшихся густых бровей сверкали зеленовато-серые глаза. Образ довершали большой прямой нос и хищные очертания губ. Краснощекий, с толстой шеей, он походил на крепкого бычка из тех, что паслись на лугах Одли-Корта.

Девушка присела рядом с ним и обняла за шею.

– Ты рад меня видеть, Люк? – спросила она.

– Конечно, милая, – неуклюже ответил он, вновь открыл нож и продолжал прерванное занятие.

Двоюродные брат и сестра, они играли вместе с раннего детства, а в юности стали парочкой.

– Не видно, что ты рад, – обиженно заметила девушка. – Хоть бы посмотрел на меня и сказал, что я похорошела в путешествии.

– Румянца оно тебе не прибавило, это точно, – ответил он, взглянув на нее из-под низко нависших бровей. – Ты все такая же бледная.

– Говорят, что путешествия облагораживают, Люк. Я ездила с госпожой в Европу, в разные интересные места. В детстве дочери сквайра Хортона немного обучили меня французскому, и представляешь, за границей я могла разговаривать!

– Да кому нужно твое благородство? – хрипло рассмеялся Люк. – Уж точно не мне; когда станешь моей женой, у тебя не будет времени на благородные манеры. И на кой черт тебе французский! Когда мы скопим денег, чтобы купить ферму, ты с коровами будешь парлевукать?

Фиби поджала губы и отвернулась. Люк продолжал строгать деревяшку, насвистывая себе под нос и больше ни разу не взглянув на Фиби.

Некоторое время они сидели молча, затем девушка вновь заговорила, все еще не глядя на собеседника:

– Знаешь, как шикарно путешествовала бывшая мисс Грэм – с прислугой, в собственном экипаже, запряженном четверкой лошадей, и с мужем, который считает, что ни одно место на земле недостойно того, чтобы туда ступила ее нога!

– Ох, Фиби, шикарно иметь кучу денег, – отрезал Люк. – Надеюсь, моя девочка, ты не забываешь откладывать жалованье, чтобы нам пожениться.

– Подумать только, что она из себя представляла всего три месяца тому в доме мистера Доусона! – будто не слыша, продолжала его пассия. – Такая же прислуга, как я! Получала жалованье и работала за него не меньше меня, а то и больше. Видел бы ты ее одежду, Люк, – изношенную, перелицованную, заплата на заплате! И как она ухитрялась прилично выглядеть в этом старье? А сейчас платит мне больше, чем получала сама у мистера Доусона!

– Да не бери ты в голову, Фиби, – посоветовал Люк, – лучше о себе подумай. Вот бы нам с тобой купить небольшую пивную, а? На ней можно заработать кучу денег.

Девушка сидела все так же, сложив руки на коленях, отвернувшись от жениха и устремив светло-серые глаза на пурпурную полоску заката, угасающую за деревьями.

– Там такая роскошь, Люк… – промолвила она. – Снаружи дом малость обветшал, зато внутри!.. Одни комнаты моей хозяйки чего стоят – сплошь картины да позолота, зеркала во всю стену. А расписные потолки! Экономка говорит, что они стоят сотни фунтов. И все для миледи.

– Повезло девке, – с ленивым безразличием пробормотал Люк.

– А сколько поклонников увивалось за ней в заграницах! Сэр Майкл нисколько не ревновал, только гордился, что его женой восхищаются. Слышал бы ты, как она смеялась и болтала с ними, швыряя обратно все их комплименты и красивые речи, как букеты роз. Всех сводила с ума, где ни появится. Как она поет, а рисует, а как танцует! А как прекрасна ее улыбка! Где бы мы ни останавливались, все только о ней и говорили.

– А сейчас она дома?

– Нет, уехала с сэром Майклом на званый обед в соседнее поместье. В семи или восьми милях отсюда, поэтому вернутся не раньше одиннадцати.

– Тогда вот что, Фиби, ежели там и впрямь такая роскошь, мне бы хотелось поглядеть.

– Ну, пойдем. Миссис Бартон, экономка, знает тебя в лицо и не будет против, чтобы я показала тебе лучшие комнаты.

Когда парочка вышла из зарослей и не спеша направилась к дому, уже почти совсем стемнело. Дверь, через которую они вошли, вела в помещение для прислуги, а рядом находилась комната экономки. Фиби на минутку заглянула к миссис Бартон и спросила разрешения показать комнаты кузену, после чего зажгла свечу от лампы в холле и повела Люка смотреть хоромы.

Длинные коридоры, обшитые дубовыми панелями, темнели в призрачном свете свечи. Люк то и дело подозрительно озирался, пугаясь скрипа собственных сапог.

– Жутко здесь, Фиби, – заметил он, когда они вошли из коридора в главный вестибюль, где стояла непроглядная тьма. – Я слыхал, в давние времена тут произошло убийство.

– В наше время тоже убийства случаются, если уж на то пошло, – отозвалась девушка, поднимаясь по лестнице.

Она провела Люка через огромную гостиную, обитую атласом, изобилующую позолотой, уставленную инкрустированной мебелью, бронзовыми статуэтками и всевозможными безделушками, блестевшими в сумеречном свете, затем через столовую, увешанную гравюрами и ценными картинами, и остановилась в вестибюле, подняв свечу над головой.

Молодой человек озирался по сторонам, разинув рот.

– И вправду редкостная красота, – признал он. – Должно быть, стоит уйму деньжищ.

– Ты на картины посмотри, – Фиби указала на стенные панели восьмиугольной комнаты, увешанные полотнами Пуссена, Вауэрмана и Кейпа. – Говорят, в них целое состояние. Это вход в апартаменты хозяйки, то бишь мисс Грэм.

Она подняла тяжелую зеленую портьеру и ввела ошеломленного сельчанина в сказочный будуар, а оттуда в гардеробную. Судя по распахнутым дверям шкафа и груде платьев на диване, комната оставалась в том же виде, в каком ее покинула хозяйка.

– Мне нужно убрать все до возвращения госпожи. Люк, присядь пока где-нибудь, я мигом управлюсь.

Ее кузен огляделся, смущенный роскошью комнаты, и после некоторого колебания осторожно уселся на самый краешек стула, выглядевшего крепче других.

– Хотела бы я показать тебе драгоценности, Люк, – сказала девушка, – да не могу, потому что она всегда носит ключи с собой, а сама шкатулка вон там, на туалетном столике.

– Вот эта? – воскликнул Люк, пожирая глазами массивную ореховую шкатулку, инкрустированную медью. – Не шкатулка, а целый сундук!

– И там полно бриллиантов, рубинов, жемчугов и изумрудов, – ответила Фиби, ловко складывая шуршащие шелковые платья и пряча одно за другим на полки.

Когда она встряхнула оборки последнего наряда, в кармане что-то звякнуло.

– Надо же! – воскликнула девушка. – В первый раз госпожа забыла ключи. Я покажу тебе драгоценности, если хочешь, Люк.

– Ну, не отказался бы поглядеть, – откликнулся он, поднимаясь со стула и держа свечу, пока кузина отпирала шкатулку.

При виде украшений, сверкающих на белых атласных подушечках, у него невольно вырвался удивленный возглас. Ему хотелось подержать в руках эту красоту, потрогать, прикинуть цену.

– Одна из этих бриллиантовых штучек могла бы обеспечить нас на всю жизнь, – сказал Люк, поигрывая браслетом.

– Немедленно положи на место! – испуганно воскликнула девушка. – Как ты можешь такое говорить?

С сожалением вздохнув, парень вернул браслет на место и продолжал осматривать шкатулку.

– А это что? – спросил он вскоре, показывая на медную кнопочку сбоку шкатулки, и, не дождавшись ответа, нажал на нее пальцем.

Из шкатулки выдвинулся потайной ящичек, обитый пурпурным бархатом.

– Глянь-ка! – воскликнул Люк, довольный находкой.

Отбросив платье, Фиби Маркс подошла к туалетному столику.

– Я этого раньше не видела, – удивилась она. – Интересно, что там?

В потайном отделении не оказалось ни золота, ни драгоценностей, а только лишь шерстяные пинетки, завернутые в тонкую бумагу, и небольшой локон шелковистых волос, явно детских. Увидев сверток, Фиби изумленно вытаращила глаза.

– Так вот что прячет моя хозяйка в потайном ящике…

– Странно, что она хранит такую ерунду, – небрежно заметил Люк.

Тонкие губы девушки ехидно изогнулись.

– Ты свидетель, где я это нашла, – промолвила она, пряча находку в карман.

– Фиби, ты совсем сдурела, что ли? – закричал Люк.

– Лучше взять это, чем бриллиантовый браслет, – ответила его кузина. – Будет у тебя пивная, Люк.

## Глава IV. На первой странице «Таймс»

Предполагалось, что Роберт Одли станет адвокатом. Его имя уже занесли в ежегодный юридический справочник; как все его собратья, он снимал апартаменты в Темпле и съедал положенное количество обедов, с достоинством перенося суровые испытания, через которые пробиваются к славе и богатству начинающие законники. Если все эти меры могут сделать из человека адвоката, то Роберт Одли решительно таковым стал. Правда, за пять лет, что его имя значилось на одной из дверей Фигтри-Корта, он ни разу не вел дела в суде и не стремился получить дело. Этот флегматичный, беззаботный молодой человек приятной наружности двадцати семи лет от роду был единственным сыном младшего брата сэра Майкла Одли. Отец оставил ему четыреста фунтов годового дохода, а друзья настоятельно советовали увеличить эту сумму, получив право на адвокатскую практику. По здравом размышлении Роберт пришел к выводу, что гораздо более хлопотно противиться желанию друзей, чем обедать и жить в Темпле, последовал их совету и без зазрения совести стал именовать себя адвокатом.

Порой в особенно жаркие дни, изнуренный усилиями, затраченными на курение немецкой трубки и чтение французских романов, Роберт брел в Темпл-Гарденс, устраивался в каком-нибудь тенистом местечке с расстегнутым воротом и небрежно повязанным вокруг шеи голубым платком и жаловался приятелям по юридической корпорации, что совершенно выбился из сил.

Старые крючкотворы добродушно посмеивались, слушая его причитания, однако все как один соглашались, что Роберт Одли славный малый и довольно-таки любопытная личность, а за его праздностью, ленью и безразличием скрывается незаурядное чувство юмора. Больших высот он не достигнет, однако и мухи не обидит. Действительно, квартира Роберта превратилась в настоящую псарню из-за глупой привычки тащить домой всех бездомных или потерявшихся шавок, которые безошибочно выделяли его в толпе и бежали следом, виляя хвостом.

Охотничий сезон Роберт всегда проводил в Одли-Корте, хотя к заядлым охотникам не относился. Он предпочитал спокойно трусить на упитанной гнедой лошадке, держась на почтительном расстоянии от лихих наездников. Смирная кобылка прекрасно понимала, что наездник не намерен рисковать жизнью, и полностью разделяла его взгляды.

Сэр Майкл в племяннике души не чаял, а кузина Алисия – хорошенькая, беспечная, загорелая, чистый сорванец в юбке – презирала. Кое-кто считал, что ему следует добиться расположения юной леди – единственной наследницы отличного имения, однако Роберту это даже в голову не приходило. Он считал Алисию чудесной девушкой, веселой и умной, одной из тысячи, и только. Вряд ли он имел представление о настоящих размерах состояния дяди и наверняка никогда не подсчитывал, какая часть в конечном счете перейдет к нему.

Поэтому, когда в одно весеннее утро, за три месяца до описываемых событий, почтальон принес известие о свадьбе сэра Майкла и леди Одли вместе с возмущенным письмом от кузины о том, что ее отец только что женился на молоденькой дурочке с кукольным личиком и кудряшками не старше самой Алисии, при этом постоянно хихикающей (с сожалением вынуждена заметить, что в силу своей неприязни именно так мисс Одли описала музыкальный смех, которым все так восхищались в Люси Грэм), то эти послания не вызвали у флегматичного джентльмена ни раздражения, ни особого удивления.

Он прочел сердитое письмо Алисии, не вынимая изо рта янтарного мундштука трубки. Завершив чтение и подняв густые черные брови до середины лба (кстати, это было его единственной манерой выражать удивление), Роберт выбросил и письмо, и открытку в корзину для бумаг и, отложив трубку, приготовился сделать умственное усилие с целью обдумывания сего предмета.

– Я так и знал, что старикан в конце концов женится, – пробормотал молодой человек после получасового размышления. – Алисия и мачеха будут жить как кошка с собакой. Надеюсь, они не станут ссориться в сезон охоты или выяснять отношения за обеденным столом: скандалы вредны для пищеварения.

Около двенадцати часов дня, следующего после вечерних событий, описанных в предыдущей главе, племянник баронета держал путь из Темпла в город. В недобрый час он поручился за одного нуждающегося приятеля, а поскольку по векселю не было уплачено, то рассчитываться призвали Роберта. С этой целью он, с голубым шелковым платком на шее, трепещущим в горячем августовском воздухе, двинулся вверх по Ладгейт-Хилл, и вошел в освежающе прохладное здание банка в тенистом дворе неподалеку от собора Святого Павла, где уладил дело, пожертвовав двумя сотнями фунтов.

Покончив с делами, Роберт покрутился на углу, дожидаясь свободного кэба, чтобы вернуться в Темпл, как вдруг его едва не сбил с ног молодой человек, стремглав влетевший в узкий переулок.

– Будьте любезны смотреть, куда идете, дружище, – мягко отчитал Роберт нетерпеливого прохожего. – Вы меня едва с ног не сбили.

Незнакомец остановился, пристально посмотрел на Роберта и ахнул от неожиданности.

– Боб! – удивленно воскликнул он. – Только вчера вечером я ступил на родную землю, а уже сегодня утром встречаю тебя!

– Я вас как будто где-то видел, мой бородатый друг, – ответствовал мистер Одли, внимательно вглядываясь в оживленное лицо незнакомца, – но пусть меня повесят, если я помню, где и когда.

– Что? – с упреком вскричал незнакомец. – Не хочешь ли ты сказать, что забыл Джорджа Талбойса?

– Конечно же, нет! – с чувством промолвил Роберт и, взяв старого друга под руку, повел его в тенистый двор, перейдя на свой обычный безразличный тон. – Ну, рассказывай, Джордж, где ты пропадал.

И Джордж поведал ему свою историю. Он рассказал все то же, что услышала бледная гувернантка на борту «Аргуса», а затем прерывающимся от волнения голосом сообщил, что в кармане у него около двадцати тысяч фунтов, которые он хочет поместить в банк к господам таким-то, своим давнишним банкирам.

– Ты не поверишь, я только что от них вышел, – сказал Роберт. – Я пойду с тобой, и мы уладим дело за пять минут.

Приятели устроили все за четверть часа, после чего Роберт Одли предложил немедленно отправиться в «Корону и скипетр» в Гринвиче или в «Замок» в Ричмонде, чтобы пообедать и поговорить о старых добрых временах, когда они вместе учились в Итоне. Однако Джордж, только что приехавший из Ливерпуля, сказал другу, что прежде всего должен заглянуть в одну кофейню на Бридж-стрит в Вестминстере, где надеется найти письмо от жены.

Пока они вихрем неслись в кэбе через Ладгейт-Хилл, Флит-стрит и Стрэнд, Джордж Талбойс изливал на Роберта все свои невероятные надежды и мечты, которые так захватили его жизнерадостную натуру.

– Я куплю дом на берегу Темзы, – радовался он, – и буду жить там с женой, и у нас будет яхта, дружище Боб. Представь: ты лежишь на палубе и куришь, а моя малышка играет на гитаре и поет для нас. Она поет не хуже тех – не помню, как их там называли, – которые чуть не ввели в беду старину Одиссея, – добавил молодой человек, чьи познания в классике оставляли желать лучшего.

Обслуга в кофейне удивленно глазела на небритого, с запавшими глазами незнакомца в одежде колониального покроя, возбужденного и шумного. Впрочем, в годы военной службы Джордж частенько сюда заходил, и, услышав его имя, к нему сразу подбежал официант.

Джордж заказал бутылку содовой и попросил узнать, есть ли письмо на его имя.

Не успели приятели устроиться в укромном уголке у камина, как официант принес воду и сообщил, что писем на это имя нет.

Он произнес это равнодушно, машинально вытирая маленький столик красного дерева. Лицо Джорджа смертельно побледнело.

– Талбойс, – повторил он. – Возможно, вы не расслышали – Талбойс. Ступайте и посмотрите еще раз, письмо должно быть.

Официант пожал плечами, вышел и вернулся почти сразу с известием, что ничего похожего в ящике для писем нет. Там обнаружилось всего три письма, адресованные господам Брауну, Сандерсону и Пинчбеку.

Молодой человек в молчании выпил воду и, облокотившись о стол, закрыл лицо руками. Роберт понял, что разочарование очень горькое, каким бы пустяковым оно ни казалось на первый взгляд. Наконец Джордж поднял голову, машинально взял из кипы журналов на столе вчерашний номер «Таймс» и уставился невидящим взглядом на первую страницу.

Не могу сказать, сколько он просидел так, глядя на строчку в списке смертей, прежде чем до его ошеломленного мозга дошел смысл. После долгой паузы он подтолкнул газету к Роберту и с лицом, изменившим цвет от бронзового загара до землистой бледности, с ужасающим спокойствием указал пальцем на строчку:

«24-го числа сего месяца в Вентноре, остров Уайт, скончалась Элен Талбойс, 22 лет».

## Глава V. Могила в Вентноре

Да, там действительно значилось черным по белому – «Элен Талбойс, 22 лет». Уверяя свою приятельницу на борту «Аргуса», что упадет замертво, если услышит дурные вести о жене, Джордж не кривил душой. И вот – страшное известие, а он сидит окаменелый, бледный и беспомощный, уставившись в удивленное лицо друга.

Джорджа оглушила внезапность удара. В странном потрясении до него не доходило, что случилось, почему всего одна строчка в «Таймс» оказала такое ужасное воздействие. Мало-помалу туман в сознании рассеялся, и на несчастного обрушилась страшная реальность.

Жаркое августовское солнце, пыльные подоконники и потрепанные шторы, кипа игровых счетов, приколотых к стене, пустой черный камин, лысый старик, клюющий носом над «Морнинг эдвертайзер», неряшливый официант, складывающий скатерть, и озабоченное лицо Роберта Одли, устремленное на него с состраданием и тревогой, – все вокруг вдруг приняло неестественные пропорции и слилось в темные пятна, плывущие перед глазами. В ушах зашумело, как от дюжины паровых двигателей, и последнее, что услышал Джордж, был звук падающего тела.

Он открыл глаза в сумерках прохладной комнаты, тишину которой нарушал только далекий грохот экипажей, и недоуменно огляделся. Роберт Одли сидел рядом и курил пенковую трубку, а сам Джордж лежал на низкой железной кровати напротив открытого окна, где стояли ваза с цветами и клетка с птичками.

– Тебе не мешает моя трубка, Джордж? – спокойно спросил его друг.

– Нет.

Канарейка запела звонкий гимн заходящему солнцу.

– А птицы тебя не беспокоят, Джордж? Вынести их из комнаты?

– Нет, мне нравится, как они поют.

Роберт выбил из трубки пепел, аккуратно положил ее на каминную полку, вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с чашкой крепкого чая.

– Выпей, Джордж, – сказал он, поставив чашку на маленький столик рядом с кроватью, – это пойдет тебе на пользу.

Молодой человек не ответил, медленно оглядел комнату и перевел взгляд на хмурое лицо друга.

– Где мы, Боб? – спросил он.

– В моей квартире, дружище, в Темпле. Пока у тебя нет своего жилища, оставайся у меня.

Джордж потер лоб и неуверенно спросил:

– Та газета сегодня утром, Боб, что это было?

– Не стоит сейчас об этом, лучше выпей чаю.

– Да-да, – нетерпеливо вскричал Джордж, приподнимаясь с кровати и широко открыв глаза, – я вспомнил! Элен, моя Элен! Моя жена, любимая, единственная! Умерла!

– Послушай, – промолвил Роберт, мягко тронув его руку, – ты должен помнить, что женщина, чье имя ты увидел в газете, может оказаться не твоей женой. Может быть, это другая Элен Талбойс.

– Нет! – воскликнул Джордж. – Возраст совпадает, и фамилия не слишком распространенная.

– Не исключена ошибка.

– Нет, нет, нет, моя жена умерла!

Молодой человек стряхнул руку Роберта, встал и пошел к двери.

– Ты куда? – воскликнул друг.

– В Вентнор, увидеть ее могилу.

– Не сегодня, Джордж, куда ты на ночь глядя? Я сам поеду с тобой первым же поездом завтра утром.

Роберт уложил друга в постель и дал настойку опиума, оставленную доктором, которого вызвали в кафе на Бридж-стрит, когда Джордж упал в обморок.

Молодой человек провалился в тяжелый сон, и ему приснилось, что он поехал в Вентнор, нашел свою жену живой и невредимой, но старой и седой, а сына – взрослым юношей.