Алёна Берндт
Старая-старая быль

Глава 1.

Было это в те времена, когда лихо не пряталось по чащам да болотам, а ходило по деревням и сёлам, высоко подняв голову.

Предок мой, Прохор, был вторым сыном из четверых в семье Федота Кузьмича и Пелагеи Захаровны Житниковых. Федот Житников держал артель по обработке дерева, главная контора её располагалась в уезде губернии, дерево поставляли в саму Вятку, на завод. Потому, глава семейства часто бывал в отъезде, оставляя хозяйство ранее на старшего сына, а теперь и на Прохора.

Старший сын Федота, Ефим, после женитьбы новый дом справил в другой деревне, в Усольской, там и жил с женою. Отец выделил сыну средства, и при своих связях помог Ефиму наладить артель по добыче торфа, которая стараниями Ефима очень быстро превратилась в весьма удачное предприятие.

Двое младших братьев Прохора, Фёдор и Игнатий, были еще в той поре, когда всего интереснее гонять босыми ногами по пыльной дороге, провожая по приказу матери стадо гусей до пруда, а потом играть с другими ребятами в «ляпки» или же, достав у кого-нибудь со двора набитый овечьей шерстью мяч, в «погорелки».

Прохор же по возрасту своему был в летах, когда отцы да матери присматривают для своих сыновей невесту. А был он красив собою, крепок в работе, не глуп, обучен грамоте на тот современный манер, да еще и происходил из семьи довольно зажиточной. Что называется, «первый парень на деревне», и очень завидный жених.

Поэтому в небольшой, затерянной в северных лесах и болотах Вятской Губернии, деревеньке на сто примерно дворов, под названием Березовка, многие матери девушек были не прочь увидеть на своём пороге сватов от Житниковых.

– Ну, сам-то ты кого заприметил? – спрашивал иной раз сына Федот, когда они вместе ехали с покоса и видели в поле бойкую ватагу девушек, возвращавшуюся из лесу с лукошками ягод.

– Никого, тятя, – стыдливо опускал глаза Прохор и отворачивал лицо в сторону.

– Ну ты гляди, гляди пока. А то немую вот тебе сосватаю, – усмехался в бороду отец.

Прохоровы щеки краснели еще сильнее, и он начинал строже дергать поводья, да покрикивать на Гнедко, крепкого и добродушного мерина.

На самом деле, Прохор не знал, что и сказать отцу на такой вопрос. Не то, чтобы в деревне он не видел девушки в ровню себе… Если поглядеть, и та хороша, и эта! Как достанут из сундуков нарядные сарафаны, да выйдут в какой праздник на большую поляну у реки… Или придут в Церкву на Рождество, когда мороз так румянит нежные щечки… Да как станут глазками стрелять, что не знаешь куда и взгляд отвесть…

На посиделках, когда в большой избе кузнеца собирается деревенская молодежь, Прохор старался занять себя каким-либо серьёзным разговором с друзьями, или братниным родичем, приехавшим ради погляделок на березовских девушек с соседней деревни.

Однако, деревенская молва прочила Прохору в невесты первую красавицу Глафиру Мельникову. Глаша слыла в Березовке, да и в её окрестностях, красавицей, каких мало. Отец Глаши, Наум Петрович, кроме дочери имел еще двоих сыновей, дочку любил и баловал нарядами и украшениями, по мере своего достатка.

Мать Глафиры, Ефросинья Семёновна, славилась в Березовке своим малость скверным характером, громким голосом, да мастерством выхаживать слабых новорожденных телят. Как ни боялись деревенские её недоброго языка, а с нуждой своей к ней шли, когда корова приносила слабое потомство. Ефросинья знала, что мимо неё в этом случае не пройти, потому и характеру своего склочного не особенно удерживала, ругаясь на ровном месте с любым, кто по случаю приходился в тот момент ей не к настроению.

Ефросинья слышала пересуды местных кумушек, что дочка её, Глашка, красотой уродилась, потому ей и быть сватаной за Прохора Житникова. Хоть и радовалось её материнское сердце от этого – поди-тко, семья справная, жених-красавец, да работящий – а нет-нет, да и орала у колодца соседкам, что жениха Глашке чай в самом Уезде сыщет отец.

Глаша и сама эти разговоры деревенские слыхала, да и в Прохора она была влюблена давно, однако отчего-то вела себя с ним надменно и кичливо.

– А я вот замуж не соглашусь пойти, – говорила Глаша на посиделках в большой кузнецовой избе, когда девушки судачили об этом, поглядывая исподтишка на сидящих напротив на лавках парней, – Ежели мне жених кольцо магазинное не привезет из Уезда! Или даже из самой Вятки!

– Ой, тоже, царевна какая, погляди! – кричала в ответ Христина, дочка кузнеца и хозяйка посиделок, – Так-таки и не пойдешь? Отец прикажет, так и пойдешь, тебя не спросит.

Девчата смеялись, парни украдкой ухмылялись, а Глаша, покраснев щеками, старалась перекричать всех и доказать своё.

Прохор, когда Глаша не глядела на него, смотрел на красивое румяное Глашино и лицо, и думал, как по Божьему замыслу может сочетаться в едином человеке и такая красота, и такая спесивость.

«Всё же она такая гордячка! – думал Прохор, глядя на смеющуюся над шуткой подружки Глашу, – Уж ли такую жену в дом вести, как с ней ладить. А Глаша-то как же хороша в новой синей увязке…»

Любовался Прохор девичьей красотой, а подходить к Глаше не спешил. Вспомнился ему разговор со старшим братом. Когда еще Ефим не женат был, отец ему невесту присмотрел из Березовки, местную. И всё горевал Ефим, делился с братом, что не по нраву ему невеста. Полюбил он девушку из соседней деревни, Усольской, случайно встретив её на ярмарке.

– Знаешь, Проша, как подумаю о ней, так сердце теплом заливается, в душе соловьи поют, – шептал Ефим, когда летом брал их отец с собою, ночевать на лугу в сенокос, – Робею тяте сказать про то, ругать станет, да дома запрет. А я ведь бывает ночью в Усольскую через черную топь по гати старой добираюсь, чтобы Катюшу мою увидеть!

Прохор жалел брата, и в глубине души завидовал ему. Тоже хотелось ему, чтобы сердце горело, и в душе соловьи…

Ефим смелости набрался, да и сказал отцу про Катю. Вопреки его опаскам, не заругал его отец и дома не запер. Вызнал, кто родители Кати, чьего роду невеста, да и заслал сватов осенним днём. В сватовстве родичи невесты им не отказали, и зимним мясоедом сыграли свадьбу Ефима и Катерины.

Теперь смотрел Прохор на Глашу, радовала глаз красота, да не отзывалось сердце теплом, не пели соловьи. Пряталась душа поглубже от чванливости и заносчивости Глафириной.

Глава 2.

После Рождества морозило не в пример прошлым годам. Управляясь во дворе со скотиной, Прохор похлопал рукавицами по озябшим щекам и глянул на не вылезающего из своей конуры Буяна:

– Что, Буянко, и тебя мороз из дома не пускает?

Пёс завертел хвостом, и нехотя выбрался наружу, а Прохор, жалея собаку, принес ему в конуру охапку свежей сухой соломы.

– Прошка, ты где? Иди, чего расскажу, – во двор вбежал Фёдор, младший брат Прохора, пронырливый шаловливый мальчишка.

– Не кричи ты на всю деревню, – степенно ответил брату Прохор, – Чего еще у тебя стряслось?

Фёдор был славен в Березовке своими шалостями, и подбивал на них своего брата-погодка Игнатку. Соседи часто приходили жаловаться на их озорство родителям, отец, бывало и хворостину в руки брал, да сильно не порол, пряча улыбку в бороде. Так, наводил озорникам опугу, и после какое-то малое время мальчишки вели себя смирно.

– Ничего я не озорничал, – обиженно шмыгнул покрасневшим на морозе носом Фёдор, – А сейчас слыхал, как матушка сказала бабке Фотинье, чтобы та к лету тебе в жены Глашку Мельникову сговорила! Бабка сказала, опосля Пасхи станет сговаривать, чтобы на осень свадьбу играть!

Прохор побледнел. Ослушаться родителей он не мог, и перечить им был с детства не приучен. Где-то внутри, близ гулко застучавшего вдруг сердца, похолодело, и Прохор подумал, что это стынет его душа.

– Чего ты, Прош, ну? – Федька тронул брата за руку, – Глашка же первая невеста у нас в Березовке!

– Федюнь, да кто тебе экое сказал то? – усмехнулся Прохор, – Или сам к ней приглядывался? Так она для тебя стара!

– Ничего я не приглядывался, – сердито пробурчал в ответ Федюнька.

Детская горечь долго не длится, и вскоре Фёдор, заслышав вдалеке смех и ор деревенской ребятни и махнув Прохору рукой, вылетел за ворота.

Прохор остался один во дворе. Только серый, похожий на волка Буян, будто почуяв кручину молодого хозяина, лизнул руку Прохора и уставился на него своими преданными жёлтыми глазами.

– Что, Буянко? Думаешь, сказать отцу, что не люба мне Глаша? Да чаю я, не послушает он меня, и матушка не поможет. Матушка говорила, что у Глаши семья справная, добрая, хорошая будет из неё жена… А всё, что Ефим говорил, не всем выпадет отведать.

К вечеру вся семья собралась в доме, младшие посмеивались на печи, отец чинил Игнаткин валенок, а матушка собирала на стол вечерять.

Управив стол, матушка присела на лавку, ожидая, когда хозяин дома сядет под образа и можно будет ужинать. Прохор робко опустился рядом с нею, но заговорить всё не решался.

– Что ты, Проша? Не захворал ли часом? – Пелагея Захаровна и сама видела, что улыбчивый обыкновенно сын её сегодня чему-то хмурится.

– Матушка, – тихонько начал Прохор, выждав, когда отец уйдет в сени, – Матушка… Попроси отца, пусть не сватает Глашу за меня!

Сказал, и поглядел на мать испуганно, ожидая, что та осерчает на него. Но Пелагея Захаровна взглянула на сына и погладила его по широкому, в отца, плечу:

– Что же, не люба тебе такая красавица? Или другую в сердце носишь?

– Нет никого в сердце, – ответил Прохор, – Только и Глаши там нет, она с виду красавица, да только…

Прохор замолчал, не зная, как объяснить матери то, что не по нутру ему зазнайство Глаши, её крикливость и надменность.

Но мать на то и мать, чтобы разглядеть, что у сына на душе. Пелагея Захаровна внимательно посмотрела на сына и задумчиво изрекла:

– Может и верно, рано тебе еще жену в дом вести. Спрошу отца, погодить еще годик.

Прохор опустился на колени возле матери и взял её руки в свои:

– Матушка, благодарствую! Век его молить о вас с батюшкой стану.

– Ну что ты, Проша, ты же сынок нам родной, любим мы тебя. Тебе скоро в своём дому хозяином быть, неужто с немилой сладко век коротать! С отцом я поговорю, только как ведь он решит, так и станется.

Прохор и сам знал, что ежели отец что решил, то так тому и бывать. Поворочавшись в постели до позднего часу и всё думая о произошедшем, он решил, что пока рано отчаиваться. Слова матери вселили в него надежду, и он наконец заснул.

Время шло, весеннее солнце топило снега, а Прохор всё не решался спросить отца или мать, будет ли после Пасхи сговор его и Глаши. Хотел было просить Федюньку выведать про это, но зная говорливость мальчишки, не стал этого делать.

Между тем, лихо пришло и в их тихие глухие края. Сначала по деревне поползли только слухи. Местные кумушки начали судачить, что в их лесном краю, покрытом непролазными болотами и глухой чащобой, объявились разбойники. Вот самые что ни на есть настоящие, бандой налетали на деревни, грабили избы, уводили скот, били птицу.

– Вот, намедни хутор-то, Бережной, как есть разграбили, и в Троицкую наведывались тоже, люди бают, – говорила у колодца старая Михайлиха, у которой родня жила в большом селе Архангельском, где была даже своя газета.

Михайлиха изредка бывала приглашена в гости к сродникам в Архангельское и привозила оттуда новости, хотя, поди знай, что из них правда, а что нет.

– А что же, Управа? Споймать душегубов, да и на каторгу! – отвечала Михайлихе нарядная Агафья Молчаева.

– Дак а что – Управа! Послали какого-нибудь урядника, еще безусого мальчишку, а он – никого же не убили. Пограбили, так это еще неизвестно, сколь в деревне курей было да коров, и сколь разбойники увели! Может, и нет разбойников никаких. Вот тебе и Управа! – горячилась в ответ Агафье Михайлиха, – А что в Ивановке мужиков сильно побили, когда они скот да добро пытались отбить, дак это они может сами подрались меж собою. Вот что Управа говорит!

Помолчав, Михайлиха подождала, когда от колодца уйдет жена Петро Бурака, у которой дальний сродник, по слухам, где-то в какой-то Управе служил, а потом негромко добавила:

– Не до нас сейчас никому, не до наших дебрей… У Управы другие теперь заботы, поговаривают… Против царя, сказывают, заговор какой умыслили, вот где Управе лишенько… Ссыльных к нам привозят, а за ними догляд нужо́н. А наши куры да коровы, кому надобны. До Бога высоко, до царя далеко. Так и живем…

Глава 3.

Прохор слыхал деревенские пересуды, и не знал, радоваться ему или горевать. Страшно ему было и за отца, который постоянно мотался глухими дорогами по делам своей артели, и за Ефима, который тоже был лакомой добычей для людей, охочих до чужого.

А радовался он тому, что мать нарочно пригласила в гости местную сватью, бабку Фотинью Никиткину. Пелагея Захаровна потчевала гостью чаем и выбрав минуту, когда и Прохор был в горнице сказала свахе:

– Фотинья Григорьевна, помнишь, мы с тобой говорили про сына моего, Прохора?

– Как не помнить, помню, – ответила довольная ласковым обращением хозяйки и вкусным угощением старушка, – Опосля Пасхи, как и уговаривались, пойду к Мельниковым, порасспрошу да на невесту погляжу, домовита ли, справна ли в работе.

– Не ходи пока, Фотинья Григорьевна, – попросила Пелагея, и у притихшего в углу Прохора стукнуло в груди от радости, – Мы с отцом поговорили, рано еще Проше, пусть оглядится, присмотрится. Да и времена нынче беспокойные, погодим со свадьбой годок, пожалуй.

– А и что, а и верно ты говоришь. Парень у вас видный, куда спешить оженить-то, успеется. Только ладно ли ему самому, если невеста ему люба? Такая долго в девицах ходить не станет…

–Ничего, это мы с отцом Глафиру для Прохора приглядели, а сам он о женитьбе и не чаял. А и достанется Глаша кому другому, знать на то Божья воля.

– Ну, как желаете сами, а я всегда вам помочь готова, – Фотинья хитро прищурилась на скромно сидящего в дальнем углу довольного Прохора, – Знать и правда, рано ему еще, ежели не горюет по такой невесте.

После того, как дорогую гостью проводили, Прохор кинулся к матери с благодарностью. Пелагея Захаровна обняла сына, рассмеявшись, и подумала, как же хорошо, что ей удалось уговорить Федота Кузьмича не сватать Глафиру, а подождать, когда сам Прохор об этом запросит родителей.

Между тем, пришла весна, начались работы. Люди сеяли хлеба, сажали огород и обихаживали свои избы после зимы.

У Федота Кузьмича забот прибавилось, теперь он редко дома бывал, и все хлопоты по хозяйству легли на плечи Прохора. А он и рад был, трудился с раннего утра до вечера, мать не могла им нахвалиться.

Одно только огорчало Пелагею Захаровну – перестал совсем Прохор ходить и на посиделки в кузнецову хату, и на поляну у реки, где гуляла деревенская молодежь…

– Что же ты, Проша, снова дома остался? Ведь ныне Светлая Седмица, слышишь, как девчата на поляне поют, сходил бы и ты.

– Устал я матушка сегодня, в другой день схожу, – улыбался в ответ Прохор.

Пелагея Захаровна вздохнула, погладила сына по широкой спине и отправилась раздавать нагоняй вернувшимся с улицы сорванцам Федюньке и Игнатке.

А Прохор вышел во двор и вдохнул вечерний терпкий воздух. Пасха в этот год пришлась на начало мая, и днем солнышко горячо грело землю. К вечеру на деревню опускалась весенняя прохлада, с реки и болот тянуло влажной свежестью, в кронах деревьев шумели молодые листочки.

Парень налаживал во дворе сушилку, чтобы поутру развесить спряденную матерью шерсть, а вдалеке, у реки, слышались девичьи голоса, им вторил раскатистый смех парней…

– Проша…. А ты что, не пойдешь на берег? – раздался у калитки девичий голос.

Прохор обернулся и увидел по ту сторону забора Глафиру. Дом Мельниковых был на другом краю деревни, потому и оказаться здесь, у двора Житниковых, она могла только намеренно.

– Некогда мне, не пойду сегодня, – ответил парень и подошел к забору, – Матушке нужно помочь.

Глаша чуть зарделась от волнения и не смотрела на Прохора, отведя глаза. Тут из соседнего двора послышался звонкий девичий голосок и смех, это выбежали из дома Глашины подружки Наталка и Маруся:

– Глашка! Ты с кем там говоришь? Ой, Прохор, здравствуй. Что, Глаша, удалось тебе жениха со двора выманить?

– Цыть вы, сороки, – сердито крикнула подружкам Глафира, – Это еще поглядеть надо, кому он жених!

Глаша сразу переменилась, надменно глянула своими голубыми глазами на Прохора и громко расхохоталась, кутая плечи в яркий платок.

Прохор отвернулся от девушек и ушел вглубь двора. Потрепал по голове ступавшего за ним по пятам Буяна и подумал – хорошо, что отец не стал сватать за него Глафиру…

Вечером, когда на деревню уже спустились густые сумерки, бор потемнел и в его ветвях низко ворчал ветер, домой воротился Федот Кузьмич.

Прохор встретил отца и повел вороную резвую кобылу в конюшню. Управившись, он вернулся в избу и увидел, что семья уже ждет его за столом, не начиная до него ужин. Федот Кузьмич, перекрестясь на образа, разрешил начать трапезу.

Когда дети улеглись, Федот еще сидел за столом, разложив на столе бумаги, Пелагея сидела напротив мужа, подперев кулачком красивое лицо.

Прохору не спалось. Он все еще сердился на Глашу, а еще больше на себя, что увидел девушку и подошел к забору, заговорил с нею. И был обсмеян ни за что.

Невольно прислушался, когда отец стал говорить громче и первые же слова заставили его затаить дыхание и навострить уши.

– Ты, Палаша, что есть в доме ценное, собери. Я на Вознесенье поеду в Вятку, договорился уж с Саввой Григорьевичем, он нам с Ефимом в конторе выделит ящик немецкий, с хитрым замком. Времена нынче не спокойные, в Ивановке вон, люди сказывают, налетели ночью. Молодцы все лихие, никого не пожалели. Старика-приемщика избили, да так, что он имя своё не вспомнит…, отвезу всё в Вятку, что я с артели выручил, да что Ефим с торфа привез. Оставь только, сколь на хозяйство нужно. Зерно к зиме докупим, я с Еремеевым Иваном сговорился, сена сами запасём, лужки заливные хорошо родят.

– Ох, Федотушка! – всхлипнула мать, – Боязно мне, и ты уедешь. Я слыхала, Михайлиха баяла, Тохтин хутор разорили и сожгли… А с людьми что сталось, неведомо. Говорят, в болото всех покидали, пойди теперь сыщи! И ежели к нам нагрянут?! Проша молодой, горячий! Федюнька с Игнаткой еще малы, а тоже носы свои везде суют. Не сдержать! Ох, в лихое время, да в дорогу ты собрался!

– Ты, Палаша, до времени о лихом не думай. Я не один поеду. Гордей Возников едет, с ним два молодца с артели. И со мной Михей поедет, да Ефим наш, не один я, не бойся. Ты себя береги, детей. Прохора я сам извещу, наказы ему свои оставлю. Он парень у нас не перечливый, сообразит, что делать надобно. Не лей слезу, обойдется все, заскучать не успеешь, как я вернусь.

Федот ласково обнял жену, да что-то зашептал ей тихо, Прохор уже не слушал. Всё думалось ему, что же за лихие такие люди – душегубцы, что старика Тохтина не пожалели…. Прохор ездил когда-то, еще совсем малым, на тот хутор с отцом, и помнил доброго седого старика, его крепких, как молодые дубки, сынов… Неужели их и вправду в живых нет…

Беспокойные мысли не давали уснуть, тянулись нитью одна за другой, совсем вытеснили из Прошиной головы сегодняшние Глашины насмешки.

Глава 4.

Перед отъездом в Вятку Ефим приехал из Усольского в дом родителей, чтобы помочь отцу собраться, и к Вознесенью всей компанией двинуться в путь.

– Через два воскресенья воротимся, – тайком от отца говорил брату Ефим, – Ты Проша мать с братьями береги. Уши востро держи, ежели что худое про Усольское услышишь, то ты знаешь, как туда по старой гати идти… Ты уж постарайся, сбегай до моих, вдруг помощь какая нужна будет. Может случится что, так ты к нам их свези. Слыхал я, мужичок к нам на торфа́ прибился, пришлый, не наш. Боюсь я, как бы не поглядеть явился, прибыльное ли дело и где казна артельная. А она у меня была, боюсь я за Катю и детишек. Им всего и защитником остаётся, что Катин отец. Больной он, уж немощный…

– Не беспокойся, сбегаю, проверю. Ты бы их сюда привез до времени, когда сам воротишься, – шептал Прохор брату в ответ.

– Так ведь, кто ж знает, братко, откуда беды ждать! Говорят, в лесах те душегубы прячутся, за болотами не найти. И не выведать, где от них новой беды ждать – у нас в Усольской, или здесь, в Березовке.

Отец с братом уехали, наказав Прохору в лес не ездить, помогать матери дома, младших братьев пестовать.

Парень старался во всём подражать отцу. Строжился на младших братьев-озорников, так и норовивших сбежать со двора в лес, или на мельницу по-за рекою. Помогал матери в домашних делах, сам вызвался ходить на колодец, чтоб матери не носить тяжелое коромысло, а еще и самому краем уха слушать людские пересуды, а тех было много.

– А еще что бають, – оглядываясь по сторонам, говорила кривая Сазониха, – Трушино как есть всё спалили! Бабка у Кречевых там жила, так они поехали её проведать, к себе забрать, а и сами не воротились еще. И воротются ли, незнай! Сношка ихняя горюет, воет – токма ведь свадьбу зимой играли!

– Так а что, чьих рук дело-то это? – громко спрашивала молодая жена дегтяря Косицына, – Ведь их же изловить должны, власти-то!

– Шшш… Тихо ты! Кто ж их изловит, кто по болотам рыскать захочет! – шикнула на неё Сазониха, – Бають, налетают под рассвет, злые, страшные! Мужиков бьют, баб за косы таскают, чтоб добро не прятали! Одно хорошо – девок не трогают, не портют! С погребов повытаскивают, куды их мамки-батьки попрятали, да в рубахе по деревне гоняют, а не тронут. Токма обсмеют. А вот мужиков, ежели те гоношатся за добро своё, бьют нещадно…

Прохор возвращался домой и тихонько рассказывал матери, что слыхал у колодца. Оба молча хмурили брови, думая, как же отец и Ефим добрались до Вятки, всё ли у них ладно.

Мать молилась перед святыми образами непрестанно. Засыпая, Прохор сквозь дремоту видел тусклое мерцание лампадки в красном углу, и слышал шёпот матушки, перемежаемый тихими всхлипываниями…

С каждым днем такие пересуды в народе становились всё тревожнее и жарче. Березовка притихла. Детей не выпускали играть на улице, запирая во дворе. Девушки перестали ходить на реку и в лес, хотя погоды стояли тёплые. На поля старались не ходить в одиночку, и страх веял в тёплом летнем воздухе.

Однажды утром пришедший к колодцу Прохор услыхал в конце улицы конский топот. Обернувшись, он увидел всадника на усталом пегом коне и чуть посторонился, давая ему дорогу.

Но приехавший мужчина остановил коня у колодца и попросил у Прохора напиться. Подав всаднику ведро, парень во все глаза рассматривал покрытого дорожной пылью гостя, и с удивлением узнал в нем артельщика Климента Афонина.

– Ох, Проша, благодарствую! Жажда измучила, спешил я скорее добраться до Березовки.

У Прохора похолодело сердце – Климент уехал в Вятку вместе с отцом и Ефимом, так отчего же он воротился раньше, совершенно один…

– Хорошо, что тебя тут встретил, – между тем сказал Климент и полез к себе за пазуху, – Вот, письмо вам с матерью Ефим передал.

Увидев встревоженное лицо парня, Климент поспешил добавить:

– Добрались до Вятки мы, не тревожься. Только отец твой сильно в дороге простыл, захворал. Ефим с ним останется, дольше в Вятке пробудут, чем сперва намеревались. Ты мать успокой, вот письмо. И … смотри, Прохор, в оба… Рогачёвское разорили, я с мужиком тамошним по дороге повстречался. Ежели что ценное дома осталось, не прячь, а придут – дак сразу отдай. Жизнь дороже. Понял ли?

– Понял, дядька Климент, как не понять. Благодарствуй за весточку! – Прохор подхватил ведра и зашагал к дому.

После они вместе с матерью и братьями читали письмо Ефима. Брат писал, что отец болен, что разместились они в доме Саввы Григорьевича и отца лечит хороший доктор. Ефим просил Прохора сходить к Катерине в Усольское и передать ей небольшую записку, вложенную в письмо.

– Ох, Прошенька, как же ты пойдешь! – вздохнула мать, – Боязно!

– Матушка, не тревожься, я тропу по старой гати знаю, мне Ефим показал. Никто там не ходит, топь черная кругом. В сумерки завтра пойду, никто и не заметит. Катерину с ребятами нужно проведать!

Вечером в окно избы Житниковых тихонько стукнули, и Пелагея Захаровна увидела за окном силуэт соседки Марфы Авериной. Отворив запертую на щеколду тяжелую дубовую дверь, Пелагея впустила гостью в избу.

– Здравствуй, Пелагея, – тётка Марфа вошла в дом и перекрестилась на образа, – Я слыхала, от Федота ты весточку получила. Пришла узнать, нет ли вестей о брате моём, с ним ведь уехал.

– Проходи, Марфа, присядь. А ну, цыть, разбойники, – загнала она на полати Федюньку и Игнатку, – Спать немедля, чтоб я вас не слыхала!

Мальчишки смекнули, что матушку сегодня заботит какая-то беда, и послушно улеглись. Пелагея усадила гостью за стол, а сама достала из-за киота письмо от Ефима. Женщины придвинулись ближе к лампе и тихо разговаривали, разбирая строчки.

Прохор вышел во двор и сел под окно на завалинку, глядя в небо, разливавшее над Березовкой нежные цвета вечерней зари. Тихий говор женщин в доме был хорошо ему слышен через открытое окно, и он рассеянно прислушивался к их словам, думая про своё.

– Залютовали они еще страшнее, – вдруг услышал он слова тётки Марфы, – Поговаривают, бить их кто-то начал! Выискался храбрец видать. Хоть и один, да какой! Шестерых говорят ихних молодцов положил, да не силой, а хитростью. Ночью выследил их становище, обождал, пока они, разбойнички лихие, уснули. И уж что да как, я не ведаю того, а шестеро говорят утром не проснулись! Дед наш сказывал, истинно – шестерых! Так который у них верховодит, осерчал да поклялся найти того, кто посмел против них выступить. В Архиповку нагрянули, они там близ нее ночевали, всё вверх дном перевернули, мужиков побили сильно, наш-то дед успел в лесу с детя́ми схорониться. Михей к им уехал, сюда их повезет, избы-то пожгли эти злодеи…

Женщины зашептались тише, рассуждая, кто же мог осмелиться в одиночку пойти против банды, заставлявшей страшиться всю округу…

А Прохор думал, что он бы очень хотел помочь тому молодцу, что решил в одиночку проучить разбойников. И ему было жаль того, что этот храбрый человек один силится наказать зло.

«Вот, если бы ему собрать наших молодцев, кто выступил против озлившихся людей, охочих до лёгкой наживы, – думал Прохор, – И кто же этот человек, как бы его отыскать, да ему подсобить!»

Юношеская горячность, так присущая молодости, заставила вскипеть злость, и Прохора стали одолевать беспокойные мысли. И о том, что ему очень хотелось бы разыскать того самого отчаянного молодца. И о том, что отец никогда не позволит ему совершать таковые поступки. И что сам он не сможет оставить мать и братьев, чтобы поискать того самого тайного защитника окрестных деревень…

Меж тем, на Березовку спускалась ночь, одна за одной на быстро темнеющем небе зажигались звёзды.

Тетка Марфа, наговорившись с соседкой, отправилась восвояси, и мать позвала Прохора вечерять.

– Сынок, боязно мне тебя отпускать нынче в Усолье, – Пелагея Захаровна еле сдерживала слёзы, – Не ходи, отступись. Подождем недолго, может вести какие добрые придут, тогда и сходишь до Катерины!

– Матушка, прости. Я слышал, что тётка Марфа сказывала. Если всё правда, то медлить нельзя, надо ночью идти. Они же пуще озлятся, лютовать начнут. Тогда и вас мне не оставить, да и самому, может статься, не выбраться станет. А Катерине надобно сказать, что Ефим с тятей дольше в Вятке останутся, она ведь изведётся, ожидая.

Как ни боязно было Пелагее Захаровне отпускать сына, но в его словах был резон, и скрепя душой, она с ним согласилась.

– Ложись, поспи, – сказала она сыну, – Я тебя разбужу, как совсем стемнеет. Чтобы тебе до света успеть в Усольскую попасть, да меньше глаз чужих застать.

Прохор улёгся и закрыл глаза. Засыпая, он видел, что мать истово молится за него, за отца и брата, за всех сродников перед образами, плачет и кладет земные поклоны.

Глава 5.

Пелагея Захаровна при свете лампадки смотрела на спящего сына, и не могла унять слёз. Страшилось и плакало материнское сердце, как отпускать в такое время свою кровиночку, одного, идти по давно прогнившей гати, по лесам, где таятся лихие люди. Да и сами черные болота никого не щадят, столько людей пропало в них.

И за Катерину, жену Ефима, оставшуюся одну с малыми ребятами да хворым отцом в Усольской, ей было беспокойно. Рвалось на куски материнское сердце, душа леденела, а и всего, чем могла она помочь своим родным, так только Бога молить, чтоб оградил их от лихих людей.

Когда ночь сгустилась, Пелагея Захаровна тихонько тронула за плечо спящего Прохора.

– Сынок, ночь светлая, смотри, какая луна, – матушка подала Прохору одежду, – Вот, рубаху надень темную, до гати неприметно доберешься.

Прохор собрался, не зажигая в избе лампы. Луна и вправду светила ярко, в окна избы лился её синеватый свет, пробегая дорожкой до самой печи посреди избы.

Прохор надел темную одежду, бережно спрятал за пазуху письмо Ефима, взял в руки старый картуз и склонился перед матерью:

– Благословите, матушка.

Мать перекрестила сына, и припала к нему, силясь обнять его широкие плечи.

– Ну, матушка, полно, – Прохор крепко обнял мать, – Полно тревожиться, всё обойдется! Не впервой мне по гати в Усолье бегать, мы с Ефимом тайком от вас с батюшкой черные болота давно вдоль и поперек излазили! Завтра в ночь обратно ворочу́сь!

Пелагея Захаровна улыбнулась сыну, она и сама знала, что старшие её сыновья, тогда еще мальчишки, являются домой иной раз такие измазанные, что и сомнений не было – ходили на болота. И в то время её сердце иной раз и брала оторопь от мыслей, что мальчишки её бродят по болотам. Бранила их за это, отстирывая со штанов болотную грязь, грозилась сказать отцу, что вопреки его наказу и ногой не ступать на старую гать, и Ефимку и Прошку туда как на праздник тянет.

А вот теперь сама туда сына снаряжала, нахмурив брови и сдерживая слёзы.

– Бог с тобою, сынок! В добрый путь. Побереги себя, прошу.

Прохор тихо выскользнул во двор, притворив за собою дверь. Вдохнул прохладу ночи и торопливо зашагал к мельнице, за которой и шла старая и уже почти не заметная тропа до старой гати. Он прошел огородом стариков Наумовых, чтобы не идти через половину Березовки и не перебудить всех деревенских собак.

Знакомой с самого детства дорогой он дошел до болота. Подобрав длинную прямую палку, он сперва прыгал по примеченным раньше кочкам, чтобы добраться до того места, откуда начинались остатки старой гати. После ступил на ветхий, уже довольно разрушенный настил через топи.

Черная гать была выстроена давно. В старые времена, когда деревни Усольской еще и не было, в глубине топких болот люди добывали торф, по гати его на подводах свозили в Березовку, а потом везли и дальше.

Позднее, когда возле реки Усольки стали селиться люди, торф стали добывать там, и мшара в самой середине черных болот за Березовкой была заброшена. По гати сколько-то времени еще ездили подводы, этот путь от Берёзовки до Усолья был самый короткий. Но болота вскоре взяли своё, и гать разрушалась, проваливаясь в топь. Бревна и жерди гнили и расходились в стороны, насыпь возле них съедало болото.

Прохор уверенно пробирался по полуразвалившейся гати, прекрасно зная, где можно ступить и проверяя дорогу палкой. Небо было чистым, луна и звезды хорошо освещали его путь. Ночь была наполнена звуками, болото дышало и жило своей жизнью. Вдалеке, в бору, громко ухал филин, звуки далеко разносились в ночном воздухе. Вздыхала и шипела трясина, выпуская наружу болотный дух, как говаривала еще Прохорова бабушка.

Парень чуть вздрогнул, когда где-то рядом затрещал козодой. Иногда он видел, что по трясине там и тут блуждают бледные огоньки, мерцая в темноте чуть зеленоватым светом.

Вскоре Прохор добрался до крохотного островка посреди болота и присел на поваленное дерево, чтобы немного передохнуть. Ему хотелось пить, но пригодной воды здесь негде было добыть, и он решил просто умыться из небольшой чистой лужицы.

Присев на корточки он бросил взгляд вперед, куда уходили остатки гати и замер. Вдалеке, за длинным и самым топким куском гати, был островок твердой земли. Там стояли заброшенные и полуразрушенные землянки, оставшиеся с той поры, когда здесь жили добытчики торфа. Людей там не бывало уже долгое время, землянки обвалились крышами, но сейчас на том острове ярко горел костер.

«Да кто же в таком глухом болоте может костры жечь, -подумал Прохор, – Добрые люди по болотам не хоронятся…»

Решив, что незаметным он постарается подобраться поближе и рассмотреть, кто же отыскал путь по гати в самое сердце черных болот, куда и зверь не всякий забредет, Прохор пригнулся к самой земле и двинулся вперёд.

Но быстро догадался, что гать в такую лунную ночь видна вся, как на ладони, и его заметят раньше, чем он подберется к острову. Тогда он бережно достал из-за пазухи письмо и спрятал его в картуз, а сам вновь взял в руки свою палку и ступил в тягучую жижу болота.

Стараясь держаться рядом с насыпью гати, он ловил внизу, под ногами хоть какую-то опору, и погружался в болото по самую шею. А если не находил опоры, то упирался палкой в остатки гати и тянулся вперед, рукою раздвигая болотную ряску.

Провидение Господне сжалилось над парнем, и луна скрылась за набежавшими вдруг облаками, поднялся ветер и зашелестел листвой в темном бору по краю болота, в зарослях болотной травы и редких кустах.

Прохор выбрался из топкой жижи, разделся и хорошенько отжал одежду, продрогнув на ночном ветру. Пока не вышла луна, парень заторопился скорее добраться до твердой земли.

Пригнувшись, Прохор стал тихо пробираться по остаткам гати. Присмотревшись вперед, он понял, что костер горит в самом центре острова, между провалившихся крыш землянок.

Гать была уже позади, и парень ступил на твердую почву. Стараясь унять зябкую дрожь, он проверил, не замочил ли он письмо пробираясь по болоту, но оно оказалось в целости.

Костер горел уже не так ярко, и через довольно густой кустарник Прохор все же разглядел, что возле костра сидят какие-то люди. Их негромкий говор был еле слышен, и Прохор не мог разобрать слов, как ни старался.

Одежда на парне почти просохла от ветра и источаемого им самим от волнения жара, и он опустился на небольшой пенёк, чтобы успокоить гулко бьющееся сердце.

Успокоив и сердце, и голову, он почти ползком двинулся поближе к костру. Полянку, на которой были устроены землянки, окружал густой кустарник, дико разросшийся без руки человека и свившийся в зеленую стену.

Прохор решил, что доползет до этого кустарника, который послужит ему хорошим убежищем, и он сможет тайком рассмотреть сидящих у костра.

Но только он было двинулся вперед, как темная фигура метнулась ему наперерез. Навалилась на него сверху и прижала его к земле, крепкая ладонь зажала ему рот, а над самым ухом раздался тихий шёпот:

– Коли жизнь дорога тебе, молчи!

Глава 6.

Прохор замер больше от неожиданности, чем от свалившейся на него фигуры, но не издал ни звука. Рука незнакомца отпустила его уста, а сам он отступил в сторону, пригибаясь к самой земле.

Сделав знак рукой следовать за ним, незнакомец, не издав ни звука, тенью исчез в темноте. Прохор послушно последовал за незнакомцем и вскоре они оба оказались вдали от костра, под сенью раскидистой ивы на самом краю островка, где темнота была почти кромешной.

Прохор еле разглядел, что незнакомец сел на небольшое бревно, лежащее под ивой, сам он тихо опустился прямо на землю.

Глаза чуть пообвыклись к темноте, и он стал разглядывать незнакомца. Одежда у того была тёмной и скреплялась какими-то темными перевязями. На ногах были мягкие кожаные сапоги, доходящие почти до колена. Прохор никогда не встречал такой обуви, но больше всего его поразило то, что лицо незнакомца было скрыто темной тканью, похожей на кружево, которое плетёт Катерина на деревянных коклюшках. Но только это полотно было очень частым, от этого лица незнакомца не было видно и вовсе. Даже руки незнакомца были скрыты чем-то тёмным, и от этого незнакомец смешался с ночным мраком.

– Тебе что, жизнь не мила? Почто сюда пришел? – прошептал незнакомец так тихо, что Прохор его еле расслышал.

– Мне в Усолье надобно, – придвинувшись чуть ближе, ответил незнакомцу Прохор, – Родня у меня там.

– Что, по дороге-то тебе не ходится? Через старую гать на кой пошел? А ежели бы утоп, гать того и гляди в болото уйдет. Да и если не болото тебя б прибрало, так эти вон подсобили бы! – тут незнакомец кивнул в сторону костра.

– Я эту гать сызмальства знаю, – ответил Прохор чуть обиженно, – А мимо этих, я бы мышью проскользнул, и не почуяли бы. Я только глянуть хотел, кто они да сколь их здесь прячется.

– Дурак ты, и голову свою дурную здесь бы и оставил, – прошептал в ответ незнакомец.

Снова сделав знак рукою, незнакомец увлек Прохора за собой. Они подобрались к поляне с лошадьми, оказавшись с противоположной стороны от того места, где вначале хотел укрыться Прохор.

Незнакомец молча указал парню на другую сторону, и Прохор увидел часового, который скрытно сидел прямо у того места, куда и направлялся сам Прохор, с другой стороны кустарника его и не заметишь, тогда как часовой видел всё до самого негустого подлеска на краю островка.

Затем незнакомец тронул парня за руку и указал ему еще двоих часовых по краям поляны. Остаться незамеченным у Прохора, при его первоначальных намерениях, не было ни единой возможности.

Незнакомец вновь поманил за собою Прохора, и они оба добрались до другой стороны острова, той, что другим своим окончанием выходила к самому Усолью.

– Уходи. На этой дороге нет дозорных, не ждут они с Усолья никого, нет опаски. Назад пойдешь, дорогой иди! А спросят – сказывай, что с воскресенья гостил у родни в Усолье, а теперь обратно идешь, сразумел?

– Ладно, – прошептал Прохор в ответ, – А скажи, это ты их?… Ну, давеча шестерых ихних молодцов положил? Ты?

–Тебе что за дело, – незнакомец и не глядел на Прохора, чутко прислушиваясь к ржанию лошадей за густым подлеском, – Иди, куда шёл. И молчи о том, что видал, коли жить охота.

– Кто ты? Я не от скуки пытаю, а подсобить тебе хочу! – Прохор не отступался и не спешил уходить, – Одному-то тебе тяжко, этих-то вона, дюжины три есть! Я могу тоже подсобить!

– Иди говорю, али дурной, что не смекаешь! Пока луны нет, да рассвет далёко, до Усолья доберешься! А там ступай огородами, с востока, а то соглядатай у них имеется в крайней избе, у бабки Уховой постояльцем стоит! И гляди, обо мне никому ни слова!

Незнакомец оставил Прохора у большого куста, а сам двинулся вглубь островка. Прохор глядел ему вслед и подивился, как неслышно тот ступает. Под его ногой в мягком сапоге не треснуло ни единой ветки, и даже сухая осока не шуршала, когда он скрылся в её зарослях.

Прохор постоял немного в растерянности, но время уходило, за высоким бором уже занималась заря, край небосвода светлел.

Парень двинулся по гати, стараясь не шуметь, но тут и там жерди и палки чавкали болотной жижей, и ему казалось, что ветер разносит эти звуки далеко на все черные болота…

Утренняя прохлада пробиралась под рубаху, тело одолевала зябкая дрожь, но лицо его и душа горели жаром. Кто тот молодец, что не робел подбираться к стану разбойников на три-четыре сажени от ихнего часового, и в какие диковинные сапоги он был обут…

От мыслей Прохор горел изнутри, любопытство и небольшая обида на незнакомца бередила душу, юношеская горячность бурлила в крови.

«От чего меня не взял с собой, я ведь мог бы подсобить, вдвоем сподручнее! – думал Прохор, перепрыгивая с кочки на кочку по шаткой гати, – Опасается меня, сторожится! Может думает, что и я изменщик какой! Ладно, дела сделаю, вернусь домой и сам выслежу всю их шайку!»

Рассветный туман пластался по болоту, расползался по округе, скрыв от Прохора и высокий бор, и черные топи болот. Но по знакомым с детства приметам он быстро пробирался по гати до твердой земли.

Ступив на берег, Прохор уже видел края туманного покрывала, и вот-вот сам должен был вынырнуть из болотного сизого марева, когда услышал тихий звон конской сбруи и негромкий топот лошадиных копыт.

Парень замер на небольшой твердой кочке, уцепившись за чахлый кусток, и постарался унять громкое дыхание. Кровь билась в голове, он присел на корточки и перевел дух. Во рту пересохло и нестерпимо хотелось пить, и Прохор поругал себя, что не прихватил в путь воды.

Он двинулся вперед, стараясь своими шагами по останкам гати попадать в топот копыт лошади неизвестного всадника. Топот стих как раз в ту пору, когда парень выбрался на твердую почву. Оставаясь под покровом редеющего тумана, он прокрался в сторону, где лежало поваленное дерево, за корявыми корнями которого он помышлял укрыться. Он старался ступать таким же манером, какой видал у незнакомца в диковинной обувке.

– Тише, Рябуха, тише, – раздался совсем рядом негромкий говор.

Невидимый всадник успокаивал лошадь и бряцал сбруей, привязывая её к дереву. Прохор отменно его слышал, сидя в своем укрытии под выкорчеванными бурей корнями сосны.

Туман всё пуще уходил, отступая в болото, и всадник, оставивший свою лошадь, спешно окунулся в него, устремляясь по старой гати туда, откуда некоторое время назад выбрался Прохор.

«К этим пошел, – подумал Прохор, – Не иначе, как он и есть, соглядатай с Усолья, про которого тот молодец сказывал! Доносить идет, что разведал!»

Когда хлюпавшая под ногой всадника гать затихла, Прохор выбрался из своего укрытия и бегом устремился в Усолье. Он помнил, что сказал ему незнакомец там, на острове, и обогнул Усолье, чтобы попасть в деревню с востока.

Успел он вовремя, рассвет уже занялся над деревней, во дворах голосила птица, хозяева налаживали скотину в стадо.

Когда Прохор нежданно возник перед Катериной, проскочив огородом во двор, женщина вскрикнула и уронила плошку с зерном для курей.

– Шшш, не шуми, Катя, это я, – Прохор глянул на улицу, но, на его счастье, за плетнём никого не оказалось.

Махнув Катерине рукой, парень ушел в конюшню. Он был с ног до головы покрыт болотной грязью, штаны и рубаха еще не просохли с болота, а когда он пробирался огородами, то насквозь промок от утренней росы.

Прохор продрог и дрожал всем телом, вошедшая за ним в конюшню Катерина сняла с жерди рогожу и подала её парню.

С побелевшим от страха лицом она смотрела на Прохора, понимая, что неспроста он пришел к ним во двор, пробираясь болотом в ночи.

– Катя, ты не пугайся, я письмо от Ефима принес, – Прохор снял крепко нахлобученный на голову картуз, – Вот, прочти. Они позже воротятся, батюшка захворал.

Катя трясущимися руками развернула письмо и стала медленно разбирать написанные рукою мужа строки. Краска возвращалась на её щеки, она понимала, что с мужем всё хорошо.

– Что же ты болотом-то пошёл? – Катерина свернула бумагу и глянула на деверя, – Смотри, весь озяб, сам еще гляди захвораешь.

– Гатью скорее до Усолья, да я думал, болотом безопасно. Сказывают, разбойничают нынче на дорогах, добрым людям ходить боязно.

– Ладно. Смотри ты весь грязный да озябший! Как ты так увозился, по болоту никак вплавь добирался, али гать провалилась? Давай-ка пойди в баню, я вчерась подтапливала, ребятишек отмыть, поди еще не остыла, в чане вода осталась. Отмойся, одёжу там сложи, я застираю. А после в избу ступай, ребята спят еще, отец в свою избу третьего дня воротился.

Прохор кивнул и поспешно скрылся в предбаннике, чтобы его, всего в болотной грязи не увидели деревенские.

Глава 7.

Усталость разливалась по телу вместе с теплом. Топленная накануне банная печь не успела остыть за летнюю ночь, вода в чане была еще горячей. Скинув пропитанную болотной грязью одежду, Прохор кинул её возле двери в предбаннике, а сам уселся на покрытый свежей соломой поло́к.

Он черпал ковшом горячую воду из лохани, отмывал с себя грязь, а сам думал про то, что пришлось ему увидеть сегодня ночью.

Храбрый молодец не выходил из дум, Прохор дивился, как же тот догадался так ловко скрыть лицо… Одежда незнакомца, которую удалось разглядеть, тоже была необычной для деревенского парня.

Отмывшись, Прохор облачился в рубаху и штаны Ефима, которые дала ему Катерина, и вошел в большую, недавно срубленную избу брата.

Племянники Прохора, шестилетний Степан и четырехлетняя Варвара, только проснулись, и при виде дядьки радостно раскричались:

–Дядька Прохор приехал!

Прохор бывал у брата часто, малышей любил и баловал. Усольская была много больше Березовки, лавка купца Сипягина была богата товаром, и потому Прохор, являясь в гости к брату непременно покупал в лавке узорные медовые пряники, леденцы и прочие лакомства для ребятни.

– Здорово, Степан! – Прохор нарочито сурово, по-мужски, поздоровался с племянником, и подхватил обоих ребятишек, закружив по горнице.

– Ты бубликов обещал, с маком! – обнимая дядьку за шею, прошептала Варя.

– А ну, цыть вы, налетели, – усмехнулась Катерина, – Нечего их баловать, Прохор, я их наказала за вчерашнее.

Ребятишки присмирели, отпустили дядьку и тихонько уселись на лавку подле стола. А Прохор, пряча улыбку строго спросил Катерину:

– Это за что же наказаны?

– А ты их поспрошай! – строжась лицом и улыбаясь глазами, ответила Катерина, – Они вчерась где-то раздобыли дёгтю. Мало что сами измазались, так они еще и деда размалевали, пока он на завалинке дремал! Еле отмыла всех!

– Эх, Степан, Степан! – с укоризной глядя на племянника строго проговорил Прохор, еле сдерживая смех, – Ну ладно Варюшка, она мала еще. Но ты то уж мужик, для шалости великоват будешь!

Стёпка покраснел до самых ушей и виновато шмыгал носом, теребя край домотканой рубахи. А Варюшка испуганными глазами смотрела то на мать, то на дядьку Прохора и, казалось, вот-вот из глазёнок её брызнут слёзы.

– Катерина Тимофеевна, уважь меня, прости их ради такого случая, что довелось мне в гости к вам попасть, – Прохор поклонился Катерине и незаметно для ребятишек подмигнул ей.

– Как же не уважить дорогого гостя, – Катерина строго глянула на детишек, Степан сидел, опустив глаза, а Варя с надеждой прижала ручонки к груди и смотрела на мать, – Пусть обещают не шалить боле, да деда хворого не обижать!

– Обещаем, обещаем! – вскочив с лавки закричали детишки и кинулись снова обнимать дядьку.

Прохор достал из-за околыша своего картуза две припасенные им для племянников мелкие монетки и сказал:

– Нынче не успел я вам гостинцы купить. Вот, сами сбегайте в лавку, коли мать позволит.

Отправив ребятишек и наказав им навестить деда Тимофея, Катерина собрала на стол и усадила Прохора.

– Ты поешь, да ложись отдыхай. Поспишь, отдохнешь, а завтра поутру обратно в Березовку воротишься.

– Нет, Катерина, не могу я до завтра оставаться. Матушка изведется, я обещал к утру завтрашнему вернуться. Она ведь решит, случилась беда со мною, нельзя мне остаться. Я как думал, гатью обернусь через болота. Вечером бы ушел, к утру дома, еще затемно бы вернулся. А теперь… через болота нельзя идти…

– Почему нельзя? – испуганно прошептала Катерина.

Рассказал ей Прохор, что видел он ночью лагерь тайный, посреди болот. Умолчал только про того, кто спас его и через остров неприметно провел.

– Остерегись, Катерина. Двери крепко запирай, сейчас не знаешь, откуда беды ждать, – говорил ей Прохор, – Куда нагрянут они шайкой всей, неведомо. Неспроста человек к ним ушел из Усолья. Тайно, на самой заре. Чудом я с ним у самых болот разминулся. Видать, с докладом он пошел… Лавка Сипягинская здесь, товара много, выручка есть. Люди в артель торфяную на заработки едут, с деньгами. Есть, с чего поживы ждать людям лихим.

Катерина слушала парня, и холодела душа. Не ко времени хозяин дома в путь пустился, дом оставил. Хоть и брать у них нечего, всё, что скопили, Ефим увез в Вятку, по мудрому наказу отца, а искать станут – никого не пощадят. Все знают в Усольской, что Ефим артелью торфяной ведает!

– Катерина, батюшка твой здоров ли? Подсобить может вам чем, пока Ефим в отъезде?

– Спасибо, Проша, управляемся сами. Отец оздоровел немного, в свою избу пошёл. Сказывает, тоска берет его, по матушке моей покойной, а там вроде бы и с нею он… Столоваться к нам приходит, да ребят понянчить. Придет обедать, позову к нам ночевать, одному в избе в такое время негоже быть, да и мне с малыми детками не так боязно.

– Матушка вас к нам звала приехать.

– Что ты, Проша, как я дом оставлю? Скотина, огород… Ничего. Не одни мы – деревня большая, небось не дадим себя в обиду.

– Я в другой раз, может статься, не смогу прийти. Так ты зря не сокрушайся, может Ефиму с отцом придется дольше в Вятке задержаться.

Катерина кивнула в ответ Прохору. Она и сама понимала, что непросто теперь в путь отправляться, и даже сама желала, чтобы муж её побыл в Вятке подольше, может решится всё, изловят разбойников…

– Ложись, отдыхай, – сказала она деверю, – После, как отобедаем, сседлаешь себе Чубара, к вечеру будешь в Березовке, верхом-то быстрее будет. Раз через болота хода нет, днем по дороге не так боязно, всё же народ ездит. А я пока к отцу пойду, ребятишки ждут, в лавку их свожу, за гостинцами.

Катерина смотрела на парня, глаза которого покраснели от бессонной ночи, устало он привалился к стене под киотом:

– Спасибо тебе, Прохор, что письмо принес, извелась бы я в ожидании мужа.

Не успела Катерина выйти за дверь, а Прохор уже спал. Усталое тело расслабилось, он чуть улыбался, рассматривая диковинные картины, являющиеся ему во сне.

А снились ему и сидящие вокруг ночного костра люди, со страшными косматыми бородами, злыми глазами, и легкой тенью скользил меж ними удалой незнакомец.

Катерина торопилась с обедом, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Прохора. Но тот сам поднялся, добраться до Березовки он хотел до вечера.

В избу, опираясь на клюку, вошел отец Катерины, Тимофей Петрович, и Прохор почтительно поднялся с лавки ему навстречу.

– Ну, здоров буде, Прохор Федотыч, – дед протянул крепкую сухощавую руку.

С улицы прибежали ребятишки, и притулились с обоих сторон от дядьки, поглядывая на него снизу весёлыми глазёнками.

После наваристых Катерининых щей, Прохора снова начало клонить ко сну, но он вышел во двор, умылся холодной водой и отправился в конюшню, седлать Чубара.

Тимофей Петрович вслед за Прохором вошел в конюшню и негромко сказал:

– Расскажи мне, Проша, что на болоте ты видел? Староста наш, Осип Иваныч, сказывает, неспокойно в округе. Хутора разоряет кто-то, на дороге с уезда караулят, добро отбирают, еще и побить могут. Сын Панкрата Костерёва со Слободского ехал, накупил мануфактуры, добра какого. Так всё отняли, самого избили. Панкрат доктора с уезду привозил, выходили парня. Рука только болит, бабка Марфа травами правит.

Седлая строптивого Чубара, Прохор негромко рассказал старику всё, что видел на болоте, однако вновь умолчал про незнакомца.

– Дедусь, а скажи, кто у бабушки Уховой в постояльцах стоит? – спросил он Тимофея Петровича, и тот пристально глянул на парня.

– Пришлые хлопцы, трое у неё. Двое на торфах работают, а третий… Не знаю, чем занят. Видно его редко, в разъездах часто, верхом его вижу. А чего?

– Да ничего… Видал одного утром. А чего они у Уховой стоят? Дом старый, того и гляди стены упадут, да и у самой околицы. Есть в деревне посправнее дома, кто постояльцев берет, – Прохор размышлял вслух, а дед его внимательно слушал.

– Что сказать. Кто ж их разберет, чего они у Уховой стоят, может мзды меньше всех попросила, – задумчиво глядя на Прохора произнес дед.

Прохор собрался, обнял на прощание маленьких племяшей, пообещав в другой раз привезти им в угощение диковинной постилы с уезда.

Катерина и Тимофей Петрович, перекрестив вслед Прохора, долго еще стояли у ворот и глядели ему вслед.

Глава 8.

По деревне до выезда на дорогу Прохор вёл горячившегося Чубара шагом. По-перво́й, чтобы не зашибить ненароком выскакивающую на дорогу ребятню, а по-другой, чтобы рассмотреть, что и как в деревне…

Теперь, после увиденного ночью, Прохор глядел вокруг другим глазом – уж очень ему хотелось подобным быть тому молодцу, что повстречался ему ночью на болоте.

Однако, всё в деревне шло своим чередом. Ребятня играла в свои обычные игры, взрослых мужиков было не видать – кто в артели на торфах, кто в поле работал. Во дворах хозяйничали бабы да отроки, кое-где прищуривались на Прохора от плетня старухи.

С огорчением вздыхал парень, события ночи будоражили его, хотелось геройства и доблестных сражений с лиходеями. Думы завертелись в голове – как бы снова разыскать того молодца, чтобы поговорить можно было, уверить его, что Прохор свой, и хочет ему подсобить.

Жаркий полдень миновал, но летнее солнце пекло землю, Прохор то и дело прикладывался к баклажке с водой, данной ему Катериной.

Ржаное поле зеленело далеко до реки, волнами катился по нему горячий ветер. Погруженный в свои думки парень не сразу разглядел под кустом на краю поля большой придорожный камень. А на нем сидел человек, лошадь его была привязана к веткам куста в тени и перебирала с ноги на ногу.

– Добрый путь, мил человек, – прищурившись, окликнул человек Прохора, – Далеко ли отрядился с дому?

– Благодарствуйте. Домой еду, а вам что за дело? – Прохор остановил Чубара и посмотрел на человека.

Средних годов мужик с хитрым прищуром глядел на парня и улыбался. Но глаза его оставались холодными и подозрительными, шарили по Прохору, всё примечая.

– Да я оттого тебя пытаю, что сам в Усольскую направляюсь. Сел передохнуть, коню отдых дать. Далеко ль до Усолья, мил человек? И нет ли у тебя водицы испить, в горле пересохло, – мужик потряс своей пустой баклагой.

– За леском уже и Усольская, недалече вам осталось, – учтиво ответил парень.

Прохор спешился и подал свою баклагу незнакомцу. Тот напился, отдал обратно баклагу с водою и погладил Чубара по вздрагивающему крупу.

– А сам далеко ли собрался? Гостил что ли в Усолье? Не видал я тебя раньше там.

– Гостил, родичи у меня в Усолье, – Прохор отвечал мужику его же манером, то есть разглядывал того с головы до ног.

– А сам откуда будешь-то? – не отставал мужик.

– С Березовки я, – нехотя буркнул Прохор, – Третьего дня приехал. Ну, бывай здоров, добрый человек.

– И тебе добрый путь, – махнул рукой незнакомец.

Прохор пришпорил Чубара и через короткое время долетел до густого подлеска на опушке высокого бора. Там он спешился, и влез на кривую ветвистую берёзу.

Как он и полагал, сидевший на камне мужик не поехал в Усолье, а остался сидеть, где был. И лошадь его уставшей не выглядела, да и сам мужик вовсе не был покрыт дорожной пылью, коей летом в этих местах всегда в достатке!

А еще, Прохор узнал лошадь. И голос мужика ему был знаком, именно его он слыхал у болота, когда промокший сидел под корнями поваленной сосны. И лошадь была в приметной узде, её Прохор тоже узнал.

«Неспроста сидит у дороги, – думал Прохор, – Приглядывают за Усольем, вот доеду и погляжу, есть ли возле Березовки соглядатаи».

Резвый молодой мерин быстро нёс Прохора домой. Проезжих ему почти не попадалось, только уже у самой речки он нагнал троих всадников. Узнал в них мужиков с хутора Быкова Гора, за Березовкой, и разговорился с ними.

Мужики сопровождали небольшой обоз с зерном. Обоз ушел вперед, а они задержались у реки, дав отдых усталым лошадям.

Прохор спешился и пустил Чубара к воде. Быковские мужики заторопились догонять обоз, попрощавшись с Прохором резво прошли брод и вскоре скрылись в бору.

День выдался жарким, Прохор был с ног до головы покрыт дорожной пылью. Вода в баклажке почти закончилась, и он сам решил немного передохнуть. Матушка ждала его через болота, прийти он должен был в ночь, потому и считал, что время у него имеется.

«Если становище разбойничье на болотах, видать отдыхают теперь. Знать, по дороге можно без опаски ехать, – думал Прохор, – Родник здесь был недалече, воды наберу и дальше поеду».

Сняв рубаху, он омылся холодной речной водой, которая чуть взбодрила его, проведшего ночь без сна.

Довольный Чубар ткнулся головой в плечо парня, будто звал искупаться, но Прохор взял коня под уздцы и прошел с ним через небольшой пригорок. По другой стороне из каменистого отрога бил небольшой ключ. Студёная, свежая вода образовывала ручей, который пробирался к реке сквозь частый кустарник.

Привязав Чубара к кусту, чем конь тут же воспользовался, чтобы перекусить сочной травою, Прохор склонился к каменистому ложу родника. Напившись вдоволь, он набрал в баклагу прохладной воды, и устало привалился к большому дереву, рядом с ключом.

Бессонная ночь давала себя знать, тело ломило, голова была как в тумане. Глаза закрывались сами собой, и Прохор подумал, что передохнет немного здесь, в прохладе, и продолжит свой путь.

Проснулся он, когда уже начало смеркаться. Чубар мирно топтался у куста, подъедая траву и ожидая пробуждения своего седока.

– Чубар, ты чего меня не разбудил! – с досадой воскликнул Прохор.

Парень чувствовал себя бодрым и отдохнувшим, но время ушло, наступал вечер, а в лесу темнело быстрее, и Прохор понял, что не успеет засветло добраться до дома.

Ополоснув лицо из ключа, он быстро повел Чубара к реке. Перейдя брод, Прохор пустил коня во всю прыть, чтоб до темноты хотя бы выбраться в поля.

Но темнело гораздо быстрее, и вскоре Прохор сбавил ход, дорога через лес часто имела препятствия в виде поваленной тонкой осины, или обнажившихся корней сосны.

В надежде, что вскоре взойдет луна, Прохор пустил Чубара шагом, а сам всматривался вперед, с трудом различая направление.

«Должно быть уже недалеко до Василенкова овсяного поля, а там уже лес будет позади, глядишь, и звезды засветят, быстрее поеду, – думал Прохор, – Матушка ждет меня ночью, успею до света непременно!»

Впереди сквозь сумрак показалась поляна, а перед нею Прохор только чудом, благодаря своему молодому острому зрению разглядел на дороге валежник, вовсе закрывающий проезд.

Прохор сразу смекнул, что неспроста кто-то закрыл дорогу, он спешился и поглаживая чутко прядающего ушами Чубара, осторожно выбрался на поляну.

Даже в сумеречной темноте он разглядел страшное – посреди поляны вверх колесами валялись две разоренные подводы, к одной из них привалившись спиною, сидел какой-то человек, еще какие-то людские тени лежали чуть поодаль, слышны были слабые стоны.

Под сенью деревьев на краю поляны Прохора было не видно, большая ветвистая ель, из-за которой он смотрел на поляну, сливала его и коня с лесом.

Присмотревшись во тьму, он еле разглядел на другом конце поляны людей, которые что-то таскали большими мешками. Они уже отъезжали и скрывались в темном лесу, негромко покрикивая на лошадей.

«Это же они! – подумал Прохор, – Грабят обоз, не иначе… А людей Быковских видать побили сильно, али вообще убили, душегубцы!»

Позади него раздался какой-то шум, Прохор вздрогнул, хотел было обернуться! Но тут в голове у него неожиданно вспыхнула молния, и он упал без чувств на мягкий мох у ног Чубара.

Глава 9.

Глафира Мельникова с утра была в радости, недавно её мать, Ефросинья Семёновна, заказала отъезжающему в соседний уезд помощнику мельника Авдею Яронину купить для неё самой, и для красавицы-дочки по отрезу льняного канифаса, а еще тесьмы, ленты и прочих красивых штуковин.

Так вот, Авдей уже должен был вернуться с уезду, и Глаша ждала, когда же матушка отправит её к мельнице, рядом с которой и стояла изба Ярониных, чтобы забрать заказ.

Старший из детей Мельниковых, Глафирин брат Григорий был уже женат, и жил своим домом, а вот средний сын Михаил был уже сговорен с рыженькой Ульяной Толмачёвой, осенью наметили играть свадьбу. Потому Ефросинья и озаботилась заранее обновками для себя и для дочки к будущей свадьбе сына.

Мать с утра ушла к соседям, и долго не возвращалась, зацепившись языками с тёткой Устиньей, а Глаша не находила себе места от нетерпения.

– Глашка! Поди сюда, – позвал её брат Миша от курятника, – Мать наказала тебе яйца с-под кур собрать, ты чего всё у забора вертишься?

Сам он насыпа́л зерно в небольшую кадку, чтобы запарить к вечеру для скотины. Потом взял топор и пошел колоть щепу на растопку небольшой печи в пустом старом хлеву, где мать брала выхаживать телят.

– Тебе что за дело! – резко ответила ему Глаша, – За своим смотри, успею я всё.

Ворча на брата, она всё же пошла делать то, что наказывала мать, испугавшись, что брат пожалуется на неё матери и та осерчает.

Ефросинья вернулась от соседки, наговорившись вдоволь и погруженная в свои думки. Сама она давно уже ожидала в свой двор сватов за Глашей, чтобы сыграть свадьбу дочери, вслед за сыновней. Устинья сейчас шепнула ей, что Пелагея Житникова привечала в своём дому бабку Фотинью Никиткину, известную деревенскую сваху.

Ефросинья, хоть и молчала, но сильно желала увидеть сватов от Житниковых на своём пороге. Конечно, по её мнению, никого не было в деревне в ровню её Глафире, но породниться с Житниковыми она была всё же не прочь.

Глава уважаемого семейства, Федот Житников, управлял артелью, так еще и, как знала Ефросинья, его родной брат был в уезде не последним человеком, выучившись на фельдшера. А еще хотелось ей утереть нос Пелагее, когда та станет просить Глашку в жены своему сыну!

Пелагея была добра со всеми. Всегда приветлива и с улыбкой, никто в деревне слова бранного от неё не слыхивал, за то и недолюбливала её злобливая Ефросинья. Муж её, Наум, частенько говаривал:

– Тебе бы, Фрося, у Пелагеи манеры перенять, и не орать на соседей так, что на дальнем хуторе слыхать!

Мечтала Фрося, что обязательно скажет Пелагее, что хоть и не чета её Прошка для красавицы Глафиры, но уж так и быть, ежели у Прошки такая любовь к Глаше приключилась, не станет Ефросинья противиться, пусть берет он Глашу в жёны! И, как бы нехотя, она даст своё согласие породниться с Житниковыми!

Вернувшись от соседки, Ефросинья довольно потирала руки. Зачем еще приглашают в дом сваху, как не сговориться о будущем сватовстве! А к кому может свататься самый завидный парень в Берёзовке, как не к первой красавице!

Теперь мысли Фроси метались в голове – надобно прибрать избу, и двор вымести… Да сказать Мишке, чтобы он побелил да подцветил выбитые солнцем ставни.

– Матушка, когда пойдете к Ярониным-то? – встретила её дочка, – Маруська мне сказала у колодца, что воротился дядька Авдей.

Ефросинья и сама ждала отрезы ткани, уже договорившись о пошиве с местной портнихой, но совершенно позабыла об этом после новости о свахе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.