Товарищ Андрей
Записки сибирского бандита. Книга первая. Черный ферзь

1.

Свежий ветерок неспешно поигрывал едва пробивающейся листвой. Солнце грело еще слабо, но уже немного слепило глаза. Мои легкие до отказа наполнились воздухом, когда я в неброском спортивном костюме и таких же кроссовках сделал несколько шагов навстречу новой жизни. Дверь заведения УХ 16/3, в простонародии именуемого «тройка», гулко захлопнулась за моей, уже начавшей непроизвольно распрямляться, спиной. Что творилось в моей голове, душе и еще черт знает в каких частях тела – словами не передать. Каждый раз выхожу на свободу «с чистой совестью», и каждый раз это ощущение испытываю заново, с новой силой, с новой «радугой» чувств, как будто заново родился. Как будто все что видишь, все что слышишь, все, что вокруг тебя происходит – весь этот мир существует только для одного человека – для тебя! Но хватит лирики, непосвященному все равно не понять.

Мою скромную персону встречать, конечно, никто не сподобился. Как говорится «…иных уж нет, а те далече…», хотя вряд ли уважаемый классик вкладывал тот смысл в эту фразу, который вкладываю я, ну да бог с ним. Подельники мои (из тех, кто жив) освободятся из разных колоний нашей бескрайней Обской области с разными – же временными интервалами. Ближайший Юра Болгарин через полгода с «десятки». Хохол и Кувалда с общего с «восьмерки». Остальные в последующие год-полтора. Я как первая ласточка. Как ласточка перед бурей. Как мать твою, буревестник! Как это «…а он мятежный ищет бури…» Хорошо сказано! Хлестко! Буревестник есть. А будет ли буря? Будет, будет буря! Отвечаю!

Изящно плюнув на асфальт, заботливо, с придыханием подметенный бесконвойниками – «бесами», я энергично направился к ближайшей остановке общественного транспорта. На секунду задержавшись, оглянулся, не мелькнет ли (хотя знал, что не мелькнет) до боли знакомое табло. Нет, не мелькнуло! Красных (козлов) всегда выпускают на свободу раньше, чем обычных зеков, не хотят эксцессов на прилегающей к учреждению территории. И правильно делают, уж слишком много вопросов у меня к одному вязаному – сволочи. Уж так много, уж так много, сука, вопросов…

Искренне подивившись дальновидности нашей троишной администрации и успокоив себя тем, что все равно найду гниду, заскочил в подъехавший автобус.

Ретивая кондукторша, полная женщина лет пятидесяти с очками на носу, целенаправленно доковыляла до меня и монотонным голосом пропела:

– Ну и… Проезд оплачиваем. – для убедительности приоткрыв болтающуюся на пузе сумку.

Отогнув полу куртки, я тожественно извлек из широких штанин новенькую хрустящую бумаженцию с моим фейсом и печатями только что покинутого заведения. Громко, чтобы слышал весь автобус, произнес:

– Вот, уважаемая. Справка об освобождении!

Дающая, к слову сказать, право бесплатного проезда на пару дней (весьма своевременная забота государства). С удовлетворением оглядел лица разных возрастов полов и национальностей, синхронно повернувшихся в мою сторону. Кривая усмешка пробежала по моим губам – люблю быть в центре внимания … «как будто в бурях есть покой». Внимания – да! Но! Не со стороны правоохранительных органов. Меж тем, внимательно оглядев меня, головы одна за другой вернулись в исходное положение, в автобусе установилось психоэмоциональное равновесие и лишь одна бабка на заднем сидении проквохтала своей случайной соседке: «О господи! Вот это рожа! Такому человека убить, что высморкаться…»

2.

Первое утро на свободе началось как полагается, ласковый луч весеннего солнца заставил-таки раскрыть глаза. Сладко потянувшись на непривычно большом после панцирной шконки диване, я с удовлетворением осознал, что нахожусь по нужную, на сей раз, сторону забора. Чертовски приятное ощущение! Вставать не хотелось, но нужно было навестить местного участкового. Как под учетный элемент я был обязан в течение трех суток отметиться в опорном пункте. Засвидетельствовать – так сказать. Так чего тянуть. Попив привычно-крепкого чаю, оделся и направился по указанному адресу.

Автомобиль с шашечками добросил меня до ближайшего опорного пункта. Водила оказался свой парень, и, узнав, откуда я намедни прибыл, денег с меня брать не стал. У двери с надписью «капитан Ерохин» остановился, но входить не торопился по причине того, что в кабинете, кроме хозяина, уже томился какой-то бедолага. В приоткрытую дверь был виден его бритый череп с ярко красным гребнем точно по центру, кожаная в клепках куртка и серьга в ухе в форме креста, неизвестной мне символики. Самого капитана видно не было, зато слышался его гнусавый голос:

– Вот посмотри Комаров, ну что ты тут пишешь? Судя по твоей писульке тебя не наказывать надо, а прямо на доску почета сразу вешать – ими гордится район! Послушай, что это! «Прогуливаясь без определенной цели, в районе дома 15, по Кемеровской, неизвестным был послан нах…! Как человек высоких нравственных устоев не смог пройти мимо вопиющего (в прямом смысле слова) безобразия, посему среагировал мгновенно – вырвал у неизвестного, впоследствии оказавшимся дворником Сосункевичем М.И., лопату и тыльной стороной ее лезвия нанес около 6-8 ударов по голове и спине негодяя. По поводу заявления Сосункевича о том, что ударов было больше, поясняю, это ложь, так как лопата сломалась уже после 7-8 удара, и преследовал я его (якобы полтора квартала) уже с одним черенком. Объясняю свой поступок тем, что в моем круге общения, выражение «пошел нах..» свидетельствует о крайней степени неуважения. В содеянном не раскаиваюсь и прошу, чтобы гражданина Сосункевича М.И. после прохождения реабилитационного периода наказали хотя бы в административном порядке.»

– Енто что, Комаров?! Ты хоть понимаешь, что это тяжкие телесные! – продолжал участковый. – Я ж тебя закрыть должен.

– Ладно, ладно начальник! За что закрыть то? У меня и так условка по сфабрикованному делу.

– По сфабрикованному? Да ты вообще оборзел! А марихуану в твоем жигуле нашли, хочешь сказать подбросили?

– Да не-е, – панк выпрямил спину, – У моего корыта до меня по ПТС-ке 4 хозяина было, походу кто-то из них заныкал. Че ты меня паришь, начальник, вон у Бройлера вообще противотанковое ружье в гараже нашли и ничего, сказал, что дед с войны притащил. Говорят, до самой смерти смазывал, ждал, что коммуняки раскулачивать придут. А меня за козла какого-то упаковать хочешь. Где справедливость?

– Ладно, хватит! – участковый зашелестел бумажками. – Дельце твое я похерю, но не бескорыстно, конечно. – Мент вперился своими глазами в Комарова. – За это сольешь мне братьев Растамбековых и всю их бражку – чем дышат, откуда запчасти к ним поступают, ну не мне тебя учить, родимый! Сроку неделя, мне в среду отчет писать о проделанной работе. Усекаешь? Только смотри, чтоб не как в прошлый раз с армянами!

«О-о-о! Так Гребень-то здесь не впервой» – просек я, отодвигаясь от дверного проема. Дальнейшее меня не интересовало, и потому я углубился в изучение висевшего в коридоре плаката «Ими гордится район». Ни одного знакомого фюзеляжа не увидел, карточки стукача Комарова, к слову сказать, тоже не было, хотя район, по всей видимости, им все- же гордился. По крайней мере, какая-то его часть. Наконец, панк вышел из кабинета, расчесав свой багровый гребень об верхнюю часть дверной коробки. Даже не пригнулся! Во дает…

– Здравствуйте! Я к вам и вот по какому вопросу. – я протянул менту справку об освобождении. Участковый, не здороваясь, взял бумажку, бегло пробежал и начал рыться в столе. Вскоре на свет появилась пухлая пыльная тетрадь. Он долго перелистывал ее, водя по исписанным страницам желтым, прокуренным пальцем и шевеля толстыми губами. Наконец злорадно вскинул на меня глаза:

– Кубарев Александр Николаевич, 1969 года рождения, клички Куба, Кубинец, Ферзь. Надо-ж, Ферзь! – ментяра вскинул на меня глаза.

– Черный Ферзь. – пришлось нехотя поправить мне.

– Дак оно ясно, что Черный. Далее, активный член Федотовской преступной группировки, неоднократно судим, последний срок – статья 148-ая – вымогательство, три года.

– Так, а по ней нынче меньше не дают, начальник. – посетовал я.

– Присаживайся, – предложил капитан, – Как жить собираешься? На старое, надеюсь, не потянет! Мне на районе злодеи не нужны, своих хватает! Так что не вздумай! И чтоб каждую неделю ко мне на отметку – трезвый, побритый, опрятный! Мент постучал пальцем по тетрадке. – Усекаешь?!

Я выдержал мхатовскую паузу, под столом разглядывая его черные туфли, потом медленно поднял глаза и, чуть подавшись вперед, вылупился исподлобья в зенки капитана:

– Выговорился? Теперь я скажу. Мы с тобой оба знаем, что я птица не твоего полета и даже не твоего ведомства. Ты лучше вон – бакланами да кухонными бойцами занимайся, да плакатики оформляй, спать будешь спокойнее. По поводу наших с тобой теплых встреч – сегодняшняя последняя, ты увидишь меня еще только в одном случае, если лично мне что-то от тебя понадобится. Но я бы на твоем месте не надеялся. Мой визит сегодня – это визит уважения к нашему гуманному законодательству, давшему мне, по относительно тяжелой статье всего три года и, если хочешь, к тебе лично. Но на большее не рассчитывай! Освободился я по звонку, надзора за мной нет. Будешь пакостить – приму меры, уж сам домысли какие. Ну, не буду мешать…….

Я встал, протянул руку, забрал из застывших пальцев онемевшего мента свою справку и со словами: «не беспокойтесь, провожать не надо» – вышел в полумрак коридора. Меня, действительно, никто не провожал.

Метров в трехстах от ГОМа вдруг увидел панка Комарова, жадно, из горла, хлебавшего пиво возле какого-то ларька. Вылакав всю бутылку, он отбросил пустую тару в сторону, сунул в пасть сигарету и стал хлопать себя по карманам, видимо в поисках зажигалки. Ничего не найдя, вылупился на меня: «Слыышь! Дай-ка прикурить». Я сунул руку в карман, будто ища зажигалку и, подойдя к нему, резким ударом пробил стукачу печень. Панк сложился вдвое, сигарета отклеилась от нижней губы и упала на землю. Из распахнутой пасти вместе со слюной вырывался клекот. Я бы, конечно, мог объяснить Комарову, что во времена моей тревожной юности стучать было не хорошо, я бы даже сказал вредно. По большей части для здоровья. Но не стал. Вместо этого провел рукой по его гребню, тут же радостно заигравшему в солнечном свете всеми цветами радуги, затем, словно опомнившись, брезгливо обтер руку о его клепаную кожанку, бросил панку под ноги коробок спичек и побрел восвояси.

3.

Возле дома сразу срисовал подозрительную «девятку». Что-то с ней было не так. Не могу объяснить, у ментов это называется интуицией, у зеков – чуйка. Короче чувствовал я, что не зря она здесь, возле моего подъезда. Поравнявшись, постучал по тонированному стеклу, оно опустилось. На меня смотрели две пары наглых, красных от марихуаны, судя по запаху из салона, глаз.

– Не меня пасете бойцы?

– Кто пасет, тот пень грызет! А ты Куба?

– Ну, я.

– Тебя Федот старший хочет видеть. Поехали?

У мусоров отметился, теперь блатные на чай зовут. Чудны дела твои, господи! А может не на чай? С этими мыслями я сел в машину. Один из бойцов протянул мне дымящуюся «беломорину», я сделал несколько быстрых затяжек и, задержав дыхание, вернул штакетину, благодарно кивнув головой. «Трава» была неплохая.

Девятка остановилась во дворе 33-ей школы. Мои сопровождающие подошли к отдельному крыльцу с надписью «Бассейн» и постучались. Дверь приоткрылась на расстояние цепочки, и в проеме мелькнула лысая голова. Цепким взглядом изучив присутствующих, и задержавшись на мне, лысый закрыл дверь и снова открыл ее, но уже без цепочки.

Мы зашли внутрь и двинулись по выложенному кафелем узкому коридору. Я с детства помнил этот бассейн, со времен моей учебы внешне практически ничего не изменилось, разве что братья Федотовы – Сергей и Саша сотоварищи, стали использовать его не совсем по назначению. Так и повелось, утром-днем детишки плавают, занимаются в две смены, а вечером братва собирается и вопросы свои решает. Среди посвященных бассейн 33-ей школы именовался «База». И ничего, что утром уборщица баба Тома вылавливает из воды презервативы, работа у нее такая. Ведь уборщица же…

Коридор расширился и плавно перетек в большой зал со стометровым бассейном. Я огляделся, несколько человек шумно бултыхались в воде, остальные не менее шумно толпились у большого стола с водкой, сигаретами и закуской, стоявшего тут же у края бортика. В помещении стоял гам, а эхо многократно усиливало и без того громкие звуки. Братва отдыхает. Хотя, если присмотреться, некоторые из присутствующих имели к братве весьма и весьма посредственное отношение. Вдруг один из столующихся повернулся в мою сторону, замахнул из пластикового стакана и, шатаясь, направился ко мне.

– Глянь, братва! Сам Кубинец к нам пожаловал! Ну как сиделось? Не жало, не терло, не икалось? Может, водочки? Лысый, налей-ка нам с Саней.

Я помнил его – Леша Филон. В бытность свою наперстки крутил на «толчке». Лохотронщик – сукин сын! Гляди-ка, поднялся – цепь на худой шее грамм на триста, гайка на пальце, да еще это барское – налей-ка нам, Лысый! А глаза те же. Глаза не врут. Трусливо-мышиные. Смотрит, ждет реакции. Бойся меня, сучонок. Бойся, шестерка Федотовская! А может и Федот Серега решил мне таким образом проверку организовать. Уж не постарел ли!? Уж не потерял ли хватки!?

– А может в западло тебе с братвой-то выпить, а, Куба? – бывший наперсточник со стаканом в руке был уже в шаге от меня. – Может стремно за одним столом с порядоч……

Договорить он не успел. Нет, бить я его, конечно, не стал. Зачем? Вместо этого схватил за ухо, и с силой вывернул до хруста. Наклонившись ко второму, пока здоровому уху и шепотом, медленно:

– Ты с кем это, сявка, сейчас разговаривал? Забылся что ли? Так я напомню! Может тебе по старой памяти пару ребер сломать?

– Саня, Саня, отпусти! – заскулил лохотронщик, – Бес спьяну попутал! Давно тебя не видел, вот на радостях и позволил лишнего, а так-то ты знаешь, что я, я… я … к тебе всей душой, да и братва т-т-т-т-т-тоже…

Я отпустил филоновское ухо. Оно было большим и синим.

– «Узнаю, узнаю брата Колю!» – раздался за спиной знакомый баритон Федота старшего. Я обернулся, Сергей, старший из братьев, протягивая руки, шел мне навстречу. Мы обнялись. Без теплоты, правда, но и без холода.

– А ты, Серега, пополнел чуток, – сказал я, оглядывая авторитета, а так, такой же, как три года назад.

– Да, и ты, брат, тоже мало изменился, седины добавилось разве что. Ну, пойдем ко мне в апартаменты, отметим возвращение твое.

Мы вошли в небольшой кабинет. Посреди стоял журнальный столик, уставленный всякими заграничными яствами. По центру, возвышаясь над продуктовым изобилием, торчало несколько бутылок со спиртным. Я плюхнулся на кожаный диван, закинув ногу на ногу, Федот сел напротив, закуривая сигарету.

– Ну, как, брат, сиделось?

– Спасибо, Серега, тебе, как и многим пацанам благодарен, что не забывали меня. Ни в чем практически не нуждался. Вот костюмчик только, – я взял двумя пальцами за ткань своей одежки. – Простенький больно. Но ты не обессудь, если глаз режет, свой пришлось братве в лагере оставить. Им там нужнее. А я уж в чем придется….

– Да брось ты Саня! И не благодари, то дело святое. Ну, а как на «тройке» нынче? Слыхивал, строем в столовую ходят, маршируют, песни поют!

– Кто марширует, а кто нет, да ты и сам знаешь. Нет Серега, на тройке нормально. Вот помню первым сроком на Шестерке – это таки да! Там на общем режиме, как в лагерь поднялся, мусора сломать по началу пытались, но потом, видя, что бесполезно, отвязались. Но почки до сих пор болят. Да и Дима Тягач сильно с воли тот раз помог, спасибо ему, пару особо ретивых блюстителей на больничную койку отправил – бояться стали, стороной обходить. Не замечать – я бы сказал. Кстати, а где он? Надеялся с тобой его увидеть, вы же вроде как вместе работали. А по поводу тройки брат, плохого не скажу…

– Вот по поводу Тягача я и хотел с тобой покалякать, но чуть позже. Давай выпьем – закусим, торопиться нам некуда.

Федот затушил сигарету и начал разливать по рюмкам водку.

– Давай, с возвращением, – мы, не чокаясь, выпили. Напиток был высшего качества и пился легко. Я с интересом повертел бутылку в руках, водка называлась «Абсолют».

– Да-а, при мне-то такого продукта еще в продаже не было. Ну, а у вас как дела? – спросил я.

– Да ничего, живем помаленьку. Колю Кино три недели как застрелили. Слыхал небось? Прямо на пятаке у ДК «Нефтехимик». Там пацаны его с ним были, начали шмалять в ответ, даже вроде как стекло заднее на их жигуле высадили, но те все-таки снялись.

– Слыхал. Не нашли еще?

– Нет, ищем. Смотреть страшно было, мозги по всему капоту на его шевролюхе. На ментов надежды мало, братва сама шевелится по этому вопросу. Кино порядочный был пацан, таких единицы. Даже враги его уважали. Мы на девять дней на том месте, где это все случилось, поминки устроили. Машин пятьдесят было. Наливали всем, кто мимо проходил за помин души. Гаишникам пришлось движение на пару часов перекрыть у ДК. На том пятаке и сейчас цветы свежие лежат.

– Да, жаль пацана. Я-то его близко не знал, так привет-привет, знакомые общие там кое-какие были. Нигде дорогу друг другу не переходили. Но наслышан тоже о нем много хорошего.

Мы минут сорок болтали, вспоминая старое, кто кого давно или недавно видел, кто на свободе, кто нет. Потихоньку потягивали «Абсолют», курили. Когда Федот в очередной раз наполнил рюмки, в дверь кто-то постучал. Хозяин кабинета бросил, не поворачивая головы – входите. В дверь ввалились два лысых бугая, один из них, увидев меня, тут же добродушно ощерился своим золотым «штакетом» и полез обниматься. Это были два неразлучных друга Чук и Гек. Они дружили с детства, никогда не расставались, даже сидели на «четверке» вместе, и были чем-то похожи друг на друга внешне (отсюда прозвище), как двое из ларца. Свирепые с виду, на самом деле они были добродушные увальни, для своего круга общения конечно… Их даже звали одинаково – Коля и Коля.

Отвечая на медвежьи объятия двух братков, я ни капли не сомневался в том, что радость их искренняя. Вдоволь наколотившись своими ручищами по моей спине, пацаны уселись на свободное место.

– Ну че, какие дела? – спросил Федот.

– Да ни че, Серега, «паджерика» вон загнали делать. Обещали к субботе выкатить.

Федот вдруг закатился диким смехом, тыча пальцем в «близнецов». Я непонимающе уставился на него. Чук немного обиженно процедил:

– Серый, да хорош уже гоготать, сколько можно-то.

Но Серега успокоился не сразу:

– А ты, Колян, расскажи, расскажи Сане! Куба, хочешь поржать? Давай, рассказывай, кому говорю.

И Коля – Чук начал нехотя свой рассказ.

– Дело было так. Часов в одиннадцать вечера было уже темно. Два неразлучных друга от нечего делать стояли на своем Мицубиси Паджеро у какого-то ларька в одном из районов нашего сибирского города. Чук выковыривал из золотых зубов остатки только что съеденного шашлыка и изредка плевался в окно. Гек недовольно косился на него.

– Говорил же тебе, что здесь шашлык беспонтовый, а ты один хер в этом ларьке всегда покупаешь. Надо было к Карену на «Восточку» ехать, любой козел в «Букварях» знает, что у него лучшее в округе мясо.

– Да не гони, братан, нормальный шашлык. А Карен твой в маринад мало перцу кидает, поэтому у него и не беру.

– Карен перцу не кладет? Да я сам видел, целый кулак на ведро высыпал! При мне было, отвечаю!

– Не кипятись, Колян. Говорю: мало кладет – значит мало, а вот здесь в самый раз. Че ты споришь постоянно? Вот сколько тебя помню – ты всегда со мной споришь. Ты и в школе мне не верил, что Рашпиль наш учитель рисования – педик.

– А ты- то откуда знаешь? – Гек вылупился на своего побратима. – В натуре что ли педик? Да байки это все! Не верю.

– Ну, вот опять споришь. А то, что Светка с….

Вдруг приблизительно в квартале от ларька, где находились спорщики, сухо щелкнул одинокий выстрел, прервавший их воспоминания.

– Во! С «тэтэшника» шмаляют, – напряг слух Чук.

– Да ты че в натуре не слышишь ни хрена? С какого «тэтэшника»?! С «макара» влупили – уши промой!

– Не, у Макара звук другой, че я не знаю, что ли.

– Забьем! – Гек аж подскочил на водительском сидении. – На блок «Мальборо»!

– Да без базара, – Чук протянул свою лапищу.

Через минуту оба неслись к предполагаемому месту выстрела.

– Говорю, на «Весне» шмаляли!

– Да не-е, на «Дружбе» по ходу.

– Опять споришь!

– Да пошел ты!

Наконец между домов стал виден свет милицейских мигалок. «Паджеро» подкатил вплотную к ментовской машине, и друзья выбрались наружу. На земле, в луже крови и еще непонятно чего, валялся жмур, обычное, к слову сказать, явление для данного времени суток в этом районе. Невдалеке, прислонившись к стене, сидел еще один участник событий, а суетливый врач из скорой, постоянно ворча, перевязывал ему голову. Вокруг жмурика валялись какие-то куски ни то железа, ни то пластика, – в темноте разобрать было трудно. Мент, с погонами капитана, диктовал под запись какому- то молодому очкастому ботану, а тот при свете фар старательно записывал.

– По утверждению свидетеля – гражданки Голиковой Н.И., между ее сожителем, гр. Горобцом Е.Г., и гражданами Алибековым М.Х. и Алибековым В.Х. произошла ссора, предположительно на почве ревности. В ходе которой Горобец Е.Г. нанес Алибекову М.Х. удар по голове магнитофоном «Днепр», отдельные части которого находятся тут же, – капитан пнул кусок пластмассы. – Это можешь не записывать. После этого брат Алибекова М.Х., Алибеков В.Х. произвел единственный выстрел в голову гражданину Горобцу Е.Г., далее обозначенного как потерпевший, и скрылся с места преступления. Вследствие чего потерпевший Горобец Е.Г. скончался на месте. Понятые, подойдите сюда, расписаться надо.

– Эй, служивый, – позвал капитана Коля-Чук, – Ствол-то чурка с собой уволок или на месте сбросил, как полагается?

– Чего-о? – капитан подозрительно повернулся к братанам.

– Я говорю ствол. Ну, с которого этого придурка завалили, нашли уже или нет еще?

– А тебе-то какая печаль? – капитан уже с явным интересом разглядывал друзей, – Филипенко, ну-ка, прошманай-ка этих двоих, больно рожи их знакомы. – Уж ни с доски ли почета!

– Да ты что, начальник, с какой доски, мы здесь так, случайно оказались в натуре, выстрел услышали…

– Выстрел услышали и добивать приехали?! – вступил в разговор прапорщик Филипенко. – А ну-ка руки на капот! Ноги шире! Шире говорю!

Чука и Гека ошмонали. Ничего, правда, не нашли, но для выяснения, доставили все же в Советский РОВД, продержали до следующего вечера, выгребли все деньги и отпустили.

Спустя сутки, под вечер, примерно в то же время, притормозили у того же ларька.

– Будешь шашлык? – спросил Коля-Чук у Коли-Гека.

– Да пошел ты со своим шашлыком, целый день потеряли эксперт-баллист хренов!

– А все-таки ТТ это был. Я у прапора потом вынюхал. Так что блок с тебя!

– Да какой ТТ! Что я «макара» от «токарева» не отличу что ли!?

– Вечно ты в какую-нибудь историю влезешь! Сколько тебя помню, за что ни возьмешься, везде геморрой найдешь. Натура у тебя такая пакостная и споришь постоянно.

– Я геморрой нахожу?! А ты у нас прям агнец божий! Мне баба Клава до сих пор вспоминает, как мы в третьем классе ей балкон спалили, в горящие подбитые самолетики играли! Чья идея была, не помнишь?

– То в третьем классе. Я вообще по жизни говорю, вот спорить бы ни стал вчера, глядишь, ночевали бы в более приличном месте. А так весь бомжами провонялся!

Меж тем в ларьке попросили подождать немного, пока шашлык приготовится. «Братья» уже приготовились поскучать, а заодно и поспорить о чем-нибудь, как вдруг к ним подошел знакомый парень с соседнего дворика. Знакомого звали Геша Пенкин, или попросту Пеня.

– Здорово, пацаны! Может, добросите до тещи, моя послала морковки отнести. – Пеня показал на пакет под мышкой. – А то пешком долго тащиться придется.

– У тебя же теща на «Весне» живет, – уточнил Гек, – Поехали, все равно делать не хер, как раз шашлык готов будет, пока катаемся.

– Да я туда и пулей обратно, – заверил Пеня, – Можете даже не глушить.

Через пару минут Паджеро въехал внутрь дворика и остановился у второго подъезда.

– Я пулей! – повторил Пеня и скрылся в недрах пятиэтажки.

В ожидании Чук снова предался воспоминаниям: – Помнишь, братан, Маринку с этого дома? В 98-й школе училась, Малька сестра.

– Ну помню и че?

Вдруг дверь подъезда, напротив которого стояла машина, с треском вылетела и упала на асфальт. Поверх двери лежал какой-то тип с козлиной бородкой в цветастом китайском спортивном костюме «радость лоха» и подавал слабые признаки жизни.

Братья переглянулись.

– Слушай, там Пеню не замесят до кучи?

– Да не, он в первый подъезд пошел, а мы у второго.

Между тем, вопреки всем ожиданиям, «козлобородый» воспрял, вскочил на ноги и ломанулся в зияющий дверной проем подъезда, из которого только что «вышел». Близнецы с интересом уставились ему вслед, нетерпеливо ожидая продолжения. Оно не заставило себя ждать. На сей раз вместе с первым фигурантом на улицу вывалились еще три персонажа. Один пинал беднягу, второй бил по голове кухонной скалкой, а третий просто шел сзади, сжимая в руке пустую бутыль огромных размеров из-под чего спиртного, видимо, выжидая момент. Все это сопровождалось отборным матом в обоих направлениях. Когда первые двое, немного утомившись, расступились в стороны, третий прицельно опустил свою бутыль на лысый череп козлобородого. После чего тот сразу потерял интерес к происходящему и стал медленно оседать на асфальт. Посчитав свою миссию законченной, троица синхронно развернувшись, в том же порядке направилась обратно. Но не тут-то было. Откуда-то из-за машины раздался крик: «Стоять!» и на импровизированную сцену, освященную подъездным фонарем, выскочили еще двое. Один был в семейных трусах и тельняшке, а второй голый по пояс и в сланцах на босу ногу. Видимо, компенсируя недостаток одежды, спину его украшал татуированный орел, отдаленно напоминающий ворону. Татуированный выскочил на середину пятака и заверещал, наслаждаясь своим голосом: «За Батона завалю с-сучара!!» В его руке блеснула самодельная заточка. После прозвучавшей непонятно к кому конкретно адресованной угрозы из недр подъезда вынырнула упомянутая ранее троица, но уже в сопровождении свежих участников. Перевес сил был явно не на стороне тельняшечно-татуированных друзей козлобородого. Зечара с гербом на спине видимо остро осознал это, несмотря на алкогольно-никотиновый дурман в глазах, но было уже поздно. Толпа ринулась на двоих обреченных. Выбили заточку из рук зека, вытряхнули его из сланцев, кто-то уже пинал обмякшее тело в тельняшке и трусах.

Чук и Гек заворожено наблюдали за стремительно развивающемся сценарием, предвкушая как они после будут гоготать, вспоминая сегодняшний вечер. Как вдруг кто-то из толпы, видимо войдя в раж, швырнул кровоточащего зека на капот их паджеры, не переставая при этом месить его костлявое туловище. Налет равнодушия и веселости мгновенно слетел с физиономий «близнецов».

Двери паджеры распахнулись и явили на свет двух чудо-богатырей – Пересвета и Ослябю (Чука и Гека). С этой секунды в сражении наступил переломный момент. Первым, и это справедливо, пострадал тип, опрокинувший татуированного зека на капот джипа. Чук резко развернул его и ударом своего каменного лба с хрустом сломал подонку переносицу. Тип померк и исчез с поля зрения. Второй и третий пострадавшие синхронно повалились от мощного бокового, причем справедливости ради стоит отметить, что изначально Чук метил в нагло выпиравшую челюсть третьего, а второй возник на линии огня совершенно случайно, крайне неудачно вынырнув откуда-то снизу. Краем глаза Чук видел, как слева от него мощный торс Гека врезался в толпу, и тут же под его ногами образовалась куча-мала из поверженных вражеских тел. В стане противника наметилось смятение, передние ряды дрогнули и стали пятиться к неожиданно ставшей неприлично узкой подъездной двери. Те, кто не успел эвакуироваться, остались лежать на асфальте с травмами различной степени тяжести. Остановившись, наконец, и оглядев поле боя, братовья обнаружили, что вокруг них нет никого ни то, что представляющего опасность, а хотя бы подающего признаки жизни. Один только зечара с орлом на спине слабо подергивался на капоте паджеры. Чук уже было направился к машине с явным намерением сковырнуть ублюдка, как вдруг двери балкона на третьем этаже распахнулись, и при оконном свете «близнецы» увидели двух чурок в обнимку с лохматой бабой и двух персонажей, из числа умудрившихся ускользнуть с поля брани. Один из «выживших» тыкал пальцем в сторону братьев и что-то шептал небритому чурбану на ухо. И тут только Гек разглядел, что уже где-то видел эту бабу и того чебурека с перебинтованной башкой, изначально в темноте, принятой за чалму. И видел вчера!

– Братан, да это же вчерашние чучмеки Алибековы или Растамбековы, хер их разберет, а эта шмара – вдова того терпилы.

– Да ну на!

Между тем один из Алибековых выхватил пистолет Макарова и пару раз шмальнул непонятно куда.

– Я ж говорил Макар, а не ТТ! – успел сказать один из здоровяков, но его перебил выкрик на ломаном русском.

– Лави шайтан граната!

И прямо под ноги Чуку с Геком упала лимонка и неспеша покатилась в сторону машины. Не сговариваясь, два Коли нырнули рыбкой в кусты и затихли, закрыв головы руками. Граната меж тем закатилась прямо под днище автомобиля, раздался взрыв – Паджерик подпрыгнул на четырех колесах, по земле и по стенам пятиэтажки забарабанили осколки. От мощного толчка татуированный зэчара сполз-таки с капота и распластался на земле что-то мыча. Возле его расплющенной морды упал оплавленный дымящийся сланец.

Медленно подняв головы, братки огляделись. Встали, ощупали себя – вроде целы. Где-то вдалеке надрывно завыла ментовская серена.

– Пора сваливать. – подытожил более смышленый Чук.

Гек пинком отшвырнул корчившегося перед машиной зека и запрыгнул за руль. Его побратим влез в другую дверь. Машина – О чудо! – завелась и медленно, на трех ободах и одном, каким-то образом уцелевшем колесе, со скрежетом покатилась с поля боя. Из первого подъезда вдруг выскочил Пеня и замахал руками.

– Стойте-стойте! – заскочив на заднее сидение, поблагодарил.

– Спасибо, пацаны, выручили! – братья переглянулись. – Не за что!

Коля Чук закончил свой рассказ. Мы с Федотом надорвали животы от смеха. Близнецам было не особо весело, и они просто немного обижено лупали на нас глазами. Наконец, вдоволь напотешавшись над братками, Серега отпустил своих подчиненных. Еще раз тепло обнявшись, я простился с Колянами и вернулся к бутылке с Абсолютом.

4.

– Ну что, может о деле поговорим? – трезвыми глазами посмотрел на меня Федот.

– Слушаю тебя, брат. – я, к сожалению, был не так трезв, как хотелось бы. Сказывалось долгое, в том числе и алкогольное, воздержание.

Сергей погремел ключами в большом, еще совдеповском сейфе и, вытащив небольшой, но тяжелый пакет, протянул мне. Я развернул его, уже понимая, что именно увижу, и не ошибся. В моих руках, приятно радуя своей восьмисотграммовой тяжестью, поблескивал пистолет Макарова с полной обоймой.

– Сохранил-таки! Спасибо, Серега! Никто не пользовался в мое отсутствие? – я бросил короткий взгляд на собеседника.

– Обижаешь! – Федот потянулся бутылкой к моей рюмахе, но я сделал знак, что мне пока достаточно.

– Давай лучше о деле.

– Да ты не все из пакета вытащил. – Серега потянулся и вытряхнул на стол все содержимое – три обоймы для Макара по восемь патронов каждая, десять стодолларовых бумажек, связка ключей, по-видимому, от квартиры и еще одна связка, на сей раз от какой-то модели жигулей, судя по болтавшемуся на них брелку. Видимо почитав в моих глазах немой вопрос, Федот-старший пояснил:

– Штука баксов тебе на первое время. Будет бабло и желание – отдашь когда-нибудь. Не будет того или другого – забей. Ключи от съемной хаты, ты же сегодня у матери ночевал. Кстати, как она?

– Нормально, постарела немного, а так все в порядке, спасибо.

– Ну вот. Оплачена на три месяца вперед, дальше сам платить будешь или поменяешь. Макар твой, если не забыл, как пользоваться, а это – Сергей потянулся за ключами от машины. – Оплата за предстоящую работу. Решишь вопрос – «Восьмерка» твоя.

Я понемногу начинал трезветь.

– Кого надо убить? – моя шутка не нашла отклика, и на лице моего собеседника не дернулся ни один мускул.

– Никого. Нужно просто решить вопрос с одним человеком. Ты же в близких с Тягачом?

Ах вот оно что. Что-то у них там не заладилось. Что-то братья Федотовы не поделили с таким же, как они, криминальным авторитетом и моим другом Димой Тягачом.

– Да я-то по простоте душевной до сегодняшнего дня считал, что и ты с ним в близких, Серега… Какая кошка между вами пробежала?

– Да как-то само по себе все вышло. Потихоньку отдалялись, отдалялись, а по концовке чуть ли не врагами стали. У тебя-то с ним ровно. В лагере вместе даже пересекались.

– Давно это было. На Шестерке первой ходкой. Да и всего на пару недель его застал, ему освобождаться уже, а я только этапом в зону пришел. Но помог он мне сильно. Век не забуду. И перед моими глазами ясно встали те пару недель той осени, которая была не самой легкой в моей жизни………

5.

Осень выдалась холодной, снега почти не было, а морозы уже стояли за двадцать. Автозек, как всегда, утрамбовали по полной, на последних пару-тройку человек, по нерасторопности не влезших в битком набитый крытый кузов, спустили собак. Просто чуть ослабили поводки, и откормленные доберманы слегка потрепали телогрейки и штаны бедолаг. Сразу все поместились, даже место еще осталось. Конвоир захлопнул «робот»– решетку, и через какое-то время машина тронулась.

Я-то, наученный рассказами старожил, в момент заполнения автозека сидельцами постарался принять более-менее усидчивое положение. Главное, чтобы ноги не затекли в неудобной позе, тогда при выгрузке – хана! Мусора оторвутся от души. Справа, слева, сверху и откуда-то еще на меня нависали – давили руки, ноги, головы и прочие части тела моих товарищей по несчастью. Старались не разговаривать. Каждый думал о том, что ему предстоит пережить в обозримом будущем. Примерно через полчаса ноги все же затекли. Попытка пошевелить ими, ни к чему не привела. У других, наверное, дела были не лучше, к тому же дышать было практически нечем. Наконец машина притормозила, раздался металлический лязг ворот. Нас запускали в «конверт»– предбанник любой зоны. Это еще не лагерь, но уже не свобода – огороженная железом со всех сторон площадка квадратов в триста. Интересно куда привезли сперва, – шестерка, десятка или восьмерка – общий? Снаружи слышался не умолкающий лай собак и голоса людей. Потом решетка открылась и молодой коренастый прапор скомандовал.

– Чью фамилию называю, выбегаем с вещами на выход. Кто затупит – огребется по полной. Шаг вправо, шаг влево – попытка побега! Всем ясно?

– Федорчук, пошел!

В самой гуще человеческих тел началось шевеление. Осужденный Федорчук с огромным трудом выбрался сам, а вот баул с вещами так и остался где-то в людской массе, в руках были только ручки. Бедняга не знал, что ему делать и растерянно смотрел то на конвоира, то на зеков.

– Пошел, кому сказано! – рявкнул прапор. И перепуганный сиделец прыгнул на онемевших ногах на улицу. Чей-то голос уже орал снаружи:

– Бегом! Бегом, ссука!

Тут же раздались сильные хлопки ментовских дубин по спине бедолаги и его болезненные крики, перекрывающие неистовый собачий лай. Мои соседи по автозеку непроизвольно съежились от этих звуков, все понимали, что каждому неминуемо придется пройти через все это.

– Сидоришин! – скомандовал прапорщик, и второй страдалец, правда с уцелевшим баулом, ринулся к выходу.

– Первоходов вызывают, – сидевший рядом со мной старый зек попытался размять затекшее тело. – Походу на Восьмерку привезли.

– Худаков! Карнаухов! Семашко! Рашидов! – звучала команда, и люди один за другим выпрыгивали в неизвестность. Мой бывалый сосед раздавал советы молодым, глядящим на происходящее перепуганными глазами.

– Как выпрыгнешь баулом голову и шею прикрывай. Главное, чтоб по башке дубиной не прилетело, а то калекой можно остаться. Барахло ежели разлетится – хрен с ним! Не тряситесь за него, зона что положено – сама даст.

Снаружи были лай удары и крики. Время, казалось, застыло на месте. Наконец последний «Восьмерошный» покинул железную будку, и робот снова захлопнулся. Стало значительно свободнее, и я попытался размять затекшие конечности. Лязгнули железом ворота конверта, и автозек двинулся дальше.

– Это еще что! Вот в Лабытнангах приемка, не сравнить с этой. – сосед усаживался поудобнее на освободившейся скамейке. – Весь этап целиком на больничку, кроме красных-козлов.

– А тебя, дед, как кличут-то? – спросил я, спокойный, несуетливый арестант начинал мне нравиться.

– Какой я тебе дед! Мне годов-то шестьдесят только. А ты – дед! Погремуха Утюг. Звать Михаилом.

– Так ты и в Лабытнангах успел побывать, отец?

– Где только не бывал. В Лабытнангах хуже всего было. Два раза хотел из жизни уйти, да бог миловал. Окошки без стекол в сорокаградусный мороз, батарея на стене фломастером нарисована. Крошки в кармане найдут мусора – попытка побега. Бьют до полусмерти, пока не обоссышься, потом в изолятор. А потом и в изоляторе долбят. Первый раз вешался – не вышло, а второй вскрылся – сил больше не было, кое-кое как откачали. Я когда понял, что жив остался – взвыл – хотел зубами вены порвать. Проклятое место! Страшное. Только сучня вязаная и выживает. Шерстяные, мать их! Так что, братцы, меня ничем боле не удивишь. Ни общим режимом, ни строгим, ни тем более дубинами мусорскими.

– А едешь то куда?

– На шестерку. На нее родимую. Куда ж мне еще с моими-то грехами.

– Я тоже на шестерку, отец. Будет туго – подходи, помогу. Куба меня кличут, а звать Саня. – я протянул деду руку. Впоследствии я часто вспоминал свое знакомство с Утюгом. С этим мудрым, уставшим, многое видевшим и перенесшим пожилым человеком. Он никогда не торопился, делал все взвешенно-размеренно, словно экономил движения. Лишнего не болтал, но и за словом в карман не лез, а чтобы матерился когда, так никто и не припомнит такого. Арестант старой закалки.

Автозек, меж тем, остановился, снова послышался лязг металлических ворот и собачий истошный лай.

– Кажись приехали. – дед подтянул свой тощий баул поближе. – Ну а ты чего дрожишь, ветеран карманной тяги? – обратился он к молодому побледневшему зеку, – Не робей! Прорвемся! – повернулся ко мне. – В осужденке со мной сидел, в три пять, первоход, а надо ж ты, строгача ввалили. Вот и трясется малой с непривычки…

Решетка распахнулась. Конвойный прапор начал называть фамилии.

– Кривошеев, Демидов, Горгадзе, Кубарев…….

Я спрыгнул с последней ступени автозека, и хоть и ожидал пакости, а уберечься не смог. Стоявший ближе всех блюститель резким взмахом дубины перебил мне ноги, и я растянулся на земле. Баул распахнулся, и по асфальту разлетелись книги, тетрадки и еще какой-то небогатый арестантский скарб. В ту же секунду на мое тело обрушился град ударов. Не менее пяти ментов долбило меня резиновыми дубинами, куда не попадя. Каким-то чудом удалось перевернуться со спины на живот и сгруппироваться. Удары посыпались теперь по спине. О том, чтобы собирать вещи не могло быть и речи, но примерно в метре я заметил выпавшую из баула книгу Высоцкого «Черная свеча». Превозмогая боль, по-пластунски, под ежесекундно опускавшимися на мою спину, плечи и ляжки дубинами, под яростный, до хрипоты, лай овчарок я дотянулся и прижал ее к груди. В глазах начало мутнеть.

– Хорош! Убьете! – раздался сквозь наползающий мрак чей-то голос. – Встать!

Удары прекратились.

– Встать, осужденный! – тот же голос властно обращался видимо ко мне. Но встать я не мог. – Подымите его. – двое конвоиров подняли меня и поставили на ноги.

– Я называю фамилию имя, а ты статью и срок. Потом бежишь вон к тому забору и садишься на корточки. – обладатель голоса с лейтенантскими погонами указал туда, где уже сидели на кортах, держа руки за головой, вышедшие ранее зеки. – Понял?

Я вяло кивнул. Лейтенант виделся мне в тумане.

– Кубарев Александр Николаевич 1969 года рождения.

– Статья 148 часть третья, три года строгого режима.

– Что-то маловато тебе насыпали, с таким-то послужным списком. Но ничего, наши опера разберутся, отчего такая несправедливая недоработка. Пошел к остальным. Бегом! А ты выводи следующего. – литеха обратился к дубаку, первому сбившему меня с ног. Сквозь начавший рассеиваться туман я успел разглядеть его. Это был плоскомордый толстый казах с погонами прапора. Он явно был доволен своей подлой уловкой, так дорого обошедшейся мне.

– Бегом, Кубарев! – дубина опять обрушилась на мою многострадальную спину, и, согнувшись под очередным ударом, я заковылял к остальным. Опускаясь на корточки, еще раз повернул голову, чтобы лучше разглядеть казаха-прапора.

– Не оборачиваться! – раздался окрик, и, не дожидаясь нового свиста дубины, я отвернулся.

– Лютует вохра. – пробормотал сидящий рядом грузин Горгадзе.

Когда весь «Этап» приняли, разрешили подняться с корточек.

–Берем вещи и следуем за мной. – приказал лейтенант и зашагал в сторону большого здания.

Зеки, прихрамывая вереницей, спешно потянулись за ним. Колонна приближалась к зданию, окрашенному в серые тона, это была так называемая «Дежурка» – ДПНК. Нас завели в большую прямоугольную клетку-стакан и закрыли на замок. Дежурный – равнодушный мужчина лет сорока, в чине капитана перебирал папки с нашими делами, два прапора терлись рядом с ним, один через плечо начальника изучал фотографии, другой заваривал чай. Зашел давешний литеха, снял камуфлированный бушлат и повесил его на вешалку. Зеки молча наблюдали за происходящим.

– Николаич, может начнем? – спросил лейтенант у начальника смены.

Капитан оторвал сосредоточенный взгляд от макулатуры с нашими делами и приказал:

– Зови Алдабергенова. – прапор, что стоял за спиной начальника смены, потянулся к микрофону громкой связи.

– Прапорщик Алдабергенов, срочно прибыть в дежурную часть.

Спустя пару минут дверь в дежурку отворилась, и появился толстый казах. Так же повесив бушлат на вешалку, он направился к длинному столу. Поверхность стола была настолько затерта, что даже в голове не укладывалось, какое количество арестантов прошло через него. Многие и многие тысячи.

– Начинай шмон, Серик. – капитан отодвинул от себя папки. – А то до футбола не успеем.

– Понял, Николаич! – казах потер руки и взял верхнюю папку. – Ну, хто тут первый? – Горгадзе! Давай сюда с вещами.

Прапор, который заваривал чай, подошел к клетке и открыл ее. Грузин лет тридцати протиснулся к выходу из клетки, и, неся перед собой баул, подошел к столу. Казах вытряхнул содержимое на стол. Тетрадка с ручками, станок для бритья, две пары трусов, полотенце, мыло, зубная щетка, еще какая – то мелочь.

– Что-то не богато живешь, генацвале. – жирный казах ощупал все швы в пустом бауле и положил его на стол. – Раздеваемся до трусов. Одежду и обувь подаем мне в развернутом виде. А вы запоминайте, в каком порядке идет шмон. – обратился он к вновь прибывшим, стоявшим в клетке. – Каждому повторять не стану.

Грузин в одних трусах стоял босиком на сером кафеле пола. Алдабергенов деловито перебирал его вещи. Закончив, скомандовал – приспустить трусы и десять раз присесть.

– Что? – не расслышал Горгадзе.

– Трусы говорю спускай и десять раз присесть. Что не ясно тебе?

Грузин ошалело покосился на стоявших в «Стакане» зеков, видимо не зная, что делать в этой ситуации. Это была его первая ходка, и он боялся сделать что-нибудь не так и уронить свое достоинство в глазах окружающих. С другой стороны, невыполнение приказа прапора могло быть чревато такими последствиями, о которых и думать не хотелось после такой «Приемки».

Казах медленно удивленно поднял глаза на почти голого зека.

– Ты че, слов не понимаешь? – рука потянулась за висящей на поясе дубиной.

– Не менжуйся, Биджо – раздался вдруг спокойный голос из рядов заключенных. – Ничего стремного в этом нет, обычный ментовской шмон. Сейчас все через это пройдем. – Я повернул голову в сторону говорившего и увидел Утюга, стоящего в первом ряду возле решетки.

– Это кто там пасть раззявил? – жирный казах метнулся к клетке, сжимая в руках дубину. Выудил из толпы старого каторжанина и выдернул его тщедушное тело наружу. – Ты че, старый, вообще страх потерял? – прапор резко замахнулся дубиналом.

– Отставить, Алдабергенов! – голос капитана резанул воздух. – Осужденный, вернуться в клетку. Пусть режимники потеют.

Чувствовалось, что начальнику смены не совсем приятны все эти процедуры, в отличии от жирного узкоглазого прапора-гондона, который испытывал явное удовольствие, унижая или избивая заключенных.

Утюг резким движением вывернулся из рук замершего Алдабергенова, и, направляясь к клетке, произнес:

– Благодарствую, гражданин начальник, старость и на воле не часто уважают, а в неволе и подавно. И вам, – обернулся к толстому казаху – Дай бог здоровьечка. И всем вашим родственникам до седьмого колена, и всем их родственникам, и родственникам их родственников…

– Ну старый! – прошипел сквозь зубы Серик. – Доберусь я еще до тебя!

– Лейтенант, продолжайте без меня. – капитан встал и, подойдя к вешалке, начал одевать бушлат. – Я в изоляторе. Деда не трогать. – посмотрел на прапора-казаха и вышел.

Шмон продолжился. Арестанты один за другим подходили к продолговатому, до желтизны затертому столу и выкладывали свои вещи. После осмотра одевались и становились в другую клетку у противоположной стены. Скоро очередь дошла до меня. Имущества со мной не было никакого, оно разлетелось по асфальту в «Конверте» во время приемки, уцелела лишь книга Владимира Семеновича. Но меня это не беспокоило. Барахло мое, наверное, уже штабные шныри раздербанили, растащили по своим мышиным норам.

– Ну что, Кубарев, злишься на меня? – маленькие, заплывшие хитрые глаза Серика смотрели изучающе. – Что молчишь? Наверное, хочешь мне в горло вцепиться, ну так давай, давай!

Я не отвечал, просто глядел, не мигая, на эту присосавшуюся к тощей арестантской холке отожравшуюся мразь ненавидящими глазами. Глядел и молчал. Думалось, что такими как этот урод не становятся. Таким надо именно родиться!

Первым отвел глаза прапор, видимо каким-то образом прочитав мои мысли, и процедил сквозь зубы:

– Ничего, тебе еще рога-то пообломают. Подожди немного. Следующий!

6.

Этап повели в «Карантин», – отдельно от остальных стоящий барак рядом с дежуркой. Рыжий шнырь по прозвищу Лопата выдавал матрасы и синие с полоской одеяла. Протягивая мне скатанные постельные принадлежности, он шепнул:

– Ты Куба? Привет тебе от Немца и Димы Тягача. Матрасик аккуратней разворачивай, там гостинец передали. Если че надо – черкнешь малявку, я перешлю по адресу.

Бросив на шконарь скатку, я развернул вещи, в одеяле был спрятан пакет. Недолго думая, вытряхнул его содержимое на кровать. Любопытный грузин Горгадзе присвистнул, глядя из-за моей спины. На одеяле лежало несколько пачек «Америки», килограммовый пакет листового чая, новые с этикетками трусы с носками и большущий шмат сала – непозволительная роскошь для лагерных стен. В одну из сигаретных пачек была вставлена свернутая трубочкой «Мулька», я развернул ее. Текст был следующий:

«Братан, рады видеть тебя в этих стенах, как бы глупо это не звучало. Сегодня встретиться не получится, а вот завтра смена «Бугая», попытаемся прорваться к тебе в карантин. От братвы прими небольшой грев, если что надо шуми через Лопату. Сильно не расслабляйся, после отбоя будут дергать в «безопасность», но нас-то с тобой брат этим не испугаешь, тем и живы. Так что держись. Мульку сожги. Ни пуха тебе. С уважением Саня Немец, Дима Тягач.»

Уловив тоскующий взгляд грузина, бросил ему пачку сигарет, тот поймал налету и с благодарностью в глазах произнес:

– Душевно тебе, биджо, с самого централа не курил.

Вторую пачку кинул на широкий стол–«общак», рядом положил чай и сало. После этого обратился к зекам, копошащимся возле своих шконок:

– Братва, заварите чайку, хоть тоску разгоним.

– Вот это дело! – тут же откликнулся Утюг. – А ну-ка, Малой, поставь-ка кругаль кипятиться. – обратился он к «Ветерану карманной тяги», доставая литровую кружку.

За чаем познакомились, разузнали кто да что, да за что. Всего этапом вместе со мной пришло на шестерку десять человек. Когда наполнили первый кругаль чифиром, старый каторжанин Утюг стал сзывать всех к общаку. Уставшая за день от всевозможных коллизий братва, с удовольствием рассаживалась по скамейкам вокруг стола. Лишь один из зеков не торопился и продолжал сидеть на своем шконаре. Приметив это, я сделал три глотка и, запустив чифир дальше по кругу, поднялся и подошел к нему. Внешность у арестанта была впечатляющая – высокий, широк в плечах, гордо поднятая голова и смелый взгляд. Но больше всего поражали глаза – умные, с небольшим хитроватым и одновременно добрым прищуром, казалось, видят насквозь любого.

– Тебя как звать-то, браток? – рядом опустился я на его шконку.

– Звать Дима. Погремуха Демид.

– Демид, Демид… Я пытался что-то найти в памяти. Погоди-ка! Ты случаем не Кости Китайца подельник?

– Он самый. – зек смотрел на меня приветливо.

– А я Куба. Саня. – и протянул руку. Рукопожатие было крепким.

– Тоже наслышан о тебе. Костя за тебя говорил, вы вроде кентовались.

– В осужденке вместе сидели, он как будто на «Четверку» поехал. Ну пацаны, вы молодцы, что могу сказать! Друг друга не топили на слежке, да и на суде держались достойно, а это редкость по нынешним временам. Так что уважаю, брат! А что к столу-то не идешь? С дороги не грех и чифирку глотнуть. День-то нелегкий выдался.

– Да не хочу вам аппетит портить. Красный я. Козел. По восьмерке прошлым сроком завхозом был.

Я немного смутился. Костя Китаец за своего подельника говаривал много хорошего, а вот про эту деталь умолчал. Может стыдно было, а может просто забыл. Да и не важно это.

– Ничего страшного, брат, лишь бы человек не дешевкой был, а Костя с гнилью да гадьем общаться бы не стал. А братва поймет авось, режим-то как никак строгий. Айда со мной. – хлопнул я Демида по спине. Мы поднялись и подошли к остальным.

– Бродяги! – обратился я к арестантам. – Человек прошлым сроком на должности завхоза состоял на восьмерке. Из скромности к столу сам не подошел пока я его не пригласил. Хорошо знаю подельника его Костю Китайца, с одной чашки ели в осужденке. Поступков гадских за ним не ведаю. Костя мне как брат и меня предупредил бы. Посему считаю не зазорным разделить с ним кружку чая, тем более в карантине. Ну а что рога запилил в козлятник, так всяк дорогу свою сам выбирает, не мне его судить. У меня все. Кто не согласен пусть выскажется.

По лицам я видел, что зеки, в большинстве своем прониклись моей речью и не против сидеть за одним столом с завхозом. Утюг же после особого режима и вовсе считал, что мое выступление было излишним: «Садись да пей, не дырявый и ладно!» Но первоход Горгадзе, видимо наслушавшись на централе «старших товарищей», сразу взъершился. Речь его была путанной, с легким южным акцентом.

– Че эта я с Казлом с одной кружки буду чифир хлебать! Да никто не скажет, что Биджо с завхозом полоскался! Вы че, баратва?

– Глуп ты еще, генацвале. – вмешался Утюг. – Не видел жизни лагерной. Наблатыкался на тюрьме, а сути не ведаешь. Меж тем каждый бывалый арестант знает, что от иного завхоза пользы больше, чем от зажравшегося блатного. Главное, чтоб человек был, а не гниль болотная – вот что важно. А кто он, завхоз или блатарь это его дело. Садись за стол, мил человек, и не держи зла на молодого, не по злобе он это, а от неграмотности.

Демид сел за общак, а Биджо, что-то проворчав на родном языке, потянулся за сигаретами. Зеки гоняли кругаль по кругу, балагуря о своем, об арестантском…

Часов в одиннадцать вечера прибежал штабной шнырь Деревянный (от фамилии Деревянко), вместе с Лопатой они зашли в помещение карантина. Штабной назвал несколько фамилий, включая мою, сказал одеваться и следовать за ним в дежурку. Зеки настороженно засобирались.

По дороге в штаб я с удовольствием разглядывал морозное звездное небо. На Централе такой возможности не было почитай месяцев двенадцать. Казалось, мелочь. А как много значит, когда лишен даже ее…

Нас, (меня, Демида, первохода-карманника Малого и мутноватого зека Тюменца Мишу по прозвищу Комар) заперли в том же стакане, что и несколькими часами ранее. Чуть позже, зачем-то еще впихали в клетку Биджо-Горгадзе. Я оглядел присутствующих. Кроме зеков в помещении находилось пять мусоров, ранее мною не виденных, и старый знакомый прапор Алдабергенов, позже я узнал его кличку – Шлемка. Зеки всегда остры на язык, а этот прицеп как нельзя лучше описывал внешний, да и внутренний облики прапора, саму его гнилую суть. Судя по остальным ментам, их массивным туловищам, жестким лицам и несколько другим (более дорогим) цветом камуфляжной формы, перед нами был весь цвет «Безопасности» или «Режима», как говаривали раньше. Осталось только рукава закатать. Из дежурной смены не было никого, лишь казах прапор не мог отказать себе в удовольствии поприсутствовать на столь увлекательном мероприятии. Я знал, что будет дальше.

Штабной шнырь занес в помещение ведро с водой и плавающей в нем тряпкой, с грохотом поставив его на бетонный пол. Высокий безопасник с погонами капитана взял в руки первое дело из кипы, лежащей на столе.

– Кумаринов. – прочитал он и поднял глаза, выискивая в кучке зеков похожего на фотографию в деле, затем спросил, глядя на Комара. – Ты что ли?

– Я, гражданин начальник. – отозвался осужденный.

– А ну-ка выйти сюда! – вдруг сорвался на крик капитан. – Отвечать по форме! Фамилия имя, срок, и так далее! Вас там в Тюмени, не обучали что ли четкости доклада?!

– Я, гражданин начальник, не местный. – зек торопливо выбрался из клетки, подбежал к безопаснику и вытянулся по стойке смирно. – Виноват, гражданин начальник! Осужденный Кумаринов Андрей Анатольевич 1965 года рождения, статья 158 ч 2, срок 4 года, начало срока 02.01.19.., конец 02.01.19…

– Так ты у нас вор Кумаринов? – капитан, так же быстро успокоившись, изучал послужной список сидельца. – Сколько всего судимостей?

– Шесть, гражданин начальник.

– Не вор он, крадун. – захихикал Серик на заднем фоне. – Воров в Обске нет. К Комару приблизился другой режимник в звании старлея, с резиновой дубиной в руке, и с угрозой в голосе спросил:

– Кто по жизни?

– Дак это…мужик я, гражданин начальник.

– Молодец! – лейтенант легонько пнул по ведру ногой. – Помой пол, потом к прапорщику заявление писать. – указал в сторону Серика-Шлемки. – И быстрее давай, видишь сколько еще желающих. – кивнул в нашу сторону. – Ждут не дождутся вступить в Секцию Дисциплины и Порядка!

– Как же, гражданин начальник, а полы-то зачем? Я ж это… и так мужик, режим уважаю…

Дубина со свистом опустилась на спину зека. Изогнувшись, он припал от боли на одно колено, затем попытался что-то сказать, но второй удар сбил его с ног.

– Выполнять команду, мразь! Массивная фигура режимника черной тенью нависла над тщедушным телом арестанта. – Здесь тебе не Тюмень!

Зек, все еще перекошенный от боли, схватил тряпку из ведра и трясущимися руками стал мыть пол возле шмонального стола, ежесекундно ожидая нового удара дубиной. Безопасник расхаживал вокруг него и указывал носком начищенного сапога.

– Лучше мой, ты что сам не видишь, что ли?

Осужденные наблюдали за происходящим из клетки, и на их лицах отражались смятение, страх и растерянность, а у кого и ненависть. На лбу у Горгадзе выступила испарина, он оглядывался на меня, как бы пытаясь понять, что в этой ситуации ждет его и как себя вести. Уловив немой вопрос во взгляде, я прошептал зеку:

– Не гони, Биджо. Если сомневаешься или чувствуешь, что не твое – не лезь, иначе здоровье оставишь. Правильный мужик в зоне полезнее ссученого блатного, запомни это, но решать все равно тебе!

– Ну ладно, достаточно. – старлей приподнял концом дубины подбородок осужденного. – Понял теперь куда попал? Так-то! А то привыкли на тюрьме в блатных играть! Подымай свою жопу и иди писать заявление в СДП. Бегом! Алдабергенов, принимай. – обратился режимник к казаху.

Кумаринов обтер об себя руки и суетливо заторопился к прапору Шлемке. Безопасник меж тем медленно подошел к «стакану» и, не торопясь, осмотрел всех по очереди, злые маленькие глаза безошибочно остановились на мне.

– Фамилия!

– Кубарев.

– Кто по жизни?

– Пацан я.

Мент резко обернулся к капитану.

– Боря, вот этот следующий! – и мне почти криком. – Выйти из клетки!

Где-то на заднем фоне Шлемка диктовал Комару текст заявления – «На имя начальника колонии… Прошу принять меня ………»

Я вышел и встал лицом к безопаснику. Капитан выудил мое дело из общей кипы и стал читать.

– Кубарев Александр статья 148 часть 3. Срок три года.

Старлей приблизил свое бульдожье лицо к моему.

– Блатной значит! Или наблатыканый? Режим приехал расшатывать. Че, здоровья дохрена? Сейчас исправим. Быстро мне доклад по форме.

– Кубарев Александр……– начал я.

– Громче! Не слышу! – заорал режимник.

– Кубарев Александр. – чуть громче зашевелил я губами.

– Еще громче, осужденный! Ты у меня сейчас так петь будешь, чтоб вся зона слышала!

– А ты его на растяжку поставь. – услужливо посоветовал со своего места Алдабергенов.

Остальные «Блюстители» смотрели на меня с неприкрытой ненавистью. В эту минуту подумалось – откуда в них эта врожденная злоба ко мне и таким как я? Несколько часов назад я никого из них не знал, ни капитана Борю, ни старлея, ни казаха–Шлемку. Так откуда?! И за что? За то, что я не такой как они? Откуда эта звериная жестокость, эти налитые кровью глаза, это нескрываемое удовольствие от унижения других, более слабых, не способных сейчас дать достойный отпор. Куда делся человеческий облик? Ведь у вас, наверное, дети, семьи есть… Вы после работы отмываете свои руки от зековской крови и идете к своим женам, матерям, дочерям? Даже я, преступник в глазах общества, не смог бы так. Так кто же тогда вы?

– Ну, с чего начнем процесс перевоспитания? – старлей хлопал дубиной по своей ладони, обходя вокруг. – С ведра? Осужденный Кубарев!

– Я.

– Взять тряпку в руки!

– Да пошел ты. – Я знал, чем все это закончится. Так к чему тянуть резину. Пусть уж быстрее начинают.

– Выполнять! – удар дубины обрушился на мою спину. Я согнулся от боли, но через секунду выпрямился. Мои глаза встретились с глазами режимника.

– Глаза в пол! – рявкнул он, но я не отвел взгляда.

– Борзый, ссука!? Ну ничего, у меня и не такие ломались! – Литвинов, – обратился старлей к одному из наблюдавших безопасников. – Дай-ка наручники.

Меня развернули спиной и сковали руки. Наручники с металлическим скрипом стянули так сильно, что кисти сразу начали неметь. Подоспевший Алдабергенов ударом дубины по ногам сбил меня на пол. Потом были еще удары. Много. Сознание стало мутиться. Краем глаза успел выхватить стоявших в стакане зеков – их испуганные напряженные лица. Меня подняли и поставили на ноги.

– Ну что, не передумал в блоть играть? – голос старлея казался немного приглушенным, видимо один или несколько ударов, нанесенных по моей голове, привели-таки к сотрясению. – Возьмешь тряпку? Или продолжить?

– Возьму, – разбитыми губами с трудом промямлил я, и, не дав удивлению задержаться на ментовских лицах, добавил, – Если покажешь в каком законе написано, что ты имеешь право издеваться над осужденными.

Старлей поднял рукой мой подбородок и впился взглядом в мои глаза

– Давно я таких не видел! Ну что ж, ты сам это выбрал.

Снова начали бить с удвоенной силой, голова моталась из стороны в сторону, я кричал от боли. Втроем поставив меня на колени, с закованными за спиной руками перед ведром, наполненным уже грязной водой, капитан кричал в ухо.

– Последний раз спрашиваю, возьмешь тряпку!?

– Да пошел ты!

Через секунду моя голова погрузилась в грязную муть ведра. Я успел глотнуть воздуха перед погружением, но его все равно не хватило надолго. Режимники знали свое дело. Когда уже казалось, что сейчас захлебнусь, меня выдернули из ведра и дали немного отдышаться.

– Передумал? – удар кованым ботинком в грудь откинул меня к стене. Двое безопасников тут же подволокли мое непослушное тело обратно к ведру, и экзекуция продолжилась.

После пятого или шестого захода я уже не понимал, где нахожусь и что от меня хотят. Рвота вперемежку с кровью и грязной водой из ведра текла с моего рта на пол. Голова невыносимо болела, и казалось, что вместо глаз у меня два пузыря, которые вот-вот лопнут.

Наконец, блюстители утомились. Они поставили меня на ноги, но ноги уже не держали, так и бросили валяться на полу.

– Подожди, пусть немного одыбается. – сквозь туман слышал я разговор режимников, – Давай пока следующего. – и отрубился.

7.

Кто-то бил меня по щекам. Сознание с трудом возвращалось, и вместе с настойчивым запахом нашатыря прояснялось зрение. Вот уже вырисовался чей-то крупный нос с напяленными на него очками, рыжие усы и тощая шея, торчавшая из белого халата.

– Врач. – догадался я. – Лепила. Здорово походу меня отделали.

– Ну вот! Живой! – медик удовлетворенно потер руки и стал собирать разбросанные второпях медикаменты обратно в чемоданчик. Сразу же после этого возникла любопытная плоская морда Шлемки, только верх ногами.

– Живой, что с ним станется!

Я слабо повертел головой, пытаясь понять, где нахожусь. Мы были в помещении карантина, и я лежал на своем месте. Вокруг застыли обеспокоенно-сочувствующие лица зеков. Казах-прапор выпрямился и рявкнул на сидельцев.

– Чего собрались!? А ну-ка разошлись по шконкам! – арестанты нехотя выполнили команду. – А ты, – Серик с ненавистью и каким-то сожалением смотрел на меня, – Не расслабляйся, с тобой еще не закончили. Завтра Журавель на сутках, вот тогда точно ни один врач не откачает. Лепила попытался что-то возразить, мол рано ему вставать, но прапор быстро и грубо вытолкнул его в дверь. На пороге еще раз оглянулся, погрозил мне пальцем и вышел вслед за медиком.

Меня тут же облепили зеки. Кто-то совал кружку со свежезаваренным чаем, кто-то сигареты, а кто-то просто подошел посочувствовать. Равнодушных не было, все пытались помочь, облегчить, подбодрить человека, осмелившегося бросить вызов репрессивной машине, и страдавшего за свои убеждения. А может просто каждый видел во мне себя. Себя, не струсившего, не сломавшегося, с истерзанным телом, но так и не уронившем своего человеческого достоинства, ни в глазах зеков, ни в глазах мусоров. Каждый видел во мне себя, почти такого же, только чуть-чуть смелее, чем они. Такого, каким и должен быть человек.

Я подтянулся, уцепившись за верхний ярус, и с трудом сел на шконке, голова немного кружилась. Запустили кругаль с чифиром по кругу, сделав несколько глотков, мне показалось, что кого-то не хватает. Внимательно оглядев компанию, я понял кого именно. Подельника Кости Китайца.

– Братва, а где Демид?

– Демид в изоляторе. – за всех ответил Утюг. – Комар, расскажи еще раз для Сани, – обратился он к зеку. – Мы, брат, тоже не сразу поверили. Кроме вас с Демидом отказников-то и не нашлось. Я стар уже здоровьем разбрасываться, да и силы уже не те. Остальные тоже как-то… А вообще, жесткая приемка конечно, давно не видел, чтобы так этапы ломали. Лютуют мусора. Не боятся.

– Как Демид! – не удержался я. – Он же завхоз!

– То-то и… Рассказывай, Комар, видишь человек интересуется.

– Ну в общем так. – начал Кумаринов, – Как ты отрубился, менты от тебя отвязались, только этот казах толстый, ссука, подходил изредка и пинал, очухался али нет. Остальных вызвали, но никто больше в отказ пойти не решился, после такой-то обработки. Все тряслись, стояли. А грузину как вдоль седла дали, так он готов был всю дежурку перемыть. – арестанты весело загоготали, а Горгадзе встрепенулся.

– Ээээ, ты зачем Биджо обидно говоришь! Больно били, струхнул малость, с кем не бывает. А мне Куба сам сказал, если не уверен, не лезь, будешь мужиком катить, не стремно это, да брат? – глаза грузина заискивающе смотрели на меня.

– Правда генацвале, правда. Не переживай. В зоне девяносто процентов такие как ты. На мужике, по сути, и лагерь держится.

– Ну вот! – дитя гор импульсивно взмахнул руками. – Видишь, что человек говорит!

– Да не дергайся ты, Биджо! Давай дальше шебурши, уважаемый. – вернул разговор в нужное русло Утюг.

– Ну короче, все за тряпку взялись. А завхоз этот, значит, последним в списке был. Менты, видно, долго с ним возиться не намеревались, в деле-то тачковано, что он на должностях состоял, ну и смысл ему с режимом бодаться. Ну а Демид возьми да скажи, не буду мол полы ваши мыть и заявление писать не буду, у безопасников аж бельма чуть не повылазили! Дак ты ж, говорят, красный по жизни! А он – «Ну и что? Если я красный что ж у меня уважения к себе нет что ли!» Ну, говорят, сам напросился. И давай его всей кодлой месить. Казах этот Шлемка особо старался падла! Но так и не заставили они его. Говорят, можешь не мыть, просто возьмись за тряпку, а он зубы сжал и головой мотает. Сколь не пинали все ни в какую. Потом старший ихний капитан говорит – «В изолятор его, пусть Журавель завтра разбирается.» Закоцали в наручники и увели. Потом про тебя вспомнили, подошли, а ты еле живой. Сразу засуетились, велели лепилу позвать. Нам приказали тебя в карантин оттащить, чтоб если что не в дежурке кони двинул, а шныри штабные стали кровь с полов замывать. Дальше и без меня знаешь, сам видел.

– Молодец Демид! Не ошибся я в тебе! – вслух подумал я. – А ты, Биджо, не хотел с ним общаться. Видишь, какого великого духа человек! Тебе на будущее скажу, а ты послушай. Один мой близкий первым сроком на двенашке сидел, на общем режиме, так вот там за лагерем бывший завхоз смотрел – Дима Марадонна. И ничего, никто харю не воротил, а наоборот, все с уважением. А знаешь почему? Потому что на тот момент никого более достойного в зоне не было, чтобы за лагерь в ответе быть. Да еще режим общий! Мусора что хотят. то и наворачивают, хули с первоходов веревки не вить, они жизни лагерной еще не видели, не знают, как быть должно. А у человека три ходки за плечами к тому времени уже было. Да и то ведь отсидеться мог, не лезть! Ему-то что, он же красный. Ан нет! Видит, что мусора лютуют, а встать за мужика некому, не побоялся за шкуру свою. Стал братве объяснять, как должно быть на самом деле. Против режимников в открытую пошел, половину здоровья там оставил, но положение в лагере выровнял! За что и уважение от братвы ему. Вот так-то, генацвале.

Снова немного закружилась голова, походу сотрясение как минимум. Но чифир уже начал свое лечебное действие, зрение улучшилось, появилась ясность в мышлении и слабенькая бодрость в избитом теле. Арестанты вокруг гудели, перебирая в разговоре перипетии прошедшего дня. Кругаль с крепким чаем расслаблял и одновременно располагал к разговору. Под шумок Утюг наклонился ко мне и негромко спросил:

– Как думаешь, долго мурыжить будут тебя?

– Не знаю. Как карта ляжет. Думаю, после сегодняшнего удивить меня они уже ничем не смогут.

– Завтра Журавель на сутках, Владимир Василич. – дед сощурился. – Его вся Обская управа знает. Слыхал?

– Слыхал. Но так, краем уха, на Централе говорили, что на шестерке он начальником режима.

– Он был майором, на девятке тоже начальником безопасности по должности состоял. Так вот они с подельником своим, майором Рожником, зека забили в изоляторе до смерти. Вроде по сто пятьдесят девятой парнишка заехал с большим иском, мошенник. Так в ходе следствия не было досконально выяснено, куда он деньги-то пригасил. А сумма видать солидная, раз третья часть! Вот они и выбивали с него информацию, да видать не рассчитали. Кипиш поднялся на всю управу. Журавеля разжаловали до старлея и перевели на шестерку, а должность оставили – начальник режима. Рожника, по-моему, на четверку отправили, тоже в безопасности трудится. Такие вот дела. А еще базарят, – Утюг отхлебнул чайку, – Что жену его лихие люди изловили, но ничего с ней не сделали, а побрили наголо. Все за беспредельную его жестокость к зекам. Предупреждение мол. Она говорят, ушла от него после того случая, а он еще больше лютовать стал. Так что, брат, не хочу тебя пугать, но скорее всего то, что они творили сегодня – это здесь в порядке вещей, за положняк, и является лишь прелюдией к завтрашнему дежурству их начальника.

– Куда же блатные смотрят!? – вырвалось у меня. – Что Людей нет что ли в лагере? Почему молчат?

– Да люди-то есть, как без них. Не боятся нынче мусора ничего! Вот лет пару назад в Сентябрьске, что ли, всю смену мусорскую положили с автоматов. Там зона в самой тайге находится, и ментов на работу и с работы на служебном Пазике возили. Сменилась смена с ДПНК, погрузилась в автобус, домой собрались ехать, да не вышло. Две девятки с братвой подлетели к проходной и с калашей, прям насквозь автобус и прострочили. А чтоб совсем на верочку было, перед тем как удалиться, гранатку противотанковую в Пазик-то и забросили. Видимо беспределили сильно мусора, как здесь нынче, вот кто-то из деловых отмашку и дал из лагеря. Вся Сибирь, весь Урал об этом случае говорили. Уж, поверь, я как раз в то время пол России в столыпине изъездил. Так я тебе скажу, Саня, после случая того мусора уши-то поприжали. Причем везде – от Москвы и до самых до окраин. А сейчас позабыли, что с преступным миром опасно в игры такие играть. Да и мир-то преступный не тот уже. Измельчал мир-то!

Дед порылся в старенькой телогрейке и извлек на свет пачку «Беломора». Неспеша постучал папиросиной по ногтю большого пальца и, смяв гильзу, сунул ее в рот. Подкурил и окутался клубами густого дыма. После чего положил руку мне на плечо и негромко произнес:

– Ты, Саня, послушай меня, старого, я много чего по свету видывал. Может чего умного подсказать смогу. В каждом человеке, даже в таком звере как Журавель этот, все равно есть ну хоть капля добра. Не важно, с чем оно связано, с семьей, с детством, с дружбой или еще с чем…. Пусть совсем немного, пусть где-то очень глубоко, но ты знай – есть! Вот взять Мадуева – Червонца, к примеру, я с ним в «Крестах» пересекался. К вышке его потом приговорили, уж какой лютый злодей был, крови человеческой пролил почем зря, а и тот не без добра – детишкам мороженое покупал. Да! Мог все деньги на это потратить. Я к чему это. Ты не при на него буром, на Журавеля-то этого, здоровье все оставишь, поверь! Он обезбашенный, Афган прошел, привык не церемониться с нашим братом. Тут хитрость нужна. Найди в нем ниточку эту добрую, разгляди! Есть она, ты верь. Трудно будет, знаю, но ты ищи. А найдешь, тяни потихонечку, не рви, тем и спасешься. – дед глубоко затянулся, прикрыв глаза. – Вот так-то, брат…

Было видно, что опытному сидельцу жаль меня. Старый искренне переживал за мою судьбу. Вот говорят – зек! Вот тебе и зек – третья ходка. А сердце доброе, как у отца родного. Я с теплом посмотрел на немолодого арестанта. Утюг докурил, аккуратно забычковал папироску и сунул ее обратно в пачку.

– Ну да ладно, пойду и я к себе на шконку. Эй! Чего расшумелись! – прикрикнул он на не в меру разгорячившегося и что-то доказывающего худощавому собеседнику Биджо. – Давайте расходитесь! Человеку покой нужен, день завтра у него тяжелый. Да и сегодня нелегкий был.

Зеки стали потихоньку расходиться по своим двухъярусным панцирным кроватям. Я прикрыл глаза и постарался заснуть. Думать о предстоявшей завтра встрече с начальником режима не хотелось. Но на сегодня все закончилось, и этим можно было утешиться. А за завтра – завтра поговорим. С этой мыслью я забылся тревожным сном.

8.

Подъем был в шесть утра. Пришел давешний равнодушный капитан – начальник караула с формулярами (позднее я узнал его кличку – Колхозник), за ним семенил вездесущий Шлемка (сколько же энергии в человеке). Построили карантин, провели поверку и удалились, по всей видимости, сдавать караул вновь заступавшей смене Бугая. Потом баландер по имени Вахид принес термоса и стал разливать баланду. Я позвал Утюга и разделил с ним остатки вчерашнего «подгона». Заварили чай. За завтраком и неторопливой арестантской беседой время незаметно приблизилось к девяти часам.

Дверь в помещение открылась, и на пороге возникли три фигуры в арестантской робе. Две из них были легко узнаваемы – широкоплечий, высокий, стройный с прямыми чертами волевого лица Дима Тягачов, он же криминальный авторитет Тягач. И его близкий товарищ, профессиональный боксер, призер первенства Сибири – Саня Немец. Оба лысые, оба огромные, и оба мои друзья, причем любимые. Третьего я не знал, он держал в руках небольшой сверток и был одет несколько скромнее (если такое выражение применимо к арестантской робе), нежели его спутники.

– Братан! Ну как ты? – Тягач кинулся к моей шконке, наклонился и мы тепло обнялись. – Не вставай, Саня. Наслышан о вчерашнем. Думал, тебя уже в карик упаковали! Но успели все-таки.

Вслед за ним Немец заключил меня в свои крепкие объятия. Мои сокамерники по карантину быстренько разбрелись по своим местам, усиленно изображая занятость.

– Слава, крикни Лопату, пусть чаю заварит, – обратился Тягач к третьему своему спутнику, молчаливо переминавшемся на пороге. – Кстати, знакомься братан, Визунов Слава – завхоз третьего барака.

Я приподнялся на шконаре и протянул руку. Завхоз на секунду менжанулся, но потом сильно пожал протянутую ладонь. Видно, что зеку было приятно мое прилюдное внимание к нему.

Вот Саня, рекомендую. – продолжал Тягач. – Редкий, а может и единственный на нашей командировке случай, не прогнивший краснопузый! Да толстяк!? – Дима с силой хлопнул по широкой спине завхоза. – Свой в доску! В лагерь поднимешься, в его бараке будешь. – повернул голову в сторону полуоткрытой двери. – Ну, где там Лопата?

Через пару минут карантинный шнырь принес кругаль со свежезаваренным чаем. Развернули пакет, принесенный с собой, и разложили тюремные деликатесы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.