Надежда Зотова
Звереныш

Светик совсем не помнил отца и смутно помнил  мать. От отца в его детких воспоминаниях остался только яркий солнечный день и большая белая постель, на которой лежало неподдвижное толстое тело отца, лежавшее лицом к стенке и не  обращавшее, как обычно, никакого внимания на его крики и озорство.

Уже давно минуло утро, и за окном стоял полдень, а отец все лежал на постели и не просыпался. Время завтрака прошло, и теперь Светику ужасно хотелось есть. Отец не любил, когда его будили, и поэтому малыш стал играть и кричать еще громче, думая, что отец сейчас проснется сам и, грозно рыкнув на него, пойдет варить ему кашу или намажет бутерброд с большой кружкой чая. Но отец не просыпался. И, Светик, набравшись храбрости, потормошил его за плечо рукой, а потом, подражая матери, в самое ухо отца прошелестел: «Пора вставать!». Большое грузное тело отца не пошевелилось, и Светик недоуменно сполз с родительской постели, не понимая, отчего отец никак не хочет просыпаться.

Когда раздался телефонный звонок от матери, которая дежурила в больнице, работая там медсестрой, он страшно обрадовался и сразу выпалил ей свою обиду, уверенный в том, что отец просто не хочет заниматься им и от того будто не слышит и не видит, что уже давно пора вставать.

– Папа спит и никак не хочет просыпаться, – выпалил он, не слушая слов матери. – Я уже говорил ему, что хочу есть, а он все равно спит…

– Светик, ты только ничего не бойся, – слышал он в трубке звенящий крик матери, – ничего не бойся.. Я сейчас приеду… И больше не буди папу, играй в другой комнате… Я сейчас,сейчас!..

Не понимая, почему он должен чего-то бояться, Светик удивился словам матери. В четыре года невозможно понять смерть, а потому нельз ее испугаться. Детским глазам мир распахнут с солнечной стороны, и его черные крылья еще скрыты далеко за горзонтом.

– Сама не бойся, – беззаботно крикнул он, уловив в инотонации матери явный испуг и начиная пугаться чему-то тому,что могло случиться с ее приходом.   По-настоящему Светик испугался, когда мать долго не могла попасть ключом в замочную скважину и нервным срывающимся голосом ругала себя почем зря. А когда открыла дверь, то не замечая его, опрометью кинулась к кровати отца и сразу завыла, зажав себе рот рукой.

Мать была большая крупная женщина, про которых говорят гром баба, с низким грудным голосом. А сейчас она кричала каким-то дико пронзительным и тонким звуком, как маленькая девочка, которую кто-то сильно обидел и которую некому пожалеть.

Увидев широко расставленные  от ужаса глаза сына, она замолчала и, словно очнувшись, стала звонить кому-то и быстро одевать Светика, нашептывая ему сквозь льющиеся слезы тихие нежные слова.

– Ты, сейчас поедешь с одной тетей с моей работы… она хорошая… ты у нее погости немножко… мне тут надо… я потом тебя заберу, сразу заберу, как… Ты только не обижайся на меня… Потом все поймешь… Я тебе потом все расскажу…

Она плотно закрыла дверь, где лежал отец, и вывела его на улицу.

– А папа… – наачал было Светик.

– Папа…– по розовощекому лицу матери вновь покатились слезы. – Папы больше нет. Папа умер…

Свети не испугался и не заплакал. Он только удивился, как такой большой и сильный человек, как его отец, вдруг не проснулся, никогда не болея и не жалуясь на что-то. В его детской памяти, как  облако, вдруг возник образ умершей бабушки, матери отца, которая была такой же большой и мягкой, как мать, и тискала его своими пухлыми теплыми руками, когда они гуляли по двору. Потом бабушку увезли в больницу, и она больше не вернулась к ним.А вокруг суетились какие-то незнакомые дяди и тети и ахали, то и дело произнося незнакомое ему слово «умерла». Светик и тогда не понимал всего значения этого слова. Рядом были мать и отец, а все остальное казалось ему чужим и надоедливым, как суета, которая тогда царила в их квартире.

Светик не мог знать, что горе поселилось в их доме задолго до его рождения. Что первым в их семье умер дед, отец отца, благодаря которому в большой степени и состоялась свадьба его матери и отца. Не знал он и не мог знать, что родился вскоре после свадьбы, и ныне покойная бабка не была в восторге от снохи, приехавшей в Москву из Краснодарского края, которую она, скрепя сердце,  прописала у себя в квартире. Да и отец Светика, женившись в свои тридцать лет, не пылал к молодой супруге цветущей любовью, а по-прежнему оставался маменькиным сынком, так и не выйдя до самой ее смерти из-под ее крыла.

Бабушка не была злобной свекровью, как часто принято считать, скорее наоборот. Она была простодушна и открыта. Но на расспросы соседок о молодых, не скрывала своего отношения к снохе, каждый раз повторяя оно и то же:

– Да подлезла она под Димку на даче, когда они были одни – вот и все дела!. Он и не заикался о сваддьбе. Это уж, когда у Таньки пузо полезло на лоб, Сашка, муж, Димку в оборот взял. Не женишься, мол, из дома выгоню. И родня ее подсуетилась, понаехали все сюда… Вот такая лбовь вышла…

Вскоре после свадьбы дедушка Светика умер. Он тогда еще не успел  даже родиться, и видел деда только на фотографиях, которые иногда перебирала бабушка.

Не знал он тогда, что и бабушкин век недолог. И вскоре она сама уйдет в иной мир вслед  за дедом, долго и мучительно болея от рака печени. И ее смерть станет для отца роковым событием, потому что именно тогда ощутит он всем своим существом пустоту и сиротство, которые окружат его, не-смотря на близость жены и сына, которые так и не смогут восполнить ему потери матери. Отец был не улыбчив и суров. А после ее ухода посуровел еще больше и порой казался окружающим угрюмым бирюком. Танька же, мать Светика, близко к сердцу эти смерти не принимала, но  и особой радости от того, что теперь стала полновластной хозяйкой, не испытывала. Не было ей в этом замужестве женского счастья, да она и не претендовала на большее, не обольщаясь насчет своей внешности или ума, а с провинциальной хитростью довольствуясь тем, что есть.

Светик не видел всей суеты по поводу похорон. Мать оградила его от ненужных впечатлений, но на похороны отца все же взяла.Там он увидел вторых деда и бабку со стороны матери и отнесся к ним с той же прохладцей, как и они к нему. Их вежливое внимание и приличествующее данному случаю соболезнование воспринимались его чуткой детской душой тем самым обманом, который они и несли в себе. Они были ему чужие, и он тоже был для них чужой. Он слышал, как новая бабушка горячо шептала дочери на ухо о том, что теперь все в ее руках и зависит только от нее, и нетерпеливо дергал мать за рукав, стараясь оттащить ее от бабки. Эти слова были ему не понятны, но не приятны. И он почему-то боялся их.

Мать утешилась быстро и горевала недолго. Молодая кровь ее бурлила и требовала своего. Здоровая и крепкая, по-деревенски хитрая, она искала что попроще, зная, сколько в Москве желающих получить прописку, а потому жениться на москвичке с полной гарантией остаться в столице. Подобрать по себе мужика было нелегко. Про таких говорят : «На любителя». Но Танька не капризничала. Второй мужичок попался хлипенький, тихенький, с Танькой не ссорился  и впереди паровоза не лез.Звали мужичонку Алексеем и рядом с Танькой смотрелся он комоично. На Светика внимания не обращал, будто и не было его вовсе. А когда Танька понесла и родила второго, Светик совсем оказался на отшибе, вроде приблудного щенка, о котором то вспомнят, то забудут. Денег семье не хватало, и мать частенько пилила своего второго мужа, тыкая его родившимся ребенком.

Сводный брат был крикливым и болезненным и кроме неприязни не вызывал у Светика никаких чувств. Мать, замотанная безденежьем и заботами, частенько срывала на нем зло. Отчим, которому надоели женины придирки, теперь частенько приходил под хмельком, а то и вовсе пьным. И, тупо глядя на Светика, выговаривал жене:

– Вот этот не мой, и тут ты сама думай. А тот – мой, конечно, но только ты сама его хотела. А я… мне и так хорошо… Я лямку чужую тянуть не подряжался… Ты, Танька, баба хитрая, только и я не дурак. Понимать нужно…

Танька понимала. От второго замужества тоже не приходилось ждать нчего хорошего. Ребенка от него родила, чтобы закрепить брак, а выйдет ли… Осмелел мужик, заговорил! И денег от него кот наплакал. А рты – вот они, только успевай желторотикам в рот пихать.

Иногда мать, словно вспомнив что-то, начинала ласкать Светика. Гладила его по голове, обнимала и шептала ему на ухо:

– Ты, Светик, не обижайся на меня. Вырастишь – поймешь все. А пока прости за так. Нескладно все как-то получается у меня.

В такие минуты Светик прижимался к ее большому теплому телу и молча гладил ее по руке. А она, словно очнувшись от чего-то, вдруг отстранялась от него и опять становилась чужой и далекой, погружаясь в суету своих серых будней.

Отчужденность, которая волнами накатывала на мальчика, приучила его к внутренней самостоятельности, когда он, не нужный отчиму и занятой матери, должен был развлекать сам себя. Или, отстраняясь от криков маленького брата, погружаться в немую глухоту другого,  придуманного  им самим для себя мира, где были живы любившие его люди, где он ощущал себя нужным им и где он не чувствовал себя лишним. Он не испытывал к младшему брату какой-либо ревности, но не мог объяснить, почему это часто орущее существо не  стало ему родным и близким, а наоборот, еще больше отдалило от него единственно близкого для него человека – мать. Когда его заставляли или просили посидеть с ним,Светик представлял себе брата ненужной игрушкой, которую купили ему, не спросясь, хочет ли он ее иметь, и теперь время от времени заставляют играть с ней. Светик послушно качал коляску, гремел погремушками, но равнодушно бросал это занятие, как только мать или отчим освобождали его от этой обязанности.

Друзей среди сверстников у Светика почти не было. Мать предпочитала не тратиться на детский сад  и держала при себе;пока сидела с младшим. На детской площадке, куда мать выходила редко, он иногда играл с другими ребятишками, но это продолжалось недолго. Домашние дела и заботы не оставляли матери времени на такие прогулки. И она часто, вывезя коляску во двор, поручала ее Светику, приглядывая за ним из окна и окрикивая, когда он уходил из поля ее зрения.

Когда пожилые соседки, любопытствующие узнать от него про Танькино житье-бытье задавали ему вопросы, , насупившись молчал или отвечал, как научила его мать: «У нас все нормально».

– Ишь, дичок какой, – переговаривались между собой соедки. – Слова из него не вытянешь! И то сказать, с чего там хвалиться? Танька летит мимо, как ошпаренная. Боится что кто-то что-то спросит. Вот и мальца, видать, учат…

– Да деревенские хитрющие все, хапнут Москву – и рот на замок.

Ведь вся семья загинула, как ее взяли! Один за другим в могилу сошли… А ей хоть бы что, ходит, как атомная бомба!

– А что ей плохо что ли? – продолжалось обсуждение. – Она теперь полная хозяйа в квартире. Одна забота – жизнь себе устроить!Недолго горевала по мужу-то… Враз замухрышку себе нашла…лишь бы не одной…А он-то,замухрышка этот,выпить не дурак. Не то что Данька… Второго родила, а этот теперь, словно и не нужен… Дичком растет…

Танька и впрямь боялась соседских расспросов. Все ее усилия приучить Светика звать нового мужа папой не увенчались оуспехом. Светик не тольо отказывался называть его отцом, но и вообще  никак не называл, ведя с ним или о нем обезличенные разговоры.

Он завидовал детям, которых за ручку вели отцы и хотел, чтобы и его также за ручу повел его отец. Но в его детских мечтах отец представлялся большим и добрым, сильным и  обязательно в красивой форме, как у того мальчишки, которого он встретил однажды в своем дворе, где располагался детский сад, и куда  мальчишку вел его отец. И, хотя он почти не помнил своего отца, в его подсознании остался образ большого человека, от которого пахло бензином и чем-то вкусным, что он ему приносил.

От мужа и свекров Таньке досталась и небольшая дачка в дачном подмосковном поселке, куда она время от времени наезжала с детьми и новым мужем. Светик ждал этих поездок с нетерпением. На даче был лес, пруд, и мать отпускала его гулять с соседскими ребятишками, которые приезжали на лето к бабушкам и дедам. Огородничать мать не любила, и все, что росло, посажено было до нее,  давно одичало и заросло травой. Новый муж и подавно не был озабочен дачными делами. Зато с удовольствием хлопотал на задворках над шашлыком, предвкушая удовольствие выпить и хорошо поесть.

Через соседсие ограды Светик видел клубничные грядки, кусты смородины и малины, наливавшиеся соком сливы и яблони, и вздыхал, отводя свои горящие глазенки от этого роскошества. Он никогда ничего ни у кого не просил. Но соседи, понимая его детские желания, угощали его сами. И Светик радовался их доброте и тому семейному теплу, которого был лишен сам.

Гости в их доме были люди редкие. Мать не любила лишних хлопот и расходов, а потому и сами они почти нигде ни у кого не были. Со своими родными братьями и сестрами, отцом и матерью Танька общалась по телефону. И после этих разговоров была молчалива и недовольна. Частенько с новыми свекрами она  предоставляла общаться мужу. И, если слышала, что они собираются приехать, морщилась и начинала выговаривать мужу, что денег нет и стараться  ей перед ними не с чего.

Когда же они приезжали, к Светику на диван клали еще кого-нибудь. И он, прижатый к стенке чужим большим телом, ночи напролет слушал смачный храп и тяжелое перегарное дыхание.

– Ма, а скоро они?..– Допытывался он у матери.

– Сама не  дождусь, – отвечала мать. – Ты потерпи уж… На улице лишний час побегай, не мозоль им глаза. Авось, тут не останутся!..

Но они оставались. Остались в Москве и ее брат с сестрой, и сестра мужа, и племянники. Вот только жить к себе Танька никого не взяла.

– Это уж ваша забота. – отрезала она. – Квартирка маленькая, мы вчетвером и то еле-еле помещаемся. Ребятишки малые, куда вас?

Родня злилась, но Танька была непреклонна. И им приходилось искать новое жилище, затаив на не глухую злобу.

– Быстро ты в москвичку-то заделалась, – высказала ей сестра. – Давно ли сама с деревенского база съехала, а теперь гляньте-ка – москвичка!..Хозяйка теперь в квартире, как  же!Мужики у тебя одни на уме! Высралась с пузом гладко. Москвичей всех перевела – и королева! А счастья как не было, так и нет! И мальчонка от москвичей чуть живой бегает. Тощенький, как соломинка, того и гляди переломится! Смотри, Танька, грех тебе будет!

Светик родившегося брата не любил. Мать за пеленками и начавшимися неурядицами с новым мужем совсем, казалось, забыла о нем, качая вечно орущего мальца на руках, неприбранная и еще больше раздраженная, чем до родов.

Теперь дома постоянно пахло молоком и запахом мокрых пеленок, отчего Светика подташнивало и мутило. Мать ничего не успевала, металаь между кухней и ванной – и все выходило у нее кривобоко и неспоро, выдавая в ней природную неразворотливость и неряшество. Стряпня ее то была недоварена, то подгорала, и домашние ели ее с неохотой, словно делали одолжение. Когда новый муж приходил под хмельком, разражался очередной скандал.

– Не умеешь – не готовь, – орал он. – Только добро переводишь! Криворукая ты, Танька!

– А не хочешь, так не жри! – Огрызалась она в ответ. – Вижу, нажрался уже на стороне! Все ищешь, где послаще! Нет бы в семью лишнюю копейку принести, так нет – с дружками! А что двое детей, так и дела нет!

– А ты на меня своего не вешай, – злился Алексей, – мой один. Я на своего работаю. А ты – на своего трудись! Ишь, свинья опоросная, чего удумала – двоих на меня повесить!

– Скотина неблагодарная. – рыдала Танька. –Ты же знал про мальца, по-другому тогда пел…

Алексей хмыкал и злорадно улыбался в ответ.

– Дура ты, баба, – повторял он ей несклолько раз и крутил пальцем у виска.

В такие минуты Светику было жаль мать, и он, прижавшись к ее пухлой руке, начинал ее утешать, зло и боязливо поглялывая в сторону отчима.

– А ты не лезь, Славка;– мычал отчим. Это наше с матерью дело. А ты телок еще. Вырастишь – поймешь…

– А и то, сынок. Не лезь,  – поддакивала мать, желая скорее сгладить ссору и примириться с мужем.  – Это он с голодухи, обед у меня снова не задался. Мечусь здесь между вами, потому и идет все вкривь и вкось… А ты не сердись и не бойся… Так-то папка хороший…

– Он не папка, – тихо возражал Светик и обиженно отходил от матери, интуитивно понимая, что она его не защитила, а даже наоборот, предала в угоду этому не любившему ее человеку, для которого он ничего не значил.Он тогда еще не знал слова «предательство, он только почувствовал вокруг себя такую пустоту, которой не знал раньше, очертив вокруг себя ледяную черту, где не было Алексея и брата..

Нет, Алексей не  обижал, он просто ненавидел  Светика. Они были чужие, и четыре  стены никак не сближали их. И мать, словно отступив от него на шаг, уже не делала его навстречу ему, а смотрела со стороны, из той новой семьи,  которой он не стал родным.

Его детское одиночество приучило его быть молчаливым. Он разговаривал

 мало и редко, стесняясь вопросов о себе, матери или отчиме.  Он старался как можно реже быть на виду у взрослых, а с дворовыми сверстниками и подавно был молчалив, предпочитая слушать их рассказы и представляя себе, что все, что он слышал, происходило с ним самим. Ребятишки, весело щебетавшие вокруг, как воробьи, пытались растормошить его, но он только улыбался им в ответ или отвечал односложно, и они быстро теряли к Светику всякий интерес.

Светик любил лечь в траву и смотреть в небо, по которому плыли белые облака, принимавшие разные очертания, напоминавшие то неведомо куда несущиеся корабли, то загадочных зверюшек, то незнакомых людей. Он долго глядел в синеву, и у него начинала кружиться голова, и ему казалось, что он сам уже летит в эту бездонную высь, качаясь в ней, как на волнах и боялся упасть, вдруг перестав ощущать под собой землю. Тогда он судорожно цеплялся руками за траву и успокаивался ее прохладой и запахом свежести, исходящим от сорванных стебельков.

Синева будоражила и наливала его радостью, которую он пил большими глотками, как воду, и она наполняла все его маленькое существо легкой и веселой силой, от которой румянились щеки и начинали огнем гореть  глаза. Он никому не рассказывал об этом. Это была его тайна. И он берег ее, как волшебное сокровище, которое непременно потеряется, если он кому-нибудь расскажет о нем.

Еще Светик любил слушать ветер и шелест листвы, напоминавший ему чей-то шепот. Ему казалось, что деревья рассказывают друг другу то, что увидел и принес им издалека ветер, и прислушивался к их шорохам, слыша в них отдельные слова. «Шум, шум! – Слышалось ему сквозь крики  ребятни. – Жарко, жарко»! – Жаловались ветви в полдень, лениво помахивая ими, как веером. И Светик улыбался, снисходительно посматривая на ребят, игравших возле него и не слышавших этого таинственного шепота. Его детское одиночество растило в нем полет мысли, фантазию и яркие сочные краски художника, о чем он еще не мог даже подозревать, но что уже давало свои ростки в его душе и сердце, толкая его детский ум в безбрежность неведомого.

Случилось  ли бы все это при других обстоятельствах, сказать сложно. Но отчужденность  близких людей повернуло  Светика в тот мир, который был недоступен ни отчиму, ни толстокожей матери, которая зарылась в быт, как навозный жук в дерьмо,  и не могла ни видеть, ни чувствовать  всего того, чем теперь жил Светик.

Когда простудившись, внезапно умер отчим, Светик принял его смерть спокойно. Он не радовался и не жалел о его уходе. Он даже не  стал утешать мать и слушать слезливые причитания  отчимовой родни, наполнившей черной суетой их квартирку. Он просто молча смотрел на все происходящее, пропуская мимо себя и не беря в свою память, как что-то ненужно, которое поскорее следует забыть.

– Танькин-то ни слезинки не сронил, – шипела свекровь. – Ишь, звереныш, смотрит как! Второго отца ведь потерял…

– Он мне не отец! – Твердо и громко ответил Светик. – Не о чем мне плакать!

– Сучонок какой! – Зло сощурился свекор. – Выкормил Леха себе на погибель! Вот как оно дело поворачивается! Не отец, значит! Звереныш неблагодарный!

– Не отец! – Снова твердо, но уже тихо повторил Светик. – Он ему отец, – и он кивнул на младшего брата. – Вот он пусть и плачет!

Домой отчима не привозили, а повезли прямо из морга на кладбище. Светик и младший брат остались с материной сестрой готовиться к поминкам. Тетка сунула Светику в руки коляску с мальцом и бесцеремонно выставила их на улицу.

– Погуляй-ка с ним, – приказным тоном обрезала она вопрос Светика.  У меня здесь дел невпроворот, некогда мне с вами… Только далеко не уходите. Малые еще, дурные оба… – И уже закрывая за ними дверь, она , словно укоряя сестру, бросила мальчишкам вслед, – эх, Танька Танька!…

На улице было холодно и  дождливо. Стоял октябрь. Все скверы и газоны были засыпаны рыжей и желтой листвой, промокшей и тяжелой от дождя. Мальчишки были одеты не по погоде легко и вскоре оба стали мерзнуть. Светик крепился изо всех сил, притопывая и прихлопывая возле катящейся коляски. Зато младший брат дал такого ревака, что на них невольно стали обращать внимание все проходящие.

– Ты чего же это мальца заморозил, – заворчала какая-то бабка и остановилась возле них.– И оделись, точно лето на дворе. Отец, небось, снаряжал? – Светик отрицательно замотал головой. – Да парень, поди, мокрый, – продолжала тетка. – Переменить бы его надо. Шли бы вы оба домой, пока не простыли. Вот задаст вам мать…

– Не задаст, – сердито ответил Светик. – Она на кладбище уехала его отца хоронить, – он кивнул в сторону брата. – Это тетка нас, мы ей готовить мешаем…

– О, господи! – Охнула тетка. – Так ведь простудитесь оба! Мешают они… Все равно идите домой. Мало ли что тетка… – Светик согласно кивнул и решительно повернул к дому. – Вот и правильно, – услышал он вдогон, – а то тетка..

Тетка долго не открывала дверь, а Светик все жал и жал на кнопку звонка, пока наконец не щелкнул замок и в проеме двери не показалось красное сердитое лицо тетки. Из дома пахнуло теплом и вкусной едой, которая шкворчала и булькала на кухне.

– И чего трезвоните, – накинулась она на Светика. – Сказано же – гулять на улице и мне не мешать. Я тут вся в поту, в заботах, не до вас мне… С кладбища приедут, только жрать давай, а у меня еще не готово ничего…

– Замерзли мы очень, – Светик стащил с коляски ревущего брата. – Ревет на весь двор, мокрый он. И дождик там с ветром…

– Вот еще напасть. – Тетка досадливо махнула на них рукой. -

Ты тм займись им сам. Знаешь, где что лежит, вот и смени ему. Сунь что-нибудь в рот, чтоб заткнуся и покачай. Может, заснет… И сам сиди тихо не мешай… Вся кухня на мне, не до вас…

Переодевая брата, Светик снисходительно думал про него: «Что с него взять? Два неполных года… говорить и то еще не может, а мне шесть, я уже взрослый…» Он сунул брату  леденцового петушка на палочке и тот, разомлев от тепла и сухой одежды, причмокивая от удовольствия вскоре засопел тихо и мелодично, устроившись в уголке дивана  около брата.

За окном было серо и уныло. Капли дождя ползли по стеклу, как слезы. И Светику казалось, что они плачут. Небо, серое, как от дыма, уже не манило его в свою синеву, а баюкало и закрывало глаза. Еще не топили,  и в их квартирке на первом этаже пахло сырой землей, уже не впитывавшей всю дождевую влагу, которая лилась и лилась с неба.

Промокшие дома стояли угрюмые и тихие. И на улицах не было того веселого гомона, который бывает в солнечный день. А только редкие прохожие сновали под зонтами по своим делам, шлепая по лужам и опавшим грязным листьям.

Светику давно уже хотелось есть, но тетка так громыхала на кухне кастрюлями и сковородами, что он не решался обратиться к ней  и попросить, чтоб она его накормила. Чтобы как-то отвлечься от сосущего чувства голода, он стал думать про мать. «Вот, – вертелось у него в голове, – теперь и у Кешки отца нет. Одна мамка на двоих. А кого она больше любит – меня или Кешку? Кешку, наверное… Она все с ним, а я… Сидеть с ним заставит…». Светик вздохнул. Он не любил нянчиться с младшим братом, тот не вызывал у него ни нежности, ни еще какого-либо чвства. И, когда мать заставляла его сидеть с ним, он делал это с явной неохотой, всем своим видом показывая, как ему это не нужно.

– Эгоист ты, – упрекала его мать, ведь брат он тебе.

Светик насупливался и бычился в ответ, про себя отвечая матери грубо и беспощадно: «Не люблю я его,  этого вашего… Пусть его отец любит… Ты же не ругаешь его за то, что он меня не любит! И брат он мне какой-то ненастоящий…»

Теперь мать у них двоих оставалась одна. И Светик чувствовал, еще не понимая всей ее трагедии, что матери будет очень тяжело, и что они с братом теперь уравнялись в своем положении безотцовщины, и мать нужно пожалеть, потому что жалеть дее больше некому.

Наверное он заснул или задремал, привалившись к  валику дивана, потому что не видел, как подошла тетка и сунула ему прямо под нос бутерброд с колбасой и кружку с чаем.

– Поешь-   коротко сказала она. – – А потом сидите здесь и не высовывайтесь. Я стол накрывать буду. Приедут уже скоро. Вам за взрослым столом делать нечего, так что тут будьте. – Она сунула в руку Светику бутылочку с кашей. – Ему дашь, как проснется. Да лучше бы спал. Не до вас нынче…Эх, Танька! – Снова прибавила она и опять ушла на кухню.

Светик в щелочку двери видел, как она сдвигала столы и накрывала их скатертью, а потом ставила закуски и тарелки с приборами. Пахло вкусно и соблазнительно. И, чтобы не сорваться и не просить у тетки того, что она ставила на стол, он плотно закрыл дверь и зажал себе нос. Он надеялся, что приехавшая мать непременно сразу же вспомнит о них и посадит к себе на колени за стол, где можно будет попробовать всего, что наготовила тетка и от чего так аппетитно текли слюнки.

Но приехавшая с кладбища мать, зареванная и затурканная, даже не спросила про них. Мокрая уставшая толпа родственников громко рассаживалась за стол, делясь впечатлениями и воспоминаниями,  и принялась наливать и накладывать все, что стояло на столе с таким видом, словно они только и думали, как бы побыстрее набить себе рты и опустошить накрытый стол.

– Какого сынка похоронила, – рыдала свекровь, – не думала не гадала, что так выйдет… За хорошей жизнью в Москву приехал, а оно вон как обернулось, за смертью, выходит… Не живут у тебя, Танька, мужики! Второго мужа хоронишь! Здоровенная ты что ли очень, что мужики тебя не выдерживают! – Она снова всхлипнула. – Беречь мужиков-то надо…Что вот теперь делать будешь одна с мальцами?..

– Да народ сейчас квелый пошел, – вмешался Танькин брат, – мужики особенно. Да и девки тоже, – подумав, добавил он. – А Танька – баба справная, зря не кори. Сами мы мужики, часто себе век укорачиваем. И что на роду написано, ни на какой кривой кобыле не объедешь.  Судьба его такая…

– Да, подхватила сестра, – двое пацанят теперь у нее. Помогать вам теперь придется, – она строго посмотрела на Танькиных свекров. – Тяжело ей будет.

– С чего помогать-то, – окрысилась свекровь. – Сами чуть живые. Денег что ли у нас воз? От получки до получки еше тянем. Какая с нас помощь?..Ты любого сейчас спроси, много ли у него лишка? Ни у кого нет! Вертятся все, как могут. У кого дети, как прах, у кого  здоровье, у кого еще чего… Мало кто помочь может. Да и то… – Свекровь махнула рукой. – Самим крутится нужно.

– Так что, Танька, мотай на ус, – съехидничала сестра. – Вдовья твоя доля… И возразить трудно свекрам, все так! И с меня взять нечего, сама знаешь…

– Знаю, – зло усмехнулась Танька. – Ничего мне от вас не надо, успокойтесь все. И раньше на вас не надеялась, а теперь и вовсе…

За столом воцарилось тягостное молчание.

– А Кешка-то со Славкой где? – Внезапно, словно очнувшись и вспомнив про главное, подскочила Танька.

– Да там, в комнате, мальцы твои, – испугалась сестра. – Покормила я их, чтобы не мешали здесь. Спят наверное уже…

Кешка действительно спал, сжимая в  своем маленьком кулачке обсосанный петушок. А Светик, словно ударенный кем-то в спину, сразу встрепенулся от материных слов и уставился на закрытую дверь. В ее освещенном проеме показалась тучная фигура матери. Она неловко задела стоящий у дивана стул и всхлипнула. Светик хотел было прижаться к ее теплому боку и уже уткнулся в темноте в ее мягкую руку,. но мать тихонько отодвинулась от него.

– Ты спи, сынок, сказала она каким-то чужим охрипшим голосом. – Кешку разбудим… Потерпи чуть… Завтра все уедут и останемся мы с вами… – Она вновь всхлипнула.

Светику непонятны были ее слезы. Частые ссоры матери и отчима не оставляли в его душе сомнений, что этот чужой ему мужик не любит не только его, но и мать, на которой он почему-то женился. Его детское чистое сердце жалело ее, не понимая сути вещей, и бунтовало против ее горя.

– Ты не плачь по нему, мамочка, – сказал он и опять прижался к ее руке. – Он ведь нас не любил, Кешку только… сама же знаешь…

Танька, не ожидавшая от сына такого взрослого суждения, опешила и не знала, что ответить ему на эти правдивые и горькие слова. Не могла она оправдаться перед ним и объяснить ему своего бабьего страха одиночества и вдовьей доли с оставшимися без отцов ребятишками. Она испугалась той истины, про которую знала сама, но боялась себе признаться. И чувствовала теперь себя перед сыном словно раздетой, нагой, когда нечем уже прикрыться перед обнажившейсяправой.

– Спите, – сказала она, будто и не слышала его слов. – Завтра, все завтра…

Мать отдернула свою руку и, не оборачиваясь, вышла из комнаты.

От обиды на мать и от жалости к себе у Светика потекли слезы. И чтобы не заплакать вслух, он стал вспоминать лето и луг, на котором любил лежать и смотреть в небо, по которому плыли волшебные картины, манившие его ввысь. Так незаметно для себя он заснул.

Проснулся он от плача брата, лежавшего с ним на диване, и криков в соседней комнате.

Влетевшая в комнату мать с растрепанными волосами, красными газами и красным распухшим носом кинулась к Кешке.

– Хоть ты погоди, – бросила она Светику, – не разорваться же мне. Тут пригляди, да там проводи… – Танька была явно раздражена. – Как ни вертись, а на всех не угодишь!

– Поворачиваться надо, – донеслось из другой комнаты порицание свекрови. – Ты, Танька, больно неразворотлива. Туда-сюда, а дела нет…

– Ехали бы уж, – огрызнулась Танька. – Какая уж теперь есть…

– Уедем, нас теперь здесь ничего не держит, – отмахнулась свекровь. – Сыночка нашего не вернешь, а к тебе…

– А Кешка не ваш что ли? – Ехидно спросила Танька – Что ж и внучка забудете?

– С сыном был бы внучок, а с тобой чужим вырастит, – разозлилась свекровь. Так-то вот…

Танькина родня молчала и не вмешивалась.

– Нечего в чужой скандал лезть, – рассудила сестра. –  Еще и виноваты будем. Пусть сами разбираются… Танька по крови вроде и родная нам, а как отрезала насчет Москвы?! То-то и оно…

Весь день дома царила суета. Провожали то одних, то других. Мать с Кешкой на руках моталась по квартире, как угорелая кошка,  и совсем не замечала Светика. Комнаты были завалены чужими сумками и одеждой, пахло перегаром от вчерашних поминок. И все, что так долго готовила вчера тетка, было уже съедено и выпито.

Светик нашел в холодильнике недоеденный кусок холодца и, поковыряв его вилкой, неслышно выскользнул на улицу, на ходу натягивая на себя курточку и шапку.

Дождя не было, но сырость, висящая в воздухе, пропитывала одежду и холодом прикасалась к телу. Светик задрал голову и увидел над собой чистое, словно вымытое, синее небо, по которому плыли его волшебные облака,  позолоченные ярким апельсиновым  солнцем. Оно пронизывало желтые и красные кроны деревьев, и оттого они казались горящими, как будто охваченными огнем.

Светик обошел дом и сел на притулившуюся в скверике лавочку. Ему было сейчас хорошо в этой осенней тишине, где не было криков матери и

чужих людей, которые почему-то зовутся родственниками. Не было плача брата, которого он тоже не любил. Но была тишина  и высь, дарившие ему радость  и покой.Он даже забыл про сосущее чувство голода, а просто лежал на лавочке и смотрел в это далекое, уносящее его с собой небо.

– Зараза! – Услышал он внезапно над собой голос матери. – Бегай тут тебя ищи, – она крепко схватила его за руку. – И когда успел! Мать, как белка в колесе, а он гуляет… Тут не знаешь за что первое хвататься, с  Кешкой некому сидеть, а он гулять вздумал! – Мать тряхнула его за шиворот. – И как тихо прошмыгнул, точно мышь. Никто и не заметил.

– Не ругались бы, так и заметили, –   отчаянно вырываясь из цепких рук матери, ответил Светик. – Есть я хочу.

– Мал еще, мать учить, –   назидательно сказала Танька, вспоминая как такими же словами осаживала ее мать. – Твое дело телячье… с Кешкой сидеть нужно, матери помогать, а не слушать, что не положено. Сейчас покормлю обоих – и на улицу. Провожу всех, тогда позову домой. Сама устала, как собака. Скорее бы уж уехали что ли…

Татьяна крепко схватила сына за руку и потащила к дому.

– Нашла, значит, – расплылась в улыбке Танькина сестра. – Вот чертенок какой! А мы тут возимся и в ус не дуем!

– Куда ему деться, – проворчала Танька. – Он все возле дома болтается. Уставится в небо и лежит часами. Летом на траве, теперь на лавке в сквере. Сейчас покормлю да с Кешкой отправлю. Хлопот у меня сегодня… Вас всех отправить, прибраться…

– Не забудь мужа помянуть на девять ней и на сорок, – вмешался свекор. А то потом скажешь, забыла.

– К нему сходи, – снова захлюпала свекровь. – Нас тогда уж не будет, уедем… Так ты…

– Не забудет, мы напомним, – подал голос Танькин брат. – Помянуть же еще придется . Вот мы и напомним. – Он подмигнул сестре. – Мы здесь рядышком, забыть не даим.

Танька промолчала. А про себя подулмала зло и с досадой; «Шли бы вы все к черту!».

После слов Светика она уже не плакала, а только чувствовала в себе едкую колючую боль, которая бывает от неприятной неожиданной правды, брошенной прямо в лицо. Она боялась услышать эту правду еще раз уже от взрослых людей, наверняка знавших ее, но молчавших, как принято в таких случаях,  и судачащих об этом где-то на стороне.

Она боялась признаться себе, что эти два мальчишки, рожденные от разных отцов, будут мешать  ей устроить свою женскую судьбу и страшилась того, что может разлюбить их за это. А еще понимала, что  всю свою неустроенность ей не на ком будет выместить кроме них.

Ее большое полное сил тело, требовало своего, бунтовало и никак не хотело смириться с одиночеством женщины, смысл жизни которой должен заключаться в детях.  Нелепая ее судьба наказывала ее непонятно за что, и она, не мирясь с этой участью, яростно сопротивлялась ей.

Проводив всех, Танька собралась за детьми. Светик все также лежал на лавочке и смотрел в небо, а Кешка в коляске лепетал что-то свое, то и дело  пытаясь выбраться из нее.

– Домой пора, – устало сказала Танька, – уехали все. – Теперь хоть учить никто не будет, а то ведь заучили. Все знают, как надо жить, одна я не знаю. Выспаться бы мне сейчас. Ничего больше не хочу. Ты уж, Светик, Кешку займи чем-нибудь, поиграй с ним. Я сосну немного. Ослабла я…

Светик шел серьезный и сосредоточенный, а Кешка весело лепетал в своей коляске.

– Дурачок совсем, – горько усмехнулась Танька. – Не понимает еще, что отца нет. Все ему пока нипочем… Да и тебе тоже, – Танька посмотрела на Светика. – Как подрастете, сильно отца не хватать будет!  А я при вас и баба , и мужик теперь!

От жалости к себе ее большое тело передернуло, и она, остановившись, замолчала. Дыхание ее участилось, она едва сдерживала комок рыданий, подступивших к ее горлу. Но,  вспоминая в этот миг обоих мужей, она жалела не о них, не о детях, а только о себе, о той несправедливости,  с какой отнеслась к ней ее жизнь.

– Пойдем, мама, – толкнул ее в бок Светик. – Не надо так. Выспишься – и пройдет все, помнишь, как в сказке – утро вечера мудренее.

– Ну да,  – наконец, сглотнув горький комок, согласилась Танька. – Все до свадьбы заживет!

Вдвоем они медленно покатили Кешкину коляслку к дому. И только в квартире, не говоря больше ни слова, Танька сразу зарылась в постель, и плечи ее крупного тела задрожали мелкой беззвучной дрожью.

Всю ночь, несмотря на усталость, не сомкнула Танька глаз. Не было у нее любви ни к первому мужу, ни ко второму. Были от обоих и обиды, и попреки, но зато , как ей казалось, не хуже , чем у других была устроена ее личная жизнь. Мужняя жена – не вдовица, не девка непристроенная. Какой-никакой плохенький, а все же мужик рядом. А теперь… Иная и красавица одна, а у нее уже два мужа было, хоть и звали ее коровой, и умом не блистала, и образованием. Только вроде  судьбу обманула, да вдруг споткнулась об нее, словно не свое взяла,  и пришлось отдавать.

На работу пришла зареванная и молчаливая. Смотрели на нее сочувственно и с жалостью, и от этого Таньке еще обиднее было за свою судьбу.

Больница, где она работала сразу по приезде в Москву медсестрой, тяготила ее. Остальные медсестры, хрупкие и фигуристые, потихоньку язвили за ее спиной насчет ее крупной фигуры и явных не московских габаритов, обзывая кубанским толстопузиком. Танька терпела, делала вид, что ничего не знает и старалась не связываться  с их колкими замечаниями в свой адрес. Зато когда нужно было перестелить или перепеленать какого-нибудь тяжелого больного, Танька была незаменима. Она, как Геркулес, легко поднимала больного и громко командовала:

– Шевелитесь давайте, я вам не подъемный кран!

Врачи над Танькой тоже подшучивали, но беззлобно и добродушно.

– Ты, Танюха, смотри не худей, – подтрунивали они, – а то замены тебе нет! Остальные против тебя – мошкара. Так смотри, чтоб аппетит не пропал!

А теперь все молчали, ни о чем не расспрашивая и не утешая ее, как будто ничего не было. И Танька была благодарна им за то, что не бередили ее и без того разрывающееся нутро.

Дома у нее все валилось из рук. И старая бабуля, соседка, согласившаяся приглядеть за детьми, только качала головой.

– Придет, – жаловалась она другим соседкам, –  и будто детей  не видит. Сунет им чего-нибудь – и спать завалится. Младший орет, а ей хоть бы что. И старшенький – все больше на улице… А я и рот открыть боюсь, мало ли что… Плохо ей, Таньке-то…

– Время нужно, – философски рассуждали соседки. – Шутка ли – двоих мужей похоронила да с двумя малыми осталась. Подними-ка их…И скажи ты, поначалу вроде как жар-птицу схватила – со своей Кубани в Москву попала! А потом и потерялось все – сначала свекор, потом свекровь, а уж потом и первого мужа схоронила… Да и со вторым долго не зажилась… Вот ведь как бывает…

– От родни тоже толку мало, – продолжала бабуля. – Кому нужен такой хомут ныне? У всех свое… А старшенький у нее дичок. Светик-то… Слова не вытянешь. Только зыркнет на меня, как зверек – и в сторону отойдет. И с младшеньким не очень… Я тут ему: «Братик, братик», а он мне: «Мамка только одна, а папки разные… И братья мы разные!». Вот тебе и весь осказ! Достанется Таньке, коли они не сладятся…

– Мальчишкам отец нужен, – поддакивали соседки. – Расти начнут, Таньке не совладать!  Она хоть и здоровая, как атомная бомба, а баба есть баба.

Танька догадывалась, про что судачат соседки. Но молчала и тут. За будничной суетой и заботами стала притупляться и ее боль. А диковатость старшего сына, нараставшая, как снежный ком изо дня в день, начала пугать ее. Чувствовала она, что Светик отдаляется от них с Кешкой, живет в каком-то своем мире, куда не хочет их впускать, и не знала, что ей с этим делать. Говорить с кем-нибудь о нем, она стеснялась. Боялась, что сочтут  его больным , прилепят ярлык,  и будут они вдвем этот крест нести всю жизнь.

Иногда она видела, как исподтишка Светик бросает жадные взгляды на детей, которых за ручку вели отцы. И тут же, чтобы никто не заметил, отводит глаза в сторону, как испуганный зверек, которого взяли на мушку. Пугало ее и то, что Светик, родной  ее сын, первенец, а нет у нее к нему чего-то такого незримого и необъяснимого, что связывает мать и сына.

Танька была рада, когда детей определили в детский сад. Теперь пищи для обсуждения у соседок поубавилось. А она на все их расспросы отвечала одним: «Хорошо все у нас!».

Светик бстро научился читать, отчаянно жал на все кнопки в смартфоне  и почти совсем перестал общаться с окружающими. Воспитатели отмечали эту его особенность, но  не считали это чем-то паталогическим, а просто рекомендовали Таньке общаться с ним чаще и больше. Но все попытки матери Светик оставлял без внимания. К брату он был по-прежнему равнодушен,  всякий раз, когда мать просила его присмотреть за ним, старался улизнуть на улицу.

В один из таких дней он и познакомился с  молодцеватым парнем, который сидел в его укромном уголке на лавочке. Светик с явным любопытством бесцеремонно разглядывал его, и тот не выдержал.

– Ты чего, парень, – спросил он его. – Не так что ли что-то?

– Вы на моей лавочке сидите, – ответил Светик. – Это моя лавочка.

– Скажите, собственник какой нашелся, – рассмеялся незнакомец.  – И что, ты меня прогнать хочешь?

Светик опустил голову и несколько мгновений молчал.

– Да нет, оставайтесь, – наконец произнес он и пытливо еще раз посмотрел на незнакомца.

– Живешь, значит, здесь, – продолжал незнакомец разговор. – Светик кивнул. – Звать-то тебя как?

– Светик.

– Не слыхал такого имени.

– Еще Слава можно, – уточнил Светик. –А по-взрослому – Святослав.

– Мощно, – ответил незнакомец. – А меня Анатолием зовут. – Он протянул мальчишке руку. – Будем знакомы.

Теплая ладошка Светика легонько подрагивала в руке Анатолия. Светику вдруг стало хорошо и волнительно. Щеки его зарозовели, и он с нескрываемым любопытством спросил:

– А вы кто?

– Я, парень, врач, – ответил Анатолий, –  патологоанатом. Слыхал про такого? – Светик отрицательно покачал головой. – Это такой врач, парень, – объяснил Анатолий, – который мертвых режет. Что, страшно? – Он посмотрел на раскрытые глаза Светика и засмеялся. Я, брат ты мой, в полиции служу.

– Здорово! – Выдохнул Светик. – А дети у вас есть? – Сердечко Светика билось часто-часто. Ему очень хотелось, чтобы у этого мужчины никого не было, и тогда…

– Нет, детей нет, – ответил он. – И жены нет. Вот сидел девушку на свидание ждал, а она не пришла. Вместо нее ты пришел. – Анатолий улыбнулся.

– А где вы живете? – Не унимался Светик.

– Пока в общежитии. Я ведь не москвич. Это тебе, парень, повезло в Москве родиться. А я…

– А у меня папка умер, – неожиданно для себя выпалил Светик и осекся. Анатолий внимательно посмотрел на него. – И у Кешки, – тихонько прибавил Светик. – И мы теперь с мамкой живем.

– Не повезло вам, ребятишки, –  Анатолий покачал головой. – Плохо без папки?

– Плохо, – признался Светик. – А вам?

– Да как тебе сказать…

Светику было легко и радостно. Впервые за многое время он чувствовал интерес и расположение к этому совершенно не знакомому ему человеку. Его распирала гордость, что Анатолий так запросто беседует с ним и ведет себя так непринужденно, словно они знакомы с ним давным-давно.

– Хотите, я вас с мамкой познакомлю, – неожиданно для Анатолия предложил Светик. – Мы тут недалеко живем. Пойдемте! Все равно теперь ваша не придет!..

Искренняя детская непосредственность рассмешила Анатолия.

– А мамка твоя красивая? – Спросил он и лукаво улыбнулся.

Светик запнулся. Он не знал, что ответить. Он знал, что она большая и сильная, о можно ли считать ее красивой…

– Да, наверняка, красивая, – выручил его Анатолий. – Мама всегда самая красивая.

– Она…  – она, Светик покраснел от волнения и досады, бось, что вот сейчас Анатолий лскажет ему «Нет!». – Она…она… – он подбирал нужные слова, – она не такая, как все, – наконец нашелся он.

– А ты, парень, интриган, – снова рассмеялся Анатолий. – Ишь, как загнул – «не такая, как все»… А какая же?

– Пойдете, так увидите, – отрезал Светик.

Анатолий решительно встал.

– Ну, веди смотреть «не такую»…

 В квартире слышался плач ребенка и недовольное ворчание Таньки. Наконец в прихожей послышались ее тяжелые шаги и щелкнул замок. Танька стояла с Кешкой на руках, в халате и шлепанцах. Она хотела было начать выговаривать старшему сыну за отлучку из дома, но осеклась, увидев рядом с ним незнакомого мужчину. На лице ее отразилось недоумение и испуг.

– Натворил что ли что-нибудь? – Упавшим голосом спросила она, разглядывая мужчину, который тоже не без интереса и оценивающе смотрел прямо на нее.

По сравнению с ним, человеком чуть выше среднего роста, худощавого и уже начинающего лысеть, с явной лукавинкой в серо-голубых глазах, Танька казалась горой. Ее соломенного цвета волосы нависали прямыми прядками над бело-розовым щекастым лицом с пухлым чувственным ртом, а в прорези халата виднелись пышные молочные груди, которые так и выпирали навстречу Анатолию упругими буграми.

– Да нет, – поспешил успокоить ее Анатолий. – В гости меня ваш сынишка пригласил. – Он немного запнулся и еще раз внимательно оглядел Таньку. – Вас посмотреть привел. Говорит, вы необычная очень…

Танька зарделась от удовольствия и смущения. Ее серые глаза стрельнули в Анатолия и мгновенно спрятались за Кешку.

– Нашли кого слушать, – тихонько дрожащим голосом пролепетала она. – То молчит, как немтырь, слова не вытянешь. А то скажет…

– Да нет, – прервал ее Анатолий. – Вы и, правда, необычная. Богатырка просто!

Танька попятилась назад и широко открыла дверь.

– Проходите что ли, что же мы в дверях. – Она опять стрельнула в Анатолия глазами, и опять скрыла их за Кешку. – Здоровьем бог не обидел… Только не убрано у меня здесь, –  извиняясь, пролепетала она, – дети, сами понимаете… Кружусь, как белка  в колесе. Работа, дом… На себя времени нет, – мельком оглядев себя в висящем зеркале, ужаснулась Танька. – Гостей, уж протите, не ждала.

– Да я и не гость вовсе, – Анатолий незаметно укоризненно покачал головой Светику. – Это вы извините мое любопытство. Уж больно сынишка вас хвалил… Трудно вам одной с двумя… Понятное дело, без мужа…

– Вот балабол, – сердито сказала Танька и дала Светику подзатыльник. – Язык-то распустил…  прорвало что ли? – Она еще раз шлепнула Светика.

– Не ругайте вы его, – заступился за него Анатолий. – Мальчишка же… Так, слово за слово…

– Он мне понравился, – вмешался Светик и уцепился за руку Анатолия. – Оставайтесь с нами чай пить. – И уже, обращаясь к матери, выпалил. – А к нему невеста не пришла. Он ее на моей лавочке ждал. А она не пришла…

– А ты и впрямь балабол, – рассердлся Анатолий. – С таким болтуном чай я пить не буду. Пора мне уже, пойду. – Он посмотрел на Таньку. – Вы за ним приглядывайте все-таки…Люди разные. Малец еще… И не ругайте его. Я виноват.

Он легко отщелкнул замок входной двери и уже в дверях еще раз внимательно посмотрел на Таньку и Светика.

– Ну, бывай Светлячок, – Анатолий потрепал Светика по белобрысой голове. – А вам всего хорошего.

Танька кивнула и опять спрятала глаза за Кешку.

Несколько секунд она стояла неподвижно и слушала, как Анатолий сбегает по ступенькам вниз. Потом круто повернулась к Светику  и обмякла, едва не выронив из рук Кешку.Какое-то странное бессилие навалилось на ее большое тело, и она не могла понять отчего.

– Ведешь в дом неизвестно кого, – начала она журить Светика. – Ты хоть знаешь, как его зовут? И про меня наболтал…

– Ничего не наболтал, – срьезно и с нескрываемой обидой ответил Светик. – Анатолием его зовут. Он в полиции работает, этим… как его… забыл… он мертвецов режет. – Светик торжествующе посмотрел на ошарашенную мать, глаза которой стали испуганными и круглыми. – Он там невесту свою ждал, а она не пришла. Я пришел. Ему скучно было. Мне тоже… Я ему про всех рассказал. И что папки у нас с Кешкой умерли. Все…

– Болтун! – Досадливо поморщилась Танька. – А про меня что наболтал?

– Ничего. Так просто… Он спросил, какая ты – красивая или нет. А я сказал, что ты не такая, как все. Вот он и захотел тебя посмотреть… – Танька хмыкнула. – А он тебе понравился, – глядя на полыхающее лицо матери, брякнул Светик. – Видно, что понравился…

– Много ты стал видеть, – рассердилась Танька. – За Кешкой бы смотрел так…

– Понравился, – не унимался Светик. – Понравился!

«А толку-то что,  –  про  себя подумала Танька. – Ну пришел из любопытства разок. А больше и ждать нечего. Вон, даже не представился. Баловство Светькино…»

– А я ему понравилась? – Спросила Танька. – Раз ты такой ясновидящий, что скажешь?

Светик внимательно окинул  мать с головы до ног и призадумался.

– Ты – нет, – наконец твердо сказал он. – Ты нет, только он тебя будет помнить.

– Как это – нее понравилась, а будет помнить?

– Сама что ли не понимаешь, – рассердился Светик. – Ты же вон какая, – он        развел руки во все стороны  и очертил ими круг. – Он же как сказал: «Богатырка!». Много что ли таких? Вот он и не забудет…

– Слушать тебя… – Танька зашаркала на кухню. – За Кешкой смотри.

Она сунула младшего сына в коляску и загремела кастрюлями.

Весь остаток дня она пыталась не думать о происшедшем. Но память, как прицепившаяся зараза, постоянно возвращала ее к этому незнакомцу. Она гнала от себя мысли о нем, а они назойливо лезли в голову снова и снова.

«И что это в самом деле, – ругала Танька себя, – на что ему со мной зариться? И невеста у него есть. А найдет же блажь, так не вытравить ничем!».

Светик больше не говорил об Анатолии, как будто сразу забыл про него. И Танька постепенно стала успокаиваться.

Серые будни, мелькавшие перед глазами, были однообразны и унылы. Безденежье и ночные дежурства выматывали. Она чувствовала, как усталость отуплет ее и обесцвечивает все остальные чувства, выкрашивая все происходящее в однообразные серые тона.

Светик все так же убегал на свою лавочку и сидел там, нахохлившимся замерзшм вробьем, задумчиво глядя куда-то в одному ему ведомую даль. Он упорно  отказывался нянчиться с Кешкой и по-прежнему был молчалив. На упреки матери он насупливался и только исподлобья смотрел на нее, не мигая, будто пытался внушить ей раз и навсегда отстать от него с подобными просьбами.

– Никак не ладят между собой, – жаловалась она соседке. – Под одной крышей живут, мать одна, братья, а не ладят.

– Мать-то одна, – философствовала соседка, – да отцы разные!  Вот и ведет их врозь. Потом и сама знаешь – чудной у тебя старшенький, точно немой. Что ни спроси, глазенками зыркает, а молчит. Ежели что скажет, то праздник, что рот открыл. А так – как звереныш. Глаза умные. А ничего не говорит..

– Как в школу пойдет, не знаю, – горилась Танька. – Заклюют его там. Таких не любят.

– Отец нужен, – заключала соседка, – а где взять!.. Намыкаешься ты с ними!

– Уж как-нибудь, – обрывала разговор Танька.

Не хотелось ей, чтобы местные кумушки метелили языком по ее поводу. А нет-нет да и соскочит с языка бабья забота и обида. Гориться кроме подушки некому. Родне разве? А толку?  Поохают, поахают – и на свою задницу посадят. Ее беду никто на свой горб не взвалит. А то еще и попрекнут. Мол, чо ж ты теперь жалишься нам, когда сама нас обнесла в другую пору?  Только больнее станет, и досада возьмет за глупость свою.  А ребятишки… Не успеешь оглянуться, как вырастут. А сама постареет, расклячится… Бабьи годочки с горочки, ой, как быстро катятся! Глянешь в зеркало, а оно морозным серебром на тебя дохнет, седое да сморщенное…

А сыны прилипнут к какой-нибудь девке, женятся – и поминай, как звали! Своя жизнь у них начнется, свои заботы – и все некогда! Забегут когда на часок, а то и нет. Много таких разговоров ходит. К старости многие женщины одни остаются. К старости… А она смолоду так. Дети – это не то, не то… Скорая сейчас жизнь, только успевай за ней. Всем некогла.За этой суетой выедается душа. Не хватает ей тепла, заботы, доброты простой…  Сколько сейчас собачек и кошечек развелось! Все потому, чтобы душа не изголодалась.  Они хоть твари бессловесные. А иной раз понимают больше близких людей.

– Вот и я заведу, – глядя вслед удаляющейся соседке, ведущей на поводке малютку йорка,  сказала Танька вслух.

Ни разу больше ни она, ни Светик не вспоминали Анатолия.  Случайное знакомство не сулило никаких надежд, и эта яркая вспышка погасла так же быстро, как и загорелась. День ото дня Танька становилась все молчаливее и угрюмее. А Светик еще чаще убегал на заветную лавочку и, сидя на ней, безмолвно таращился куда-то вдаль.

Его зимние посиделки не прошли даром. В один из морозных дней он сильно промерз и в ночь заметался в бреду  на мокрой от пота постельке. Перепуганная Танька  вызвала ему «Скорую» и, трясясь возле врачей, все повторяла срывающимся  голосом одну и ту же фразу.

– Что с ним? Что с ним?

– Успокойтесь, мамаша, –   укоризненно качал головой молоденький врач. – Жить будет. Воспаление легких у него. Смотреть нужно за ребенком лучше. Простыл он сильно.

Танька виновато кивнула головой.

– Двое их у меня, пока с малым вожусь, этот куда-нибудь убежит. Упрямый он, диковатый.  Работаю еще, устаю сильно…

– А папаша что же?…

– А отцы у них умерли оба, – упавшм голосом сообщила Танька. – Одна мыкаюсь.

– Печально,  – ответил врач. – Однако смотреть нужно лучше. Не то и этого потерять недолго. – Он строго посмотрел на Таньку. – В больнцу его нужно…

– Это нет, – решительно запротествала Танька. – В больницу не дам. Да я сама медсестра. Вы не сомневайтесь, выхожу…– Серые Танькины глаза наполнились слезами.

– Ну, хорошо, – смягчился врач. – Вызывайте педиатра на дом и строго под его присмотром…–  Он еще раз пристально посмотрел на Таньку. – Строго под присмотром врача… и Вашего…

Светик болел долго и мучительно. Его пичкали таблетками, кололи уколами, а болезнь никак не хотела отступать прочь. Танька вымоталась и осунулась, а Светик и без того худенький, стал словно прозрачным.

– И чего ж ты на этой лавке забыл, – сквозь слезы ругала его мать. – Ведь часами сидишь там, зколдованная она что ли, лавка эта? И ладно бы еще с кем-то, а то все один и один… Вот и насиделся! Мало мне досталось, так еще и ты…

Светик молчал. Он и сам себе не мог объяснть, почему его тнет это место.Просто там ему было хорошо, никто не мешал ему думать и мечтать и видеть удивительные картины, которые мгновенно разбивались о крики Кешки и суету матери.

– А он придет. – неожиданно сказал Светик.

Танька ощутила пронзительный укол и сразу поняла, про кого говорит сын. Но сделала вид, что не знает, о ком он  ей сказал.

– С чего ты взял? – С колотящимся от волнения голосом спросила Танька. – Кто это тебе сказал такое?

– Анатолий, – ответил Светик – Он мне сам сказал.

– Где это он тебе сказал, когда? Ты ж дома все время был.

– Он мне во сне сказал, – тон сына был настолько утверждающим, что Танька присела. – Сказал, что придет, и скоро…

– О, господи, – всплеснула мать  руками,  – во сне он сказал… А я уж думала… Да мало ли что во сне привидится… Ты, Светик, этим свою голову не забивай. Сон – это так… Болел ты сильно, вот твоя головка и забилась ерундой всякой. Блажь это…

– А вот и придет! – Упрямо мотнул Светик головой и отвернулся, чтобы мать не видела, как по его щеке потекли слезы.

– Ну, придет, так придет, – примирительно сказала мать, желая прервать  взбудораживший ее разговор. – Ты только очень его не жди все-таки. Так оно вернее будет…

С того дня, не поминая друг другу этого  разговора, оба они пребывали в каком-то непонятном ожидании события, должного перевернуть их жизнь на другой лад. Таньку не покидала сладкая и томительная тревога, от которой, как она ни старалась, не могла избавиться. А Светик со свойственной детству доверчивостью , нисколько не сомневаясь в своем сне, отчаянно ждал прихода Анатолия. И каждый раз, слыша у своей двери чьи-то шаги, замирал в оцепенении, надеясь , что там, за их закрытой дверью, стоит так долго ожидаемый Анатолий.

Анатолия ждали. Но как это бывает всегда, пришел он совершенно неожиданно. Татьяна уже укладывала обоих сыновей спать, когда в их дверь позвонили. Она досадливо бросила укачивать Кешку и нехотя пошла к дверям.

– Кого еще черт принес на ночь глядя, – ворчала она, недовольно отпирая дверь.– Кто там? – Она глянула в глазок.

Краска залила все ее лицо и горячим огнем обожгла все тело. Она сразу узнала нового знакомого и неуверенно отступила назад.

– Это я, – услышала она его баритон. – Знакомый Светика. Помните, я к вам приходил.  Я тут… Навестить… Извините, что поздно… Времени не было… Вот вырвался…

– Светик болеет,  мы уже спать ложимся, – сказала Танька испуганным голосом, надеясь, что Анатолий сейчас уйдет. Она боялась не его, а  чего-то другого, чего желала и на что надеяться было нельзя.

– Я ненадолго, – настойчиво произнес он. – Только навестить. Вот передам ему и сразу уйду. – В глазок Танька увидела поднятую вверх руку Анатолия, в которой он держал апельсины и шоколадку.

– Проходите, – Танька открыла дверь ,  в духоту квартиры пахнул свежий аромат апельсинов. – Болеет Светик…

– Знаю, сказали мне … – Анатолий ловко сбросил ботинки. – Добрый вечер вам! Ну, где  здесь больной?

– Анатолий! – Заорал Светик и босой кинулся ему навстречу. – Я знал, что ты придешь. – Он вцепился в Анатолия обеими руками и торжествующе посмотрел на мать. – Пришел! А ты не верила!

– Ждал, значит, – Анатолий расплылся в улыбке. – Это тебе гостинец. А откуда ж ты знал, что я приду?

– Так ты мне сам сказал… – Анатолий удивленно вскинул брови. – Во сне, – уточнил Светик. – Ты мне приснися и сказал…  А она не верила…

Танька, и без того чувствовавшая себя неловко и неуверенно, смутилась окончательно. Подхватив на руки орущего Кешку, она двинулась в соседнюю комнату.

– Ну вы тут сами… – промямлила она, опасаясь, что сын ляпнет еще что-нибудь от чего ей станет еще больше неловко.

– А я на твою лавочку приходил, – сказал Анатолий, – раз пришел, два… нет тебя. Спросил у бабульки одной с собачкой, она и сказала, что ты сильно заболел. Дай, думаю, зайду, навещу. Только сразу не получилось. Работы много… А как смог, так и пришел. А ты, значит, вспоминал про меня?

– Часто вспоминал, – кивнул Светик. – Только мамке не говорил. Она сердится. Я ей про сон рассказал, а она сказала, не жди… А я ждал.

– Так ты давай выздоравливай быстрее, – Анатолий взлохматил Светику белый чуб. – Хватит хворать! Долго ты, парень, болеешь. Мать замучил болячкой своей.

– Теперь поправлюсь, – Светик широко улыбнулся. – Вот придешь в следующий раз, а я уже и не болею. – Придешь?

Глаза Светика были такими чистыми и лучистыми, такими доверчивыми и распахнутыми, что у Анатолия защемило сердце.

– Обязательно приду, не сомневайся, – сказал он и еще раз потрепал мальчика по голове. – Ты только мамку слушайся и помогай ей. Договорились?

– Договорились!

– Ну, пойду я. До свидания! – Он бросил взгляд на приоткрытую дверь в другую комнату.

– До свидания! – Высунулась Танька. – Спасибо вам за Светика.

– А мы с ним договорились, что  теперь он быстро выздоровеет, – сказал Анатолий и внезапно для Таньки как выстрелил, – а вы похудели…  на пользу Вам…Опять приду, не прогоните?.. К Светику… – поспешил добавить он, заметив нерешительность и волнение Татьяны.

– Что же, пусть, приходите, – тихо разрешила Танька. – Светик рад будет…

– Вот и договорилсь. Только точно не знаю, когда приду. Работы много. Но приду обязательно.

Когда за Анатолилем захлопнулась дверь, Танька в изнеможении привалилась к дверному косяку и заплакала. Возившийся на  ее  руках Кешка, размазывал по ее пухлым щекам слезинки  и пробовал их на вкус.

– Дурачок ты, дурачок, – приговаривала Танька, ловя его ручонку в свою. – Ничего-то ты не понимаешь…

Она выключила в прихожей свет и усталым голосом скомандовала:

– Спать всем пора, поздно уже!

Всю ночь Танька металась, как в бреду. Непонятное беспокойство не давало ей заснуть. Несколько раз она вставала к старшему сыну и смотрела, как он сопит во сне, улыбаясь чему-то своему. На стуле возле дивана, на котором Светик спал, лежали принесенные Анатолием апельсины и початая шоколадка. От ааельсинов исходил праздничный новогодний дух, и впервые за все время с похорон второго мужа Танька вдруг ощутила тепло и радость.

Начинавшийся день обещал быть  солнечным.И унылый Танькин дом осветился желтым нежным светом еще не совсем теплого солнца. Весна уже стояла на пороге. И хотя  за окном по-прежнему виднелись грязные осевшие сугробы  с черными обугленными проталинами земли, в воздухе уже звенела воробьиная трель, возвещавшая, что весна не за горами.

Не капризничал Кешка, всегда оравший при пробуждении. И Светик, румяный и свежий ото сна, молчаливо улыбался  и тоже был похож на солнышко с копной его золотистых волос, беспорядочно торчащих вихрами на его голове.

С этого дня Светик быстро пошел на поправку. Он рвался из дома на улицу, как зеленый росток к свету,  и обижался, что мать все еще не решается отпустить его.

– Рано еще тебе, – говорила она, – окрепнуть нужно… Анатолий что тебе говорил? Слушаться меня, а ты?..

– Так я же выздоровел, – не сдавался Светик и обиженно сопел.

Кргда же наконец мать выпустила его на улицу, он опрометью побежал к своей лавочке, черной и мокрой от стаявшего снега, и нежно погладил ее сырые доски. Деревья и кустарники, которые закрывавли лавочку со всех сторон и делали ее укромным уголком, сейчас стояли голые и неприкаянные. Сквозь их просвечивающие  ветки легко было разглядеть маленькую фигурку, сидевшую на самом кончике лавки и смотревшую в небо. Оно уже синело зовущей высью, но еще было подернуто белесой дымкой, как будто уходящая зима старалась закрасить своей белой краской голубизну, но уже не могла, истратив свои силы.

Целый месяц ждал Светик Анатолия и дома, и сидя на своей заветной лавочке. Но он не шел. Ждала его и Танька, боясь в этом признаться себе самой, а тем более сыну. Несколько раз, подбадривая сына в его ожидании, она уверяла не столько его, сколько себя, не давая угаснуть маленькому огоньку тепла, вспыхнувшему в ней после его визита.

Анатолий пришел так же неожиданно, как и в первы раз. Он был мрачен и наотрез отказался проходить в квартиру. Сухо поздоровавшись с Танькой, и как будто не замечая ее, он сразу скомандовал Светику.

– Одевайся, парень! Пройдемся погуляем…

Светик опрометью бросился одеваться, даже не спрашивая разрешения матери. Танька стояла молчаливая и огорошенная неожиданной напористостью гостя. Она очнулась только когда за Анатолием и Светиком закрылась дверь, и она услышала их торопливые шаги. Танька разозлилась и уже хотела в форточку крикнуть Светику, чтобы вернулся домой, но остановилась, услышав глуховатый голос Анатолия.

– Мы скоро, – крикнул он ей, ускоряя шаг.

Сначала они шли по улицам молча. Светик изредка глядел на суровое лицо своего спутника и молчал, словно ждал, когда он сам заговорит, о чем спрашивать нельзя.

– Ты, парень, не обижайся, что я опять долго не приходил. – начал Анатолий. – Дела у меня, брат, были… Хорошо тебе пока, ты маленький… Забот никаких – ешь, пей да гуляй… А подрастешь…

– Я скоро в школу пойду, – сообщил Светик. – Там уроки надо будет делать…

– Уроки, парень, это ерунда, – усмехнулся Анатолий. – Я про другие заботы, какие тебе пока не понять… Вот разве что мамке твоей…

– На работе ругают? – Серьезно спросил Светик.

Анатолий улыбнулся.

– На работе ругают, – подтвердил он. – Там всех за что-нибудь да ругают. И не на работе ругают… – Он замолчал.

– Кто ругает? – Удивился Светик.

– Есть кому, – сердито засопел Анатолий. – Вот скажи ты мне, чего этим бабам не хватает? – Он посмотрел на Светика, как будто тот знал ответ. Светик смущенно пожал плечами. –  Воображают о себе, – продолжал Анатолий, – каждая мнит черти что… Чуть что – «дорогая женщина»!.. А на самом деле… Прямо свет клином на ней сошелся…

Светик не понимал, о чем говорит Анатолий. Ему было ясно одно, что его обидели и сильно.

– А кто эта «дорогая женщина», – повторил он , – это та, которая тогда не пришла?..

– Соображаешь, – похвалил Анатолий, – она самая… Такого мнения о себе… И чтоб все по ее было… Я ж, было, жениться на  ней хотел, а теперь сто раз подумаю… Назло мне перед другом хвостом туда-сюда… Смотри, мол, как я нарасхват… А по сути – как и все, просто баба!..

– А ты на мамке женись, – Светик сказал это так спокойно, так просто, словно это было само собой разумеющееся и очевидное.

Анатолий закашлялся и остановился.

– Ну, парень, ты даешь! – Ошарашенно сказал он.  – Смотри, при матери такое не брякни, а  не то…

– Она замуж хочет, я знаю, – продолжил Светик. – А мы ей мешаем… И жить к нам придешь из своего общежития. Мамка готовит хорошо. И «дорогой женщиной» обзываться не будет… – Светик смотрел на Анатолия с такой надеждой, что ему стало не по себе.

– Ну ты сват, – сказал он смущенно. – Не ожидал я от тебя… Кому рассказать, со смеху умрут.

– Я взаправду, – тихо проговорил Светик, – а ты смеешься…

– Не смеюсь я, – голос Анатолия был строгим и озабоченным. – Задал ты мне задачу, как теперь с вами быть, не знаю…

Они молча дошла до дома Светика и, расставаясь, Анатолий пожал Светику руку.

– Как мужчина мужчине –  матери про наш разговор ни гу-гу, понял? – Светик кивнул. – Слово?

– Слово!

– Смотри. Парень! Не то…

– А придешь еще или уже нет?..

Анатолию показалось, что мальчишка сейчас расплачется. И он, не желая его окончательно расстраивать, пообещал.

– Приду, конечно. Только ты помни про наш уговор. Ни гу-гу!..

В душе Анатолий ругал себя последними словами. Он ругал себя за то, что пришел к ним прошлый раз домой, за то, что так неосторожно раскрылся перед чистой мальчишеской душой в своей мужской обиде, за то, что пообещал прийти снова, когда теперь после всего сказанного нужно было решительно рвать с этим знакомством. Ему было стыдно и противно, как тогда, когда при малодушии молчаливо проглотишь чью-то подлость и сделаешь вид, что ничего не произошло,  и ты не при чем.

Кто- то внутри пытался оправдать его. «Ты ни в чем не впноват, – нашептывал он. – Ты никому ничего не обещал. Мало ли что взбредет в голову мальчишке?.. И «дорогая женщина»… Здесь ты тоже прав. Она просто баба. Таких много. И пусть она назло вертит хвостом. Найди и ты другую! Все перемелится, три к носу!».

«Лишь бы мальчишка не разболтал»,  – думал он. И кто-то вновь шептал на ухо: «И что с того, что разболтает? Ты больше не придешь – и делу конец! Да и его мать – не такая же финтифлюшка, как твоя «дорогая женщина»! Не бери в голову! Пожурит сына – и забудет. Три к носу!».

«Стакан выпью, и к завтрашнему все выветрится», – мелькнула мысль, когда Анатолий подходил к магазину.

Он купил бутылку водки и размашистым шагом двинулся восвояси. Общежитие гудело, как улей. А ему сейчас хотелось тишины. Он молча поставил на свою тумбочку бутылку водки и достал стаканы. На соседней койке  оживленно зашевелился его сослуживец.

– Что за праздник?  – Осведомился он. – Или с  горя?

Анатолий набычился.

– Так, – сказал он, не желая поддерживать разговор. – Так…

– Просто так и прыщ не вскочит, – возразил сосед. – Колись, что у тебя. Ум хорошо, а два лучше.  Если из-за баб, то плюнь. Если из-за начальства – сморгни. За все, Толян, горевать, нервов не хватит!

Они выпили по стакану, и Анатолий прилег на постель. С голодухи водка сразу ударила ему в голову. Сквозь затуманенное сознание он слышал голос соседа, толковавшего ему про жизнь и ему хотелось заткнуть его.

– Много ты понимаешь  про жизнь, философ, – раздраженно бросил он. – А житуха такое иной раз выкинет… то ли плачь, то ли смейся…

– Проще надо жить, проще, Толян, – похлопал его сосед по плечу. – Вот ты все лезешь, куда не нужно… А зачем? Твое дело – зацепиться, раз в Москву приехал. Тут таких, как мы, пруд пруди. Москвички – девки избалованные, к ним особый подход нужен. А мы – лапти для них… Так что сук по себе рубить надо…

Анатолий мочал. Под назидательные наставления соседа он уснул тревожным мутным сном. Вертелись, как карусель, в его голове разные лица. Но среди всех ясно всплывало только лицо Светика. Анатолий и сам не мог объяснить, почему этот чужой для него мальчишка так цепко держится в его памяти и занозой свербит  в сознании. Дома, в Воронеже, остались мать и сестренки. И о них он всоминал редко, с каждым днем отдаляясь все дальше. А здесь… Даже матери ни единым словом не намекал о своей Дашке, а перед мальчишкой…Своим расскажи, растрындят, как бабы. А этот безобидный, что с него взять? Рассказал ему, погорился – как с души камень снял. Помочь не поможет, а все легче…

На службу идти не хотелось. Сосед брился и жужжание его бритвы отзывалось в голове Анатолия болью. Анатолий тряхнул головой, прогоняя остатки мутного сна.

– А может, ты и прав. – неожиданно сказал он, припоминая вчерашний разговор.

– Ты о чем, – не понял сосед.

– Про жизнь, – Анатолий стал нехотя одеваться.

– Еще бы, – сосед довольно ухмыльнулся. – Вот я – приглядел  тут одну с пропиской.   Сама из наших.  Разведенка… Не промах – сумела москвича окрутить, замуж взял. А житуха так и не удалась…Не тот уровень по московским понятиям. И что с того? Комнатенка у нее, жить есть где. Я под нее черпачок аккуратненько подвел – и пожалуйста, хоть сейчас женись – и москвич! Никаких сложностей.

– И что, женишься?

– А то! Я, Толян, тоже не промах! Бабе замуж хочется, хоть сейчас бери. Я уж ее итак полгода пользую, без всяких обязательств. Она и тому рада. Не картинка, конечно, и все такое, но жить с ней можно. А главное – нет в ней этого столичного форса. Говорю же, из наших…

– А потом на сторону бегать начнешь? – Ехидно спросил Анатолий. – По тем же, кто с форсом?

– А почему бы и нет,– нисколько не смутившись, ответил сосед. – Только опериться сначала нужно. К таким просто так не подвалишь. А эта – куда денется? Любви там какой-то, чем ты себе голову морочишь, у меня к ней нет. Зато с другой стороны…

– Циник ты, – мрачно проговорил Анатолий. – Выгоду во всем ищешь!

– Э, брат, кто же ее в наше время не ищет, – засмеялся сосед.  – Жизнь такая…Я тебе совет дам: выкинь ты всю дурь из головы! Проще, проще живи!…

День прошел кувырком. Не спорились у Анатолия дела. Боролись теперь в нем два человека – один он сам, вчерашний, и второй сегодняшний, родившийся из мутного разговора и его перепутанных мыслей.

«А может, он прав, – думалось ему про слова соседа, – все так жвут. Чего велосипед изобретать? Вон он как по полочкам все раскладылвает, не придерешься. Цинично, расчетливо, зато наверняка! И никаких мук совести, переживаний…»

Вечером Анатолий опять пришел с водкой.

– Лечишься все? – Спросил Сашка. –Кончай! Вышибут за пьянку – намучаешься!

– А дети у твоей разведенки есть? – Везапно спросил Анатолий.

– Не-е-е, я бы тогда с ней не стал, – Сашка отрцательно покачал головой. – Я еще с ума не сошел! Я и своих-то пока погожу, а чужих и по давно не надо! А ты что?..

– Да так просто.

– Так просто? – Сашка хмыкнул. – Смотри, не вляпайся в такие дела! С детьми, братан, хлопот не оберешься. А с чужими и подавно!  Так просто… темнишь что-то, – Сашка лукаво посмотрел на Анатолия. – Хотя… Походить по нужде, конечно, и к такой можно. Только чтобы не рассчитывала ни на что, не надеялась. Понимала, значит, сразу, что ничего путного с этого не выйдет. И претензий в дальнейшем не имела. А то, знаешь, начнет… И детей к себе приучать не надо.

Сашка внмательно посмотрел на Анатолия.

– Ой, дурак ты, вижу, -сказа он. – Нахлебаешься…

– Дурак! – Согласился Анатолий. – Только сволочью такой, как ты, быть не хочу.

Сашка скрвился.

– Ой, унизил!  Благородный какой! А я не обижаюсь! На дураков не обижаются! Поживем – увидим, как оно будет!

Анатолий молчал. На душе было брезгливо. Он налил себе в стакан водки, потом резко отодвинул его, так, что водка расплескалась по тумбочке, и со всей злостью шарахнул бутылку об пол.

– Уйди, – сказал он Сашке. – Уйди!

– Чума, – психанул Сашка. – Тоже мне благородный…

Сейчас Анатолий особенно остро чувствовал свое одиночество в этом большом и шумном, но чужом городе. Дома, в Воронеже, все было понятно и просто. Там была мать, которая с такой неохотой отпустила его в Москву. Там были сестры, бедовые девки, с нескрываемой завистью провожавшие его в столицу. И могила недавно ушедшего отца, по которому тайком ото всех до сих пор плакала мать по ночам. Он припомнил свой двор и знакомых пацанов, с которыми в детстве запросто мог подраться, а потом так же просто  помириться. И свое безобидное озорство, когда он с ними по ночам горланил песни, изображая из себя пьяных.

От сердца отлегло. Ему подумалось, что, может быть, лучше вернуться снова в Вороднеж. Но он тут же прогнал эти мысли. Стало стыдно. Что же он, хуже всех! Поехал в Москву, ничего не достиг и, как побитый пес, вернулся ни с чем?  Мать не осудит, обрадуется. И никто в глаза ничего не скажет, зато подумают и за спиной шептаться будут…

В голове снова завертелся разговор с Сашкой. «Хорошо, что он ничего не знает про Светика и его семейство, – похвалил себя Анатолий. – Спасибо, что язык не распустил, как баба. А то дал бы Сашке пищу для размышлений… Хотя он итак догадался. Хитрый, змей! А туда ходить больше не надо. Тут Сашка прав! Светик привязался, ждет… И обещал ведь, дурак!».

Но в глубине души Анатолий знал, что пойдет, все равно пойдет, как нн старался убедить себя, что идти не нужно.

Перед Анатолием внезапно открылось странное родство душ с этим мальчишкой. Он ощутил их общее одиночество и детскую  неприкаянность, которые и связали их незримой, но прочной нитью. Он вспомнил все, что говорил ему Светик про себя, про  мать, про Кешку. В нем было что-то нежное, щенячье и до боли беззащитное, как у брошенного щенка.

Он вспомнил большу крупную фигуру Татьяны, похожую на пухлую перину и невольно засмелся. Нет, не такую жену хотел бы он иметь. Ему вспомнилась Дашка, изящная, с тонким аристократическим профилем  длинными пальцами, такими холеными и белыми… Вспомнил, как начинало стучать его сердце при встрече с ней, как он представлял себе их будущую жизнь – и осекся… Резкой болью полоснули его эти воспоминания. Красивая, что там говорить. С Танькой не сравнить. Замутила перед ним с ребятам, чтобы цену ей знал! «Дорогая женщина»…  Не Танька…  А Танька, что – колхоз. Посмотреть бы на того москвича…

Дашка закрутила, чтобы он ей поклонился, чобы ее верх был. Тут ей ша! Не выйдет у нее ничего! Пусть сама теперь к нему подходы ищет, а он не пойдет! Сердце, правда, плачет. Не любил бы, так и не захотел бы жениться! А все-таки ползком к ней не поползет!

Анатолий собирал осколки бутылки и ругал себя последними словами. Осколки были повсюду. В комнате пахло водкой  и не было  тряпки, чтобы вытереть разлитое. Анатолий схватил свое полотенце и с остервенением стал вытирать пол. Один из осколков поранил ему руку,  и рана закровоточила.  Анатолий смотрел на алую струйку, и ему становилось легче, как будто из глубокого пореза истекала мучившая его дурная кровь, от которой обязательно следует освободиться.

Осколки и окровавленное полотенце Анатолий сунул в мусорную корзину. Из руки все еще сочилась кровь и забинтовать ее было нечем. Злость постепенно уходила, оставляя после себя опустошение и усталость. Рука противно саднила, и он окутал ее подушкой.

Как  заснул, он не помнил. Не  слышал   и того, как вернулся Сашка, как  сладко похрапывал напротив его кровати, ничем не мучаясь и совершенно довольный жизнью.

На утро, увидев окровавленную подушку и рассеченную руку Анатолия, Сашка понимающе хмыкнул.

– Полегчало? – Спросил он, кивая на его рассеченную кисть.

Анатолий  сделал вид, что не слышал вопроса. Он перевернул измазанную кровью подушку вниз и торопливо начал одеваться. На душе было муторно, как после хорошей попойки. Хотелось скорее выйти на улицу, глотнуть свежего прохладного воздуха и не видеть расплывшейся масляной рожи Сашки.

По дороге на службу он зашел в аптеку и купил бинт. Рука припухла и дергалась ноющей тупой болью. Он неумело забинтовал ее, и со злостью подумал, что теперь все будут спрашивать его, что случилось. И ему нужно будет врать или отшучиваться киношной фразой «бандитская пуля».  Хотелось побыть одному, а не в этой вечной полицейской суете, где все снуют, спешат и жужжат, как в улье.

Анатолий вспомнил лавочку Светика, спрятанную за кустами и деревьями  позади его дома,  и ему жутко захотелось в этот уголо; как будто отгороженный от всего остального мира.

Народ спешил по своим делам. Многолюдный муравейник закрутил  Анатолия своим водоворотом, смешал в своем разношерстном потоке и слил в общую гудящую массу, называемую «часом пик». Никто не обращал на него внимания, и злость его потихонку начала таять, превращаясь в досаду, от которой саднило внутри.

«Только бы Сашка не растрепал, –  думал он. –  – Впрочем… вряд ли… хитрый, собака…».

Сашка не растрепал. Когда к нему приставали с рассросами, он только  пожимал плечами и отвечал:

– А черт его знает, сами спрашивайте!..

Анатолий был деланно весел, отшучивался и лукаво подмигивал женщинам.

– Сколько внимания сразу! Оказывается раненым быть выгодно! Сразу женщины любить начинают!

Вечером ноги сами понесли его к лавочке. Рука все ныла и ныла. Именно сейчас хотелось Анатолию , чтобы кто-то искренне и тепло пожалел его, как когда-то в детстве жалела его мать. Но рядом никого не было. И его снова захлестнула злость на себя, на Сашку, на Дашку и на этот огромный город, в котором миллионы незнакомых людей, и никому из них нет до него никакого дела. Светика на лавочке не было. Захлестнувшая злость била в виски. Весь день, когда он напряженно улыбался и старался казаться беззаботным и веселым, теперь хлестал его яростью, как бичом, и он не  знал, как унять ее. Она толкала его в спину, шипела в уши и гнала к порогу того дома, куда ему не следовало больше приходить.

Анатолий не помнил, как оказался у двери Светика, как нажал кнопку звонка и держал ее до тех пор, пока Татьяна не открыла дверь.

– Что случилось? – Испуганно спросила она и попятилась под напором нежданого гостя.

= Вот, – сказал он и выставил вперед раненую руку. – Болит, очень!

Танька осторожно разбинтовала окровавленные бинты и внимательно посмотрела на рану.

– Да ничего страшного, – успокоила она Анатолия, – просто порез глубокий. Чем это Вы?

– Да так… – нехотя ответил Анатолий.

Светик, все время вертевшийся рядом, переводил свой взгляд с матери на Анатолия, который, казалось бы, не замечал его.

– Надо зеленкой или йодом, – деловто заметил он. – Помнишь, мам, как ты мне коленки содранные мазала?

– Сейчас! – Танька тяжело поднялась и пошла в кухню.

Несколько минут оттуда слышалось звякание посуды. Танька вплыла в комнату с горкой пузырьков и коробочек. Она  обработала рану перекисью водорода , осторожно намазала йодом и вновь перевязала чистым бинтом.

– Ничего страшного, – вновь повторила она, не поднимая на Анатолия глаз. Сердце ее колотилось , как бешеное, и на щеках начал проступать предательский румянец. Анатолий молчал, а она не знала, что еще можно сказать.

– Быстро заживет, – вмешался Светик. –  Мамка хорошо лечит.

– Спасибо, – наконец выдавил из себя Анатолий. Он тоже чувствовал неловкость и стеснение, но не  знал, как теперь можно выпутаться из мучительного молчания, которое повисло в воздухе.

– Извините, – голос его прозвучал глухо . В горле что-то засвербило и защекотало, и он закашлялся. – Поздно… я не должен был… извините… – скороговоркой пробормотал он и двинулся было к выходу.

– И ничего не поздно! – Светик прижался к нему и обхватил его обеими руками. – И ничего не поздно… – повторял он и сжимал Анатолия все крепче и крепче. – Кешка спит, а мы давайте чай пить. – У нас вафли есть и печенье, а еще мамка вчера мармелад купила… – Он с мольбой посмотрел на Анатоля и на мать.

Танька, красная, как рак, топталась на месте, не решаясь пригласить гостя.

– Ну мам! – Подстегнул ее Светик.

– Да, – едва промямлила Танька. – пожалуйста, чаю… У нас еще и варенье есть малиновое, и мед, – кашляете Вы…

– Это я так, не от простуды, – оправдывался Анатолий. – да и пустой я… ничего не принес. Неловко как-то…

– Ну это Вы зря, – понимая замешательство гостя,  сказала Танька. – С чем чаю попить у нас всегда найдется.

Светик тихонько теребил его за раненую руку.

– Лады, уговорили, – кивнул Анатолий. – Валяйте!.. Чай так чай…

Танька проворно исчезла на кухне и загремела посудой.

Сидя на диване рядом со Светиком, Анатолий слышал, как засвистел чайник, как из кухни стали долетать вкусные запахи сладости и ванили и еще чего-то незнакомого, но очень приятного.

– У меня все готово, – крикнула Танька,  и Светик потянул Анатолия на кухню.

Маленькая пятиметровая кухня была наполнна ароматами  и влажным теплом, которое стелилось от пузатого фарфорового чайника, накрытого цветастым полотенцем. Шкафы, полки, втиснутый в угол холодильник и плита с раковиной делали ее совсем крошечной, и пухлая фигура Таньки то и дело задевала за что-нибудь.  На малюсеньком столике, раздвинутом к самому окну,  тесно прижавшись друг к другу,  стояли три чашки с блюдцами и хлебница, наполненная печеньем и вафлями. А рядом с ней розовая конфетница и две баночки с вареньем и медом.

Танька выдвинула из-под столика две табуретки и придвинула их к столу.

– Сюда садись, – Светик втиснул Анатолия между столиком и холодильником. – Мамка все равно сюда не влезет. Она всегда с краю сидит…

– А ты? Тебе-то и места нет…

– А я так могу, – Светик ловко ухватил вафлю и сунул ее в рот.

Танька легонько шлепнула его по затылку.

– На балуй! – Она взгромоздилась на соседнюю табуретку и посадила Светика на колени. Затем ловко и легко подняла пузатый  фарфоровый чайник и начала разливать чай.

Вся кухня наполнилась приятным терпким запахом трав и ягод.

– Отличный аромат, – одобрил Анатолий. – Что за чай?

– «Брызги шампанского», – не дожидаясь ответа матери,  выпалил Светик. – Его мамка только гостям заваривает,  которых любт, – он гордо посмотрел на Анатолия.

– Балабол! – От слов Светика и ей, и Анатолию стало неловко. – Вы пейте, смущенно пробормотала Танька. – Буробит, не знамо что… А чай…

– Замечательный чай, –  не отрывая глаз от чашки и боясь посмотреть на Таньку, кивнул Анатолий. – Дорогой, наверное… – Он отхлебнул глоток и причмокнул. – Здорово!

– Не дороже денег! – улыбнулась Танька. – Да вы берите, что на столе… Не стесняйтесь, не объедите. Не нищие, на паперти не сидим… И больные нет-нет, да подкинут что-нибудь вкусненькое… в благодарность…

Анатолий улыбнулся.

– И я подкину что-нибудь, – он посмотрел на Таньку в упор, и она несмело подняла на него свои серые глаза, – в благодарность…

Как-то сама собой после этих слов спала и неловкость положения, и стеснительность, что он пришел пустой и незваный, и скованность общения, когда все слова кажутя неуместными  и першат в горле сухим удушливым кашлем. Всем стало тепло и  уютно. Светик взобрался Анатолию на колени и прислонил свою голову к его груди. Он не помнил, чтобы когда-нибудь так сидел с отцом. И теперь этот почти не знакомый ему мужчина представлялся его детскому уму отцом, которого он любит и который любит его. Отцом, между которым  и им есть незримая прочная связь. И эта связь будет между ними неразрывна даже потом, когда одного из них не станет.

Никогда Светику не было так хорошо, как сейчас. Даже мать, сидящая рядом, не вызывала в нем таких ответных чувств, как Анатолий.

Таньку передернуло. Впервые за много лет почувствовала она, как далеко от нее первенец, и не она занимает в его сердце главное место, по праву принадлежащее ей. Ей было горько, обидно и  стыдно. И теперь, когда ее, словно слепую, случай ткнул носом в собственные ошибки, когда она занималась больше собой, чем старшим сыном, она не знала, как повернуть его на себя и стать ему незаменимой, самой любимой и самой необходимой в жизни.

– Анатолий, – тихо, но чтобы его слова слышала мать, вдруг спросил Светик, – ты не хочешь быть моим папой?  – Он вскинул глаза на Анатолия и застыл в ожидании его ответа.

Анатолия обдало горячим жаром, как будто вся кровь забурлила в нем кипятком и бросилась к голове. Он сдавленно кашлянул и украдкой глянул на Таньку. Танька сидела окаменевшая и держала в руке чашку с чаем. Из ее серых глаз крупным горохом текли молчаливые слезы, и вся она сейчас была похожа на большую побитую собаку, которой некуда спрятаться от хлещущих ее побоев.

– Ну, ты, братан,  даешь! – Прохрипел Анатолий и почувтвовал, как спазм давит его горло. – Чего это тебе взбрело в голову? Вон, смотри, и мамка обиделась! – Анатолий мельком взглянул на плачущую Таньку. – И какой я тебе папка?…

– Не хочешь, – надулся Светик. – Я так и знал, что ты не захочешь…  И на мамке жениться не захочешь… – Он соскользнул с колен Анатолия.

– Ну ты даешь! – Уже растерянно произнес Анатолий, испытывая пронзительное чувство неловкости перед Татьяной.

– Перестань молоть чепуху! – Крикнула Танька Светику и ударила его по голове. – Паршивец!

Светик не заплакал. Он только набычился и замолчал. Белые вихры на его голове встали от удара дыбом, и голова   стала похожа на маленькую растрепанную копешку сена, которую разметал шаловливый ветер.

Танька зажала рот рукой и выскочила в соседнюю комнату, где спал Кешка.

– Я ей мешаю, – проговорил Светик и вновь серьезно  испытующе посмотрел на Анатолия. – Еще Кешка у нее есть. Он тоже мешает… – Светик замолчал, как будто раздумывал, сказать ли Анатолию то, что он и хотел,  и боялся ему открыть. – Она замуж хочет, – наконец выпалил он одним духом. – а мы мешаем…

– Это кто же тебе сказал? – Сурово произнес Анатолий, потрясенный словами мальчишки. – Откуда глупость у тебя такая взялась?..

– Ниоткуда. Я сам, я знаю, – нисколько не смущаясь, ответил Светик.– Она же молодая, здоровая… Она перед зеркалом встанет, когда никто не видит, вздыхает…

– Ты вот что, – Анатолий тряхнул Светика за плечи, –  ты это из головы выброси. Может, ей замуж и хочется, – он запнулся, –  только вы ей не помеха, понял? Обидел ты ее своими словами сильно.

– Не веришь? – В голосе Светика слышались злобные нотки. – Всегда вы, взрослые, не верите, когда вам правду оворят… Не люб те… А сам знаешь, что правда…   признаться только боишься…

– Ну, может, и правда, – сдался Анатолий. – Так что же с того? Сам же говоришь – молодая, здоровая… Тяжело ей , конечно, с вами… что и говорить. ..только никакие вы не лишние…

Вероятнее всего, Танька слышала весь их разговор, потому что, когда она неожиданно распахнула дверь и вплыла к ним на кухню, лицо ее было красное и злобное.

– Нечего здесь рассиживаться, – резко накинулась она на Анатолия. – Поздно уже… Спать пора… Ночевать не оставлю… И приходить к нам больше не нужно. – Она резко распахнула входную дверь. – Счастливо, не хворайте!

Анатолий хотел попрощатся. Но грубый окрик Татьяны заставил его быстро пройти в прихожую.

– А ты спать иди! – Услышал он за спиной ее грубый окрик Светику. – А Вы, – в глазах Таньки светилась ненависть, – не приходите больше к нам! И к Светику не приходите, не морочьте ему голову!

Дверь за спиной Анатолия громко захлопнулась . Он машинально вышел из подъезда  и побрел по пустым улицам, ругая себя последними словами. «Выходит, Сашка прав, – с досадой думал он. – И черт меня понес!.. Вот тебе и малой, а рассудил, что и крыть нечем! От горшка да вершка, а все видит, все понимает. А мы…»

На пустынных улицах гулко звучали его шаги. Желтые глаза фонарей мутно сияли тусклым светом и как будто прищуривались на его  одинокую фигуру. То теплое чувство, которое охватило его за чаем, вновь сменилось чувством одиночества и ненужности, и к нему прибавились тоска и  вина перед Светиком, перед его матерью и даже перед Сашкой, который пыталя научить его жить легко и  весело.

Если бы это была Дашка, он бы взял ее и с детьми, не раздумывая и не расспрашивая ни о чем. А Танька… Анатолий представил себе, как заржал  бы Сашка, увидев с ним Татьяну, и досадливо покачал головой. Он не осуждал ее, не корил ее бабью прихоть, но никак не мог понять, как она могла дать мальчишке повод так думать, н е боясь и не понимая последствий этого. В его душе поселилось странное чувство. Этот совсем чужой ему ребенок теперь стал его частицей и никак не хотел покидать его, а даже наоборот, врастал в него с каждым часом все больше и больше. И что-то там, внутри, беспокойно свербило его, тревожило и укоряло непонятным чувством вины, которое он не мог заглушить в себе, как  ни старался.

Он влетел в метро почти перед самым закрытием. Пустой громыхающий состав довез его до станции, и он вновь пошел по пустым улицам к своему никогда не спящему общежитию, куда сейчас ему так не хотелось

идти.

– Ходят тут. – Встретил его недовольный заспанный голос дежурного. – Третий час ночи… Шастают неизвестно где…

– А тебе бы все спать, – огрызнулся Анатолий. – Не в постели, на работе…

Он поднялся к себе. Сашки в комнате не было. Постель его стояла неразобранной.

«У своей зазнобы ночует, – подумал Анатолий и плюхнулся на кровать. – Пожрать бы…»

Только сейчас вспомнил он, что за весь день только и попил чаю в гостях у Светика.Своих запасов Анатолий не держал. Поэтому полез в тумбочку Сашки, вытащив оттуда банку бычков в томате и булку. С благодарностью подумал, что, если бы не Саашка, спать бы ему голодному. Но вслух сказал:

– Ох, и куркуль! И деньги у него всегда есть, и пожрать не дурак!..Орать будет, когда придет. Да черт с ним!Голод не тетка… так и не уснешь…

Спал он крепко. Так крепко, что не слышал ни будильника, ни топота за дверями, а когда встал, ахнул – десять часов утра! За окном лил дождь и вставать из теплой постели никак не хотелось.

Анатолий быстро умылся и небритый помчался на службу.  «Теперь не налететь бы на начальство,  – думал он.–  Тогда головомойки не избежать. А так… ребята прикроют… лишь бы не налететь… А и налечу… как там Сашка говорил: «Сморгни и три к носу!». Придется, а что еще делать… И надо же – все одно к одному…» . И в голове завертелись вчерашние картины, вновь всплывшие  четко , ясно и болезненно.

Его опоздание осталось незамеченным. На службе царила непонятная суета, все куда-то торопились и до него не было никому дела.

– Что это вы, как шальные? – Спросил он у пробегавшего мимо сержанта. – Случилось что?

– Да срочно всех на прививку погнали, – ответил тот. – Ковид проклятый!

Анатолий хмыкнул. Он всегда с презрением относился ко всякой панике по поводу болячек. И теперь, когда повсюду только и было разговоров про новый страшный вирус,  относился к этому спокойно и насмешливо.

– Теперь еще все и в намордниках ходить будем. – продолжал сержант. – Хочешь не хочешь, а приказ…

– Нагнали  страха… – равнодушно сказал Анатолий. – Всех что ли гонят?

– Всех, – сержант утвердительно кивнул. – Зараза, говорят, серьезная… Я сам поначалу не хотел, потом послушал, как от этого ковида хреново, так передумал…

Анатолий сразу  вспомнил про Светика, как тот еще совсем недавно тяжело болел и теперь наверняка ослаб, что он постоянно убегает на свою лавочку и подолгу сидит там один, предоставленный сам себе, что Татьяна работает в больнице и может подцепить там всякую дрянь, а Светику ни в коем случае нельзя заболеть и что теперь ему нельзя запросто прийти ни на лавочку к Светику, ни тем более к нему домой.

Прививка никак не отразилась на Анатолии. Он не почувствовал ничего ни после укола, ни в последующие дни. Он  не беспокоился о себе. В его мозгу, как заноза,сидел Светик и не отпускал его от себя.

«Вот я дурак, – ругал  себя Анатолий, – чего бы проще попросить номер телефона. Сейчас мог бы позвонть Свтику и узнать, как он там. И не нужно было бы ломать голову, как с ним увидеться. И Татьяна ничего бы не узнала… – Стукнувшая в висок мысль передернула его. – Да что это я, – удивился он сам себе, – это же пару пустяков узнать номер, где работаем, черт возьми!..».

Узнать номера не составило труда. Их оказалось несколько.И в тот же вечер Анатолий ломал себе голову, который из них  Светика.

– Звони со служебного, – подсказали емуребята,пробившие номера, – со служебного не определяется, кто звонит.

Светик взял трубку со второго номера.

– Это я, Светик, – тихо, как будто Татьяна была рядом, сказал Анатолий. – Как ты там?

– Здесь таких нет, – услышал он в ответ.  Здесь только я и мама.

«Хитрит перед матерью, – понял Анатолий. – сообразительный пацан…»

– Жди на лавочке,  на днях буду.

Анатолий дал отбой, боясь, что Светик откажет ему, и Татьяна догадается, кто звонит. Но он уже твердо знал, что обязательно придет к этой лавочке и больше не сможет не приходить  к этому чужому, но ставшему близким ему ребенку.

Болезненный разрыв с Дашкой перешел от острой боли в тупую и ноющую, а порой даже забывался за суетой и во Светике.

Несколько раз напоминал о ней и Сашка.

– Видел твою, – поддевал он. – Подходила ко мне, спрашивала… Красивая она все-таки , стерва… Запросто не спросит, с намеками…  – Анатолий слушал молча. – А я ей знаешь что? – Сашка лукаво подмигивал. – Живет – не тужит,  сказал. Про тебя не спрашивает. Девок что ли мало… – И Саша самодовольно ржал.– Как ее повело в сторону!..Я с ними управляться умею, не то, что ты… Замириться с ней не хочешь?

– Сама пусть придет, тогда посмотрим.

– Ну-ну …

Сашка ехидно улыбался. А Анатолий удивлялся своему спокойствию и даже безразличию, с которым он выслушивал Сашкины новости. Рана, которую она нанесла его мужскому самолюбию, если и не зажила полностью, то была словно смазана целебным бальзамом, которым стал странный диковатый ребенок с редким именем Светик. Про него Анатолий не говорил никому, а тем более Сашке, который непременно счел бы его ненормальным  и затравил бы своими нравоучениями.

Анатолий пришел к лавочке через два дня. Он накупил сладостей и как умел потчевал  ими Светика.

– Да ты ешь, не жалей. – Приговаривал он, запихивая Светику в рот очередную конфету. – Все равно домой нести нельзя.

– А она знает… – набитым ртом прошамкал Светик.

– Ты сказал? – Анатолий недовольно поморщился. – Зачем? Опять начнет…

– Ничего я ей не говорил, – обиделся Светик. – Она сама догадалась. После твоего звонка  сразу сказала, что это ты. Ты ж ей тоже звонил, – Анатолий кивнул. – Вот, она уже тогда догадалась…

– Ругалась? – Спросил Анатолий.

– Нет, вздохнула только.  – У нее сил сейчас нет ругаться. Больных много…

Анатолий прижал худенькое тельце Светика к себе.

– Ты вот что, братан, ты себя береги. Как прививку делать станут, не бойся. Не больно. А тебе нужно. Болел ты сильно недавно. А эта зараза… И матери скажи, чтобы не тянула… Одевайся теплее. Весна не лето…

– А как ты с той, со своей? – Тихо с опаской спросил Светик.

– Да никак пока, – ответил Анатолий и удивился, что Светик помнит про его неприятности.

– А ты мамке понравился, – сообщил Светик. – Жалко, что тебе она нет…

– Это , братан, такая штука, – начал оправдываться Анатолий. – Не знаю, как тебе объяснить… Мамка твоя хорошая, ты не думай… просто не мой она человек… – подыскал он подходящие, по его юмнени, слова. – понимаешь?

– Понимаю, – утвердительно кивнул Светик. – Только ее жалко…

– А почему ты думаешь, что я  ей нравлюсь, – полюбоытствовал Анатолий. – Она сказала?

– Нет! – Возразил Светик. – Я сам вижу!

«Ишь, какой глазастый, – подумалось Анатолию. «Сам вижу!». Он не испытвал к Татьяне какой-нибудь симпатии, но ему было приятно, что он понравился ей и даже стало как-то интересно, что можно ждать дальше от такого ее отношении к нему – прмирения или полного и окончательного разрыва.

– Ты не бойся, она сюда не придет, – продолжал Светик. – А к нам пока не ходи. Когда можно будет, я скажу.

– А я и не собираюсь, – ответил Анатолий. – Только на лавке этой не дело все время сидеть. Мы с тобой, парень, летом в парк сходим или еще куда-нибудь. А домой к вам не надо мне… Только бы мать тебя отпустила.

– Она отпустит, – уверенно сказал Светик. – С тобой отпустит…

Словно камень упал с души Анатолия. С мальчишкой ему было легко и просто. И хотя он не представлял себя в роли отца, парнишка уже был ему  больше , чем брат. Светик звал его полным именем. И это нисколько не смущало обоих. Иногда Анатолию казалось, что  он такой же ребенок, как Светик, только чуть старше. Ему был интересен мир этого маленького человечка, который потихоньку, осторожно приоткрывал ему то, что он не видел вокруг себя.

Диковатость этого ребенка,  его острая наблюдательность и умение общаться с природой  каждый раз поражалиАнатолия  своей утонченностью чувств и вкусов, чего не было в окружающих  и в нем самом.

Иногда при встречах они просто молчали. А когда Светик начинал говорить, Анатолий содрогался, как будто мальчик начинал читать все его мысли, одновременно давая на них свои ответы. Тогда Анатолий останавливался и пристально смотрел Светику в глаза.

– Да ты колдун, – говорил он ему.

– Нет, – улыбался Светик.

– Тогда поэт, – продолжал Анатолий.

– Поэт? Это тот, кто пишет стихи? Я не пишу…

– Да нет, здесь, парень, не в стихах дело… Это такое состояние души… не как у всех…

– Не знаю, – смущался Светик. – Может быть…

Танька догадывалась, что встречи Светика с Анатолием продолжаются. Вопреки всему она была даже рада этому. Привязанность сына к малознакомому мужчине, который нравился ей самой, оставляла ей пусть самую маленькую, но надежду на то, что еще не все потеряно, и, может быть… Она гнала от себя эти мысли, но они, как назойливые мухи, лезли и лезли ей в голову.

Светик ничего не рассказывал, но она стала замечать за ним едва заметные  перемены, которые делали сына взрослее и , как ей казалось, ближе к ней. Светик был записан в первый класс, и Татьяна радовалась, что теперь его учебу и взросление будут направлять не только учителя и она сама, но и Анатолий, который для ее сына был бесспорным авторитетом и другом. Она редко вспоминала первого мужа. И воспоминания ее были так далеки, словно они были не в ее жизни, а в чьей-то другой,  чужой и отдаленной, на которуона смотрела со стороны. Второй муж оставил в ее душе горечь и опустошение,  которые пока нечем было заполнить. И дети словно напоминали ей о чем-то утерянном безвозвратно, чему они были укором в ее сиротливом сердце.

Вечная нехватка денег заставляла Таньку брать дополнительные дежурства. Тогда Танька снова просила соседку присмотреть за Кешкой и Светиком и выслушивала ее нудные наставления, смиренно кивая в знак согласия.

– Ты бы, Татьяна, побереглась, сколько сейчас заразы ходит. А ты с ней каждый день водишься. Малые у тебя сироты, случись что…

– Привились   мы, – Танька вздыхала и опускала глаза, – в первых рядах нас… Вроде как теперь не  должны заболеть…

– Не должны!.. Сколько сидели взаперти все… А твой Светик все бегал на лавку свою. Приятеля себе нашел, знаешь? Мужик взрослый… К тебе что ли клинья подбивает? Смотри, Татьяна ребятишки у тебя… Мужикам что? Им одно надо. А у тебя детишки…Ты уж меня прости, старую. Только я так скажу, строже себя держи с ними…Побаловаться они все не прочь. Тут им детишки не помеха, а чтобы серьезно, так … – соседка помолчала, собираясь с духом, –  вряд ли…е – закончила она и посмотрела на Таньку.

– Знаю я,– раздраженно отвтила Татьяна, про  себя посылая соседку к черту. – Знаю я его. В полиции работает, Светик в нем души не чает. Лучше отца родного слушает. Растет же мальчишка, ему отец нужен. А где я его ему возьму? Пусть хоть так с мужиком пообщается, он его плохому не учит…

– Ну-ну, раз так, – согласилась соедка. – Оно, конечно, малой растет… А ты себя блюди…

«Да кабы, старая ты дура, он предложил, – в сердцах подумала Танька, – стала бы я тебя слушать! Времечко мое уходит, сединки уже в голове появилсь. Дети, дети… А мне сколько осталось? Тридцатник с гаком, а много ли радости видела? Так, крохи… Да похорон  четверо, да пеленки-сранки, да работа… Вот оно, счастье-то какое!..».

Ругала себя Татьяна, что тогда так сгоряча отшила Анатолия, а теперь не знала, как вернуть то хорошее, что зародилось в ее душе в тот вечер. Не могла, боялась расспрашивать  Светика и  прийти к ним на лавочку, как невзначай, и заговорить, словно и не было  тогда ее грубости. Не понимала она себя, почему  и как случилось то, что занозил ее этот ничем не выдающийся, почти не знакомый мужик так больно и безнадежно.

Ближе к осени хлопот прибавилось. За лето Светик вытянулся и стал похож на соломинку, на конце которой золотистым шаром на тонкой шейке сидела золотистая вихрастая голова.

– Не по дням, а по часам растешь, – охала Танька. – Сколько всего тебе теперь покупать нужно! Все мало. Форму на вырост куплю. Пусть чуть побольше, нчего стршного. Ведь походишь?

– Похожу, – отвечал Светик. – Я в тебя. Сама вон какая! Как Анатолий говорит – «богаырка!». – Он испугался, что проговорился и затих.

Танька сделала вид, что не слышала,только залилась краской от удовольствия: значит, вспоминали про нее на лавочке своей.

– Отец твой тоже был будь здоров. – сказала она. – Во ростом, – она подняла руку выше головы, –  килограммов сто… Ты вот только у нас худенький вышел. Кешка помельче будет. У него батя другой был, средненький. Ты отца-то хорошо понишь?

– Так, – Светик пожал плечами, – почти не помню… – В его детской памяти промелькнули мутные картины и тот час же сменились  новыми яркими, где четко вырисался образ Анатолия в черной куртке, пахнущей кожей. – Почти не помню, – повторил он и умолк.

Ему страшно захотелось, чтобы в первый школьный день не мать,а именно Анатолий повел его за руку в школу с огромным букетом, который Светик должен подарить учительнице. Чтобы он гордо шел среди других детей, которых тоже вели за руку отцы и среди которых он не чувствовал бы себя обделенным необхолимой любому мальчишке мужской силой.  Но его поведет мать. И хотя она такая большая и сильная, все-таки она не отец, и ей больше подошла бы девчонка.

Это жгучее желание тревожило и беспокоило его. Сказать о нем матери он не решался. Просить об этом Анатолия тоже. Если бы мать и Анатолий догадались  сами…

Светик вспомнил, как весело они проводили лето вместе. Как ходили в зоопарк, как Анатолий катал его на пони и покупал ему мороженое, как вместе они крутились на карусели, и у Светика захватывало дух от полета, и было страшно, что цепь, прикованная к их сиденью, может оборваться. Но рядом был Анатолий, и он прижимался к нему, и тогда страх уходил , оставив только чувство восторга и трепета, от которых сильно и гулко билось сердце.

Встречи были не очень частыми, но всегда радостными. И теперь, перед самым началом учебного года Светик ждал Анатолия с особенным чувством.

Лежа  на лавочке, он смотрел в небо на плывущие облака и загадал, что, если увидит на небе облака, похожие на летящих птиц, Анатолий догадается о его желании. Но облаков-птиц не было, а Анатолий все не шел и не шел. Светик  ждал его уже целый час, но ни звонка, ни его самого не было. «Служба», – вспомнил он слова Анатолия, которые тот всегда произносил в своп оправдания при опоздании.

Прошел еще   час, но Анатолий так и не пришел. Телефон Светика тоже молчал. Уже пора было идти домой, когда он наконец решился сам позвонить своему другу. Трубку никто не взял, и сердечко  Светика затрепетало от непонятной тревоги. Не мог Анатолий не прийти и не  позвонить. Они договорилсь, и он велел его енпременно дождаться. Он, наверняка,  хотел что-то подарить Светику, и Светик ждал этого подарка. Уже начало темнеть,  и включили фонари. Уголок лавочки накрыл сумрак, и одинокая фигурка Светика на краю лавочки превратилась вт емное пятнышко. А он все ждал и не уходил.

– Анатолий, – всхлипнул Светик и по его щекам покатились слезы. – Анатолий…

Когда появилась мать, Светик лежал на лавке вниз лицом и беззвучно рыдал. Узенькие плечики его сотрясались, и он упрямо качал головой из стороны в сторону.

 Мать тронула его за плечо,   он хриплым шепотом выдохнул: «Не  пришел!» – Иснова замотал головой.

Больше Светик не сказал ни слова. По дороге домой он молча рамазывал по щекам текущие слезы, оглядываясь по сторонам, как будто все еще надеялся на то, что Анатолий придет.

– Не придет он, сынок, – тихим и ласковым голосом начала Татьяна и попыталась взять сына за руку. – Работа у него такая… не смог, значит…

Светик отдерну руку и прибавил шагу, чтобы опередить мать. Сейчас он не мог оправдать Анатолия, и мать только еще больше злила его своим утешением.

Дома Светик сразу ткнулся носом в постель и затих. Ни новая форма, которую он так хотел надеть, ни глазастый рюкзачок, ни пушистый букет из ярких астр и гладиолусов, который купила мать, не радовали его. Ему не жаль было ни ее, ни кричащего Кешку, ни завтрашгего дня, которого он ждал с такм упоением. Ему было все равно. Все, о чем он так мечтал и чего ждал с таким нетерпением, разлетелось теперь в пух и прах, оставив в его душе огромную темную пустоту, которая лишала его всех желаний и надежд.

– Я не пойду завтра в школу, – внезапно сказал он громким срывающимся голосом, от которого Татьяне стало не по себе. – Не пойду!..

Глаза Светика горели мерцающм злобным огоньком, и сам он был похож на дикого ощетинившегося звереныша, который из последнх сил обреченно защищается от чего-то неотвратимого и жуткого. – Не пойду, – повторил он, – и завтра не пойду, и послезавра… никогда не пойду!

– Глупый ты совсем,– вздохнула Татьяна.– Он же тебе чужой.. . Мало ли что у него там…Аты…Нашел себе приятеля… Тебе бы с ровесниками дружить, а не с дядьками! У него жизнь своя, что ты ему?

– Дура! – Закричал Светик,– дура!Ты сама в него влюбилась, думаешь, не видно?

Татьяна со всего размаха ударила Светика по щекам и завыла так по-бабьи, точно хоронила еще одного мужа, в котором одном видела смысл своей жизни.-Что ты понмать можешь,сопляк…– выкрикнула она срывающимся  голосом и внезапно осеклась.

В дверь кто-то настойчиво громко звонил.Татьяна на мгновение растерялась,потом суетливо одернула свой широкий халат и устремилась к двери.

– Никак он, – бросила она.

Светик подскочил на постели и стал торопливо вытирать опухшее от слез лицо. Он рванул вслед за матерью и замер в  ожидании. Татьяна трясущимися руками отворила дверь. Перед ней стоял не Анатолий, а совсем другой парень, улыбащийся и румяный, и держал в руке какой-то сверток.

– Здравствуйте,– сказал он и, не спрашивая разрешения, вошел в прихожую. – Я от Анатолия. Он меня попросил, – начал он, деловито оглядывая Татьяну и Светика. – Светик – это ,значит ты, – кивнул он мальчику, – а это мамаша твоя, – он перевел взгляд на Татьяну. – Не смог Анатолий сегодня, забрали его в больницу.Ковид лечить. Больных нынччто-то прибавилось… А я Сашка, приятель его. Живем вместе. Вот он и попросил. Завтра, сказал, тебе в школу, – он потрепал Светика по голове. – извини, брат, не по своей вине Анатолий  не  смог прийти   и завтра не сможет. Загребли их там всех и не знаю, надолго ли… А тебе вот подарок, – Сашка сунул Светику сверток и маленькую коробочку. – Носи, парень и угощайся. А на Анатолия зуба не держи! И вы не обижайтесь, – обратился он к Татьяне. – Служба у нас такая… Врачам нынче достается…

– Я сама в медицине, – сказал Татьяна. – понимаю. Он очень расстроился, – она показала на сына. – Ревел целый день. Ждал очень. Завтра в первый класс ему… Теперь, говорит, не пойду…

– Э, малой ты не дури, – назидательно произнес Сашка. – За это Анатолий тебя не похвалит. Ты глянь, что он тебе подарил?

Светик открыл коробочку и ахнул. В ней лежали часы, такие красивые, блестящие, с  кучей стрелок и золотистым циферблатом.

– Часы, – растерянно сказал он и поглядел на Сашку и мать.

– Часы, – подтвердил Сашка. – Чтобы ты время не терял зря, а ты не пойду…» Капризничаешь, мать расстраиваешь. Анатолий тебе еще и гостинцев сладких прислал, а ты «непойду!»… С характером  малый,-обратился он к Татьяне.

– С характером, да еще с каким! У меня их  двое. Мальчишки… А отцов нет. Умерли.

Сашка еще раз окинул Татьяну взглядом и хмыкнул. «Такая любого заездит», – подумал он, а вслух сказал:

– Тяжело вам с ними. Ну, так что Анатолию мне передать, – спросил он Светика, – не пойдешь в школу или пойдешь?

– Пойду, – тихо одними губами сказал Светик, пойду…

– Теперь и мне идти можно, – засмеялся Сашка. – Так Анатолию и передам. Что все, мол, в порядке. Завтра его воспитанник в школу пойдет,  все у него хорошо будет. Так что ли?

– Так!– подтвердил Светик.

– Ну, бывайте, всего вам хорошего. – Сашка еще раз зыркнул на Таьяну и открыл дверь.

– Спасибо вам, – успела кркнуть ему вдогонку Татьяна. – Привет Анатоли передавайте.

– Обязательно!

Сашка вышел из подъезда и прыснул в кулак. «Ну и влип Анатолий. – думал он, – чисто кур во щи! Бабец – владимирский тяжеловоз с жеребятами. Дашке сказать – умрет со смеху. Папашей заделался… вот дурак, говорил же ему… А… дурака сколько не учи, все равно дураком останется!  Черт с ним! Его дело…»

И уже через несколько минут Сашка забыл и про Таьяну, и про Анатолия, и про Светика. Он жил своей жизнюь, и ему было невдомек, что только сейчас он разрулил трагедию маленького мальчика, оставив в  его сердце маленький огонек, осветивший  пустоту его разуверившейся души и вновь наполняющий ее светом любви  и надежды.

Он благоразумно не высказал своего мнения Анатолию относителоно Татьяны, сообщив, что поручение его выполнил полностью, и мальчишка очень обрадовался подарку.

– Переживал, что ты не пришел, – сказал он, а потом расцвел, как узнал, что за причина. И мамаша тоже… – осторожно добавил он. – А ты бы все-таки позвонил ему сам.

– Позвоню, – голос Анатолия звучал глухо и устало. – Спасибо тебе Сашка!

Усталость валила Анатолия с ног. Он не спал уже третьи сутки, и ему казалось, что все, что сейчас его окружает, это сон, мутный и вязкий, который он никак не может сбросить со своего затуманенного сознания. Его воспаленные глаза то и дело слипались, погружая его в мягкую темноту, на краткие мгновения выключая измученный бессонницей мозг.

«Позвоню потом. Все потом, – крутилось у него в голове. – А сейчас – спать, спать, спать…»

Он как будто потерял счет времени, перемежая летящие, как сумасшедшие, дни и ночи, которые  засасывали его в больничную воронку дежурств, болезни и смертей. Иногда ему казалось, что это никогда не кончится, и он  обречен быть здесь навсегда среди этих задыхающихся, ловящих глотки воздуха, как выброшенные из воды рыбы, людей.

Он осунулся и похудел. В редкие минуты отдыха он просто сидел или дремал, отрешенный от всех звуков  и картин жизни. Его телефон разрывался от звонков, но он ни разу не ответил. У него не было сил натужно улыбаться и врать, что все хорошо.

«Потом, все потом, – утешал он себя, глядя на пропущенные звонки, – так лучше…».

Когда его вахта закончилась, и он впервые за несколько месяцев вышел на улицу, мир показался ему необычайно красочным и ярким. Осень догорала своим последним огнем, и ее жаркие цвета пахли дождем, прелью и первыми робкими заморозками с их особенным острым холодком.Он шел по улицам и радовался уже остывающему солнцу, синеве с растворенными в ней облаками и чувствовал тихую детскую радость , как ребенок, которого после тяжелой болезни наконец выпустили на улицу. Вокруг бежали люди, здоровые,  крепкие. И все, что он пережил и увидел в больничных стенах, теперь казалось ему далеким и ушедшим навсегда.

Ему захотелсь именно сейчас, не откладывая на потом, позвонить Светику, услышать его звонкий мальчишеский голосок, взять его на руки и подбросить вверх в его бездонное любимое небо.

Анатолий торопливо набрал номер и почти тотчас услышал срывающийся от восторга и радости крик Светика.

– Анатолий! – Кричал он и захлебывался от избытка чувств, – Анатолий!

– Оглушил, – дрогнувшим голосом ответил Анатолий.  – Да не кричи ты так! Оглушил совсем!

– Ты насовсем, – не унимался Светик, – насовсем, да? Приходи скорее,  к нам можно, мамка уже не сердтся. А на лавочке теперь холодно, и она ругается. Боится, что заболею.

– Правильно ругается. – одобрил Анатолий. – Я , брат ты мой, такого  нагляделся, что лулчше не болеть. Ты мать слушайся. Со  школой как?

– Да ничего, – нехотя ответил Светик. – Учусь… Скучно только мне… Я думал, интереснее будет… А часы твои здоровские, – Светик хитро хотел перевести разговор на другое. – Ни у кого таких нет…

– Э, брат, ты не темни, – Анатолий старался говорить как можно строже, но  улыбка то и дело растягвала его губы, и от этого его голос больше походил на насмешку, – ты не темни. Встретимся, чтобы все, как на духу, понял?

– Понял. Ты только скорее приходи.

– Мать-то как? – Спросил Анатолий. – Справляется с Вами двумя? Работает?

– Работает, – подтвердил Светик. – Она сегодня на дежурстве. Ты приходи, не бойся, ее не будет.

– Приду, только смотри. Чтобы как на духу!

Анатолий вспомнил себя. Ему тоже частенько было скучно на уроках, и тогда он через трубочку плевался в девчонок нажеванным мякишем из бумаги или исподтишка резался с приятелем по парте в картишки. Ох, и попадало  же ему тогда…

Теперь же надо будет читать мальчишке мораль, делать строгое лцо и внушать, что школа – это святое и нельзя терять времени зря… Так когда-то говорили ему, а теперь  будет говориь он. Все повторяется… Анатолий рассмеялся.

Он радовался, что Татьяна на дежурстве,  и можно будет встретиться со Светиком, не стесняясь ее, спокойно и по-мужски. «Без баб-с!» – вспомнил он Сашкину присказку и рассмеялся.

Ноги сами несли его в  общежитие, которое теперь казалось ему веселым праздничным домом, где бурлит здоровая цветущая жизнь, частичкой которой был он сам.

Сашки не было. Анатолий поставил на свою тумбочку пакет с едой и только теперь почувствовал острое и сосущее чувство голода. Он достал батон и пакет кефира, и как  в далекой юности,  по-студенчески стал откусывать большие куски хлеба прямо от баотона и запивать их кефиром из пакета. Купленную бутылку коньяка Анатолий сунул в тумбочку Сашки.

Почти опрометью он бросился в душ. Ему хотелось скорее смыть с себя весь больничный налет, весь запах, пропитавший его одежду, и надеть чистое, новое, чтобы опять ощутить то, что он чувлствовал утром на улице. Его не покидало чувство обновления, как будто перед ним нараспашку открылись другие двери, в которые он должен войти. И там, за ними, начиналась новая жизнь, неизвестная и от того волнительная и тревожная.

Преждк чем пойти к Светику Анатолий набрал всяких сладостей. Ему хотелось порадовать мальчугана после долгой разлуки именно так, как хотелось ему в детстве после того, как мать или отец прощали ему его озорство, а он им их наказание. И хотя Анатолий не был виноват перед Светиком ни в чем, чувство вины не покидало его.

Когда Светик открыл дверь, первое, что поразило Анатолия небывалая чистота в квартире. Светик тут же вцепился в него мертвой хваткой и не отпускал от себя ни на секуну.

– Да дай хоть раздеться, – отшучивался Анатолий, пытаясь высвобоиться от цепких рук мальчика – Нельзя же так, с лета… – Он прислушался. – Ты один?

– Ну да, один, – не отрывая своих цепких пальцев, ответил Светик. – Кешка с соседкой, а мама на дежурстве. – Он немного помолчал,обдумывая, говорить ли еще. – Она знает, что ты придешь, – добавил он, – видишь, убиралась вчера. Ты зря ее боишься. Она толстая, но добрая… – он сделал паузу и вздохнул, – только несчастная, а потому злая…

Анатолию стало смешно над его детской логикой, которая в своем противоречии попадала в самую суть.

– Чаем-то напоишь, – показал он на две сумки, наполненные всякой всячиной. – Торт я принес. Конфет всяких… И как на духу, помнишь?

– Помню, – Светик наконец оторвал от Анатолия руки и полез в сумки.

– Ого, – воскликнул он, – как много! Это все мне?

– Почему тебе? Всем, – возразил Анатолий. – И тебе и Кешке, и матери. Да и мне кое-что перепадет. Я, знаешь ли, с детства сладкоежка.

Маленькая кухня наполнилась запахами ванили, шоколада и ароматами чая.

– Ты давай дело делай и выкладывай, – серьезно сказал Анатолий, – что у тебя там не так? В школу мать провожала?

– Мать, – подтвердил Светик. – Букет купила, форму, за ручку вела, как маленького. – Он засопел. – Если бы с тобой…

– Да не мог я, – раздраженно крикнул Анатолий. – Говорил же уже… Итак еле-еле Сашку уговорил к вам зайти. Не до того было… Ну  что дальше?..

– Посадили с девчонкой, – продолжил Светик. – Девчонка хорошая, только болтливая, зудит над ухом, как муха. Все ей везде надо… – Он замолчал.

– Дальше, – потребовал Анатолий.

– Училка наша молодая, зовут Серафима Константиновна. Она сама еще молодая совсем, а с нами, как с маленькими…Когда она объясняет, я слушаю, а потом не слушаю…

– Когда потом?

– Когда она другх спрашивает. Неинтересно мне… А она матери жалуется, как маленькая… Говорит, что я этот… – он запнулся, вспоминая незнакомое и непонтное сово, – интроверт, кажется… А мамка меня ругает, говорит, так нельзя… А за что? Я же никому ничего плохого не делаю! – Светик с надеждой посмотрел на Анатолия. – А ты бы ругал за это?

Анатолий растерялся. Ему и самому иногда хотелось побыть одному, отрешиться от повседневной суеты и Сашкиного жужжания  над ухом, от постоянного контроля начальства и многих любопытных глаз. Огромный город утомлял его и одновременно притягивал, как всякого провинциала.

– Не знаю, парень, – честно признался он. – Я и сам иногда… Ругать бы, наверное, не стал. Просто, знаешь, так не принято… Вот сколько вас в классе?

– Пятнадцать, – ответил Светик.

– И что, никто тебе не интересен?

– Никто. Понимаешь, они как будто все маленькие, а я взрослый… И мне неинтересно с ними… А училка жалуется… Анатолий, ты сходи к ней. Она тебя послушает.

– Вот незадача, – задумчиво сказал Анатолий. – А с учебой как? Двоек много нахватал?

– Двоек нет, – спокойно  и, как показалось Анатолию, солидно произнес Светик. – Все же объяснения училки слушаю, понимаю, откуда же двойки… Тройки есть, а так четверки, пятерки…

– А тройки почему?  – Анатолий напустил на себя строгй вид.

– Да так, – нехотя ответил Светик. – Недослушал где-то…

– Почему же ты не дослушал? –  Допытывался Анатолий. – Дома почему не доучил?

– Не дослушал,потому что мысли пришли, – простодушно признался Светик, – а дома я уроков не делаю. Зачем? Я и так все помню.

– Мечтаешь, значит, – , Анатолий сдвинул брови, чтобы казаться суровее, – а сам лодыря давишь!

– Мечтаю, – ответил Светик, и не только… А лодыря я не давлю, – огрызнулся он. – Просто быстро все запоминаю, и зачем еще время тратить…

Анатолия охватила растерянность. Он не знал ни что делать с этим мальчишкой,  ни что ему ответить. Сейчас все его слова и аргументы казалсь ему ничтожными и абсолютно бесполезными. Он боялся признаться даже самому себе, что попал в такой просак, из которого не знает, как выбраться.

– Но ты все равно совсем-то уж от других не отчуждайся, – неуверенно посоветовал он. – Школа, знаешь ли, потом помнится всю жизнь, а ты что вспоминать будешь?..

– Найду что, – уверенно возразил Светик. – А ты лучше к училке сходи. Тебя она послушает, – повторил он. Ее Серафима Константиновна зовут, запомнил? – Светик прищурил глаза. – Сходишь?

Лукавый прищур мальчишки и его уверенность окончательно смутили Анатолия. Он понимал, что проигрывает этому хитрецу и тот видит это.

– Схожу, – пообещал он. – А ты, брат, не прост…

– Не прост, – согласился Светик, и в его умных серых глазенках промелкнула усмешка.

Они оба молча стали пить чай, думая каждый о своем. Изредка Анатолий ловил на себе его испытующий взгляд и думал, что Татьяне  нелегко с таким сыном. И что мальчишка, вероятнее всего, слишком умен для своего возраста, слишком наблюдателен и, может быть, чертовски талантлив, вот только в чем, он еще не мог рассмотреть.

Анатолий был рад, что удалось встретиться со Светиком без его матери.Распрощавшись с ни, он твердо пообещал зайти к его учительнице на днях и самому узнать, что и как она думает насчет своего ученика. Времени как всегда не хватало, а откладывать такое дело в долгий ящик он не хотел. Рука давно зажила и Анатолий не знал на что сослаться, чтобы отпроситься с работы.

– Дурак ты, Толян, – рассмеялся Сашка, когда Анатолий посетовал ему на свою проблему, – скажи, что зуб болит. Это брат, такое дело, что никакого терпения не зватит. Тут тебя любой начальник поймет. Положи за щеку что-нибудь, вроде флюс у тебя – и свободен. Часа два-три – твои!

– Ну ты жук! – Восхитился Анатолий. – Из любого положения без мыла…

– Жизнь чему хочешь научит, – заржал Сашка. – А ты не дрейфь, верное дело, сам проверял. Работает безотказно. Потом только сразу не выздоравливай. Походи с кислой мордой, вроде еще болит. А на следующий день будешь,  как ни в чем не бывало!

Анатолий закатал за щеку  ватный мякиш и с перекошенным лицом пришел к начальству. Его отпустили без звука. Даже посочувствовали, и он опрометью кинулся в школу.

По дороге, выплюнув ватный мякиш, он строго оглядел себя  в стекле витрны, оправился и решил, что выглядит вполне солидно для встречи с молодым и малоопытным педагогом Светика. Однако при входе в школу оробел.

– Вы к кому? – Спросил его пожилой охранник и  с любопытством окинул его с головы до ног.

«Ах черт! – Подуал Анатолий. – Я же не знаю фамилии этой учительницы. Совсем забыл спросить Светика…»

– Я к Серафиме Константиновне, – чуть дрогнувшим голосом ответил он и уже тверже добавил, – первый «А» класс.

– Вызвала?  – Сочувлственно произнес охранник. – Мой тоже шалопай. Все по-своему норовит…

– Да нет, не вызывала, – уже совсем решительно ответил Анатолий. – я сам… Поговорить с ней нужно. Он у меня парень непростой, а она молодая…

– Учится плохо?

– Да нет. Не скалдывается у них что-то…  И с матерью…

– Ну, известно, – вздохнул охранник, мать не отец. Так ты уж сам давай… Иди прямо в учительскую, там она наверное…На второй этаж иди… Тхонько только. Уроки идут. Это первоклашки закончили, а остальные учатся еще…

Анатолий с удовольствием осматривал просторные помещения школы, где в коридорах стояло много цветов и автоматов с кока-колой и вкусняшками, где из больших окон лил яркий солнечный день, а по стенам висели красочные плакаты.

«Моя школа  была поскромнее», – успел он подумать прежде чем постучал   в учительскую.

– Войдите! – Услышал он молодой, почти детскицй голос.

Анатолий толкнул дверь и  вошел. Он даже не сразу увидел эту маленькую и худенькую фигурку, которая стояла возле углового окна. Учительница была похожа скорее на подростка , чем на взрослую женщину. Ее короткая стрижка напоминала мальчишескую. И вся ее фигурка, такая хрупкая и тоненькая, тоже напоминала подростка. Темная юбка и белая кофточка еще больше делали ее похожей на ученицу, а не на учителя.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга молча.

– Вы к кому,– осведомилась она.

– Здравствуйте! – Анатолий опять почувствовал странную робость. – Вероятно, к вам… Мне Серафиму Константиновну…

Она улыбнулась.

– Это я, вы угадали. А по какому поводу.? Я, помнится, никого не вызывала…

– Светик… – начал Анатолий и осекся, – то есть я хотел сказать Святослав Меркулов.

Учительницца удивленно подняла брови.

– Честно говоря, я уже все рассказала его матери. И ничего нового прибавить не могу. Вы его отец?  Или кто?… Помнится,  мать говорила, что его родной отец умер.

– Или кто… – Разозлился Анатолий.

– И что вы хотите? Простите, не знаю вашего имени и отчества…

– Анатолий Петрович, – сердито ответил Анатолий. – Я знаю, что вы сказали его матери. И знаю, что вы думаете о нем самом. Так вот, это не совсем правильно.

– Не надо горячиться,  я не хотела вас обидеть, – Серафима Константиновна показала  на стулья, – сядем и спокойно поговорим. Что вас волнует?

– Понимаете, – Анатолий снова оробел, – понимаете, мальчик не обычный, сложный…

– Он интроверт, – вставила учительница. – Такие дети не бывают простыми. Ему будет сложно в жизни. Он сам в себе, а сейчас такое время…

– Он маленьий взрослый, – перебил ее Анатолий. – Понимаете, маленький взрослый! Ему скучно с детьми, он перерос свой возраст. Он требует гораздо больше, чем вы можете дать ему в школе. Да, он уважает одиночество и даже намеренно провоцирует его, но… – Анатолий внимательно посмотрел учительнице в глаза, – он ощущает этот мир гораздо тоньше, чем многие из нас…

– Кто вы по профессии? – Спросила Серафима Константиновна.

– Я врач, – ответил Анатолий. – И уверяю вас, интроверт – это не болезнь, это состояние души, когда человек не находит отклика на свой внутренний мир, когда вокруг него более толстокожие, чем он. От этого непонимание, неприятие и даже враждебность. Детям трудно это понять, но вы… вы же педагог! Вам не жаловаться надо на мальчишку, а помогать ему войти в контакт с этим миром. Вы понимаете о чем я?

– Да , конечно, – дрогнувшим голосом ответила Серафима Константиновна. – У меня мало опыта. Это мой первый класс. Но я согласна с вами. Но помочь, как?

– Не нужно жаловаться матери, ей нелегко, поверьте, – продолжал Анатолий, как будто не слышал ответа учительницы. – И потом… Анатолий на минуту задумался. – По-моему, у него не очень хорошие отношния с матерью.Не нужно обострять их…

– Простите  за бестактность, – глухим, но решительным голосом проговорила Серафима Константиновна, – вы ее любовник?

– Нет, я друг Светика, – отчеканил Анатолий и с удовольствием увидел, как учительница смутилась. – Я удовлетворил ваше любопытство?

– Вполне, – она покраснела. Ей стало так неудобно за свою бестактность, что она отвела глаза в сторону и залилась густым румянцем. – Так что вы от меня хотите?

– Помощи, – ответил Анатолий. _ Не мне, мальчику. Приглядитесь к нему внимательнее, не давите на него. А лучше всего оставьте его хотя бы на время в покое. Давайте посмотрим, как он сам будет справляться со своим окружением. А мы … мы будем наблюдать и помогать друг другу. Только пусть об этом никто кроме нас не знает. Вы согласны?

– Согласна, – кивнула она, – только я не знаю… смогу ли я вам помочь…

– Пока сделайте то, о чем я вас прошу, – сказал Анатолий, – а там посмотрим.

Они обменялись номерами телефонов и рспрощиалсь.

«Не педагог, а девчонка, – насмешливо подумал Анатолий.–  Ее саму еще учить да учить, а она…»

– Ну, как?  – Голос охранника вывел Анатолия из задумчивости.

– Что как? А-а-а… – проятнул он и махнул рукой. – Молодая, конечно…

-То-то и оно, – улсшыла он за спиной. – Молодая…

Анатолий никак не мог понять, понравилась она ему или нет. По сравнению с Дашкой учительница была просто серой мышкой. Рядом с такой пройдешь – и не заметишь. Он бы и внимания на нее при других обстоятельствах не обратил, а теперь телефон дал, ее номер взял… Общаться придется. Он был доволен, что теперь учительница не будет жаловаться на Светика матери, будет меньше довлеть над Светиком и держать его в курсе дел.  Светик будет ему благодарен. А Татьяна… ей ничего  этого не нужно знать.

Анатолия распирало от гордости, словно он сделал нетто такое, чо не под силу кому-нибудь другому. Он почти оущал себя героем. По лицу его блуждала самодовольная улыбка, и он совсем забыл про «больной зуб».

– Не болит больше? – Спросили его сослуживцы, увидев его расплывшуюся физиономию.

– Что не болит? – Удивился Анатолий.

– Так зуб же!

– А, да… не болит уже, – спохватился Анатолий. – Вырвали зуб!– И он притворно дотронулся до щеки.

Больше всех его визитом остался доволен Светик. Татьяне ничего не сказали, и она постепенно успокоилась: сын учился не хуже других, а забот и хлопот с двумя ребятишками у нее хватало.

– Не пристает теперь, – довольно сообщил Светик, – и мать не вызывает.

«Она теперь ко мне пристает, – подумал Анатолий, вспомнив, что учительница частенько позванивает ему и сообщает во всех подробностях, как дела его воспитанника. Она не оказала на него никакого впечатления и даже стала надоедать ему своей педагогической помощью, но урезонить ее у него не хватало смелости. И она продолжала звонить ему по нескольку раз в неделю. – Серая мышка, констатировал он, а еще и зануда!».

Анатолий же Серафиме Константиновне понравился. Она сразу же подметила его спортивную фигуру, темную шевелюру и приятный баритон. Здесь, среди женского коллектива, найти поклонника, а тем более мужа, ей не представлялось возможным. И она, никогда не пользовавшаяся успехом у мужчин, сразу прониклась к нему симпатией. Другие учителя, которым она рассказала о визите Анатолия, только разводили руками.

– Надо же, – удивлялись они, – бывает же такое! Тут своих то и дело бросают, а он с чужим нанчится! Не перевелись, значит, настоящие мужики еще! И не теряйся, Серафима, приглядись к нему, принарядись, чем черт не шутит. Может, это судьба твоя. У нас здесь ловить нечего!

Серафима краснела, но в душе соглашалась со своими коллегами и к каждому приходу Анатолия наряжалась, как на праздник.

Приходил он нечасто, но в каждый свой приход  отмечал Серафимины изменения. Пытался делать ей неуклюжие комплименты, от которых краснела не только она, но и он сам. Как-то незаметно они перешли на «ты» . И к удивлению Анатолия, он  понемногу стал забывать свою красавицу Дашу.

С Татьяной же он старался и вовсе не встречаться. Он жалел и боялся ее. Жалел, потому что ей было трудно и одиноко, и он видел это. А боялся, потому что знал, что понравился ей, и мог из жалости нечаянно уступить ей и дать повод к чему-то серьезному. Сашкину мораль он не признавал, и потому никакие уговоры Светика не имели успеха.

Несколько раз Татьяна,  крадучись,  подходила к их скамейке, прислушивалась к разговору, но ни разу не услышала, чтоб Анатолий упомянул ее хотя бы лучайно. Ночью она бессильно плакала в подушку и никак не могла придумать способа заманить его к себе. Положительное влияние Анатолия сказывалось во всем. Светик учился хорошо, стал более общительным и учительница уже не вызывала ее в школу и не склоняла Светика на родительских собраниях. Но как только Татьяна начинала расспрашивать сына о том, что они говорили на своей секретной лавочке, он вновь замыкался и убегал, не желая матери врать и сказать правду.

Первый год учебы пролетел для Светика незаметно. В каникулы они с Анатолием хоили по музеям и театрам, и Светик был переполнен впечатлениями и валом информации, обрушившейся на него за этот год. Иногда он рассказывал Кешке  и матери про то, что он видел, и тогда в Татьяне поднималась новая буря чувств, которые она всеми силами старалась скрыть.

Подросший Кешка частенько не давал брату покоя, увязывался за ним и начинал громко реветь, когда Светик давал от него деру. Брать в свою компанию этого малыша не входило в планы ни Анатоли, ни самого Светика.

– Ничего, – утешала Татьяна младшего, – скоро каникулы. Оба на дачу поедите, там он у меня не отвертится. Как миленьий будет с тобой сидеть. Тут Анатолий с ним, а там его не будет. Так что…

Угроза матери подействовала на Светика удручающе. Его отношения с младшим братом так и не сложились,и стать на даче его нянькой совсем не входило в его планы. О том же, чтобы расстаться с Анатолием на все лето,  не могло быть и речи.

– А я его попрошу, и он приедет к нам на дачу, – с вызовом крикнул Светик. – Сама сиди со своим Кешкой! Не буду нянькой, смеяться станут!..

– Ишь ты, – голос матери не сулил ничего хорошего, – наньякой он не хочет быть! А с тобой сопляком не нянчатся? Анатоия он попросит… Так он и поедет, делать ему нечего…

– А вот и поедет, – уверенно сказал Светик, – я попрошу и поедет!

Голос сына был таким уверенным, что Татьяна замолчала. Ей вспомнилась ее подмосковная дачка, которая досталась ей от свекров и первого мужа, не ухоженная, запущенная, который год стоящая без хозяйского пригляда и мужских рук, и вздохнула.

– Да пусть приезжает, – с какой-то безысходностью сказал она, – может, что поможет и на даче… Мне-то сейчас не до нее…

Приглашение не заставило долго ждать.

– Анатолий, миленький, – увещевал его Светик, – ты к нам на дачу приезжай. От Москвы недалеко, у нас там домик есть, огород… – он запнулся, – был…– добавил он, подумав. – А то мамка с Кешкой заставит сидеть – и пропало лето!

– А при мне что, не заставит? Я ж работаю, не смогу там часто быть.

– А ты там поживи. На работу с дачи будешь ездить. Нелалеко же…

– Неловко мне, неудобно, понимаешь? Кто я там буду… Нехорошо как-то…

– Ты мой друг, – выпалил Светик. – И даже больше!..Ты сам не хочешь, чтобы больше… А если бы захотел…

– Мал ты еще, – возразил Анатолий, – не все тебе понять можно, не все рассказать… Жизнь штука сложная..

– Чего сложная, – насупился Светик, – да понятно все – тебе мамка не нравится!

Этот правильный и обескураживающий вывод  ребенка поверг Анатолия в шок. Он испугался, по-настоящему  от этой откровенной  и  страшной в своей обнаженной правде сути их сложных с Татьяной отношений, которые так просто были выражены мальчишкой.

Впервые за все время знакомства с ним Анатолий решил посоветоваться с Сашкой.

У Сашки все получалось легко. Он с усмешкой выслушал Анатолия и назидательно, как профессор ученику, произнес:

– Не вижу проблем! Ты, Толян, всегда сам все себе усложняешь. Вот если бы я был на твоем месте, я вообще бы ни о  чем не думал, давно бы делал свое дело. Посуди сам, если она не дура, то ей самой понятно, что жениться на ней нет у тебя никаког резона. Да пусть она тебе спасибо скажет за то, что ты возишься с ее пацаном. Не то… И за это она, конечно, должна быть тебе благодарна. А то, что ты бабе нравишься, так это только тебе плюс. Она и тому будет рада, что возле нее мужик. Пусть на час, а все-таки возле… Вот с пацаном… – Сашка на секунду заумался. – Я тебе говорил, да тебе что горох об стену. Зря ты его к себе привадил. Детишки липучие, прилипнут, так потом отдирать с мясом приходится. А зачем? Тут ты, Толян, ошибку сделал. А с бабой даже голову не морочь! Осчастливь на сколько-то, а потом тихо-тихо так бочком и в сторонку. Она тебе и за это по гроб жизни будет благодарна…

Анатолий слушал молча и опять саднило в его душе.

– Так ведь это называется использовать человека… – начал он, но Сашка резко его оборвал.

– А она, что, не использует тебя? Впрягла в свои обязанности и нате вам с кисточкой. – Он покрутил у виска. – Дурак ты, Толян!И надо же! Есть у человека возможность пожить по-человечески, не в общаге нашей. Так нет, думу думает! юБаба, кажись, на все готова, а он думает!..Тут главное – вовремя смыться, понял? – Заклчил Сашка и замолчал.

– Так она мне совсем не нравится, – робко сказал Анатолий. – Она вот такая, – он развел руки во все стороны, – не обоймешь! Ну, деревенская баба!..

– А тебе такую, как Дашка подавай? – Сашка заржал. – Так она тебя в два счета послала, забыл что ли? Ты ж не профессорский сынок, и не генеральский. Так что по себе сук руби. Для кое-чего и толстая сойдет. А ты тем временем либо с Дашкой помиришься, либо еще какую отхватишь. И тютю ей! – Век сейчас такой – «лови момент!» называется! – Анатолий недовольно закашлялся. – Ну, как знаешь, – махнул Сашка рукой, – твое дело!

В Сашкиных словах не было ни  смущения, ни сомнения. Он говорил с твердой уверенностью в правоте своих слов и взглядов. И Анатолий подумал, что, может быть, и впрямь нужно так жить. А там, в его  захолустье, оставалось еще много того, чего уже не было в этом большом шумной городе, куда сливались все потоки и перемешивались в один, бурный, клокочущий, где перемалывалось всё и вся и  где вчера еще, считавшееся постыдным и подлым, сегодня уже было нормальным и не вызывало стыда и презрения.

Анатолия не покидало ощущение расставленного капкана. Закончится учебный год. Лето  принесет свои проблемы. А он останется один на один со всем, что будет так и не так.

Ему вспомнилось, , как его учили выслушивать разные точки зрения, и решил спросить совета у Серафимы Константиновны.

– Я не знаю, – дрогнувшим голосом ответила она на его вопрос. – Простите, не знаю… Я б не поехала, – добавила она, – а  Светик… Что с ним случится? Он же с матерью… Иногда разлука бывает полезной, – голос ее становился тверже, как будто она всеми силами пыталась убедить Анатолия не принимать этого приглашения. –  Вам бы тоже не мешало отдохнуть друг от друга… Не вечно же тебе быть возле него, – Анатолий  уловил в ее словах плохо скрытое раздражение. – В конце концов, у тебя должна быть своя жизнь – Она испугалась, понимая, что выдает этими словами себя, и Анатолий может понять их, как намек. – А вообще, решайте сами…

Лето приближалось стремительно. Яркий солнечный май с его теплыми днями и дождями заключил всех в праздничный водоворот предстоящих каникул и отпусков. Даже противный ковид с его масками и ограничениями не смог смыть весенние краски, переходящие в еще более яркие летние. Всюду чувствовался дачный ажиотаж, отпускное легкомыслие, безудержное веселье школяров, не терпевших поскорее забросить учебники и тетрадки и предаться приятным удовольствиям лета.

Татьяна готовилась солидно. С первых чисел июня начинался ее отпуск, и она без устали вязала узлы и баулы для предстоящего выезда. В другой раз она непременно отправила б детей к матери, но из-за ковида поездку пришлось отложить. Да и мать,обремененная местными внуками, не горела желанием принять еще двоих. Светик отучился хорошо, за год подрос, но по-прежнему не был с матерю ни откровенен, ни словоохотлив. Кешка готов был повсюду следовать за старшим братом. Но встречал решительный отпор. Становиться нянькой ему Светик никак не желал, и на все материнские просьбы отвечал упорным молчанием или убегал на свою лавочку. Татьяна злилась, но поделать ничего не могла. Все свои надежды возлагала она на Анатолия, которому, как она считала, и эта проблема будет по плечу.

– Чудной малый, – выговаривала ей мать после ее рассказов. – я сразу заметила. Не от мира сего… Да и второй, кто его знает, какой будет… Ох, Танька, намыкаешься ты с ними! От разных отцов, а они-то не сахар оба были…

Танька молчала. Материны слова били наотмашь.

Глядя на себя в зеркало, она с горечью отмечала, что стареет. По волосам проступила первая седина, еще робкая, как утренний осенний иней, что стаивает  от прикосновения еще теплого солнца, но среди ее пшеничных волос все больше становилось блеклых , как будто выгоревших до белизны. Ее крупное упругое тело еще было полно соками и желаниями, но  и оно незаметно увядало, источая себя в пустоту невостребованности. Танька редко улыбалась. Серые будни высасывали из нее силы, оставляя на лбу глубокие морщины. И не было возле нее человека, который бы пожалел ее и принял такой, какая она есть, и повел бы ее за руку, как она видела у других с жадной бабьей завистью. Но оба ее мужа не были обучены таким тонкостям, и ее, простую деревенскую бабу,  не баловали своей нежностью и вниманием. И сама она, выросшая на суровых буднях деревенского быта, никогда не могла выразить того, что чувствовала, теми трепетными словами,о которых мечтала сама.

В Анатолии она видела то другое, чего не было в обоих ее мужиках. Она почти физически ощущала шедшее от него тепло и завидовала сыну, который так легко сошелся с ним и даже сроднился, мечтая , что Анатолий станет его отцом. Она тянулась к нему и боялась одновременно. Отчаявшись, она со свойственной бабам наглой простотой уже хотела предложить себя ему сама, но вновь испуг удерживал ее от последнего шага. И она останавливалась, как у самого края обрыва, куда могла гибельно упасть без спасения. Подруг у нее не было, и клокочущее напряжение, не могущее облегчиться хотя бы словами, проявлялось в ней озлобленностью и желчью.

– Э, девка, –  как-то отчитывала ее соседка, вперив в нее свои выцветшие от старости глаза, – что-то с тобой неладно… сама не своя ходишь. Не захворала ли?

– Устаю очень, – испуганно ответила Танька, отводя в сторону свои глаза. – На работе да с двумя… замоталась…

– Замоталась, – повторила соседка. – Может, оно и так. А может, еще что… Ты, Татьяна, не дури и голову себе ничем не забивай. Живи, как живешь… – Она взяла Татьяну за руку и осторожно добавила, – а этого, твоего, который со Светиком, ты не превечай. Не твой это мужик. Ты на меня старую не обижайся, но не твой… Не для тебя он…Ежели б он сам, тогда другое дело, а так… не лезь сама…

Из Татьяниных глаз засочились слезы, крупные,  обильные, как грозовые дождинки. Что-то крепко закрученное в ней вдруг раздалось и ударило под напором старухиных слов и неудержимо хлынуло по ее толстым щекам, освобождая и облегчая ее.

– А ты поплачь, поплачь, – утешала ее старуха.– Наше дело бабье такое  -слезами облегчаться. В себе держать – плохо, а и сказать, кто пожалеет, кто осудит. На чужой роток не накинешь платок. А поревешь от сердца, так и обегчишь его…

– Пойду я, – сказала Татьяна, вытирая не перестающие литься слезы. – Обидно мне, за что меня так – не знаю…

– Судьба такая, – вздохнула соседка, не понимая, как еще можно утешить Татьяну. – Если что, я всегда помогу, ты не стесняйся, обращайся… А парня этого с пути не сбивай…

Татьяна не ответила. Ей было досадно, обидно и больно. Жалость к самой себе переполняла ее. Она винила сейчас и мать с отцом, уродившую ее такой здоровенной и неотесанной, и мужей, оставивших  ее с двумя детьми на руках, и родню, которой она была не нужна. Но больше всех она винила Анатолия, который не видел в ней того женского начала, какое было в ней в избытке. Ей казалось, что он пренебрегает ею, стесняется, а может быть, и брезгает – и оттого она злилась и винила его больше всех.

Она вспомнила слова старухи: «Судьба такая… Парня с пути не сбивай», – и внезапная удушливая злоба перехватила ей горло. «Видать, есть у  него кто-то, – подумалось ей. – Что не мужик он что ли? Упустил бы своего разве? Все они,  муужики, одним миром мазаны. И он не святой! Завлечь бы его на дачу, а там…». Внутри ее что-то дернулось и заныло. Она уже ненавидела свою соперницу и завидовала ей. Впервые сердце и разум брали свое и раздирали ее на части, и эта внутренняя борьба с самой собой обескровливала и обессиливала ее.

Несколько раз она приступала к  Светику с расспросами об Анатолии. Но мальчишка сразу замыкался, и на все ее вопросы отвечал «не знаю». Татьяна чувствовала, что он намеренно не рассказывает всего, о чем знает, и злилась на сына.

– Ты с другими бы хитрил,  упрекала она его, – а с матерью зачем? Он же тебе чужой совсем, а я роднее всех. Знать мне нужно, что он за человек, что у него на уме. Понял ты, наконец или нет?

– Не чужой он вовсе! – Сердито кричал Светик. – Анатлий хороший. А ты…

Сама знаешь…

– Чего я знаю? – Подступалась Татьяна. – Что ты еще выдумываешь?

– А то, – выпалил Светик,  – влюбилась в него, а он нет… Не в его ты, мамка, вкусе… А про другое ничего не знаю…

Щеки Татьяны горели, как от пощечины.

Она и не предполагала тогда, в каких сомнениях пребывает Анатолий. А он после долгих , наконец, решил ни при каких обстоятельствах не  появлться на даче у Татьяны.

Со Светиком можно было поддерживать отношения по телефону или по скайпу, и его присутствие не было уже такой необходимостью.  Кроме того, рядом всегда  должна была быть мать, а следовательно, Светик был под ее неусыпным оком.

Не терпелось Анатолию увидеться и с Дашкой. Он знал, что она меняет кавалеров, как перчатки, то ли из забавы то ли назло ему, и пора уже было выяснить их отношения до конца и помириться или разойтись. Дашка на поклон к нему не шла, но изредка  все же справлялась у Сашки о нем. Сам же Анатолий менять своего решения не хотел и держался изо всех сил, делая вид, что ему все равно, с кем она.  Разрешилось все, как всегда, неожиданно.

Летняя отпускная пора закружила всех, как новогодняя метель. Сослуживцы разъезжались кто куда, бегали по магазинам и делали бесконечные покупки, заказывали билеты на поезда, самолеты и пароходы –  и все вокруг Анатолия жужжало и звенело, как в жаркий июльский день. Один Анатолий еще не знал, как будет проводить отпуск – поедет к родителям или, помирившись с Дашкой, махнет куда-нибудь на юг.

Вездесущий Сашка почти совсем не появлялся в их комнате и неделями пропадал у своей красотки. Случайно сталкиваясь с ним в двдерях или на службе, Анатолий едва успевал услышать от него «Привет!», как Сашка исчезал за чьими-то спинами, отмахиваясь от него рукой, словно говоря «Некогда!».

В одну из таких встреч, Сашка внезапно остановился, как  будто что-то вспомнил, и, вернувшись, тронул Анатолия за плечо.

– Новости слыхал? –Спросил он и прищурился. – Про Дашку?..

– Какие еще новости, – недовольно пробурчал Анатолий, думая, что Сашка сейчас начнет рассказывать про очередного пассию Дашки.

– А такую, – с вызовом начал Сашка, – Дашка твоя замуж выходит! Во как! И не за кого-нибудь, брат, а за дипломата. За границу собирается. Это не мы с тобой – тюфяки деревенские, это другое совсем, элита называется! Вот так…

Огорошенный Анатолий молчал. Сердце его то билось, как бешеное, то вдруг замолкало и проваливалось куда-то в бездну, из которой его не было слышно.

– Да ты не расстраивайся так, – глядя на побледневего Анатолия, сказал Сашка. – Не нашего она поля. Я же тебе говорил ищи, что попроще. А такие, братан, девки для других…

Сашка говорил еще что-то, но Анатолий не слышал его. Он вдруг почувствовал в себе такую пустоту, словно  внутри его не было ничего, кроме разъедающей,  все пожирающей пустоты, и сам он был для нее только оболочкой .

Он не помнил, как добрел до заветной лавочки Светика, как набрал его номер и сказал только два слова: «Я приеду!»,  как он купил по дороге вина и водки  с закуской и, не заходя в общежитие, сел в электричку. Двухчасовая дорога показалась ему вечностью. Ему хотелось скорее добратся до места и напиться до одури, до блевотины, чтобы забыться и выплеснуть из себя эту разъедавшую его пустоту. Он не мог и не хотел сейчас быть один, и радовался, что сейчас увидит Светика, который обнимет его за шею и, быть может,освободит от этого удушливого состояния, с которым он один был бессилен.

Он быстро нашел дачное товарищество и побрел вдоль домиков, ища домик Татьяны. Мужики охотно растолковали ему, как пройти,  и с любопытством разглядывали, сразу признавая в нем чужака.

Домик Татьяны стоял за сиротливо покосившейся рабицей среди заросшей травой поляны. Не было там ни огородика,  ни грядок с цветочками, лишь из высокой травы по периметру ограды торчали несколько кустов черной смородины и пара яблонь.

Анатолий сразу понял, что его ждали. Светик выскочил из калитки и понесся ему навстречу, широко расставив руки. Он  сразу повис на нем и орал, как скаженный, захлебываясь от восторга.

– Приеал, приехал! – Вопил он, не разжимая своих ручонок. Поодаль стояла Татьяна с Кешкой на руках и улыбалась довольной счастливой улыбкой.

– Приехал приехал, – стараясь освободиться от малчишеских объятий повторял вслед за ним Анатолий. – Ну, пойдем что ли, мать заждалась… -

Анатолий поздровался.

– Хорошо, что приехали, к ужину прямо, – сказала она, сияя от удовольствия. – Светик заждался прямо, и мы тоже… – тихонько добавил она и посмотрела на Анатолия. Анатолий кивнул, не поднимая на нее глаз, и показал на сумки.

– Вот, привез кое-что… Вы там посмотрите, что надо…

– Да есть у нас все, – скала Татьяна, – зря вы хлопотали… Магазин тут местный недалеко, мы ходим… Не Москва. конечно, а необходимое все есть.

-Лишним не будет, – буркнул Анатолий, не зная, как дальше продолжать разговор.

Татьяна спустила Кешку с рук, и он сразу заковылял к брату. Светик недовольно отманулсяот него.

– Опять нянчиться с ним… .Анатолий же приехал! Мешает он!

– Да я скоро, только на стол соберу, – затараторила Татьяна,–  потерпи чуть…

Татьяна старалась изо всех сил. Старенькая клеенка была накрыта белой льняной новой скатертью , и на столе появились тарелки и столовые приборы, миски и блюда, на которых лежали горкой малосольные огурчики и помидоры, а в блюде дымилась молодая картошка , посыпанная укропом и политая сливочным растопленным маслом. Толстыми кусками она резала привезенную  Анатолием ветчину и колбасу. Руки у нее дрожали от волнения, и куски получались неровными и некрасивыми.

– Вот, – наконец сказала она, ставя на стол салатник с наструганной редиской, луком и яйцами, – чем богаты… – Она покосилась на бутылку вина и водку, не решаясь выставить их на стол без разрешения хозяина.

– Нечего стесняться, – сказал Анатолий и решительно поставил бутылки на стол. – Для того и куплены. В отпуск собираюсь, отметить надо…

Он по-прежнему не поднимал на нее глаз, потому что не хотел видеть ее большую грузную фигуру и даже не заметил, как она похорошела к его приезду. Ее пшеничные волосы были собраны в тугой узел и чуть приначесаны надо лбом. Она подчернила свои белесые брови и подвела глаза. Пылные, чуть тронутые розовой помадой губы, придавали ее лицу нежность, и вся она светилась от счастья. Даже платье ее было надето сегодня в первый раз и ловко подчеркивало все выпуклости ее тела.

– К себе в отпуск поедете или как? – Спросила Татьяна и придвинула Анатолию стопки. – Я вот тоже подумывала, да что с дачей делать? Дети опять же…

– К себе, -кивнул Анатолий. – не виделись давно и вообще… – Он решително отодвинул стопку. – Побольше ничего нет? – Спросил он и впервые посмотрел на Татьяну.

Она залилась ярким румяфнцем и поставила перед ним стакан. Анатолий налил себе водки, и придвинул Татьяне стопку с вином.

– Ну, что, за отпуск? – Чокаясь с Анатолием, спросила Татьяна.

Анатолий кивнул и залпом выпил весь стакан.

Светик, сидевший с ним рядом, дернул его за рукав.

– У вас тоже побуду, – пообещал Анатолий и почувствовал, как хмель начал туманить его мозг.

– А вы закусывайте, закусывайте, – подкладывала на тарелку Анатолия Татьяна, – подкладывала на тарелку Анатолия Татьяна, –  картошечки вот, пока телплая…

Анатолий налил второй стакан.

– Чтоб у вас все было хорошо, – сдавленным голосом произнес он и залпом осушил его. – За себя тоже выпейте, – сказал он, наливая Татьяне еще одну стопку.

На голодный желудок хмель дурманил быстро и  крепко. Анатолий прежде пивший редко  сейчас словно гнал сам себя в пьяное безрассудство и, чуть поковыряв вилкой картошку, налил третий стакан.

Он уже не ощущал, как Светик дергает его за рукав, лицо Татьяны расплывалось перед ним в бесформенный блин и порой ему казалось, что не она, а луна смотрит на него с противоположного конца стола.

Его подсознание еще прорывалось сквозь пьяную муть, стыдя его за малодушие и глупость, и до него еще долетали, как гулкое эхо, тревожные слова Светика; «Зачем, зачем?» . Нгустая вязкая пелена  смывала все своим тяжелым накатом, вымывая из его памяти происходящее.

Как карусель,  кружились в его сознании лица Светика, Татьяны и Кешки, жаркая душная постель и розовые мокрые губы, целовавшие его тело и еще то, что он делал с остервенением  и чувством мести себе, Татьяне и Дашке.

Мутное похмельное утро отдавалось в душе Анатолия чувством брезгливости, стыда и отвращения к самому себе, к Татьяне и всему, что теперь напоминало ему о прошедшей ночи. Он смутно вспоминал все происшедшее, и никак не мог понять, как все произошло. Он мельком взглянул на Татьяну и ужаснулся. Ее блестящие счастливые глаза были полны нежности, которую он ненавидел. Ее воркующий голос казался ему приторно-сладким и липким, и вся она, колыхающаяся по комнате пухлым рыхлым телом, напоминала ему болотную трясину, которая по его глупости неотвратимо засосала его в свое зловонное чрево.

– Замолчи,  – процедил он сквозь зубы и почувствовал, как откуда-то изнутри в нем поднимается срашная всепоглощающая ярость. – Уйди, – совсем тихо, но так, что Татьяна вздрогнула, произнес он. – Это все не по правде, поняла, не по правде!

Глаза Татьяны мгновенно потухли, а по щекам пошли красные нервные пятна.

– Я, мы… – пыталась она что-то сказать ему, но губы ее трслись и выдавали что-то несвязное , как лепет ребенка.

– По пьянке это,  не по правде, – повторил Анатолий, – поняла? Я не хотел, я никогда не хотел, – он начал кричать на нее, – я не хотел ехать, я никогда не любил тебя, я…

Татьяна закрыла лицо руками и опрометью выбежала из комнаты. Она еще слышала бросаемые ей  вдогонку обидные слова, но душившие ее рыдания мешали понять их смысл. Те малые часы ее бабьего воровского счастья обернулись ненавистью, мужским презрением и ужасной оголенной правдой, которую она так боялась.

Анатолий, спешно одеваясь на ходу, боясь даже коснуться ее большого тела,  прошел мимо, проскрипев бледными губами только одно слово: «Стерва!».  Ей было понятно, что он бежит из ее дома, бежит от нее, от Светика, от всего того, чо было немым свидетелем его падения, трусости и  непорядочности. Когда за Анатолием жалобно пискнула калитка, она словно очнулась, подошла к висевшему у рукомойника зеркалу и посмотрела на свое опухшее оплывшее лицо.

– Счастья захотела, – спросила она сама  себя, – ну как, получила? – Татьяна с рахмаху ударила в зеркало кулаком. Оно сухо треснуло и расползлось паутиной трещин. – Вот твое счастье, – выкрикнула Татьяна в осколки  и швырнула зеркало об пол.

Множество стеклянных брызг, словно ее невидимых слез, разлетелось по полу. Они были острые, колкие, как то, что резало и жгло сейчас ее сердце. И она впервые за много лет не жалела себя, а радовалась этому истязанию, приговаривая, как заведенная:

– Так тебе и надо, так и надо!

Проснувшийся Светик недоуменно смотрел на мать, не понимая, что произошло. Следом за ним приковылял Кешка и начал подбирать блестящие у его ног осколки.

– Марш отсюда оба, – гаркнула Татьяна, наступая на сыновей, – оба! – Она вырвала у Кешки два осколка, а когда он заревел, дала ему подзатыльник. – Оба, я сказала! – Уставившись немигающим взглядом на Светика рявкнула она снова. – Ты все, ты… – прошипела она. – Если бы не ты…

Светик не отвернулся, не испугался. Он стоял напротв матери, как вкопанный, и молчал.

– Ну! – В голосе матери звучала дикая злоба. – Оглох что ли?

– Ты сама… – вдруг сказал Светик, – не надо было… ты сама… Анатолий не стал бы… Он другую любит…

Светик говорил тихо, а Таьяне показалось, что он орет во всю мочь, так, что у нее сейчас лопнут перепонки.

– Замолчи, – крикнул она и заткнула уши руками. – Замолчи!

– Я знаю, он уехал, – продолжал Светик. – Он теперь не приедет… из-за  тебя… – Звонкая оплеуха остановила его .

Испуганный криками матери и тем, что Светику от нее попало, Кешка разразился громким ревом.

Татьяна взяла его на руки.

– Вот она, вина моя, – сказал она, словно оправдываясь, – ты да Кешка. Много ты понимаешь… Вцепился в чужого мужика, как клещ… То ли родной, то ли чужой… – Татьяна смотрела на Светика, а говорила буто сама себе. – Правду люди говорят, что не от мира сего… И межуд  собой не ладят, – она посмотрела на Кешку. – Возьми-ка его, мне прибрать здесь нужно…

Татьна сунула Кешку в руки Светика и подтолкнула его к дверям. Затем взяла веник и стала сметать осколки в кучу, низко наклонив голову, чтобы они не видели нахлынуших на глаза слез.

– И не звони ему больше, – бросила она в спину Светику, – никогда не звони! И на лавку чтобы больше не ходил! Хватит уже дури твоей! Не маленький…

Светик знал, понимал, чувствовал, что случилось что-то ужасное. Но самое ужасное было то, что ему не было жалко мать. Он по-прежнему был на стороне Анаолия и сейчас не чувствовал к ней не только сострадания, но даже отдаленной жалости, на которую она могла рассчитывать. Ее несправедливость обижала и отталквала его, и, если бы он мог, он убежал бы к Анатолию прямо сейчас, нисколько не сожалея об этом. Но у Анатолия не было своего дома и бежать к нему было некуда. Как и где теперь они с Анатолием будут встречаться,  Светик не знал. Должно было пройти время, которое могло расставить все по своим местам. И Светик стал ждать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.