Ирина Гурьевна Юркина
Три женщины.
(Семейная книга)

© Юркина И.Г., 2023

© Книга-Мемуар, 2023

От составителя

Подзаголовок книги – семейная книга. Это действительно книга об истории нашей семьи, о её истоках. Но это и история нашей страны, живая история в лицах. Почему «Три женщины»? Так сложилась, что история нашей семьи передавалась больше по женской линии. Я вижу тому две причины.

Первая – это были сильные женщины, которые являлись центром семьи, брали на себя ответственность за неё, хранили её дух.

Вторая – это то, что воспитанием детей обычно всё же больше занимается женщина. Она больше проводит время с детьми, рассказывает им сказки и рассказывает о своей семье.

В нашей семье были и яркие, сильные мужчины. Я уже писала о своём отце, герое Великой Отечественной войны, и рада была бы рассказать о дедах, они безусловно того заслуживают. Но, к сожалению, они не оставили письменного наследия, а только моих воспоминаний для книги маловато. Кроме того, с дедушкой по отцовской линии – Николаем Павловичем Юркиным – я встречалась всего пару раз, и личных воспоминаний мало. Хотя по рассказам отца и мамы знаю, что личность это была замечательная: он пешком пришёл в Москву с Вологодчины учиться (прямо как Ломоносов!), получил образование, выучился на агронома, и впоследствии был награждён одним из первых орденов Ленина. С дедом со стороны мамы – Константином Павловичем Поповым – мне вообще не довелось встретиться. Знаю, что был он человек образованный – учитель, в первую мировую войну – офицер. Был коммунистом: вступил в РСДРП ещё до 1917 года. В тридцатых годах был репрессирован, позже воевал в штрафбате, и далее следы теряются.

Таким образом, героями этой книги стали женщины. Две первых части этой книги о самых близких мне людях, которые меня воспитали, – о бабушке и маме. Я должна сказать, что когда я читала материалы из семейного архива, оставшиеся после них, у меня было ощущение, что они живы, что они здесь, со мной. Я слышала их голоса, узнавала интонации. Ведь, действительно, мы живы, пока нас помнят. И я хочу передать эту память следующим поколениям. Так что, в какой-то степени эта книга – это попытка продлить жизнь моих близких.

Третья часть книги – моя. Она самая маленькая, и в ней я представила свои скромные произведения. Говорят, если можешь не писать – не пиши: я писала немного, и только тогда, когда тема, строчка, рифма, ритм захватывали меня. Поскольку книга эта предназначается для семьи и очень узкого круга, я решила рискнуть и опубликовать это, чтобы тоже задержаться в памяти близких.

Каждой части предпослан мой небольшой рассказ – нечто вроде портретной зарисовки. Конечно, рассказала не всё. Во-первых, старалась писать только о том, что хорошо помню. Ну и потом, как и во всякой портретной зарисовке: выбираешь ракурс, что-то высвечиваешь, что-то остаётся в тени. Но ретушью я не занималась. Оживить рассказ помогают фотографии из семейного архива.

Юркина Ирина Гурьевна

2015 г.

Как призрачно моё существованье!
А дальше что? А дальше – ничего…
Забудет тело имя и прозванье, —
Не существо, а только вещество.

Пусть будет так. Не жаль мне плоти тленной,
Хотя она седьмой десяток лет
Бессменно служит зеркалом вселенной,
Свидетелем, что существует свет.

Мне жаль моей любви, моих любимых.
Ваш краткий век, ушедшие друзья,
Исчезнет без следа в неисчислимых,
Не сознанных веках небытия.

Вам всё равно, – взойдёт ли вновь светило,
Рождая жизнь бурливую вдали,
Иль наше солнце навсегда остыло
И жизни нет и нет самой земли.

Здесь на земле вы прожили так мало,
Но в глубине открытых ваших глаз
Цвела земля и небо расцветало,
И звёздный мир сиял в зрачках у вас.

За краткий век страданий и усилий,
Трудов, печалей, радостей и дум
Вселенную вы сердцем отразили
И в музыку преобразили шум.

С.Я. Маршак

Люди пишут, а время стирает,
Всё стирает, что может стереть.
Но скажи, – если слух умирает,
Разве должен и звук умереть?

Он становится глуше и тише,
Он смешаться готов с тишиной.
И не слухом, а сердцем я слышу
Этот смех, этот голос грудной.

С.Я. Маршак

Пока звучат их голоса —
Они живут…
Всё те ж над нами небеса,
Всё так же облака плывут.

Пусть на земле их нет,
Но в тишине
На зов мой слышу их ответ,
И от того тепло и больно мне.

В душе моей связующая нить.
Чтоб не прервать,
Родные голоса хочу я сохранить,
Другим, за мной идущим, передать.

И.Г. Юркина

Часть I

Иваненко Евдокия Максимовна 10.03.1895 – 28.11.1978

О бабушке

Бабушка… Как рассказать о ней? Какой она была? Тёплое чувство к ней переполняет меня, и трудно найти слова…

Наверное, главное слово, которое её характеризует, – гордая. Этот человек обладал исключительным чувством собственного достоинства и стойкостью. Наверно, у неё было сердце спартанца («Помнишь лисёнка, сердце спартанца?»). Всегда прямая (даже когда годы сгорбили спину, она как-то оставалась прямой – видимо это внутреннее состояние), подтянутая, с лёгкой походкой, открытым взглядом. Этот взгляд лучистых серых глаз мог быть мягким, добрым, весёлым, но мог стать и жёстким, она могла посмотреть сверху вниз даже с высоты своего очень маленького роста и «поставить на место» любого.

В какой-то степени это было унаследовано. «Характерная», говорили про её бабушку Катю. Но «характерной» была и её мама Ульяна. Эта хрупкая, болезненная женщина, проявила несгибаемую волю и вышла замуж по любви. И позже она мужественно переносила все невзгоды и удары судьбы. А их хватало: из девяти детей ей довелось похоронить пятерых. «Характерной» была и Дуся (так ласково называли бабушку в семье). Эта маленькая женщина («катыгорошек», или по-русски «кати горошек», как ласково звал её отец) никогда никому не уступала.

В какой-то степени стойкий характер сформировался и в результате того, что ей приходилось тянуться за старшим братом Ваней, который «воспитывал» сурово. Она не привыкла отставать, и отступать, она всегда и во всём должна была быть первой.

Но, одним словом «гордая», конечно, не опишешь характер. Евдокия Максимовна была исключительно ответственный человек, надёжный товарищ, верный друг. Она была очень доброй и отзывчивой. Воспитывая одна дочь подростка в те трудные годы, она приняла в дом приёмную дочь – Марусю Калимбет. Маруся прожила в их доме до замужества, а потом была ещё другая девочка – Шура. И позже в их доме подолгу могли жить товарищи дочери. Так, например, квартировал у них однокурсник по техникуму Гурий Юркин, который позже и стал мужем Ируси.

С дочерью Ирусей и приемной дочерью Марусей

Темперамент у Евдокии Максимовны был сангвинический, она никогда не падала духом, не впадала в депрессию (или, по крайней мере, находила в себе силы преодолеть её, никому не подавая вида), никогда не теряла надежды. Она была очень общительной, легко знакомилась, легко сходилась с людьми, у неё всегда было много друзей – она притягивала к себе людей. Это был деятельный человек, она была какая-то светлая – добрая, спокойная, уверенная в себе.

Бабушка обладала редким педагогическим даром. С ней мы, дети, всегда знали, что нас ждёт и что надо делать, и чувствовали себя исключительно надёжно, тепло и уютно.

Евдокия Максимовна была отважный, даже бесстрашный человек, беззаветно преданный делу, которому служила: она верила советской власти, и все силы отдавала построению новой лучшей жизни.

Но о своей жизни лучше рассказывает сама Евдокия Максимовна: она была прекрасная рассказчица, а в пожилые годы занялась писательским трудом и оставила довольно большое наследие. Мысль записывать воспоминания подсказала ей дочь, а относилась к этой работе бабушка очень ответственно.

Один из самых любимых рассказов – это «Любовь черкешенки». Эта история относится ко времени Кавказской войны и очень напоминает «Кавказского пленника» Льва Толстого, но произошла реально с нашим пращуром. Правда, мы в семейном кругу порой шутили: «А погибла ли та черкешенка?». Ведь если посмотреть на портрет Ульяны Ивановны (правнучки Ивана – героя рассказа), то в этом можно усомниться. Да и в более поздних поколениях что-то кавказское чувствуется.

В повести «Бабушкины рассказы» Евдокия Максимовна рассказывает об истории семьи, о своём детстве. Кроме того, это ценное историческое свидетельство о быте того времени (конец XIX – начало ХХ века). Повесть, к сожалению, не закончена, но это не имеет принципиального значения, так как по структуре она представляет себе, как бы мозаику из различных моментов детства Евдокии Максимовны. Читая эти материалы, реально начинаешь понимать, что революционный взрыв был неизбежен.

Рассказы «Прививка от страха», «Об учёбе» в чём-то повторяют, но и дополняют «Бабушкины рассказы».

Рассказ «Паша Доценко» – хроника времен гражданской войны, памятник погибшей подруге, да и всему тому поколению, строившему новую жизнь и изменившему судьбы страны.

Повесть «Первые шаги в партии» – тоже хроника становления молодого советского государства. Многое из того времени нам, особенно молодому поколению, трудно понять и принять, но рассказ этот правдивый. Именно усилиями этих людей страна стала грамотной, превратилась в мощную индустриальную державу, смогла выдержать войну и победить фашизм.

Рассказов у бабушки было множество, и слушать их нам не надоедало. Я хочу привести здесь несколько историй из жизни бабушки, которые, к сожалению, остались незаписанными, поделиться тем, что я помню.

* * *

В детстве Евдокия Максимовна была верующей. Рассказывала, что хотела быть святой, проверяла свои силы и жгла руку над свечкой. Была очень огорчена, когда, получив солидный ожог (потом был волдырь), не выдержала боли и отвела руку от свечи. Веру она потеряла четырнадцати лет, когда постояльцы – чета социал-демократов – провели с ней антирелигиозную работу. С тех пор веру в бога потеряла, но остались совесть, честь, сострадание, чувство собственного достоинства, и желание помочь людям. Этим ценностям она не изменяла никогда.

* * *

Вот ещё история из ранней юности Евдокии Максимовны.

Бабушка с друзьями порой отправлялись в дальние походы. Любили ходить в окрестные монастыри; монахи щедро угощали яблоками и мёдом. Вот однажды такая молодая компания идёт по горной дороге. Ребята затеяли игру «на перегонки». Бабушка бегала неплохо, но молодые парни длинноногие, а она маленького росточка. И вот чувствует, что отстаёт, но смириться с этим не может. А тропинка делает крутой поворот, бабушка видит, что если она спрыгнет с высоты примерно два метра, то опередит. Посмотрела, что внизу вроде зелёная травка, и прыгнула. А внизу оказались камни, поросшие мхом. Бабушкино белое платье моментально «подплыло» кровью – она отбила себе внутренности. Все страшно перепугались. Назад ребята вчетвером несли её на руках.

* * *

Во время другого такого похода в монастырь бабушка чуть не утонула.

Лето, жарко, и компания решила искупаться. Монах проводил их к прудам недалеко от монастыря. Купались тогда нагишом (никаких купальных костюмов не было), и потому компания разделилась: девушки остались на верхнем пруду, а ребята пошли на нижний. Бабушка прекрасно плавала, но вдруг почувствовала, что что-то с непреодолимой силой тянет её за волосы вниз. Она почти моментально ушла под воду.

Оказывается пруды – верхний и нижний – были соединены стоком, и сильный поток воды затянул бабушкины волосы (а коса была роскошная – до пят, «полутора аршинная», как любила говорить бабушка).

Спасло бабушку то, что молодой монах, который их провожал, остался в кустах – подглядывать за девушками. Он знал, что пруды соединены, и знал где стоит решётка, к которой потянет вода. Не растерялся, выпрыгнул из кустов, скинул рясу, поднырнул и вытащил девушку. На крики прибежали и ребята с нижнего пруда. Откачали её, очнулась. Смотрит: склонились над ней ребята и девчонки, и все голые. Как начала хохотать, а за ней и другие – до колик. В общем, было потом, что вспомнить.

* * *

Евдокия Максимовна Иваненко

Смотрю на портрет бабушки: умное, волевое лицо, правильные черты, красивые глаза… Она часто говорила, что её сестра Люба была красавицей (в этой книге есть фотопортрет, который это подтверждает), но никогда я не слышала от неё, что она сама была красивой. Только повзрослев, рассматривая её молодые фотографии, я поняла это.

На неё обращали внимание, с юности поклонников хватало. Она говорила: «Меня из-за косы любили». Но дело конечно не только в роскошных волосах. Она была «заводила» в любой компании. Да ещё красивый и сильный голос: в доме у них всегда пели, все дети играли на музыкальных инструментах (бабушка – на гитаре), а в юности на табачных плантациях она была запевалой.

Но девушка была «с характером». Семья зачастую снимала квартиру, и вот, если Дусю начинал донимать «ухажёр», она приходила к матери и говорила: «Мама, давайте съедим с квартиры!». И родители шли ей на встречу.

Вышла замуж в девятнадцать лет по любви за Константина Павловича Попова. Парень был красивый (бабушка умела выбирать!): высокий стройный шатен, с карими глазами, с тонкими чертами лица. Образованный – он был учителем. Ухаживал за бабушкой он около года.

Ухаживал красиво. Бабушка рассказывала, что летом перед свадьбой с разрешения родителей она взяла в швейной мастерской, где работала тогда, отпуск. Константин, как учитель, летом был свободен, и вот они всё лето провели вместе: брали книги и уходили в рощу на весь день. Как говорила бабушка «перечитали всю классику». Зачастую засиживались и возвращались при луне, а то и под утро. Как-то идут на рассвете, а навстречу уже стадо гонят. Бабушка застыдилась, пришла и (вот характер!) стала отчитывать мать: «Мама, ну что же это такое! Что же вы смотрите! Люди уже коров выгоняют, а дочь заболтанная (платье-то в росе) идёт!». Но мудрая Ульяна Ивановна только посмеивалась, так как хорошо знала свою Дусю, и вполне ей доверяла.

И правда, нравственность была тогда совсем иная. Бабушка рассказывала, что как-то жених «увлёкся», так она выхватила револьвер (его же подарок: он учил бабушку метко стрелять) и приставила себе к виску. Константин, конечно, понял и остановился. Вот такие были понятия о девичьей чести.

Да, была большая любовь. Бабушка рассказывала, что они могли услышать зов друг друга, даже находясь в разных концах города. Но, к сожалению, этот брак не выдержал испытания временем – распался. Не буду вдаваться в причины развода, скажу только, что в 1918 году умер от дизентерии их сын Борис. Это был их второй ребёнок, ему было всего два года. Такие удары судьбы выдерживает не каждая семья. Бабушка, видно, замкнулась в своём горе и отдалилась.

Бабушка рассказывала, что всю ночь перед разводом дед простоял перед ней на коленях – просил не делать этого, сохранить семью. А на утро он встал седой. Он всю жизнь любил бабушку; несколько раз женился, и всё искал похожую на неё. Да и бабушка всегда рассказывала мне про деда с любовью и уважением.

* * *

После развода бабушка с головой ушла в работу. Ещё в 1918 году бабушка вступила в партию, и теперь всю себя посвящала главному делу своей жизни. Семьи больше не сложилось.

Она рисковала, напрашивалась на сложные опасные участки работы. Могла написать заявление: «Прошу направить меня на работу в глухой горный район». Разъезжала по казацким станицам, агитировала за новую лучшую жизнь. Конечно, это многим не нравилось. Зажиточные казаки открыто поговаривали: «Надо убрать эту – в красной косынке».

Однажды надо было ехать с группой товарищей в дальнюю станицу. И тут бабушке сообщают, что на неё готовится покушение, и по дороге в ущелье будет засада. Что делать? Отказаться от поездки – это значит уступить бандитам, сдаться. Но не тот человек была Евдокия Максимовна, да и товарищи её были не робкого десятка. Поехали, а по дороге, чтобы перебороть страх, бабушка предложила петь песни. И бандиты, сидящие в засаде, их пропустили, приняв за пьяную свадьбу. Вот так помогла песня.

Помогала песня и в других ситуациях. Двадцатые годы, на Кубани голод… Бабушка забегает к подруге: «Маруся, у тебя есть какая-нибудь еда?» – «Нет, ничего нет» – «А ты ела сегодня?» – «Нет, не пришлось!» – «Ну и я не ела, так давай песни петь!». Споют несколько песен – «Смело товарищи в ногу», «Вперёд заре навстречу», «Мы кузнецы» – и легче станет. Голод отступал, снова смеялись и готовы были работать.

* * *

Годы перед войной связаны с Сочи, с работой в Дендрарии. Первоначально бабушка приехала в Сочи в санаторий, подлечиться. Климат очень подошёл, и она туда переехала, перевезла семью.

Это было счастливое время. Жизнь начинала налаживаться. Бабушка всю жизнь любила цветы, растения, а в Дендрарии она долгое время заведовала цветоводством. Увлечена она этим делом была очень, и работала, как всегда, с полной самоотдачей. Она умела ухаживать за своими питомцами, выхаживать их, прививать, – отдавала этому всю душу. Ко всему подходила с научной точки зрения, изучала массу литературы. Знала сотни растений, их особенности, причём запоминала и научное название, и как зовётся в народе. Вела обширную переписку, выписывала для Дендрария редкие растения со всего мира.

* * *

В пятидесятые годы, годы моего детства, бабушка была уже на пенсии. Жила она в центре Сочи, в пяти минутах от моря. Дома этого давно нет, но до сих пор помню адрес: Курортный проспект 40. У неё была комнатка на втором этаже ветхого деревянного дома. Комната с проходным коридором, без удобств: без воды – воду таскала со двора, без отопления – зимой топила печь. Это всё что смогла получить персональная пенсионерка. Много лет обещали новую квартиру, но её Евдокия Максимовна так и не дождалась.

А во дворе у бабушки был маленький садик с зелёной беседкой. Беседка была «многоэтажная»: первый этаж составляли фиалки, дальше – гортензии (разных цветов – розовые и голубые), мушмула и виноград изабелла. В этой беседке, прикрытой сверху от дождя толем, мы и жили частенько летом, а комнатку бабушка сдавала, чтобы иметь возможность помочь дочери.

Евдокия Максимовна приучала нас, внуков, к труду, мы помогали ей ухаживать за садом, и, благодаря этому, нам передалась её любовь к земле и к цветам.

* * *

К сожалению, не всё сохранилось в памяти, не всё могу воспроизвести. Но, может, эти небольшие, разрозненные фрагменты помогут представить, какой была Евдокия Максимовна: горячей, бескомпромиссной, весёлой и отчаянной в молодости; мудрой, заботливой и ласковой – в зрелые годы, а, главное, – всегда полной жизни.

Семья Иваненко 1908 год, Майкоп. Слева направо: Евдокия Максимовна, Шура, Ульяна Ивановна, Иван, Максим Иосифович, Люба.

C братом Иваном 1908 г.

С мужем 1914 г.

Константин Павлович Попов приблизительно 1915–1916 гг.

С мужем и дочерью 1916 г.

Приблизительно 1926 г.

Евдокия Максимовна 1937 г.

Дендрарий март 1937 г.

Брат Саша 26 лет.

Люба.

Моим внукам

Моя внучка, Ириночка, очень хотела, чтобы я взяла её к себе[1] и говорит:

– Тебе тяжело было здесь?

– Да, – отвечаю, – тяжело.

– На кухню далеко бегать?[2]

– Да, далеко.

Посмотрела она на меня своими карими глазками «звёздочками» и говорит:

– А ты всё-таки за мной приезжай. Мы с Линой сами будем на кухню ходить и жарить, и варить, а ты ляжешь на кровати и будешь жить как принцесса! А хочешь – как царица живи!

Вот это да! Думаю: откуда же она такую жизнь узнала? Да ведь это телевизор показал Ивана-царевича, Царевну-лягушку, Кощея и прочих. Вот, цари и царевны засели в её голове.

Внук же, десятиклассник, задаёт другой вопрос: «Бабуся, что ты знаешь о любви? Какая она бывает? Расскажи мне».

Нет, не о жизни царей, князей и графов нам надо рассказывать нашим детям и внукам!

Прежде всего, они должны знать жизнь миллионных масс народа – творца истории.

В памяти вереницей встают мои предки – я в долгу перед ними…

Любовь черкешенки

На дворе вьюга, снег залепил окна нашей хаты. В ней в святом углу, увешанном иконами, горит лампадка: это значит, сегодня праздник, и бабушка будет с нами, и мама не пойдёт на работу, а будет управляться по дому. Под образами стоят лавки, стол, недалеко деревянная кровать наших родителей, под одеялом из ситцевых кусочков. Мы спали на печи, а летом на земляном полу, застланном чеканками и дерюжкой, свою же одёжку клали под голову.

Мы, детвора от трёх до шести лет, сидим с бабушкой Катей на большой русской печке.

– Бабушка! Бабуся! Расскажи нам как мы сюда приехали, и где мы жили раньше, – просим мы хором.

– Эх, дитки, мои дитки! Я краще расскажу, як мой дид приехав сюды на Кавказ.[3]

И бабушка вспоминает, как она маленькой просила своего дедушку рассказать о его участии в завоевании Кавказских гор. «Вот мы так же, – говорит она, – сидели на печи, а дед рассказывал о своих походах, о прошедших у пана молодых годах – он ведь был крепостной, „паньский“, такой же как панские лошади, собаки, земля и усадьба».

А дед рассказывал так…

– Ну, женили меня, и я в первый раз надел холщёвые штаны – подарок пана к свадьбе. Через год у нас была дочка Настя – твоя мать, Катя! Ещё через год пан отдал меня в солдаты. Много слёз было пролито женой и мной над дочкой Настей – ведь тогда солдатская служба тянулась 25 лет.

Вот погнали нас, солдат, на Кавказ, «защищать веру, царя и отечество» от «басурман» (это значит, не нашей веры люди). Тогда много лет тянулась война с черкесами.

Шли долго – ведь Кавказ далеко. Пришли: место было ровное, окружённое горами. С правой стороны под горой бежала быстрая река – Белая (а на равнине сейчас стоит город Майкоп). Не успели мы после похода осмотреться, как вскорости на наш форпост напали черкесы. Они ведь тоже защищали своего бога Аллаха и свои родные горы, и аулы. В рукопашной схватке много наших солдат зарубили, другие ещё отбивались.

На меня один черкес на белом коне накинул аркан на шею, когда я рубился с ним своей саблей. Дух мой захватило, думал – вот и смерть пришла. Черкес ударил по лошади, и она галопом поволокла меня в горы.

Очнулся в ауле – связанный, лежал я в сарайчике. Около меня суетилась девочка-черкешенка лет тринадцати, вытирала мокрой тряпкой моё лицо. Весь избитый о камни, изодранный кустарниками и колючками, я просил пить, и девочка поила меня вдоволь, продолжая вытирать кровь и ссадины.

Потом пришла старуха-черкешенка, промыла отваром из трав мои раны и накормила. Она хотела скорее поправить меня и обменять на сына, ещё раньше попавшего в наш плен.

Чаше всех ко мне приходила девочка, которую все называли Софиат, а я называл Соня. Приносила она лепёшки, кизил, орехи, называла всё это по-своему. Я запоминал, а ей говорил, как у нас это называется.

Мы с девочкой сдружились. Я вырезал ей из дерева всякие вещицы – ложки, тарелки и другие игрушки. Научил её плести лукошки для сбора в лесу ягод, и терпеливо ждал, когда меня обменяют.

Но вот, через полгода узнали черкесы, что умер в плену их младший брат. Старуха пришла в сарай и плюнула на меня, сказав: «Гяур проклятый!». А отец и брат избили меня. Потом мужчины вырыли большую яму, с одной стороны накрыли её, с другой – открытой – падал свет. Раньше черкесы пленных в ямах держали, если хотели обменять или отдать за выкуп. Меня тоже решили отдать за выкуп. Но аул был далеко от наших застав, да и выкупать меня было некому: много нас сидело в черкесских аулах.

Бросили меня в яму, надев на ноги колодку с замком. Только девочка принесла мне воды и кукурузную лепёшку.

Долго я жил в этой яме. Еду мне приносила девочка. А когда мужчины выезжали в набег, она тайком брала бабушкину настойку и залечивала мои раны на ногах от колодки. А старуху я больше не видел.

Сидишь в яме и слушаешь, что во дворе говорят, как ругают русских (я через Соню уже понимал их язык), и ждёшь, когда прибежит моя подружка. Её я всегда ждал с большим нетерпением, и радовался её приходу.

Сколько я прожил в яме – не знаю. Соня стала уже девушкой – стройная, с тонкой талией, черноглазая, с большой тёмной косой. Она была очень красивая черкешенка, и многие черкесы хотели её выкрасть, но она береглась, и родные её берегли.

Я часто любовался ею как красивым цветком. Прибежит ко мне, бывало, тайком, посмотрит своими бархатными, огромными как сливы, тёмными глазами и шепчет: «Иван, Иван! Тебе скучно?». «Скучно», – отвечаю. «А когда я с тобой разговариваю, не скучно?» – «Нет, – говорю, – не скучно». Так и расскажет она мне всё, что за день было с нею и с её родными.

Мне исполнилось к тому времени 24 года. Был я высок, широкоплеч, статен, лицом хорош, так говорила моя жена, с русыми кудрями.

Ульяна Ивановна Иваненко

Соня мне уже по-русски говорила: «Твой глаза небо и светлый вода! Ты Иван очень кароший».

Я тосковал по родине, о своих, о дочке – ей ведь годик был, когда пан отдал меня в солдаты. Сижу и думаю, как бы вырваться из плена.

Однажды, слышу звонкий голос Сони: «Иван! Иван! Наших никого нет – ускакали в набег, а бабушка с мамой ушли в лес за орехами. Я к тебе влезу», – говорит и спускает суковатую палку. По ней она, как коза, спрыгнула в мою яму: «Я эту палку давно отобрала и спрятала в кустах, чтобы к тебе в гости прийти, когда никого дома не будет». Села, посмотрела в мои глаза и замолчала, потом стала руками гладить мои волосы: «Ты не рад гостье? Что грустный такой?» – «Нет, я рад тебе, но домой хочу, очень сильно хочу домой! Помоги мне, Сонюшка, убежать, а то я пропаду тут». Она заплакала и сказала: «И я без тебя пропаду!» – поцеловала и по палке выскочила наверх.

Дня через три Соня шепчет сверху: «Иван! Иван! Я думала, много думала, что делать, как помочь тебе. Надо ключи у брата взять от колодки, надо много в дорогу лепёшек напечь, надо тебе черкеску. Я всё это собираю и с тобой убегу. Без тебя всё равно умру или брат убьёт».

Я любил Соню, но помнил, что она другой веры, а на родине у меня богом данные жена и дочь. Но отказаться от мечты вырваться из плена я не мог.

Вот выбрала Соня день, когда отец с братом ускакали со двора, а мать с бабушкой пошли в лес за кизилом и ожиной (ежевикой). Прибежала она ко мне, спустила палку, отомкнула ключом колодку. Я ещё раньше часто стоял на ногах, топтался по яме, чтобы не ослабели ноги. Вскочил, вылез за Соней, бросил палку в кусты на прежнее её место, одел черкеску. Взяли мы по узелку с едой, и бежать из аула через лес в горы на север.

Мы то спускались с гор, то снова лезли на них; спали на деревьях, переплетая ветки, так как боялись и зверей, и людей – страшно было в лесу ночью. Так бежали мы два дня, на третий я выбился из сил. Не было воды. Соня была крепче меня, я жалел её, думал: «Умру здесь без воды, а она останется одна в лесу». Упал я без сил и сказал: «Соня, прости меня, вернись в аул, если сможешь. Я виноват перед тобой, не сказал всего. У меня дома жена есть, дочка, я к ним хотел, они богом даны мне».

Она сидела возле меня, вся дрожала, дышала тяжело, и слёзы бежали по щекам – горько мне было смотреть на неё. А потом тихо говорит: «Вернуться мне нельзя – убьют. Возьми меня с собой, не бросай здесь – звери съедят. Я твоей жене служанкой буду, твою дочь растить буду, а на тебя только смотреть – больше мне ничего не надо!». Заглянула мне в глаза и добавила: «Ты лежи, я пойду – родник поищу, воды тебе принесу», – и ушла.

Взошло солнце, и я уже ничего не помнил. Без сознательно раскинул руки, и они ударились о ствол бодяка (у нас их зовут ещё чертополох); из пазух листьев его мне на лицо и руки брызнула вода, собравшаяся от утренней росы. Я очнулся, подполз к листьям и стал жадно пить из них воду. Напился вдоволь – вся поляна была в бодяке.

Не раз я сказал спасибо тому бодяку! Как я был благодарен этой колючке, спасшей меня от смерти. Тут в горах большие заросли его. Цветы его душистые – отец мой во время цветения этого чертополоха выносил дуплянки с пчёлами на взятки, и мёд с него был очень душистый и целебный, как липовый (Моя бабушка Катя отвлекалась тут от рассказа и добавляла: «Було, намажешь тряпку, приложишь на яку-нибудь ранку, и престане болить и не загнывается». Е.М. Иваненко).

Оклемавшись немного вспомнил, что Сони долго нет. Подумал – надо её напоить. Встал, пошёл по следу искать. Звать громко не стал – боялся погони. Иду по примятой траве, немного прошёл, смотрю – к её следу примыкает другой след. Я уже бегу по этим следам.

Выбежал на поляну, залитую солнцем. Вдруг, слышу тяжкие стоны Сони. Думаю: «Погоня! Догнали! Пропали мы!». Хочу увидеть кто они, хочу спасти Соню.

Добежал я к обрыву и вижу: на большой ровной плите под горой, лежит моя Соня, обвитая жёлтой лентой, и уже не стонет – замолчала, не шевелится. А вокруг всего её тела извивается жёлтая лента – это был огромный желтобрюх (кавказский удав), он задушил Соню. Я в ужасе замер, горло пересохло, не двинусь с места. У нас солдаты говорили, что желтобрюха и ядро из пушки не убивает, у меня же в руках ничего не было.

Сколько я стоял не помню. Соня не шевелилась, и только удав извивался вокруг неё. Бросился я бежать и к вечеру добежал до нашей заставы.

Положили меня в лазарет. Я всё время говорил окружающим о Соне, как она погибла у меня на глазах за свою любовь ко мне. Солдаты в лазарете уговаривали: «Ты забудь её, не вспоминай, не говори о ней!». И начальство тоже советовало, а я всё не мог забыть.

За бегство из плена отпустили меня домой. Рассказал я дома жене всё, она поплакала вместе со мной о Соне, моей спасительнице, а за мою любовь к басурманке простила – считала, что это «бесовское наваждение».

«А я, дитки мои, – говаривал дед, – и сейчас вижу эту Соню, как живую. Закрою глаза, а она тут как тут – щебече, як ласточка».

Так бабушка Катя заканчивала свой рассказ и приговаривала: «Так мой дид був трохи тронутый той черкешенкой. Як умирав, всё шептав: „Соня! Соня! Иду, иду до тебэ!“». Тут мы уже размазывали слёзы на щеках и шмыгали носами.

– Та чего ж вы плачете? – всполошилась бабушка.

– С-о-о-ню ж-а-а-алко!!!

– Так то ж давно було, и дид давно жив.

Этот рассказ бабушки врезался в наши детские души на всю жизнь.

Е.М. Иваненко

04.03.1953

Бабушкины рассказы
(Фрагменты повести)

Моя бабушка Катя

«Характерная» – говорили о ней. Как она стала такой? Тяжёлая жизнь да немалая семья на руках формировали её характер. Ещё лета не выходили, выдали её замуж за тихого парня Ивана, панского пастуха. Смирный, «никудышный», как говорили, парень, всё задумывался. Погонит он скотину пасти в поле и сидит, мечтает на бугорке. А Катя как метёлка: дома управится, детей уходит, и жнёт, и косит у людей, даже печки кладёт, да ещё каждый год по ребёнку рожает. Случалось, рожала и в поле. «Родится на снопах, – рассказывала нам бабушка, – сделаешь на всякий случай заранее ямочку, вымажешь её глиной несколько раз, чтобы была гладкой, высушишь, потом настелешь туда сенца, искупаешь новорождённого тёплой водичкой, нагретой на солнце или у костра, и продолжаешь работать. Нам вылёживаться некогда было, да и стыдились лежать, когда все работают в страду».

В труде и в заботах жила эта семья. Катя произвела на свет двух сыновей и четырёх дочерей.

Моя мама, Ульяна Ивановна, – Уля была последняя, самая худенькая и слабенькая из детей. Когда родилась Уля, её отец уже болел, всё кашлял и умер, когда девочке было шесть лет.

Была Катя проворная, чистоплотная, среднего роста, с миловидным лицом и пышной русой косой (я от бабушки Кати унаследовала косу).

Освобождение крестьян (1861 г.) застало Катю кухаркой на панской кухне. Поверила она в лучшую свободную жизнь. Собрала весь свой выводок из шести ртов, продала хату, купила коня, повозку, посадила детей и поехала с Украины из села Ольховка Екатеринославской губернии за счастливой жизнью на Кубань.

Подросли старшие два сына – Яша и Серёжа. Они помогали бабушке работать. Все вместе собирали на хату и купили её на окраине города Майкопа. Эти окраинные хаты были все на один фасон: одна комната с русской печкой, земляным полом и сенцами для входа – вот вся архитектура.

Город Майкоп был весь в лесу. Стоял он на красивой ровной поляне, окружённой горами и лесом. С южной стороны сбегала с гор шумная, быстрая, извилистая, местами глубокая река Белая. Над ней и располагался этот уютный форпост.

Большие деревья вырубили, и они давали густую поросль. Эту поросль называли чагарники (гущина). Там водились волки. Они часто таскали скот у жителей станиц и города.

Начала бабушка Катя выдавать дочерей замуж по своей воле. Старшую Машу отдала за Ивана машиниста. Не любила его Маша, а мы, дети, очень любили – был он ласковый, добродушный.

Темноглазой красавице Евгении тоже подобрала мать неудачного мужа – деспота и ревнивца.

Марину – симпатичную, весёлую, добрую девушку – отдала за сапожника Ивана Бабича – пьяницу, испортившего ей жизнь.

Все эти неудачные семьи имели по многу детей, теряли их, жили без счастья и радости. Всё больше молились, плакали, терпели и снова молились.

Младшая дочь Уля не дала матери испортить ей судьбу, не пошла замуж по родительской воле.

Полюбила Уля пастуха Максима. Он был бравый парень и весёлый песенник. Лицо у Максима открытое, волевое, с большим лбом и добрыми глазами. А характер обходительный, да ласковый. Максим, хоть и бедняк из бедняков, а грамотный. Грамоте выучился самоучкой. Вместо классной доски служил ему песок на реке Белой. Пригонит пастух скотину на водопой, а школьники прибегут в это время купаться или рыбу ловить. Спросит их: «Какую букву сегодня учили?». Напишут ребята букву на песке, назовут её. И тогда Максим весь песок на берегу испишет, да так букву запомнит. Не только азбукой пастух овладел. Жадно тянулся он к книгам, где мог доставал их читать. Много читал он классиков – Толстого, Достоевского, Некрасова, а Пушкина многие поэмы наизусть знал.

Не одну светлую летнюю ночку скоротала Уля с Максимом и твёрдо обещала, что ни за кого замуж кроме любимого не пойдёт. И вот пришло для неё тяжкое испытание: бабушка Катя решила отдать младшую дочь за писаря.

Жених был «благородный», хоть и говорили о нём, «на липовой палочке свиней записывал». Был он, как вспоминала потом мама, квёлый, тощий, прыщеватый. Всем сердцем возненавидела его девушка. Ни слова не произносила ненавистному «жениху», когда приходил к ней в хату. Приносил писарь подарки – пряники, конфеты и орехи. Швырнёт их Уля россыпью по полу и убегает из хаты.

Остаётся с незадачливым женихом только мать строптивой невесты. Утешает его: «Я уломаю эту подлюгу, я ей пока свою волю!». Но сероглазая худенькая Уля боролась за свою любовь, не поддавалась, не уламывалась.

Поддержали Улю и сёстры, насильно выданные замуж. Не раз приходили поплакать, рассказать матери об обиде, о своей несчастной жизни и просили её: «Мама! Не губите, не ломайте хоть Улину жизнь». Бабушка наконец сдалась и благословила Улю, но Максиму никогда не простила его победу и не любила его.

Женившись, поступил отец в колёсную мастерскую и, когда научился делать колёса, решил переехать из города в станицу Кубанскую.

Цыплята вывелись сами

Сидит отец под сараем, колёса делает. Пилит, рубит, строгает с утра до ночи. Опилки ссыпает в кучу около сарая. Тут же гуляют малыши – первенец Ваня и дочка Настя. И куры роются в опилках. Была весна. С крыши капало на опилки, пригревало солнышко. Вот наступили совсем тёплые дни. Однажды мастерит отец и вдруг слышит писк цыплят. Бросил работу – не послышалось ли? Ведь квочки у них не было, и соседи далеко. Так нет же! Писк доносился как раз из кучи опилок. Быстро разгрёб он опилки, а там целое гнездо вылупившихся без квочки цыплят.

Оказалось, курица сделала гнездо в опилках и нанесла в него яиц. Их постепенно засыпало сверху опилками. Опилки смачивала дождевая капель, потом пригревало солнце, опилки согрелись, и цыплята вывелись в их тепле. Тогда этому естественному «инкубатору» очень удивились все.

Потеря веры

Очень любил мой отец петь. Голос у него был сильный, красивый, песен знал много, а по воскресеньям ходил петь на клирос. Был в станице поп – пьяница и вольнодумец. Хотели его когда-то расстричь за богохульство, да синод ограничился ссылкой на Кавказ на исправление. За глаза называли его в народе «наш расстрига». В станице поп совсем спился, но службу старался исполнять отменно.

Отец рассказывал, что иногда за рюмкой водки поп хвалился: «Хочешь, Максимушка, я завтра в церкви заставлю народ плакать?». И на другой день после службы закатывал такую проповедь, что действительно весь народ плакал. «Вот оратор был, вот артист», – говорил отец, – «когда служил, то „живой до бога лез“. За всё это его любили и прощали пьянство».

После службы, по дороге домой, поп приглашал отца к себе, выпить в компании, чтоб веселее было, и говорил ему: «Ты не верь, Максимушка, бога-то нет. Это всё брехня! Это мы вам бедным голову морочим, пыль в глаза, да туман напускаем». Отец спорил с ним, по ночам плакал о вере и боге и постепенно терял веру.

В это время я и «вздумала» родиться. У мамы это трудное дело никак не получалось, и отец, не зная чем помочь, терял голову от горя и страха за любимую жену. О врачах тогда и понятия не имели. Он, по совету бабушки, ночью побежал к попу, чтобы тот пошёл в церковь открыть «царские врата». По поверью, это женщинам облегчало трудные роды.

Но, оказалось, «батюшка» был вдрызг пьяный. Взволнованный муж тряс его, поливал водой, исступлённо ругался, а священнослужитель только мычал в ответ. Максим был сильный, высокий, схватил попа и понёс его в церковь, которую уже открыл сторож.

Ставит на ноги попа Максим, а он валится как мешок с мукой перед алтарём. Кричит на него обезумевший от горя отец: «Открывай врата, открывай!». А тот мычит в ответ. «А, проклятый расстрига, не откроешь, не откроешь? Так я сам открою…». И распахнул святые врата, к которым грешникам нельзя прикасаться. Ну, думает отец, если бог есть, тогда я пропал, он меня накажет за святотатство, осквернил ведь я врата.

Бросился бежать домой, а я уж тут голос подала. Мама и бабушка думают, что это поп помог – открыл врата, а отец смеётся про себя: «Чёрта с два поп – это я их открыл!». Но, не желая спора с бабушкой, не рассказал ей как было дело, а только нам рассказал, когда мы выросли.

Моё крещение

Через неделю мама встала. Отец говорит ей: «Ну, Уля, собирайся – повезём дочку крестить в город. Я не дам её этому пьянице – ещё утопит, или имя непутёвое прицепит. Говорил же он мне: „Так, Максимушка, иногда обозлишься на темноту, невежество народное, что начинаешь цеплять имена непотребные, вроде Параша. Хотя и есть святая Параскева, а провозглашаем и пишем Параша, а ведь так тюремную посуду называют. А то ещё, пришёл ко мне мужик с фамилией Недолуплин дочку крестить, а её взял и Хиврей назвал, что значит свинья недобитая“. И, если какой папаша был недоволен именем и спрашивал: „А есть ли святой такой, батюшка?“, – то поп говорил ему: „А ты читай, читай Евангилие, там всяких святых найдёшь!“».

Отец тогда хохотал над всеми этими поповскими хитростями, а потом испугался, как бы его собственной дочке поп не дал непутёвое имя.

Этими рассказами отец убедил маму, и решили они крестить меня в городе Майкопе. Бабушка причитала: «Да куда же ты её повезёшь – она ещё не поправилась. И девочку загубите, завозите!». Не отвечая на причитания, отец настелил сена в повозку, взятую у соседа, запряг лошадь, уложил дочку и сел рядом с мамой впереди. Едут и весело разговаривают. Смеются над попом: «А знаешь, Уля, как батюшка озлится, когда узнает, что не ему за крестины заплатят». «Так ему, пьянице, и надо!» – отвечала мама, хоть в бога тогда ещё верила.

Вот и Кубань. Она, оказалось, прибыла после дождя, бурлит на перекате. Нашли брод, но вода быстрая, а тут ещё на середине реки колёса вдруг как ухнут под воду, повозку тряхнуло. Обернулась мать, а дитё её плывёт по Кубани вместе с сеном и погрузилось уже с головой. «Ах, боже мой, дитё утопает!» – воскликнула мама и с маху бросилась в воду. Схватила своё сокровище, а оно не дышит. Быстро выбралась на другой берег. «Уля, скорей, скорей давай фартук» – распорядился отец. И в фартуке мамином начали меня откачивать. Сколько они меня качали, не знаю, но говорят, что вскоре я начала «чмыхать» и выливать из себя воду.

Это и было моё настоящее первое крещение – в Кубани. Маме оно не прошло даром. Она после родов и такой «ванны» долго болела (ведь был март месяц!), и, сколько я её помню, всегда была худенькой, хрупкой, как девушка.

В городе поп крестил меня тоже будучи под градусом, и когда записывал имя, то вместо провозглашённой Евдокии записал Евокия – выпустил одну букву. Это обнаружилось, когда мою метрику брали для свадьбы.

Мамино горе

Я была ещё в пелёнках, когда заболела глоткой сестра Настя[4] и умерла четырёх лет. Мама очень горевала о ней, тогда отец решил увезти её от могилы девочки. Поэтому мы снова из станицы Кубанской переехали в Майкоп. С четырьмя маленькими детьми – Полей, Ваней, Колей и мною – трудно было найти квартиру. Бабушка и отец сложились и купили хату. Также в складчину купили для нас и корову. Наша хата стояла на окраине города, против солдатских и казачьих казарм, у реки Белой. В этой хате было две комнаты с деревянными полами и коридорами во двор и на улицу. Вечерами на наш коридор приходили соседи – посидеть, отдохнуть и поделиться мыслями. Отец поступил работать в кустарную мастерскую Мальцева.

А я была, как говорил отец, «дробнушечка», а бабушка наша звала меня «кати горошек». Платьице моё, сохранённое мамой для памяти, хорошо пришлось потом моей тряпичной кукле.

Отец меня очень любил. Всегда был ласков, часто гладил мою кучерявую голову. Память моя пробудилась рано. О своём рождении я записала со слов отца и матери, а дальше буду рассказывать по своей памяти.

У коровы на рогах

Было утро. Мама доила корову, а я стояла рядом и наблюдала за этим делом. Бабушка в это время выпустила тёлку из закутка. Тёлка была очень драчливая, потому что её ещё телёнком дразнили старшие дети. Увидев меня около коровы, тёлка подскочила, поддела меня рогами и понеслась как бешеная по двору. Платье моё зацепилось за рога. Услышав мой крик, мама вскочила, опрокинула ведро с молоком, тоже закричала и бросилась за тёлкой. Я лежала вверх лицом на голове между рогами у бегавшей по двору тёлки и слышала страшные крики мамы, бабушки, сбежавшихся соседей, а как сняли меня с тёлки – не помню.

Синее-синее небо видела я над собой, а раньше его и не замечала. С этого момента я помню себя. Мама говорила, что мне было тогда два года.

Отдали в люди

Работая в мастерской, отец сделал много колёс. Хозяин Мальцев не мог их продать на месте и уговорил отца везти колёса в Астраханскую губернию для продажи. «Что ж, Максим Осипович, тебе доверяю, но, на всякий случай, оставь мне вексель за колёса, да и породнимся с тобой – я буду у тебя кумом». Мама тогда родила сестру Любу, и хозяин крестил её.

Уехал отец, и долго не было от него вестей. Узнали потом, что он неудачно (дёшево) продал свой товар. Там был неурожай, и колёса не покупали. Отец тяжело заболел, домой не писал об этом, да и писать было некому – все были неграмотные, не смогли бы прочесть.

В такое тяжёлое время приехал к нам из станицы Кубанской мой крёстный – дядя Яша. Посмотрел, как бьётся с кучей детей мама, и просит: «Кума, отдайте мне Дуню, я её выращу вместо дитя». У него была гулящая жена. Он уедет на охоту, а его Поля гостей встречает. Вот и задумал он отвлечь её от таких занятий, подсунув ей для развлечения крестницу.

Как увозили меня – не помню (мама, говорила, что мне тогда было два с половиной года), а вот как жила я у крёстного – этого рассказать мне никто не мог.

В памяти же остались такие картинки: сижу за лавкой, на скамейке передо мной стакан сладкого чая с натолчённым в него хлебом, а хлеб испечён с постным маслом. Меня тошнит, а эта «мама» кричит на меня: «Ешь, подлюга! Ешь, окаянная!». Крёстный на неё кричит: «Не ругай девочку!». А у меня началась рвота от этой еды.

Пока ссорятся из-за меня приёмные «родители», я с плачем иду в огород и под лопушистой тыквой чувствую себя в безопасности. Там прохладно, и мне нравится, что над головой «зонтик» – круглые листья тыквы.

Моё внимание привлекла маленькая тыква, перехватка, похожая на куклу. Я стала тянуть её и говорить с ней. Услышала мой лепет проходившая к себе домой моя крёстная – тетя Наташа, перелезла через плетень и помогла сорвать тыкву. Я очень обрадовалась. Это была первая кукла, которую я запомнила навсегда. Вложила крёстная в мою руку барбарисовых конфет, орешек и пряник – красную лошадку. Эту радость я запомнила на всю жизнь, до старости.

А вот другой момент. Было это, когда тётка Поля, не доброй ей памяти, решила от меня избавиться. «Надоело возиться с этой дохлой девчонкой» – говорила она своей подруге. И упросила её отвезти меня в станицу Белореченскую (километрах в 35 от Кубанской) к моему дяде – Ивану Тимофеевичу Ноздрину. И когда крёстный ушёл на охоту, Поля с соседкой собрались, запрягли мажару, посадили меня и поехали. Без конца тянулась жёлтая пыльная дорога, на обочине был кустарник, дальше густой лес. Солнце немилосердно жгло мою голову. Доехали до хутора. В начале его стоит духан (так назывались места, где торговали водкой). Решили две молодки заглянуть в него, пошутить с казаками. Дали мне вожжи держать, а я очень боялась, чтобы лошади их не вырвали. Вдруг слышу страшные крики: выбегают из духана моя тётка, а за ней соседка, несутся к лошадям, а за ними бегут человек пять казаков. Вскочили женщины в мажару, ударили по лошадям, и они понеслись с бешеной скоростью, а вдогонку горланили и гикали пьяные казаки.

Лошади понеслись. Я билась головой, то об одну, то о другую сторону мажары. Все мы кричали благим матом. Нагнали мы так подводы с досками, запряжённые быками. Хозяева их выскочили на дорогу и остановили наших лошадей. Казаки эти были из Белореченской, а недалеко видна уже и станица.

– А вы знаете Ивана Тимофеевича, машиниста? – спросила их тётка Поля (дядя на молотилках работал).

– Знаем.

– Вот, довезите ему племянницу, а то мы завидно не доберёмся обратно, а вам по пути – мимо будете ехать. Вот тут есть бутылочка – вам пригодится, – затараторила тётка (ей стыдно было ехать к родичу). И повезли меня дальше на быках.

Так, сидя на досках, с засохшей кровью на голове и приехала я к тёте Маше. На улице высыпала встречать почти вся детвора (их было девять человек). Тётя плакала, а дядя Иван взял на руки и говорил что-то ласковое.

Жизнь у дяди Ивана

Жизнь у дяди Ивана – одно из немногих светлых пятен моего детства. Постепенно я узнавала, как зовут моих двоюродных братьев и сестёр: мальчиков – Алёша, Коля, Митя, а девочек – Оля, Катя, Харитя, Маруся, Валя и малюсенькая Нюся. Все дети обращались со мной ласково.

Вот сижу я во дворе. Утро. Приятно греет солнышко. Голова моя у тёти Маши на коленях. Она разбирает мои слипшиеся от болячек волосы, смазывает чем-то голову и причитает: «Да, боже ж ты мой! Да сколько тут вшей! Что ж, тебе эта тётка подлая голову не мыла, не чесала?». Я отвечаю: «Нет». Мне больно, но я терплю – знаю, что мне лечат голову.

Дядя никогда не проходил мимо меня: обязательно возьмёт на руки или погладит по голове, и что-то ласковое, тёплое идёт от него ко мне. Потому и вспоминаю я его тепло до сих пор, хотя он давно умер. Тётю Машу я, как и все дети, звала мама, а дядю – папа.

«Дуня! Дуня! Иди, будем галку кормить!» – однажды зовёт меня тётя Маша. Я бегу во двор из сада, а он был огромный и казался мне лесом. Сад спускался к протоке – так назывался рукав от Белой. Этот рукав был проведён для мельницы одного богатея, стоящей далеко от дядиного дома. В конце сада была калитка для выхода к протоке. Там можно было набрать питьевой воды и стирать, а во дворе в колодце вода была солёная.

«Галя! Галя! Галя» – звала тётя. И вот, с ветки на ветку летит галка и садится тёте на плечо. Она ей говорит что-то ласковым голосом, даёт клевать хлеб и пшено и больше не обращает на меня внимания. Когда галка всё поклевала, тётя спрашивает: «Ты наелась, Галя?». И к моему удивлению птица хрипло отвечает: «Да! Да! Да!». Я так радовалась и удивлялась, что тётя звала меня кормить её. «Галя! Галя! Где ты?» – зовёт тётя. «Здесь, здесь!» – хрипит Галя в ответ и спешит к тёте на плечо. «Ты к кому пришла?» – «Аме, Аме!» – «Да, умница, – к маме, к маме!». Тётя учила говорить галку, когда та ещё в клетке сидела, а потом в сад выпустила.

Ловлю рыбу

Каждый день приносил новые радости: то вишни поспеют, и нас угощают ими, то яблоки, то груши, а то козявки красивые ловились в саду.

Хата была у дяди небольшая. Одна тесная комната и сенцы. Мы все девять человек спали на дорожке, на земляном полу, и занимали весь пол, а маленькая Нюся в люльке, висевшей над деревянной кроватью дяди и тёти.

По вечерам у нас шла весёлая возня. Играли в «малу кучу без верха», в жмурки. Часто дядя по очереди возил нас на спине – он почти всегда играл с нами. Так проходили вечера, а днём ждали другие забавы.

Однажды, слышу: «Дуня! Дуня! Иди скорей рыбу ловить в протоке!» – зовёт Алёша. Я вскочила, побежала за ведром и в рубашке бегом через сад к протоке. А там воды нет – шёл ремонт мельницы, и рукав запрудили у реки Белой. Рыба осталась на дне глубоких выбоин, и часть, уже дохлая, лежала на песке в иле. «Вот я какую поймал!» – кричал изо всех сил Митя, показывая всем рыбу. «Кидай в ведро!» – распоряжался Алёша. В моих руках рыба не держалась, выскальзывала, а хотелось и мне принести «маме» рыбу. Не долго думая, я влезла в воду, опустила рубашку и зацепила ей несколько мелких рыбёшек. Так, прижав их к животу, я помчалась по саду с криком: «Мама! Мама! И я поймала тебе рыбок!». Тётя со смехом остановила меня и взяла рыбок, приговаривая: «Ну вот, мы их теперь зажарим, а рубашку сполоснём и высушим, а ты пока голенькая побегай».

Возвращение домой

«Дуня! Дуня! Иди – твой папа приехал!» – зовёт меня Алёша, старший из мальчиков. Я бегу из сада и говорю: «Что ты кричишь? Папа в саду работает». – «Это не твой папа, а наш». Я поражена, мне хочется плакать от обиды, а брат говорит уверенно: «Вон, вон в ворота входит твой папа». Я за это время никогда не вспоминала своих родителей.

Смотрю, от ворот идёт очень знакомый и страшно близкий мне человек. «Папа, папа!» – бросилась я к нему, а он поднял меня, прижал к груди и говорит: «Ласточка ты моя, цветочек мой! Да как же они тебя отдали, мою радость!». А сам плачет. Я собираю в ручку его слезинки со щёк, глажу его мягкую пушистую бороду, гордо поглядывая на сбежавшуюся детвору: «Вот и у меня папа!». Эту мою радость не передать словами.

Вернувшись после неудачной торговли и болезни, отец очутился в долгу – выданный вексель за колёса был у кума, а он не отдавал его. Выкупить было нечем. Тут ещё узнал, что меня, его любимицу, очень похожую на него (с таким же неровным носом и серо-зелёными глазами), отдали людям. Дядя Ваня был большим другом отца, написал ему: «Дуня у меня». Так отец с почты, после прочтения письма, пешком побежал из Майкопа 25 верст в Белореченскую и взял меня, уже трёхлетнюю, домой.

Гибель бабушки

В нашем дворе полно народа, все волнуются, говорят, указывая на сарай: «Там, там!». Я стараюсь пробраться между ногами туда. Кто-то поднял меня на руки и говорит: «Вон, вон твоя бабушка лежит. А дядя в белом – это доктор». Он что-то тащит у бабушки из живота; я вижу белый эмалированный таз и в нём руки доктора в крови. Стало страшно, я пронзительно закричала, и меня унесли.

Позже я спросила у мамы Ули, что это было. Она рассказала: свекровь, мать моего отца, вздумала покупать возом арбузы и штучно продавать их солдатам и казакам. Через выгон были военные казармы, а наша хата стояла лицом к ним… Казаки решили, что у этой старухи много денег. Пришли вечером за арбузами, выпили для храбрости, накинулись на неё и задушили. Во время борьбы она укусила одного из убийц за палец и он утерял шапку. Их на следующий день при утренней проверке и нашли.

А у бабушки оказалось только пять копеек – все свои деньги она за арбузы отдала. На суде убийцы плакали, каялись, что за пять копеек душу христианскую загубили. Дали им по 15 лет каторги. А я ту бабушку совсем не помню, даже имени её не знаю. Было мне тогда, по словам матери, четыре года.

Отец пропал

Дорого стоили похороны и особенно поминки бабушки. И отец задолжал своему хозяину Мальцеву ещё больше. Выданный вексель угнетал его. Не видя выхода из нужды, отец уехал на Каспийское море на заработки. Слышал он, что рыбаки на промыслах хорошо зарабатывают, и нанялся рыбаком.

Однажды на ловле рыбы, отец провалился в своём кожухе под лёд. Пока за кожух его вытащили баграми, пока откачали – он простыл. Отвезли беднягу в больницу в беспамятстве, и он очень долго там лежал. Ничего не писал домой, да и что писать – ведь читать было некому.

Мама плакала и причитала: «Пропал отец, пропал… Господи, помоги мне вырастить детей, они ведь все маленькие…».

Знакомство с гадюкой

К нам пришла новая беда – пропала корова, не стало молока. Целые дни мама и бабушка ходят, ищут Зорьку, а по вечерам сидят, плачут и молятся о том, чтобы нашлась кормилица. Бабушка ставит нас перед иконами на колени и говорит: «Молитесь, молитесь детки, просите боженьку, чтоб вернулась Зорька. Ваша молитва скорей дойдет до бога – на вас ещё грехов нет». Мы кладём поклоны, читаем «Отче наш» и просим вернуть Зорьку. «А теперь просите богородицу – мать Христа» – подсказывает бабушка. Мы читаем «Богородица, дева, радуйся» и снова просим вернуть Зорьку.

А утром мама говорит мне: «Ну вот, помолились, а теперь пойдём в чагарник (заросли после вырубки) искать Зорьку». Идём с мамой по зарослям, где обычно паслась скотина. Мы устали, крупные капли пота катятся у мамы по лицу. Мне тоже жарко. Но мама торопится, и я спешу за ней, еле поспевая бежать. Мы пересекаем солнечную полянку. И вдруг я с размаху наступаю на что-то холодное, зашевелившееся под моими ногами. В ужасе кричу: «Мама! Мама!». Мама обернулась, глаза её стали огромными от испуга, и вскрикнула: «Ох, гадюка!». Схватила меня за руку и тащит изо всех сил в заросли. А гадюка – огромная, серая, с тёмной полосой на спине – тоже испугалась: развернулась и быстро поползла. Мама тащила меня в гущину, и мы долго бежали между кустами.

Вдруг мама остановилась и говорит: «Вот – смотри, смотри! Это же её шерсть!». Стали кругом смотреть и сразу забыли гадюку. Под кустами была шерсть рыжая нашей Зорьки, и ноги её, обглоданные волками, валялись недалеко. Так мы нашли свою кормилицу, и потом долго оплакивали её. Очень высоко жил бог! Да и внимания на бедняков у него не хватало – слишком уж их много было.

Начинаю трудиться

Когда дома шла работа, я всегда участвовала в ней. Стирала мама – и я в лохани. Копает бабушка картошку в огороде – и я ей помогаю: выбираю из земли картошку. Кормит бабушка поросёнка, а я кормлю курочку.

Не получая вестей от отца, не зная чем кормить детей, бабушка придумала: «Уля, давай торговать варениками и пирожками у казарм». Купили пуд муки, наделали пирожков и вареников – с картошкой, сыром и капустой – и понесли продавать к солдатским казармам (к казачьим подходить боялись). Пяти лет я уже помогала маме и бабушке лепить для продажи вареники и нянчила маленькую Любу. А Поля умерла, когда у нас не было молока.

Знакомство с военным

Однажды у казармы я бегаю вокруг мамы, а она достает из ведра вареники и раздает солдатам, а они ей дают копейки. Один из них подходит ко мне, приседает и спрашивает – «Как тебя звать?» – «Дуня!» – «Да какая ж ты маленькая! У меня дочка такая есть дома, иди ко мне на ручки». Взял меня на руки солдат, прижал к себе, но небритые щеки укололи мне лицо, и я потребовала: «Пустите меня!». Он отпустил, а сам взбежал на курган, где пели солдаты, и громким голосом запел песню с припевом: «Дуня я! Дуня я! Дуня ягодка моя!». Песню подхватили все солдаты.

После этой встречи, стоило мне только появиться около казармы (а мы часто ходили туда за баночками из под ваксы для наших игр – искали их в солдатском мусорнике), как раздавался громкий голос моего знакомого: «Дуня, Дуня!». Один раз он взял меня на руки и, на зависть всем мальчишкам, понёс в казарму к фельдфебелю, а тот напоил меня сладким чаем с хлебом и отнёс к маме. Я ей рассказала о чае, и она, к моему удивлению, заплакала. У нас чая не было, а о сахаре мы и понятия не имели.

В другой раз, мы с братом Ваней рвали листья ясеня. Бабушка уже скопила деньги и купила козу, а мы этой козе корм доставали. В это время раздался голос: «Дуня, Дуня!». Я страшно испугалась – думала нас заругают, что мы около казарм ломаем дерево. Но подошёл мой знакомый солдат и спросил: «Для чего вы рвёте листья?». «Для козы» – ответили мы, не поднимая голов. Он быстро влез на ясень и нарвал веточек. Моментально наполнил мешок, взял его и донёс до выхода с казарменного двора – к канаве окружавшей этот двор со всех сторон. Дальше через выгон мы уже сами тащили его домой, а бабушка нас похвалила: «Мои же вы ребятишки…».

Тону в реке Белой

Однажды утром Ваня разбудил меня и шепчет – «Идём купаться на Белую» – «А мама не пустит» – «Мама в огороде, а мы в окно вылезем».

Я боюсь брата – он часто ни за что избивал меня. Так однажды, я играю со своими баночками из-под ваксы: наполняю их землёй и сажаю травку. Ваня строгал палочку, и вдруг её перерезал нечаянно. Разозлился на неудачу, подскочил ко мне и начал кулаками бить. Я не знала за что. Заплакала тихо, чтоб никто не услышал – иначе он потом будет бить снова за то, что громко плакала. – «А ты ещё плачешь?» – Схватил мои баночки и побежал к уборной. Я за ним и прошу: «Отдай, отдай баночки!». А он со злостью говорит: «Я твои баночки в нужник бросил!». Я много слёз пролила за этими баночками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бабушка в то время гостила у нас в Москве на Большой Пироговской в общежитии Военно-политической академии, где отцу после моего рождения дали маленькую квартирку: две комнаты на семью из шести человек. В момент, о котором идёт речь, бабушка собиралась возвращаться к себе в Сочи.

Вернуться

2

В общежитии был огромный коридор на 20 квартир, и в конце этого коридора кухня – одна общая на 20 хозяек.

Вернуться

3

Здесь и позже в рассказе в прямой речи сохраняется диалект.

Вернуться

4

Дифтерит – И.Г.Юркина.

Вернуться