Оксана Саидовна Мутиева
Повседневность дагестанской женщины. Кавказская война и социокультурные перемены XIX века

Гендерные исследования

Оксана Мутиева

Повседневность дагестанской женщины

Кавказская война и социокультурные перемены XIX века

Новое литературное обозрение

Москва

2024

УДК [316.346.2-055.2](091)(470.67)«18»

ББК 63.3(2Рос.Даг)-284.3

М91

Редактор серии М. Нестеренко

Ответственный редактор:

доктор исторических наук, профессор Н. Л. Пушкарева

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор М. А. Текуева,

доктор исторических наук, профессор Н. Н. Гарунова,

кандидат политических наук С. В. Сиражудинова

Оксана Саидовна Мутиева

Повседневность дагестанской женщины: Кавказская война и социокультурные перемены XIX века / Оксана Саидовна Мутиева. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Гендерные исследования»).

Кавказская война оказала огромное влияние не только на политическую судьбу региона, но и на повседневный быт проживающих в нем народов. В своей книге Оксана Мутиева исследует влияние этого конфликта на внутрисемейную и общественную жизнь дагестанских женщин. Как в ходе Кавказской войны изменились их привычки и поведение, личный, социальный и правовой статус? С какой целью и в каких формах женщины принимали участие в военных действиях? Как повлияли на их положение общероссийские реформы середины и конца XIX века? Опираясь на самый разнообразный материал – от правовых актов и эго-документов до фольклора и местной прессы – автор исследует опыт местных женщин, вынужденных адаптироваться к острому политическому и военному кризису в регионе. Героини этой книги – это и рядовые дагестанки, и представительницы семей кавказской администрации, жены военных и государственных чинов, волею судеб ставшие участницами тех событий. Оксана Мутиева – доктор исторических наук, профессор кафедры отечественной истории Дагестанского государственного университета.

В  оформлении обложки использованы фрагменты картины Ф.  Рубо «Пересекая реку» и  акварели Г.  Гагарина из книги «Костюмы Кавказа» (Париж, 1840).

ISBN 978-5-4448-2423-8

© О. С. Мутиева, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Введение

Быт народов Кавказа находился в фокусе ученых в течение двух веков, но исследование женского быта было тематизировано лишь недавно.

Изучение женской истории и гендерной антропологии предполагает исследование женских повседневных практик прошлого, их особенности и отличительные черты, механизмы передачи традиционного и адаптации к новому. Антропология женской повседневности требует особого эмпирического материала, применения специфических приемов и методов анализа.

Российской антропологии очевидным образом недостает исследований по истории женской повседневности народов Кавказа. Поэтому обращение к быту дагестанок, сложившемуся полтора века назад в условиях социально-политического кризиса региона, Кавказской войны и буржуазных реформ второй половины XIX века, позволит выявить специфику обыденности женской части дагестанского социума, очертить особенности и тенденции развития женских общностей (семейных, родовых, дружеских) у народов Дагестана.

Можно проанализировать, как под влиянием военного фактора и политико-административных изменений трансформировались в ходе и после войн привычки и социальное поведение, личный и общественный статус женщин, содержание их повседневного быта, внутрисемейных и общественных отношений. Без такой оценки невозможно объективно понять современные перемены в жизненном укладе людей, равно как понять место и роль «женского вопроса» в нынешних дискуссиях в Дагестане.

Изучение быта дагестанок – тема, присутствовавшая в работах российских и зарубежных бытописателей уже в XIX веке. Много интересного, разнохарактерного материала о жизни и быте (в том числе женском) дагестанских народов содержится в трудах И. Н. Березина, Д. И. Свечина, А. П. Берже, Н. П. Глиноецкого, П. Г. Пржецлавского, П. С. Петухова, Н. И. Воронова, А. Захарова, Н. Львова, Н. С. Семенова, П. Ф. Свидерского, А. К. Сержепутовского, В. В. Лиль-Адама, И.‑Г. Гербера, К. Ф. Гана и др.¹ Главный пробел в их публикациях – неизученность влияния военного фактора и военно-политических событий, равно как административных и социальных реформ, на женскую повседневность исследуемого периода. Имеющиеся в этих работах сведения о женщинах носят фрагментарный характер, даются в контексте общих данных. Женский быт даже мирного времени никогда не был в центре интереса советской и постсоветской исторической и этнографической науки. Тем более не исследован вопрос о превращении экстремального в привычное, повседневное, рутинное. Настоящее исследование призвано восполнить данный пробел.

Его объектом являются женское население Дагестана с первой четверти до конца XIX века, представительницы всех национальностей и конфессий, разного социального положения, чья жизнь подверглась влиянию военных событий и общественных реформ второй половины XIX века. Это не только рядовые дагестанки, но и представительницы семей кавказской администрации, жены военных и государственных чинов, волей судеб ставшие участницами событий того периода.

Предметом исследования является женская повседневность в годы Кавказской войны в Дагестане и вообще в пореформенный период, влияние военного фактора на трансформацию социально-экономического и правового положения женщин, женское восприятие экстремальной жизни, женский опыт участия в военных событиях, приобщения к политической жизни, динамика изменений менталитета и моделей поведения женщин.

Рабочей гипотезой исследования является предположение о том, что обстоятельства экстремальности, выхода за привычные рамки повседневной жизни воспринимались женщинами региона как неизбежность и данность, которая требовала привыкания и совладания с ситуацией. Поэтому цель – выявить воздействие фактора войн и социальных реформ на повседневную жизнь женщин Дагестана.

Мы сформулировали конкретные задачи, выходящие за рамки собственно этнологического исследования и расширили их до исторических:

1) выяснить, как социально-политический кризис, вызванный Кавказской войной, повлек изменения в политической, социально-экономической и духовной сферах дагестанского общества наложили отпечаток и на женскую повседневность;

2) реконструировать повседневную жизнь дагестанок в условиях военных лихолетий, изучить трансформации женского труда, изменения во внутрисемейных отношениях, проанализировать личный социальный статус отдельных представительниц дагестанского социума, взаимоотношения образованных дагестанок с властями. Не меньшее значение имеет выявление паттернов эволюции этнокультурных традиций и ментальности под влиянием военного фактора;

3) проанализировать мотивы и формы участия женщин в политической жизни в годы и после Кавказской войны; роль женщин в межкультурных коммуникациях, модели их отношений с властью;

4) проанализировать влияние буржуазных реформ на развитие женского светского образования и на интеграцию женщин в профессиональную деятельность;

5) проанализировать специфику женского труда в условиях капиталистической модернизации; трансформацию женских домашних ремесел и промыслов в пореформенный период;

6) проанализировать общую эволюцию правового положения женщин в контексте реорганизации правовой системы Дагестана; опыта сопротивления пенитенциарной системе и обретения женщинами навыков защиты своих прав.

Конкретный список решаемых в данном исследовании задач включает характеристики:

1) самих женских повседневных практик в Дагестане в мирное время с учетом локальных и этнокультурных традиций дагестанских народов;

2) воздействия военного фактора на трансформацию повседневных занятий женщин, новых трудовых женских практик, особенностей эксплуатации женщин имаматом и русской администрацией в годы квартирования военных гарнизонов;

3) своеобразия брачно-семейных отношений в контексте обстоятельств военного характера, их изменений;

4) трансформаций социального поведения женщин при воздействии военного фактора на эмансипацию женщин и изменение их менталитета; традиционных обычаев и нравственно-этических норм; эволюции культурного досуга женщин в контексте модернизации общественной жизни;

5) специфики социальной поддержки женщин со стороны государства и общества, равно как форм социальной поддержки вдов и их семей со стороны российского правительства и имамата, выявление критериев и механизмов оказания помощи;

6) опыта участия женщин в оборонительных сражениях;

7) опыта адаптации женщин к экстремальным условиям военного времени; реакции общества на участие женщин в военных действиях, в том числе особенностей поведения матерей в осадных условиях, отношения женщин к практикам пленения детей, к собственной возможности оказаться в плену, участия женщин в судьбах детей-аманатов.

Хронологические рамки исследования охватывают период с 1817 года до конца XIX века. Нижняя хронологическая грань исследования соотносится с началом Кавказской войны (1817–1864) и назначением главнокомандующим кавказским краем генерала А. П. Ермолова. С него началось активное наступление России на Северном Кавказе. Данный временной отрезок характеризуется многолетним сопротивлением горских народов Дагестана вхождению в состав Российской империи и расширением русского влияния на Кавказе. Окончание Кавказской войны совпало с проведением в Дагестане множества административно-судебных и экономических реформ, определивших ход его дальнейшего социально-экономического и культурного развития. Верхняя хронологическая грань связана с началом капиталистической модернизации Дагестана. Именно этот период отмечен изменением образа жизни всех социальных слоев и этносов, проживавших на его территории и, следовательно, новый этап в повседневной жизни дагестанских женщин.

Территориальные рамки исследования определены в соответствии с историческими границами расселения дагестанских народов, в пределах которых развивалась соответствующая этнокультурная традиция в XIX веке. В границах имамата мы рассматриваем весь Нагорный Дагестан, на населении которого существенным образом сказались последствия войны и шамилевского правления. В то же время, учитывая, что реформами был затронут весь Дагестан, мы рассматриваем не только население Дагестанской области, но частично и Терской области (Кизляр, Хасавюрт, Засулакскую Кумыкию).

Автор выделил несколько тематических групп историографии, дающие возможность детально осветить круг проблем данного исследования.

В дореволюционной историографии (XIX в. – 1917 г.), в трудах военных историков, свидетелей и участников Кавказской войны Д. А. Милютина, Д. И. Романовского, Н. Ф. Дубровина, А. Л. Зиссермана, В. А. Потто, Р. А. Фадеева, Л. А. Богуславского, С. Н. Шульгина, К. И. Прушановского и др.², в контексте описания военных сражений нашли отражение отдельные аспекты. Интерпретируя богатый фактический материал по Кавказской войне, авторы рассматривали особенности женского быта, опыт участия женщин в оборонительных сражениях, поведение матерей в отношении детей, различные аспекты пленения женщин. Являясь представителями официально-монархического направления, эти авторы в своих трудах оправдывали методы завоевания Кавказа, считая их необходимыми и исключительно правильными. Только такими методами, по мнению авторов, можно было искоренить «дикие» средневековые предрассудки горцев и бесправное «рабское» положение дагестанских женщин. Так, например, Н. Ф. Дубровин, характеризуя специфику женского труда у дагестанских народов, проводил причинно-следственную связь между непосильным трудом, здоровьем и красотой женщины.

Освобождение из горского плена француженки А. Дрансе способствовало появлению первой публикации, где нашла отражение тема женской повседневной жизни в плену, психологические переживания женщин-пленниц³.

Различные аспекты пленения женщин в годы Кавказской войны, их судьбы, личные переживания зафиксированы в работах С. М. Броневского⁴, Ф. Ф. Торнау⁵, М. Я. Ольшевского⁶. По оценке авторов, для турецких купцов кавказские пленницы являлись источником быстрого обогащения. В контексте исследуемой темы следует отметить работу М. Н. Чичаговой⁷, где нашло отражение пленение имамом Шамилем весной 1854 года грузинских княгинь Чавчавадзе и Орбелиани. Мы не можем не доверять этому источнику, так как автор в описании повседневной жизни пленниц ссылалась на материал книги Е. А. Вердеревского⁸, который услышал трагическую историю княгинь из их собственных уст. В работе М. Н. Чичаговой нашли отражение пленение Шамиля в 1859 году, повседневные будни калужской ссылки семейства имама, специфика внутрисемейных отношений.

Примечательно, что авторы, непосредственные участники и свидетели Кавказской войны, не преминули отметить многочисленные факты самоотверженности женщин-горянок, проявленные при обороне аулов, акцентируя внимание на особенностях материнского поведения в экстремальных реалиях войны.

В некоторых работах дореволюционных авторов исследован опыт участия матерей в судьбах детей-аманатов (заложников), различные аспекты взаимоотношений военных властей с семьями знатных горцев⁹.

Н. А. Волконский¹⁰, Ф. П. Скалон¹¹ и др., интерпретируя богатый фактический материал по Кавказской войне, осветили в своих работах вопросы, связанные с участием женщин знатных сословий в политической жизни дагестанского общества. В их работах содержатся интересные наблюдения, психологические характеристики влиятельных женщин, мотивы их участия в политике и др.

Кавказская война нашла отражение в работе английского ученого, кавказоведа Дж. Баддели, который осветил хронику завоевания Кавказа русскими, с 20‑х годов XVIII века и до 1860 года¹². Мы в своей работе использовали перевод его исследования¹³.

В книге, вышедшей в свет в 1908 году, автор представил весьма интересные факты, свидетельства и оценки событий Кавказской войны. Баддели преимущественно опирался на документы, опубликованные Кавказской археографической комиссией, а также Кавказские сборники. Говоря о военных кампаниях, отдельных карательных экспедициях русских войск против горцев, историк приводит интересные сведения, отражающие женскую военную повседневность, участие женщин-горянок в оборонительных сражениях Кавказской войны.

Окончание военных действий расширило проблематику исследования, появилось большое количество публикаций о дагестанских народах этнографического характера. Это было вызвано тем, что одной из главных задач, вставших перед правительством, был вопрос об управлении покоренными народами, с учетом их вековых традиций и обычаев. Во второй половине XIX века для сбора материала были командированы исследователи-специалисты, а также чиновники и военные. Обширные сведения об общественном и семейном быте дагестанских народов были собраны в эти годы П. Г. Пржецлавским, Н. П. Глиноецким, П. С. Петуховым, Н. И. Вороновым, Н. Львовым, Н. С. Семеновым, А. А. Бестужевым-Марлинским, Г. Ф. Чурсиным¹⁴. Благодаря их усилиям был собран ценный материал и были сделаны оригинальные наблюдения из жизни дагестанских народов.

В то же время они не лишены определенного субъективизма и идеологических установок, вследствие чего исказилась реальная картина повседневной жизни горцев: в самых темных красках описывалась их семейная жизнь и положение женщины. Было бы неверным обобщать отдельные примеры, которые могли иметь место в реалиях того времени.

У всех без исключения дореволюционных авторов сложился стереотип восприятия женщины Дагестана как человека, лишенного элементарных прав и находящегося в домашнем рабстве. Жизнь в естественном ее течении представлялась этим авторам чем-то ужасным и тягостным. Характеризуя женский повседневный труд, некоторые авторы подчеркивали природную лень и праздный образ жизни горских мужчин¹⁵.

С окончанием Кавказской войны началась работа местной администрации по сбору и систематизации материалов по дагестанским адатам. На самом высоком уровне Российской империи были даны распоряжения по изучению адатов народов Дагестана, их переводу на русский язык, в связи с чем были задействованы русские специалисты: этнографы, лингвисты, правоведы, историки. Результатом работы стали труды А. В. Комарова, Ф. И. Леонтовича и М. М. Ковалевского¹⁶. В их работах содержится фактический материал, отражающий правовое положение женщин у народов Кавказа, соотношение адатного и мусульманского права, судоустройство и судопроизводство в пореформенный период.

Большой интерес представляет работа А. В. Комарова «Адаты и судопроизводство по ним», где автор детально исследует нормы обычного права дагестанских народов, различные аспекты судопроизводства. В частности, большое внимание уделено анализу судебной практики, касающейся женщин: наказания за похищение женщин, прелюбодеяние. Работа позволила отследить эволюцию норм обычного права, динамику изменений правового положения женщин Дагестана.

В работе Р. И. Леонтовича «Адаты кавказских горцев: Материалы по обычному праву Северного и Восточного Кавказа» был дан анализ большого фактического материала по обычному праву народов Северного Кавказа. Большое внимание уделялось институту кровной мести, который был широко распространен в исследуемый период во всем Дагестане. Общим для всех кавказских народов являлось то, что оскорбление женщины всегда было чревато кровной местью. Ф. И. Леонтович, указывая на это, подчеркивал: «преступления большой важности, как то: убийство, ранение, насилия над женщинами и даже некоторые оскорбления, побои и т. п., чаще решались правом мщения»¹⁷.

В работе социолога и юриста М. М. Ковалевского «Закон и обычай на Кавказе» были проанализированы вопросы, касающиеся имущественных и наследственных прав женщин в контексте норм обычного права. Детально изучив эти аспекты, автор выявил сходство и различие в правовых системах кавказских народов. Ковалевский пришел к выводу, что, в отличие от женщин других народов Российской империи, женщины в традиционных обществах Кавказа были наиболее защищены в имущественном плане.

Различные аспекты семейной жизни периода Кавказской войны рассматривались в статьях дореволюционных дагестанских авторов Д.‑М. М. Шихалиева, Г. М. Дебирова, А. М. Алиханова-Аварского, С. Габиева¹⁸. Авторы стремились дать правдивую картину повседневной жизни женщины. Вступая в полемику с русскими исследователями, в своих публикациях авторы опровергали тезис о «забитости» и «рабском положении» дагестанок.

Так, в работе Д.‑М. М. Шихалиева «Рассказ кумыка о кумыках», публиковавшейся частями в газете «Кавказ» (1848), приводились интересные сведения по этнографии кумыков и соседних народов. Характеризуя семейный и общественный быт кумыков, автор отрицал факт закабаления женщины и бесправия.

Ценные сведения о быте горских народов содержатся в работах очевидцев Кавказской войны Мухаммед-Тахира аль-Карахи, Хайдарбека Геничутлинского, Гаджи-Али, Абдурахмана из Газикумуха¹⁹. Будучи современниками тех военных и политических событий, летописцы и секретари Шамиля Мухаммед-Тахир аль-Карахи и Гаджи-Али фиксировали собственные наблюдения. Авторы приводили интересные сюжеты, затрагивающие политику трех имамов в отношении женщин. Однако в оценке реформатской деятельности имама Шамиля они стремились нивелировать характер шариата в отношении женщин.

В целом, несмотря на то что в дореволюционной историографии не было ни одной специальной работы, посвященной изучению влияния военного фактора на повседневную жизнь дагестанской женщины, фактический материал, содержащийся в их трудах, является важным источником для нашего исследования.

Советский этап в развитии историографии ознаменован выходом трудов о Кавказской войне, для которых характерен классовый подход и сильное влияние государственной цензуры²⁰. Одной из первых работ, посвященных Кавказской войне, был труд М. Н. Покровского, где нашли отражение некоторые вопросы, касающиеся повседневной жизни дагестанских женщин. В частности, в своей работе автор привел интересные сведения об аварской ханше Паху-бике, ее взаимоотношениях с мюридами и русскими властями. В истреблении Гамзат-беком ханского семейства во главе с Паху-бике автор усматривал справедливое возмездие, следствие «русофильской политики аварских ханов». Покровский полагал, что ханша Паху-бике стала жертвой этой политики.

Тема Кавказской войны нашла отражение в зарубежной западной и восточной историографии этого периода. Для этих работ характерен альтернативный подход в интерпретации термина «Кавказская война», ее характера и хронологии. Так, в работе Поля Хенца исследована специфика борьбы народов Северного Кавказа против агрессивной политики Российской империи²¹. Работа турецкого исследователя Яхъи Канболата (Yahya Kanbolat) посвящена хронологии войны, которую он называет «черкесско-русской»²².

Определенную ценность для нас представляют художественные произведения, которые в отсутствие дневников и писем женщин фиксируют исторические, повседневные заботы людей, их переживания. Среди таких произведений следует отметить исторический роман английской писательницы Лесли Бланч «Сабли рая»²³, вышедший в 1960 году. Эта книга видится нам важной как часть исторического восприятия эпохи в западной историографии. Автор осветила события, связанные с пленением княгинь Чавчавадзе и Орбелиани, жизнь Шамиля после пленения, атмосферу, царившую в семействе имама Шамиля.

Среди художественных произведений особое место занимает роман-трилогия М. И. Ибрагимовой «Имам Шамиль», работе над которой писательница посвятила тридцать лет жизни. На наш взгляд, учитывая, что автор долгие годы изучала первоисточники, мемуарную литературу и архивные документы по Кавказской войне и ввела в оборот большой исторический материал, ее роман можно оценить как весьма достоверную работу.

После 1991 года отсутствие идеологического давления способствовало возрождению интереса к теме Кавказской войны и новой ee интерпретации в работах Р. М. Магомедова, А. М. Халилова, М. М. Блиева, В. В. Дегоева, Г.‑А. Д. Даниялова, А. Х. Рамазанова, Х. А. Омарова, М. Гаммера, А. Т. Урушадзе²⁴.

Так, в работах А. А. Цыбульниковой, Ю. Ю. Клычникова и Е. И. Иноземцевой²⁵ нашли отражение различные аспекты, связанные с пленением женщин в годы Кавказской войны. Однако согласиться с выводом, скажем, Цыбульниковой о том, что «большинство кавказских женщин лояльно относились к возможности быть проданными в рабство»²⁶, нельзя.

Иноземцева в своей фундаментальной работе отмечала несостоятельность доводов дореволюционных и современных исследователей, утверждающих, что торговля пленными являлась привычным укладом жизни исключительно горских народов Северного Кавказа.

В зарубежной историографии освещались различные вопросы, связанные с политикой Российской империи на Кавказе, военные события, сопротивление народов Кавказа, идеология мюридизма²⁷.

Большую ценность для нашего исследования представляет работа израильского кавказоведа М. Гаммера, написанная на основе богатого фактического материала, извлеченного из архивов Англии, Франции, Германии, Австрии, Турции²⁸. Автор много внимания уделил повседневной жизни населения имамата: семейно-брачные отношения, контакты с русскими пленными, межэтнические браки, моральные устои общества.

В дореволюционной историографии истории буржуазных реформ мы старались обнаружить упоминания по интересующей нас проблеме. В массе работ, посвященных истории Дагестана второй половины XIX века, описаны особенности социально-экономического развития отдельных регионов Кавказа, в том числе развитие традиционных женских ремесел и промыслов²⁹. Учитывая тот факт, что многие авторы-путешественники побывали в Дагестане как в годы Кавказской войны, так и после ее окончания, их сведения отражают трансформацию женских домашних ремесел. В этих работах уделяется внимание аспектам, связанным с развитием женских ремесел и промыслов в условиях капиталистической модернизации Дагестана в 60–90‑е годы XIX века. О. В. Маргграф справедливо отметил, например, центры обработки шерсти³⁰, a это было дело исключительно женское.

Многие дореволюционные авторы рубежа XIX–XX веков интересовались историей становления женского светского образования периода буржуазных реформ второй половины XIX века, динамикой ее развития и влиянием на социально-экономическое и правовое положение дагестанской женщины³¹. Е. И. Козубским внесен вклад в изучение женского светского образования³², составившего конкуренцию религиозному³³.

В советской историографии влияние буржуазных реформ второй половины XIX века на дагестанское общество рассматривалось в основном как прогрессивное явление.

Одной из первых работ, отражающих положительные преобразования в повседневной жизни дагестанского общества в пореформенный период, была монография И. Р. Нахшунова³⁴. В этом же ключе были написаны работы Х.‑М. Хашаева, Г. И. Милованова, С. Ш. Гаджиевой, Х. Х. Рамазанова, Р. М. Магомедова³⁵ и др., где в контексте социокультурных преобразований, реформ управления и судопроизводства освещались вопросы, связанные со спецификой женского труда, образования, правового положения женщины. Авторами фрагментарно были представлены сведения о женщинах, занятых на промышленных предприятиях, отмечены тяжелые условия их труда³⁶.

В историографии последних лет ³⁷ были рассмотрены вопросы, связанные с влиянием реформ на сельское хозяйство, промышленность, социокультурную жизнь Темир-Хан-Шуры, Дербента, Порт-Петровска. Большинство работ носило описательный характер, тема модернизации жизни женщин в них едва затрагивалась. В указанных работах А. Г. Мансуровой и Э. М. Далгат имеются данные о доле женщин в производстве, об условиях их труда и социального обеспечения. Выходили специальные публикации, посвященные женскому труду в условиях капиталистической модернизации края. В указанной работе В. П. Егоровой показана модернизация культурной жизни дагестанских городов Темир-Хан-Шуры, Дербента, Порт-Петровска в пореформенный период. Автор осветила роль женщин-горожанок, отметив благотворительную направленность многих мероприятий, которые ими проводились.

В специальных публикациях, посвященных женскому труду в условиях капиталистической модернизации края (см., например, статьи Н. Н. Гаруновой), говорилось о какой-то отдельной стороне экономического положения дагестанок, иногда рассматривался вопрос появления в крае женщин-предпринимательниц³⁸. В частности, автором был исследован женский труд в винодельческой отрасли Кизляра и окрестных казачьих станицах. Меньше всего говорилось в них о женском быте.

Тема трансформации социального и правового положения женщин Северного Кавказа, и дагестанок в частности, получила освещение в квалификационных работах А. К. Халифаевой, А. М. Адуховой, О. И. Шафрановой³⁹.

В исследованиях С. Ш. Гаджиевой, М. А. Агларова, С. Х. Асиятилова, В. К. Гарданова, А. Х. Магометова, А. Г. Булатовой, К. Э. Курбанова, Я. С. Смирновой, С. А. Лугуева, Б. М. Алимовой⁴⁰ женская повседневность представлена в контексте общих этнокультурных традиций, но совсем не изучены ee трансформации в условиях войн и реформ. Отдельные стороны социально-экономического, правового положения женщины в дагестанском обществе изучались в контексте этнокультурных традиций, семейного быта, обрядности и досуга.

В современной историографии среди региональных исследователей по-прежнему превалировал материал по этнографии дагестанских народов⁴¹. Тема женской повседневной жизни в этих работах практически не рассматривалась.

В то же время тема женской повседневности – одно из самых востребованных направлений современной историографии⁴². Новейшие разработки в области направления сместили акценты на эмоциональные переживания женщин. Появились исследования, затрагивающие вопросы повседневности женщин в военную пору. Е. С. Сенявская одна из первых начала изучать человека на войне, в том числе сквозь призму женского восприятия, особое внимание уделяя эмоциональному состоянию⁴³.

К числу работ, объектом внимания которых стало изучение женской повседневности, отягощенной войной, следует отнести труды П. П. Щербинина⁴⁴. Автор в своей фундаментальной работе⁴⁵ комплексно рассмотрел воздействие военного фактора на повседневность россиянок на протяжении XVIII – начала XX века. Он воспроизвел фронтовой быт сквозь призму женского восприятия войны, рассмотрел женский опыт (сестер милосердия, женщин-солдаток), модели социальной адаптации женщин к условиям военного времени.

Женская повседневность в проблемном поле Великой Отечественной войны стала предметом исследования М. А. Нанаевой⁴⁶ и И. В. Ребровой⁴⁷. Авторы, рассматривая повседневный труд населения в годы войны, переместили акцент на сложности, с которыми сталкивалась женщина, уделили внимание специфике и условиям труда, социальной политике государства в отношении женского населения.

На примере народов Северного Кавказа это направление женской повседневности исследовали М. А. Текуева⁴⁸ и М. Х. Гугова⁴⁹, сделав акцент на психологические переживания женщин, на стратегию поведения в экстремальных условиях.

Несмотря на то что объектом исследования этих авторов являлась повседневная жизнь женщин в годы Великой Отечественной войны, для нашего исследования их подход имеет большую ценность как в теоретическом, так и в методологическом плане.

Женское пространство в традиционной культуре народов Северного Кавказа стало предметом специального исследования в работах Ю. Ю. Карпова, Б. Р. Рагимовой и М. Б. Гимбатовой⁵⁰. Авторами освещены роль и место дагестанской женщины в семье и обществе, специфика женского труда, специфика семейных отношений, участие женщин в миротворчестве, показана трансформация имущественного и правового положения женщины в ходе эволюции традиционного общества.

В частности, в монографии «Женское пространство в культуре народов Кавказа» Ю. Ю. Карпов не обошел вниманием вопросы, связанные с участием женщин в обычае кровной мести, обратив внимание на истоки женской воинственности. Автор усматривал в этом отголоски эпохи матриархата, через которую в далеком прошлом прошли народы Дагестана. Примечательно, что Ю. Ю. Карпов обратил внимание на то, что женская субкультура кавказских народов, в отличие от мужской субкультуры, всегда находилась в тени и не была объектом исследования. Автор полагал, что именно кавказские женщины являлись носителями культурных традиций. Повседневная жизнь женщин в контексте трансформационных процессов советского общества нашла отражение и в работах Ю. Д. Анчабадзе и А. П. Скорика⁵¹.

Проблемы гендерного равноправия, домашнего и сексуального насилия, женского обрезания стали предметом специального исследования в работах М. А. Бутаевой⁵² и С. В. Сиражудиновой⁵³.

Общие сведения об источниковой базе исследования

Источниковая база исследования представляет собой архивные и опубликованные материалы.

Архивные материалы хранятся в Российском государственном историческом архиве (РГИА), Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА), Государственном архиве Краснодарского края (ГАКК), Центральном государственном архиве Республики Дагестан (ЦГА РД), Научном архиве Института истории, археологии и этнографии Дагестанского НЦ РАН. Фонды содержат богатейший архивный материал, включающий в себя следующие источники: документы официального характера (приказы, донесения, переписка военных и гражданских властей, ходатайства) и личного характера (мемуары, дневники, письма).

В деле за № 126 «О предоставлении вдове Надворнаго Советника Смирновой в пожизненное пользование участка казенной земли в Кайтаго-Табасаранском округе в количестве 130 десятин 94 саженей. Н.7 июля 1873 г. – К.20 июля 1873 г.» этого же фонда были обнаружены ходатайство вдовы и кавказских властей к военным властям Российской империи.

Ценнейшие документы, отражающие события Кавказской войны, военно-политическую обстановку, политику царизма в отношении народов Кавказа, были обнаружены в фондах Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА). При исследовании архивных дел главное внимание уделялось материалам, связанным с темой исследования. Сложность заключалась в том, что в материалах дел почти не отразилась повседневная жизнь женщин.

Большую ценность для исследования представляют материалы, хранящиеся в рукописном фонде Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра Российской академии наук (Рук. фонд ИИАЭ ДНЦ РАН).

Сочетание в источниковой базе документов из архивов федерального значения с документами, выявленными автором в архиве Республики Дагестан, помогло оценить специфику воздействия военного фактора на женскую повседневность. Несмотря на то что эта тема отражена фрагментарно, находки представляют большую ценность.

Что касается опубликованных источников, то основную их массу составили сборники официальных документов, письма и воспоминания очевидцев и участников событий Кавказской войны, периодическая печать; законодательные источники, справочные издания, публицистика.

Проанализированы также приказы, донесения, переписка военных и гражданских властей, которые отражают политику русских властей в отношении кавказских народов, специфику повседневной жизни⁵⁴.

ГЛАВА 1
Война и ее влияние на повседневную жизнь женщин Дагестана (1817 – конец XIX века)

Женская повседневность в реалиях военного времени: практики выживания

Кавказская война оказала колоссальное влияние на повседневный быт дагестанских народов. Общество искало способы и стратегии выживания, приспосабливаясь к реалиям военного времени. Непреодолимому воздействию военного фактора подверглась женская повседневность: домашний и общественный труд. В поисках путей адаптации к экстремальным условиям у женщин сформировалась новая жизненная стратегия, а вместе с ней и опыт выживания.

Требует уточнения ряд социально-экономических и культурных факторов, которые определяли своеобразие развития Дагестана в исследуемый период.

1. Дагестан представлял собой регион, где сложились историко-географические области: горный, предгорный и низинный, каждый из которых характеризуется своим типом хозяйственно-экономической деятельности, гендерной спецификой труда.

2. Территориальные признаки края, этническое и культурное своеобразие сказывались на облике семейного и общественного быта дагестанских народов.

3. На специфику повседневной жизни людей существенно воздействовал фактор, под чьей властью находилось население – русской военной администрации или имамата (военно-теократическое государство). На территории, подвластной русским войскам, важным определяющим критерием являлась лояльность населения к Российской империи, а имамата – поддержка идеологии мюридизма и соблюдение законов шариата.

Проявляя лояльность и сотрудничая с властями, а нередко и умело лавируя между ними, люди находили оптимальные пути адаптации к новым реалиям. Приспособленность отражает «базовые ценности и механизмы повседневности»¹. Ценности, в свою очередь, определяют стратегию поведения людей в повседневной жизни, в том числе в экстремальных условиях войны.

Обстоятельства военного времени существенным образом сказывались и на повседневности женщин Дагестана. Общей тенденцией для дагестанских семей было ухудшение качества быта, часто попросту выживание. По имеющимся сведениям, все ресурсы были направлены на нужды многолетней кровавой войны, а тяготы повседневного быта тяжелым бременем ложились на плечи женщин². По справедливому замечанию С. Н. Шульгина, особенно тяжело приходилось женскому населению в период активных военных действий, в условиях многодневной осады аулов³. Чтобы выжить в этих неимоверно тяжелых условиях, они были вынуждены умерить и без того неприхотливые потребности своей семьи в еде, в одежде, в предметах домашнего обихода.

В условиях социально-экономического кризиса, вызванного Кавказской войной, существенным образом трансформировалось содержание ежедневного женского труда. С одной стороны, для женщин сохранялся привычный объем хозяйственных работ, где существовало четкое разделение труда по признаку пола. Этот порядок, по мнению многих исследователей, был следствием адаптации к климатическим условиям и не вносил особых противоречий в процесс труда⁴. С другой стороны, в силу объективных причин некогда четкие гендерные границы труда стали нарушаться. Из-за ограниченности средств пропитания и недостатка мужской поддержки женщины были вынуждены взваливать на свои плечи все заботы по хозяйству. Чтобы обеспечить минимальные потребности семьи в хлебе насущном и сохранить самый скромный достаток, женщины проявляли удивительную изворотливость и смекалку.

В исследуемый период гендерное распределение хозяйственных обязанностей разнилось на территории расселения дагестанских народов, получив этическое и психологическое закрепление в традициях и обычаях. Так, существовали женские работы, которые ни при каких обстоятельствах дагестанские мужчины не выполняли, а также существовали сугубо мужские работы.

Наиболее точно причину разделения труда между мужчинами и женщинами выразил известный русский этнограф и кавказовед Г. Ф. Чурсин. Автор полагал, что военизированный уклад жизни дагестанских народов способствовал тому, что у них в хозяйстве больше были загружены женщины, нежели мужчины⁵.

Вместе с тем в семейном быту обязанности распределялись таким образом, что мужчина не вмешивался в домашние дела женщин. Многие дагестанские этнографы отмечали, что женщина доминировала дома как полноправная хозяйка⁶.

Круг повседневных обязанностей женщины, в силу сложившихся традиций, был очень обширным: приготовление еды, обеспечение семьи водой, стирка, поддержание порядка в доме, уход за скотом и птицей и пр. Кроме того, женщины занимались заготовкой топлива, сена, продуктов впрок. За воспитание детей и уход за родителями мужа тоже были ответственны женщины.

Каждодневной обязанностью женщины являлось стряпанье на всю большую семью. Особое значение придавали выпечке хлеба, одновременно являвшейся давней культурной традицией. Хлеб пекли в глиняных печах (къара, корюк), которые имелись практически в каждом дворе. Если таковой печи не было, то хозяйка, как правило, отправлялась к родственницам или к ближайшей соседке. Кроме того, существовали и общественные печи, где раз в неделю собирались женщины со всего села. Выпечка хлеба предполагала подготовительный процесс: муку нужно было предварительно намолоть на мельнице, принести домой. Как правило, технология приготовления теста (на сыворотке или простокваше) давала возможность не выпекать его каждый день. Длительное время хлеб не черствел и не прокисал. Общественная печь в селе являлась также местом общения женщин разных возрастов и обсуждения последних новостей.

Безусловно, война изменила привычный уклад жизни людей. Неизменными оставались повседневные обязанности женщин, которые они привычно выполняли в самых экстремальных условиях. Так, например, все женщины в осажденных аулах должны были готовить хлеб для мюридов. По сведениям М. И. Ибрагимовой, во время осады Ахульго даже старые женщины помогали в меру своей возможности: они «мололи зерно вручную»⁷, чтобы обеспечить скудной едой мюридов и их семьи.

С. Н. Шульгин, ссылаясь на Сейида Абдурахима, также отмечал, что женщины осажденного Гуниба как ни в чем не бывало готовили еду для мюридов, чтобы те могли восстановить силы после кровавого боя⁸. Этим атрибутом мирной жизни женщины, безусловно, вселяли надежду всем, кому предстояло пережить долгие месяцы осады.

Обычная повседневная обязанность женщины – снабжение семьи водой из родника – в условиях военного конфликта превращалась в экстремальность. У дагестанских народов такое занятие традиционно являлось исключительно женской работой. Джон Баддели подчеркивал, что для горцев набрать воды из родника было крайне недостойным занятием⁹.

Н. Львов, характеризуя хозяйственные обязанности женщин горных аварских сел, отмечал, что обязанность доставлять воду из родника возлагалась преимущественно на женщин, «занимающихся стряпаньем»¹⁰.

Для самих женщин это было не «недостойным», а, скорее, желанным действием, так как оно давало возможность вдоволь пообщаться в кругу аульских женщин у родника. Если местом для общения у мужчин был аульский годекан, то для женщин таким местом был родник¹¹. В каждом ауле можно было по утрам и вечерам увидеть, как женщины с медными кувшинами на спине направляются к роднику за водой, который находился в центре аула. Здесь обсуждались новости, проблемы семейной жизни, девушки рассказывали свои сердечные тайны.

Н. Львов, находившийся долгое время в горных аварских аулах, запечатлел в своих этнографических заметках неповторимую атмосферу женского общения у родника. По наблюдениям автора, здесь имело место и обсуждение аульских новостей (хабаров), проклятие недругов и сплетни, злословие и хвастовство¹². Общение у родника хоть на какое-то время давало женщинам и девушкам возможность отвлечься от повседневных домашних хлопот.

С бытовой точки зрения в военных условиях снабжение семьи водой из родника усложнялось. Учитывая, что источник, как правило, находился достаточно далеко от дома, то женщинам приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы обеспечить хозяйство водой. Как отмечал Дж. Баддели, важным обстоятельством для осажденного аула был источник на территории, защищенной от неприятеля¹³. При осаде аулов в местах, где проходили военные сражения, женщины рисковали быть убитыми во время похода за водой, так как это место обстреливалось со всех сторон. Усугублялась ситуация во время многодневного непрекращающегося обстрела аула, когда все подступы к роднику были перекрыты. Единственной возможностью избежать огня были пещеры. Набрать воды в этих условиях было героическим поступком даже для мужчин. По имеющимся сведениям, женщины, чтобы обеспечить водой всех, кто находился в осажденном селе, под обстрелом спускались к бурной реке, а затем по труднопроходимой тропинке карабкалась вверх¹⁴. На помощь матерям спешили дети. Так, в осажденном ауле Ахульго, не страшась опасности, «малые дети с кувшинами воды подползали к передовым позициям», чтобы утолить жажду защитников селения¹⁵.

Противник, понимая, что вода необходима для выживания, пытался усложнить эту задачу. Так, по сведениям М. Р. Хайбулаева, защитники Ахульго, чтобы снабдить осажденный аул водой, выставляли кувшины в плетеные корзины, а вокруг засыпали землей¹⁶. Только такими мерами, по мнению автора, женщины могли донести сосуды, которые царские солдаты обстреливали и дырявили¹⁷. По сведениям автора, женщинам приходилось по лестнице из колышков, вбитых в скалы, спускаться за водой, а затем проделывать опасный путь обратно с полными кувшинами воды на спине, рискуя в любой момент сорваться с отвесных скал и погибнуть¹⁸.

Любая минута у источника могла оказаться для женщины последней. По сведениям М. Р. Хайбулаева, у реки трагически погибла девушка Патимат – ее закололи штыками¹⁹. Так как она была в мужской одежде, солдаты не поняли, что перед ними женщина и сильно удивились, когда шапка скатилась с ее головы²⁰.

Одну из таких трагических историй описала в своем историческом романе и М. И. Ибрагимова. Она пишет, что в одну из ночей не дошли до источника и были сражены пулями неприятеля жена ашильтинского Юнуса Маазат и его мать Залму²¹.

Несмотря на риск быть убитыми или попасть в плен, женщины ежедневно преодолевали опасный путь к роднику, который был источником жизни для защитников осажденных аулов.

Кроме того, вода выполняла сакральную функцию: была необходима для ритуального омовения во время молитвы, а также для омовения убитых мюридов. Несмотря на тяготы осады, постоянные обстрелы, как только наступала ночь, всех убитых жителей спешили похоронить. Пока мюриды рыли могилы на аульском кладбище, «женщины носили воду для омовения усопших»²². В случае, если не было никакой возможности добыть воду, совершали омовение землей (таяммум), которое было допустимо по исламу.

Другой, не менее важной обязанностью женщин являлась заготовка топлива, характер которого зависел от особенностей местности и традиций. Так, по имеющимся сведениям, обязанностью женщин в горных аулах была заготовка таких видов топлива, как кизяк, бурьян, хворост, даже дрова²³. Основной вид топлива в горах был кизяк, который заготавливался исключительно женщинами. Популярность данного вида топлива объясняется тем, что кизяк изготавливался из навоза и был доступен для большинства населения аула. О хорошей хозяйке в горах судили по количеству заготовленного кизяка, который она, как правило, выставляла на общее обозрение на крыше своего дома.

В отличие от кизяка заготовка бурьяна, хвороста и дров была более трудоемким процессом, которым в горах занимались также, как правило, женщины. В военных условиях из‑за больших потерь мужского населения переноской разного рода тяжестей, в том числе дров, разумеется, тоже приходилось заниматься женщинам.

Так как лес находился далеко от аула, то женщине приходилось приложить немало усилий, чтобы обеспечить семью дровами. Кроме того, примечательно и то, что ишака как помощника в хозяйстве могла позволить себе не каждая семья горца. Многие современники, описывая нравы и обычаи горских народов, запечатлели в своих работах тяготы дагестанских женщин по заготовке дров. На примере жителей аварского аула Орода Н. И. Воронов отмечал, что иногда весь день уходил у женщины, чтобы доставить дрова домой. По наблюдениям автора, выйдя утром из дому, только к вечеру женщины успевали вернуться назад с вьюком дров²⁴.

Привычные к каждодневному рутинному труду, женщины порой и не замечали этих сложностей. Добавим к этому и домашние обязанности женщин, от которых они не были освобождены.

Аналогичные наблюдения можно встретить у военного историка Н. Ф. Дубровина, который отмечал тяжелую участь женщины-горянки, на которую возлагалось снабжение хозяйства дровами²⁵. При этом он особо подчеркивал, что в домашнем быту горца женщина и ишак одинаково нагружаются²⁶. По глубокому убеждению автора, дагестанская женщина есть не что иное, как рабочий скот, не имеющий ни минуты отдыха²⁷.

Описывая нравы и обычаи горских народов, П. Г. Пржецлавский также обратил внимание на многочисленные хозяйственные обязанности женщин, подчеркнув, что на протяжении всего трудового года, от весны до глубокой осени, женщины и рабочий скот одинаково эксплуатируются²⁸. Наблюдая за повседневной жизнью горного аула, автор отмечал, что всю тяжелую работу по хозяйству выполняли женщины и ишаки²⁹.

Конечно, такие повседневные обязанности женщины-горянки для человека, воспитанного в иной культуре, могли показаться слишком суровыми, даже экстремальными. Однако для традиционного мировоззрения ничего необычного в этом не было.

Как уже отмечалось выше, гендерные сферы труда отличались в силу территориальных и культурных традиций народов. Имелась своя специфика женского труда у равнинных и горных народов. Например, в отличие от горного Дагестана, на равнине женщины никогда не занимались переноской тяжестей. Устоявшийся экономический уклад жизни населения низинных районов Дагестана способствовал тому, что заготовкой дров там повсеместно занимались мужчины. Кроме того, для перевозки использовали обычно арбу, что существенно облегчало процесс труда.

В силу объективных причин мужчинам горных аулов нередко приходилось самим заниматься заготовкой и перевозкой дров. Например, в аулах Анди и Ботлих, которые граничили с территорией Чечни, запасало дрова исключительно мужское население. Лесные массивы были расположены далеко от поселений, что исключало привлечение женщин к заготовке дров.

На территории, подконтрольной имамату, заготовка дров проходила под надзором³⁰, разрешением и строгой регламентацией количества³¹. В имамате сурово наказывали за бездумное уничтожение деревьев³². Для жителей даргинских и лакских аулов, проживавших в безлесных местах и в горных долинах, для сбора дров и хвороста женщинам назначались специальные дни³³.

Такие запретительные меры объясняются нехваткой дров – следствие массовой вырубки лесных массивов со стороны русской армии. Среди военного командования утвердилось мнение, что без уничтожения лесов, которые во время военных действий являлись надежным убежищем для местного населения, завоевание края было бы невозможно. Видя эффективность таких мер, русские систематически прибегали к этой практике, чтобы принудить дагестанцев к покорности.

Последствия массовой вырубки лесных массивов население горной части Дагестана испытывало на себе еще долгое время после окончания военных действий. Н. И. Воронов, оказавшись в Дагестане после Кавказской войны, писал, что жители аула Тилетль Гунибского округа жаловались, что для их нужд не хватало лесных угодий. При этом автор подчеркивал, что лесных массивов и до войны не было много, но в период военных событий и те скудные леса «солдаты вырубили»³⁴. Описывая в своих этнографических очерках Гуниб и его окрестности, Воронов обратил внимание, что жители отапливали свои сакли саманом или кизяком и очень редко – дровами³⁵. По мнению автора, в силу того что вязанка дров стоила 20–25 копеек, население было вынуждено довольствоваться подручными средствами³⁶.

Жители аула Хоточ Гунибского округа сетовали на то, что русские истребляли леса, и им в скором времени «топить будет нечем»³⁷. Эти обстоятельства приводили к тому, что единственной возможностью обеспечить семью топливом оставался кизяк. Но массовый убой скота на нужды войны сказывался и на нехватке навоза для изготовления кизяка, что, очевидно, и вызывало беспокойство жителей Хоточ.

При таких обстоятельствах проблема заготовки топлива для женщин многократно усиливалась. При хроническом дефиците древесины жители приграничных селений были вынуждены переходить на подручные средства. Помимо дров и кизяка, в качестве топлива широко использовали хворост и бурьян. В процесс заготовки вовлекалось все женское население аулов, а также дети. Так, например, по свидетельству А. Омарова, сбором бурьяна у лакцев в течение нескольких недель занимались все женщины, независимо от возраста³⁸.

Учитывая, что заготовка топлива происходила далеко от аула, женщины рисковали своей безопасностью. По данным горской криминалистики второй половины XIX века, были случаи, когда женщины становились жертвами насилия со стороны военных, живших в близлежащих гарнизонах. В частности, одной из пострадавших стала жительница аула Бахлух Аварского округа Парида³⁹. Из материалов дела следовало, что когда она вместе с односельчанками пришла в лес за дровами, один из солдат, пасших казенных лошадей, толкнув Париду локтем, показал ей неприличное место⁴⁰.

Очевидно, что, пользуясь беззащитностью женщин, находившихся далеко от села, военные гарнизона допускали фривольные шутки, оскорбления, унижения. В данном случае, по имеющимся сведениям, Париду изнасиловали военные⁴¹.

Другой, не менее важной обязанностью женщин была заготовка и доставка сена для домашней скотины. От заготовленного впрок корма зависели зимовка скота и благосостояние самой семьи. При нехватке сена не было возможности держать крупный и мелкий рогатый скот, от которого получали мясо, шкуру, шерсть и т. д. Безусловно, заготовка зависела от местности. Так, например, в горных аварских аулах сено заготавливалось женщинами с помощью небольших серпов, которые давали возможность скосить сено на труднодоступных участках горных склонов. В некоторых горных аулах женщины также использовали косу⁴². Обычно косьба занимала несколько месяцев, а затем засушенное сено доставлялось женщиной домой на своей спине или на осле, если он имелся в хозяйстве. В условиях военного времени, когда шли боевые действия, женщинам приходилось прикладывать немало усилий, чтобы обеспечить необходимым запасом сена домашнюю скотину.

Надо сказать, что и в наше время в некоторых горных районах Дагестана можно наблюдать аналогичную картину: женщины на собственной спине или на осле возят сено домой. Косьба являлась преимущественно мужским занятием у равнинных народов, кумыков, ногайцев. Так, по сведениям С. Ш. Гаджиевой, у кумыков заготовкой сена, как и большинством полевых работ, занимались мужчины⁴³.

Характер женских полевых работ варьировался на территории расселения народов Дагестана. Отчасти это было связано с географическим фактором, а также с многообразием культурных и семейных традиций дагестанских народов. В частности, у тюркских народов на равнинной части Дагестана женщины практически не привлекались к полевым работам, как правило, их труд ограничивался домашними работами и воспитанием детей⁴⁴. Женщины-кумычки, будучи освобожденными от полевых работ, большую часть времени отводили уходу за домом, готовке пищи, отчего слыли искусными хозяйками.

У населения южного Дагестана сфера женского труда также ограничивалась обязанностями по дому и домашними промыслами⁴⁵, в то время как женщины горных районов Дагестана повсеместно выполняли все полевые работы. Это настолько плотно вошло в сознание народа, что даже бытовало мнение, что, по обычаям, мужчине не подобало заниматься полевыми работами. А если такое встречалось, то становилось предметом пересудов.

Так, Н. Львов, наблюдая за повседневной жизнью аварских аулов, обратил внимание, что традиционное общество с пренебрежением относилось к мужчинам, которые брались выполнять женские работы⁴⁶. По мнению автора, даже если мужчина был вынужден заниматься полевыми работами в силу объективных причин, в народе о нем шла слава как о «бедном дураке»⁴⁷.

Вклад женщины в экономику горных районов был существенным, это поднимало авторитет женщины-горянки в глазах общества. По оценке К. Ф. Гана, в горных поселениях женщины обладали большей самостоятельностью и свободой, чем «на равнинной части у других магометанских народов»⁴⁸. Осознание того, что от ее каждодневного труда зависело благосостояние всей семьи, давало женщине чувство морального удовлетворения.

В реалиях войны, когда мужское население было призвано на военную службу, на женщин и детей возлагались и мужские работы.

Учитывая, что во время военных событий многие пахотные земли пришли в непригодность, женщинам приходилось изыскивать любую возможность для обработки земельного участка, чтобы иметь минимальные средства для пропитания семьи. Причины такого бедственного положения горцев участник военных событий Р. А. Фадеев видел в непрерывных наступательных операциях русских, что в итоге вынудило людей покориться им.

Постоянно оттесняемые нашим наступлением, – писал автор, – не имея времени работать в поле, теряя, каждый месяц часть своих пашен и пастбищ, выгоняемые зимой на мороз с семействами <…> у людей не оставалось другого выбора, как покориться⁴⁹.

При неимоверных усилиях, затрачиваемых женщинами на обработку земли, продуктивность была очень низкая. Указывая на скудность урожая в годы войны, офицер Генерального штаба Мочульский отмечал, что продуктов, получаемых жителями, хватало на несколько месяцев⁵⁰. В остальное время, по сведениям автора, население выменивало провизию у своих соседей⁵¹.

На трудности, с которыми сталкивалось население в повседневных условиях военного времени, указывали и другие очевидцы. Генерал Р. Ф. Розен в 1830 году, будучи начальником дивизии и левого фланга Кавказской линии, при описании экономического состояния Аварского ханства, отмечал особую бедность ее жителей⁵². По мнению автора, скудное хлебопашество было недостаточным для прокормления населения ханства⁵³.

В Аварском ханстве по поручению генерала И. Ф. Паскевича много времени провел Ф. П. Скалон. Наблюдая за жизнью жителей ханства, Скалон обратил внимание на нехватку плодородной земли, бедность и нужду населения⁵⁴. По сведениям автора, жителям Аварии приходилось прикладывать немало усилий, чтобы обработать каменистую почву, а урожая не хватало на прокормление самих жителей, не только на продажу⁵⁵.

На тяжелые условия жизни и нехватку средств на пропитание у аварцев указывал и штабс-капитан А. П. Щербачев, находившийся долгое время здесь на службе. По его сведениям, небольшое количество продуктов земледелия едва обеспечивало бедных жителей дневным пропитанием⁵⁶.

Кроме того, недостаток пахотной земли объяснялся еще и тем, что военная администрация изымала часть земель для своих нужд. Например, на землях местного населения прокладывались стратегически важные дороги, о чем имеются сведения в архивных делах⁵⁷. Архивные материалы свидетельствуют, что при строительстве дорог обычной практикой стал захват земель местного населения⁵⁸. Власти сносили с линии дорог фруктовые деревья, пахотные поля, заборы, имущество местных жителей⁵⁹. Предвидя возмущение местного населения, начальник Дагестанской области Л. И. Меликов приказал чиновникам в случае крайней необходимости вознаграждать хозяев⁶⁰.

Такая ситуация была повсеместной везде, где происходило строительство дорог. В частности, имеются сведения о том, что во время строительства дороги из Темир-Хан-Шуры на Гуниб был отчужден фруктовый сад жителей аварского селения Кудали⁶¹.

В этом же архивном деле отмечается, что в 1860–1861 годах при строительстве дороги от Темир-Хан-Шуры до Гуниба были изъяты земли жителей Мехтулинского ханства и Даргинского округа⁶². В их числе были отобраны земли двух жителей селения Хаджалмахи, с посевами и разбитыми на них фруктовыми садами⁶³.

Следует также отметить, что в селах, которые находились под властью русских, населению не дозволялось засевать пустующие поля⁶⁴. Вместо этого им предлагалось очищать лесные массивы для этих целей. Очевидно, что в этих лесных дебрях русские власти видели опасность для себя: они могли стать убежищем для немирных горцев.

Разумеется, что такими методами царские власти пытались принудить население к покорности.

С другой стороны, женщины физически не могли выполнить весь объем полевых работ, отчего многие земли приходили в запустение. Кроме того, в реалиях военного времени полевые работы становились опасным занятием для женщин. Земельные наделы обычно находились за пределами аула, поэтому женщины рисковали быть убитыми во время обстрела. Несмотря на опасность и возможную смерть, женщины спешили на полевые работы при малейшей возможности.

Описывая экстремальные условия жизни, Джон Баддели отмечал, что поля не были защищены⁶⁵. Только если края пашни примыкали к лесным массивам, женщинам и детям удавалось укрыться от пуль⁶⁶.

Тактика ведения военных действий приводила к изменению природного ландшафта, что увеличивало тяготы людей. К сожалению, леса, которые были спасением от обстрелов, и те подлежали вырубке.

К трудностям повседневной жизни в период Кавказской войны следует отнести и запрет товарообмена между горными и плоскостными народами. На плоскости население преимущественно занималось земледелием, а верхнее предгорье и горная часть – животноводством⁶⁷. Животноводство в горах в исследуемый период было выгодной товарной отраслью хозяйства. По мнению кавказоведа Е. Н. Кушевой, разница в хозяйственной жизни нагорных и равнинных областей Дагестана исторически обусловила обмен между народами⁶⁸. Автор отмечала, что нехватка хлеба у горцев вынуждала их обменивать на него скот у равнинных народов⁶⁹.

О важности товарообмена для жизнедеятельности горных аварских обществ писал дагестанский историк Р. М. Магомедов, отмечая давний товарообмен между горными и низинными народами: животноводческие продукты меняли на продукты земледелия⁷⁰.

Роль товарообмена между жителями равнины и горными аварскими районами отмечалась и в донесениях русского командования, которые понимали, что без товарообмена горские народы существовать не смогут⁷¹. В частности, в донесении генерала Паскевича особо выделялись аварские народы, чьи жизненные условия были скудными, и окружены они были «подобно им бедными соседями»⁷². По мнению генерала, все эти обстоятельства делали крайне необходимым обмен аварцев с плоскостными народами⁷³.

В условиях начавшихся военных действий российские власти решили воспрепятствовать товарообмену между нагорными и равнинными народами. По мнению историка Г.‑А. Д. Даниялова, чиновники, используя дефицит продуктов у населения, оказавшегося по разные стороны военного конфликта, такими запретительными мерами пытались оказать давление на людей⁷⁴.

Одним из первых к таким запретительным мерам прибегнул наместник генерал Ермолов, издав соответствующие приказы. От запретительных мер со стороны военной администрации страдали как жители горной части, так и плоскостных земель, для которых товарообмен был существенным подспорьем для семьи.

Очевидно, что политика военной администрации, нарушая существовавшие традиции торговых отношений между разными районами Дагестана, усугубляла и без того тяжелые жизненные условия населения. В первую очередь все бремя запретов на себе испытывали женщины, традиционно обеспечивавшие семью продуктами. В условиях запрета товарообмена все их усилия были неспособны обеспечить хозяйство даже минимальными средствами, необходимыми для содержания семьи.

Кроме того, под запрет попали изделия женских домашних промыслов и ремесел: кубачинских, гоцатлинских, унцукульских мастериц, балхарских мастериц гончарного ремесла и др. Например, продукты земледелия могли обменять не только на продукты садоводства, но и на ремесленные изделия, которые в горных аулах являлись источником благосостояния населения. Дагестанский историк Х.‑М. Хашаев, указывая на значение кустарных промыслов в товарообмене, отмечал, что благодаря им население ремесленных районов удовлетворяло свои запросы на питание и другие нужды, особенно хлеб⁷⁵.

Были запрещены любые контакты ремесленников из сел, подвластных русским, с населением, подчиненным мюридам. За соблюдением этих запретов следили сами владельцы дагестанских земель, которым эти обязанности были поручены кавказскими военными властями. По имеющимся сведениям, на нарушителей возлагалась «строжайшая ответственность», а запрещенные товары изымались⁷⁶.

Абдулла Омаров в своих этнографических очерках, которые относятся к исследуемому периоду, приводил сведения, что за связь с мюридами «были подвергнуты безобразным наказаниям» жители селения Балхар, среди которых было много женщин⁷⁷. Будучи очевидцем этого зрелища, автор описывал в своей работе, как мюриды наказали жителей Балхар, женщин и стариков. Им подвесили куски разбитой глиняной посуды на нос и на губу⁷⁸. Очевидно, что такая показательная расправа над людьми, которые продавали на подконтрольных русским селениям посуду, была в назидание остальным.

Надо отметить, что для жителей селения Балхар, которое с давних пор занимались гончарным ремеслом, изделия из глины были единственным средством жизнеобеспечения. Весь процесс производства – заготовка глины, перевозка, работа на гончарном круге, шлифовка, разрисовка, обжиг – выполнялся исключительно женщинами⁷⁹, которые прославили это ремесло далеко за пределами своего селения. В то же время сбытом гончарных изделий занимались их мужья. Среди наказанных жителей Балхара автор упоминал лишь женщин и стариков. Видимо, в силу объективных причин сбытом изделий приходилось заниматься и женщинам.

Резюмируя вышесказанное, очевидно, что, не имея больше источников для пропитания своих семей, балхарцы были вынуждены нарушать суровые предписания военного командования. Как видим, торгуя гончарными изделиями на «запретных территориях», их не останавливали и такие позорные наказания, к которым прибегали власти.

Несмотря на страх расправы и препятствия, чинимые царскими войсками, экономические контакты горцев с жителями равнины повсеместно продолжались на протяжении всего периода Кавказской войны. Об этом можно судить из опасений, который высказывал в своем письме к военным властям на Кавказе министр финансов Канкрин. Он писал о нарушении запретительных мер со стороны населения Кизляра, которые не только передавали товары непокорным жителям аула Анди, но и получали от них взамен бурки⁸⁰. Отмечая важность запретительных мер, министр полагал, что без них русские рискуют потерять власть над горскими народами. Резонно замечая, что у местного населения в случае отказа от запретительных мер «не будет… надобности и покоряться нам»⁸¹.

В период Кавказской войны запретительные меры имели место и со стороны имамата, что негативно отражалось на жизни населения подвластной мюридам территорий. Как уже отмечалось выше, скотоводство было ориентировано исключительно на нужды войны, что сказывалось на дефиците продуктов животноводства. Например, жителям горного Дагестана, входившим в имамат, также строго запрещалось вести товарообмен с плоскостными народами на землях, подвластных царским властям. В имамате суровая участь, независимо от пола, ожидала тех, кто шел на сотрудничество с противником. Например, кумыки, жившие на плоскости, вынуждены были сотрудничать с русской администрацией, в противном случае их ожидали карательные действия со стороны армии. С другой стороны, такие же санкции местное население ожидало со стороны мюридов за связи с русскими⁸². В этих реалиях жителям приходилось постоянно нарушать предписания. Нередко нарушительницами запретительных мер выступали женщины, которых за сотрудничество с русскими властями ожидали самые суровые наказания.

Так, например, одну из женщин, уличенную в пособничестве русским, Шамиль приказал своему наибу Гаджи покарать. Желая опозорить женщину, ее лицо намазали сажей, посадили на осла и провели по аулу⁸³. Мало того, наиб должен был потоптать ее ногами и выгнать из селения⁸⁴.

В то же время за сотрудничество с Шамилем лояльный к русским властям Агалар-хан Каизкумухский строго покарал жителей собственного аула. По сведениям С. Габиева, одному из жителей Агалар-хан приказал проколоть шилом язык и так идти до аула Куркли, а другому достались «полсотни палочных ударов»⁸⁵.

Безусловно, запретительные меры наносили большой урон экономике, которая и без того держалась за счет женского труда. Не имея возможности получить дополнительные доходы в условиях торговой блокады, женщины были вынуждены изыскивать другие источники пропитания.

Усугубляло положение и то обстоятельство, что на население возлагались разные повинности: как со стороны русских властей, так и со стороны мюридов. Разница лишь в том, кому были подвластны облагаемые податями территории: русским властям или имамату. И в том и в другом случае население вынуждено было платить подати, которые были весьма обременительны для них в реалиях военного времени.

Так, например, на подвластных имамату территориях Шамиль обязал население платить в государственную казну «бейтул-мал» натуральные подати: зерно, мясо, молоко и другие продукты⁸⁶. Кроме того, войско имамата также кормилось за счет жителей окрестных сел, которые должны были обеспечивать провиантом воинов, расквартированных «в домах местных жителей»⁸⁷.

На особом счету находились муртазеки, наемные воины Шамиля, которые освобождались от всех обязанностей и содержались за счет населения на время несения военной службы. По мнению М. Гаммера, вся семья муртазека, а также обработка поля и уход за скотом переходили на полное содержание девяти других семей⁸⁸.

Согласно сведениям Р. М. Магомедова, население не только обрабатывало поля муртазеков, но и обеспечивало их на постоянной основе жильем, питанием, в том числе продовольствием для лошадей⁸⁹.

Безусловно, все эти тяготы ложились тяжелым бременем на женщин, которые изыскивали и из без того скудного хозяйства провиант для воинов и натуральные подати в казну имамата. Они должны были, помимо своих земельных участков, обработать наделы муртазеков⁹⁰, собрать урожай, обеспечить корм для их лошадей, находить для казны имамата излишки молока, мяса, сыра и т. д.

Очевидно, что ни о каких излишках и речи быть не могло, как правило, отдавали последнее. Живя впроголодь, не имея возможности накормить досыта своих детей, женщины должны были обеспечить муртазеков, расквартированных в их домах, едой и всем необходимым. Указывая на голод, который царил в то время в аулах, очевидец, секретарь Шамиля Гаджи-Али, отмечал, что нередко горцы по десять дней ничего не ели, отчего ели траву⁹¹.

Женщины из бедных семей, чтобы прокормить семью, были вынуждены наниматься за определенную плату к соседям по хозяйству или на полевые работы. Указывая на эту практику, Н. Львов объяснял это тем, что земли было мало, детей в семье было много, а кормить их было нечем⁹². При этом автор резонно замечал, что муж землю не обрабатывал, «как должно порядочному хозяину»⁹³.

Конечно, в тяжелом материальном положении женщины, чтобы прокормить большую семью, были вынуждены идти в наемные работницы к соседям. Как правило, работницу нанимали во время покоса или жатвы. По сведениям Н. Львова, работница вместе с хозяйской пищей могла получить от 15 до 20 копеек, но бывало и так, что она довольствовалась лишь обедом или ужином⁹⁴.

Нередко хозяева ограничивались только кормежкой женщин, пользуясь их беззащитностью. Как показывают источники, имели место и жалобы со стороны работниц, которым хозяева не выплачивали причитающийся им заработок. Надо отметить, что на территории имамата такие факты не оставались безнаказанными. В частности, об этом говорится в письме Шамиля за 1847 год к своему наибу Османилаву. Имам указывает на женщину, которая обратилась к нему за помощью, жалуясь на некоего Гаджи Гусейна, поступившего с ней жестоко⁹⁵. Он не только не выплатил женщине заработок, который причитался за работу, но и избил ее, отняв платье⁹⁶.

После обращения женщины в письме к имаму с жалобами на своего обидчика последовала незамедлительная реакция. Наибу было поручено разобраться с хозяином, предложив ему уплатить ей заработок и вернуть ее одежду⁹⁷. Шамиль также написал о необходимости наказания обидчика, чтобы другим не было повадно⁹⁸.

Безусловно, таких историй было больше, но женщины в силу разных обстоятельств старались не предавать данный факт огласке.

В условиях затяжной войны военная администрация возложила на местное население выполнение натуральных податей, которые должны были обеспечить нужды армии в пропитании⁹⁹. Попытка уклониться грозила санкциями, нередко власти прибегали к силе оружия.

Безусловно, чтобы как-то уменьшить эти тяготы, люди должны были приспосабливаться к новым реалиям, изыскивая новые источники для пропитания. На территории, подвластной имамату в 40–50‑е годы XIX века крестьяне начали возделывать кукурузу, которая, став основной пищей, спасала в военное голодное время. По сведениям В. В. Лапина, благодаря кукурузе, которая давала существенный урожай, обеспечивались необходимым пропитанием не только население, но и домашний скот¹⁰⁰. Руководствуясь такими практическими соображениями, Шамиль после уничтожения Нового Дарго решил обосновать столицу имамата на территории Чечни, в Ведено. Выбор был неслучайным: как объяснял сам имам,

<…> место благое, благословенное по части всего. Например, выше нашего селения лес для дров – сколько хочешь. Еще выше – корм (для скота), а ниже селения – пахотные земли для кукурузы – это корм лошадям и нам, когда созреет¹⁰¹.

Судя по источникам, посевы кукурузы не только обеспечивали население Ведено, но и приносили доход после продаж избытков в соседние высокогорные аварские аулы¹⁰². Женщины мололи из кукурузы муку, заменившую пшеничную и ржаную. Практически все блюда стали готовить из кукурузной муки, в том числе традиционный хинкал, который в разных вариациях встречается у всех народов Дагестана. Стебли кукурузы хозяйки использовали как корм для скота.

Военный фактор отразился не только на сельском хозяйстве и ремеслах, но и ввел новые трудовые практики в жизнь местного населения. Русские власти создавали необходимую инфраструктуру – строили крепости, обустраивали гарнизоны, прокладывали дороги, которые соединяли различные районы Дагестана, – и привлекали местное население для выполнения всех этих работ.

Традиционные патриархальные отношения, сложившиеся в Дагестане, привели к тому, что русской администрацией в качестве рабочей силы эксплуатировалось женское население. Обычным явлением стало использование женского труда для нужд русских войск и гарнизонов. С учетом военно-стратегических задач и потребностей армии женщин наряду с остальным населением аулов стали привлекать к различным повинностям. Женщин наравне с мужским населением обязывали расчищать лесные просеки, прокладывать дороги, следить за их исправностью, строить укрепления, мосты. На женщин была возложена обязанность по доставке провианта и фуража в гарнизоны. Отмечая хозяйственные тяготы населения, один из русских генералов отмечал, что все обязанности по обеспечению завоевания Дагестана «лежали на маленьких усмиренных обществах»¹⁰³.

Так, по сведениям Г.‑А. Д. Даниялова, жители Даргинского округа должны были выполнять натуральные повинности: аробную, дорожную, подобно как прочие жители Северного Дагестана, поставлять дрова для войск, расположенных в округе¹⁰⁴. На салаватские деревни возлагались обязанности по снабжению гарнизона Черкесского замка водой и дровами¹⁰⁵.

В одном из архивных документов говорилось о перечне повинностей и податей, которые население обязано было выполнять, снабжая продовольствием, дровами, конной тягой и двухколесными телегами-арбами гарнизоны¹⁰⁶. Судя по архивному документу, на жителей сел возлагалось содержание в исправном состоянии дорог¹⁰⁷.

Как видим, перечень повинностей был обременительным, что не могло не вызывать недовольство населения. По сведениям Дж. Баддели, под бременем этих податей население не только роптало, но и «при первой же возможности переходило на сторону врага»¹⁰⁸. Безусловно, такие мятежи подавлялись властями. В частности, в бытность генерала Ермолова было строжайшее его наставление военному руководству на местах подавлять любое неповиновение со стороны местного населения, не щадя женщин, детей и стариков¹⁰⁹.

Так, например, мятежники селений Эрпели и Каранай, по требованию генерала Вельяминова, должны были быть наказаны¹¹⁰. При этом Вельяминов указывал в своем письме к князю Эристову от 10 декабря 1821 года за № 4041 на возможность прощения мятежников, если последние будут просить¹¹¹. Подчеркивая при этом, что прощение не должно исключать штраф, в том числе скотом, продовольствием для войск и другими потребностями¹¹².

Кроме того, генерал Вельяминов предлагал князю Эристову всех мятежных жителей сел Эрпели и Каранай использовать для работ по строительству крепости Бурной, подчеркивая, что это ускорит работу «при теперешних страхах жителей»¹¹³. В итоге все жители двух мятежных сел Эрпели и Каранай были задействованы при строительстве крепости Бурной, в том числе женщины и дети.

Самое пристальное внимание военная администрация в годы Кавказской войны уделяла состоянию дорог. Дороги связывали стратегически важные для российского командования пункты, гарнизоны и укрепления, разбросанные на огромной территории, с их помощью осуществлялась быстрая переброска войск. Разумеется, не только вести военные действия в таких условиях было практически невозможно, были большие трудности и по доставке провианта и фуража в гарнизоны. По мнению современников, хорошие дороги должны были стать «живыми артериями, посредством которых глухие дебри Кавказских гор срастутся с сердцем великого царства русского»¹¹⁴. Учитывая тот факт, что местное население издавна довольствовалось проложенными путями сообщения, как правило, опасными тропами¹¹⁵, то строительство дорог, безусловно, было делом нужным.

В первой половине XIX века были построены новые дороги военно-стратегического значения, которые ко времени окончания военных действий составляли 443 километра¹¹⁶. Из архивных материалов следует, что в 40‑е годы XIX века в Дагестане было начато строительство дорог, которые должны были связать различные районы. В частности, в одном из архивных дел говорилось о строительстве дороги от горного селения Хосров до селения Кази-Кумух протяженностью 140 верст¹¹⁷. Кроме того, от этой главной дороги были проложены побочные, соединявшие Кумух и Чох, селения Южного Дагестана, Рича, Хивы, Курах и Касумкент, Чирах и Кайтаг¹¹⁸.

Очень важно было, чтобы дороги находились в исправном состоянии. Это входило в функции военной администрации. Для того чтобы обеспечить содержание дорог, к дорожным работам регулярно привлекались местные жители¹¹⁹. Конечно, в военных реалиях мужчин, которых можно было бы привлечь к таким работам, в аулах практически не было, а значит, эксплуатировали преимущественно женщин. Если была необходимость, то к дорожным работам могли привлечь детей и немощных стариков. Круглый год на женщинах лежала обязанность по освобождению пути от образовавшихся после камнепада завалов, после таяния в горах снегов и разлива вод. Вместе с тем и в мирное время такие работы возлагались исключительно на женщин. Мужчины считали подобный труд зазорным.

Необходимо отметить, что большинство дорожных работ﻿ выполнялись населением бесплатно. По имеющимся сведениям, привлекались преимущественно женщины Казикумухского и Кюринского ханств, а также Дербентской губернии¹²⁰. К тому же военной администрацией не были точно определены нормы повинностей, нормативы, а также сроки их выполнения¹²¹, в связи с чем мирное население, большей частью состоявшее из женщин, было вынуждено безропотно выполнять работы. От военной администрации женщины не получали даже скромные денежные средства, которые могли бы удовлетворить самые малые потребности семьи.

Судя по архивным данным, такая тенденция продолжалась и по окончании военных действий.

О масштабах привлечения местного населения к строительству дорог свидетельствуют данные из архивных дел. В частности, в одном из них имеются сведения о том, что в 1868 году от общего количества населения области, которое составляло порядка 462 тыс. человек, было выставлено на выполнение дорожных работ около 335 тыс. человек¹²². Судя по этим цифрам, к работам было привлечено практически все население, не считая детей и стариков. Кроме того, для выполнения работ население должно было предоставить несколько тысяч подвод и сотни лошадей¹²³.

На женское население в период военных действий возлагалась и обязанность по доставке в русские гарнизоны провианта и фуража. Учитывая, что в реалиях военного времени элементарно не хватало подвод, женщины были вынуждены на себе доставлять продовольствие и фураж для гарнизона. Впрочем, учитывая, что в горах, согласно устоявшимся традициям, переноской тяжестей занимались исключительно женщины, то для местного населения в этом не было ничего удивительного. По сведениям Дж. Баддели, для женщин это было очень сложной обязанностью, за выполнение которой платили лишь 1,25 копейки за версту, и только позже плата выросла до двух копеек ¹²⁴.

По мнению Н. Ф. Дубровина,

горянка так привычна к тяжелой работе, что при транспортировке провианта для наших войск, многие из них добровольно являлись и за положенную плату переносили на своих плечах, на расстоянии до тридцати верст, кули муки в три пуда весом, и притом по трудно доступным дорогам¹²⁵.

С целью организации бесперебойной доставки продовольствия и фуража к местам дислокации армейских частей был издан специальный приказ М. С. Воронцова. Генералу В. О. Бебутову и шамхалу Тарковскому поручалось выделить соответствующий транспорт в количестве 500 подвод¹²⁶, которые должны были доставлять грузы в гарнизоны. Но несмотря на это, для переноса на себе тяжелых грузов все чаще стали привлекать местных женщин.

По сведениям П. Г. Пржецлавского, местных женщин использовали для доставки продовольствия в гарнизоны¹²⁷. Отмечая тяготы их труда, автор писал, что женщины по гористым, едва проходимым тропинкам переносили на своей спине за 30 верст тяжести весом в 3 пуда¹²⁸. По сведениям автора, такой вес подрядчики по перевозке казенного провианта для войск определяли на одного ишака¹²⁹. За такую работу женщинам платили 40–60 копеек серебром¹³⁰.

С другой стороны, объяснить столь неприглядную практику можно объективной ситуацией: с углублением царских войск в высокогорные районы доставка грузов обозами была практически невозможна. Во-первых, узкие горные тропы не были приспособлены для подвод, во-вторых, не хватало ишаков и лошадей для вьючных доставок. Учитывая, что экономика хозяйства была переориентирована на военные нужды, выполняя воинскую повинность, население снабжало лошадьми войско Шамиля. В «Актах Кавказской археографической комиссии» содержатся сведения о том, что Шамиль обязал население имамата предоставлять от каждого из 10 дворов по одному конному воину и в придачу от каждого двора денежную плату в казну имамата размером 1 рубль в год¹³¹.

С другой стороны, и с экономической точки зрения было невыгодно использование лошади для вьючных перевозок¹³². В силу всех этих причин основным ресурсом оставалось женское население, которое таким неприглядным образом эксплуатировалось. Учитывая, что в голодное время все усилия женщин не могли обеспечить хозяйство даже минимумом средств, необходимых для содержания семьи, они были вынуждены соглашаться на такие тяжелые работы.

Помимо провианта и фуража, женщины должны были обеспечивать гарнизоны необходимым топливом. Как правило, это были дрова, которые заготавливались женским населением близлежащих к гарнизонам аулов. Указывая на эту практику, Дж. Баддели отмечал, что «поставка топлива в Аварском ханстве была возложена на жителей общества Койзубу, а платили им лишь по 25 копеек за повозку дров, которые они с большим трудом собирали в 30–40 верстах от своих домов. Когда ослы не могли везти эти повозки, часто случалось, что женщины несли вязанки на спине – за ту же плату¹³³.

По имеющимся сведениям, такая эксплуатация женщин гарнизонами имела место и после окончания военных действий. По-прежнему женщины перевозили на своих плечах тяжелые грузы из одного военного гарнизона в другой. Столь неприглядную картину привел в своей работе Н. Ф. Дубровин, сославшись на Н. Львова. Читаем в источнике:

В 1862 году, писал Н. Львов, в проезд через Цунта-Ахвахское общество мне нужно было перевезти два вьючных сундука весом около восьми пудов из одного аула в другой, именно: из селения Тлиссы до селения Тад-Махитль (15 верст расстояния) по очень дурной горной тропе. В ауле не оказалось лошадей, годных под вьюк, а ишаков пожалели послать и решили джамаатом (обществом) навьючить двух женщин, которые, по приказанию мужей, благополучно донесли сундуки до назначенного, а прогоны получили мужья¹³⁴.

По мнению Н. Ф. Дубровина, тяжесть этой ноши привела бы в ужас любого дюжего работника, но такая эксплуатация собственных жен не удивляла их мужей¹³⁵. Автор полагал, что мужья больше жалели ишака, тем самым заменяя в хозяйстве им свою жену и безжалостно ее используя¹³⁶.

Дубровин приводил необычные доводы мужа по поводу такого рабского положения собственной жены. Муж полагал, что женщина, евшая чистый хлеб, может перенести гораздо больше трудностей, чем ишак, который питается рубленой соломой¹³⁷.

Не думаем, что можно принимать всерьез такие доводы. Скорее, сказанные с сарказмом слова следует воспринимать как попытку в шутливой форме оправдать данную практику. В силу сложившихся патриархальных традиций такой тяжелый физический труд женщин им представлялся вполне привычным, «уместным и легким делом». В то время как для дореволюционных авторов, очевидцев данной практики, такое положение дел выглядело «безобразно и тяжело».

Вместе с тем в силу сложившихся вековых традиций мужья не могли бы себе позволить прилюдно помочь жене в такой работе. Их бы высмеяли сельчане. В соответствии с горским этикетом мужья считали своим долгом сопроводить женщину до места назначения груза, дабы она не стала жертвой насилия или похищения. Мало того, мужья не упускали случая извлечь для себя материальную выгоду, получая от гарнизонного начальства плату за выполненную женщинами работу. Очевидно, что у русских такие традиции горцев в отношении женщин вызывали недоумение, что отразилось во многих публикациях тех лет. Многие авторы изображали горцев как ленивых и праздных людей¹³⁸, с утра до ночи сидящих на годекане. В частности, их природную леность отмечал Дж. Баддели, полагая, что мужья большую часть времени предпочитали греться на солнышке¹³⁹.

Декабрист А. А. Бестужев-Марлинский, оказавшись в кавказской ссылке в Дагестане, запечатлел в своих воспоминаниях горских мужчин, которые только и делали, что ездили на грабеж, курили трубку или целый день стругали кинжалом палочку¹⁴⁰.

Вместе с тем несправедливо было бы говорить о том, что мужчина совсем не помогал жене по хозяйству. Очевидно, что мужья не говорили об этом на людях, руководствуясь традиционными нормами. Кроме того, мужчина был ответственен за большой круг дел: строительство дома, изготовление орудий труда, выпас скота, отгонное животноводство и пр. Конечно же, в реалиях военного времени все эти мужские работы ложились на плечи женщин.

Таким образом, под влиянием военного фактора существенной трансформации подверглась хозяйственная повседневность женщин. Традиционные гендерные сферы труда были нарушены, а новые практики были адаптированы исключительно к специфическим условиям военного времени. Женщины осваивали новый опыт выживания, новые модели поведения, формировали новую жизненную стратегию.

Историко-этнографические особенности, традиционные патриархальные отношения, а также объективные причины, вызванные сокращением мужского населения вследствие длительной Кавказской войны, способствовали трудовой эксплуатации дагестанских женщин со стороны имамата и русской администрации.

Влияние военного фактора на брачные отношения и семейную жизнь дагестанок

Уклад семейной жизни исследуемого периода характеризовался устоявшимися патриархальными отношениями, которые отражали особенности социально-экономического и культурного развития дагестанских народов. Общее, что характеризовало специфику взаимоотношений между всеми членами семьи, – это строгая иерархия норм поведения¹⁴¹. В патриархальном семейном быту дагестанцев главенствующая роль принадлежала отцу семейства. Господство мужа в традиционной семье воспринималось не как деспотическая власть, а как легитимное главенство.

Традиционными были и представления о женщине как о домашней хозяйке и воспитательнице детей. Такая модель не являлась характеристикой исключительно кавказского общества, а в разных вариациях была присуща любому традиционному обществу исследуемого периода¹⁴².

Внутрисемейная позиция дагестанской женщины зависела от многих факторов. Среди них, безусловно, ее социальный статус, возраст, особенности семейного уклада жизни, культурные традиции народа и т. д. Вся семейная жизнь дагестанской женщины – восхождение по ступеням этой иерархии. Существенное влияние на уклад семейной жизни оказала сама форма семьи – большая неразделенная семья или малая семья. По мнению Б. Р. Рагимовой, именно форма семьи, большая или малая, определяла положение женщины в семейной жизни¹⁴³. В отличие от большой неразделенной семьи, где господствовали патриархальные порядки и власть старшей по возрасту женщины, в малой семье молодая невестка была сама хозяйкой¹⁴⁴.

Отмечая тяжелую долю молодой снохи в большой неразделенной семье, С. Ш. Гаджиева подчеркивала, что женщина и минуты не сидела без дела¹⁴⁵. Автор полагала, что только с появлением в доме новой молодой невестки положение предыдущей невестки улучшалось¹⁴⁶.

Безусловно, статус женщины менялся на протяжении всей семейной жизни. Б. Р. Рагимова отмечала факторы, определяющие его: замужество, рождение ребенка, женитьба сына¹⁴⁷. При этом с женитьбой сына женщина, будучи в статусе свекрови, начинала проявлять свои властные качества в отношении членов семьи¹⁴⁸.

По мнению М. М. Ковалевского, в семейной жизни кавказских народов все молодые невестки повторяли путь своих свекровей¹⁴⁹. Отмечая эту особенность, автор подчеркивал, что именно мать подстрекала сына к суровому обращению с женой, как с ней обходился его отец¹⁵⁰. Автор полагал, что все эти советы не пропадали даром, а чаще всего исполнялись буквально¹⁵¹.

Для замужней женщины в неразделенной семье существовал целый комплекс предписаний, которые должны были неукоснительно соблюдаться. Такая модель доминирования и подчинения полов в соответствии с вековыми традициями дагестанских народов поддерживалась институтами этнокультуры. Надо сказать, что у каждого народа имелись свои национальные особенности, которые сказывались на семейной жизни. Так, по сведениям Маная Алибекова, по кумыкским адатам порядочным женам предписывалось не есть при мужьях и воды не пить на их глазах¹⁵². Нарушившие же данные адатные установки слыли в обществе «нерадивыми женами», бросавшими тень на своих мужей¹⁵³.

Свои особенности имел и институт брака. При выборе жениха или невесты руководствовались общепринятыми в традиционном обществе запретами и ограничениями, которые допускали только внутрисословные браки. Были распространены преимущественно эндогамные браки, за исключением кумыков и ногайцев, у которых практиковалась экзогамия, имевшая место на Северном Кавказе.

Анализ источников свидетельствует, что традиции сословной эндогамии в народе соблюдались самым строгим образом¹⁵⁴. А нарушение эндогамных порядков всегда встречало осуждение в обществе. Прежде всего этому препятствовал тухум (род), основу которого составляли эндогамные внутритухумные браки, родственные или кузенные. Глава тухума принимал участие во всех семейных делах, обсуждая с родителями брачующихся вопросы, связанные с выбором брачного партнера. Так, например, в Кайтаге (Уркарахское наибство) женились преимущественно на членах своего тухума, особенно в больших тухумах¹⁵⁵. Лишь в исключительных случаях, когда не было собственной пары в своем тухуме, женили пары из различных тухумов¹⁵⁶.

По мнению М. А. Агларова, предпочтение внутритухумных браков среди дагестанских народов не дает основания утверждать об абсолютной эндогамии, это, скорее, обусловлено спецификой общественно-политического строя¹⁵⁷.

Среди аварских народов предпочтение также отдавали сословным бракам. Вместе с тем на женитьбу юноши на девушке низкого сословия в тухуме смотрели более снисходительно, чем на выдачу дочери за представителей этого сословия¹⁵⁸.

Более принципиальны в вопросах брака были жители Келебского общества. Так, например, если женщина выходила замуж за пределы своего села с согласия ее опекуна, то с жениха и невесты взымался штраф в размере пахотного участка¹⁵⁹. В условиях малоземелья это было существенным наказанием, и заставляло сообщество соблюдать внутритухумные порядки.

Предпочтительность эндогамных браков многие исследователи объясняют причинами социально-экономического характера: малоземелье, кровная месть, калым, имущество и т. д.¹⁶⁰ Принималось во внимание то обстоятельство, что в условиях малоземелья горных районов эндогамные браки исключали отчуждение земли, которая у части народов давалась девушке в качестве приданого.

По замечанию С. Ш. Гаджиевой, женщина, отданная в замужество в более низкое сословие, как бы становилась потеряна для собственного сословия¹⁶¹.

С. С. Агаширинова видела в жене, взятой из другого тухума, определенную опасность для ее собственного тухума, особенно в условиях постоянных распрей и кровомщения¹⁶².

Предпочтение эндогамных браков нашло отражение и в фольклоре дагестанских народов. Так, в пословицах ярко проявляется отношение семьи и общества к выходу девушки в иноэтническую среду. В частности, кумыкская пословица «Чистое золото реку не переплывет, хорошая девушка село не оставит»¹⁶³, пословица гунзибцев «Хорошая корова за реку не уйдет»¹⁶⁴, у чародинцев – «Хорошая девушка свое село не оставит, хорошая кобыла реку не перейдет!»¹⁶⁵

Важной составляющей в эндогамных браках была сумма калыма, которая могла быть оговорена между родственниками. Не вызывает сомнения, что при необходимости родственники со стороны жениха и невесты могли договориться между собой о предполагаемом минимальном размере выкупа. Существенным было обстоятельство, что в таких браках редким явлением были разводы. Желая сохранить семью, все члены тухума всячески старались примирить стороны семейного конфликта.

Безусловно, в условиях начавшейся Кавказской войны тухумные отношения и эндогамные браки давали преимущество в добывании хлеба насущного. Большому родственному коллективу легче было обеспечить себя необходимым и легче переносить тяготы военного времени.

При выборе невесты самое пристальное внимание уделяли ее нравственным качествам: целомудрие, кроткость нрава, уважение к старшим, мнение окружающих о девушке и др. О том, какое значение придавали в обществе чести девушки, свидетельствуют пословицы и поговорки: «Достойная жена дом украшает», «Посмотрев на мать, бери в жены дочь», «По чистоте чашки суди о пище, по матери выбирай невесту», «Не женись, если расхваливает мать, а уважают соседи – не упускай» и др.¹⁶⁶

Заметим, что нравственным качествам матери девушки придавали большое значение. Сложился стереотип в патриархальном дагестанском обществе, что мать, слывшая в народе безнравственной, не могла воспитать достойную дочь. Поэтому, прежде чем прийти сватать девушку, смотрели, какая у нее мать.

Начавшаяся Кавказская война отразилась на привычных формах жизнедеятельности дагестанских народов. По замечанию М. М. Блиева, «война сдвинула с места все пласты традиционного, переступив все мыслимые и немыслимые пороги привычной жизни»¹⁶⁷. В том числе под влиянием военных событий происходила трансформация повседневного семейного уклада жизни дагестанского общества.

Существенным образом военный фактор отразился на повседневной семейной жизни населения Нагорного Дагестана и Чечни, которые вошли в состав теократического государства – имамат. Все сферы жизнедеятельности людей на подконтрольных имамату территориях подчинялись исключительно шариатским законам: общественная и личная жизнь, отношения между полами, воспитание детей и др.

Наиболее ревностным сторонником нововведений в имамате был имам Шамиль, который, реформировав некоторые положения шариата, создал свой свод военных и гражданских законов – низам.

Под влиянием шариатских веяний происходило ослабление адатных норм, что не могло не отразиться на брачно-семейных отношениях. Шариат, с одной стороны, давал женщине намного больше семейных прав, чем патриархальные адаты, но, с другой стороны, шариат способствовал ужесточению сегрегации полов¹⁶⁸. Несмотря на то что в традиционном обществе гендерные отношения базировались на доминировании мужчин во всех сферах жизни, строгой гендерной регламентации не существовало. Особенно это ощущалось в горной части Дагестана, где женщины были наделены большей свободой в семейной жизни, в то время как у равнинных народов, в частности у тюркских, имела место существенная ограниченность женщин в семейном быту. По мнению С. Ш. Гаджиевой, это объяснялось сравнительно скудным участием женщин тюркских народов в хозяйстве¹⁶⁹. В результате положение женщины в семье неизбежно становилось более зависимым и подчиненным мужу¹⁷⁰.

Семейная жизнь дагестанцев изучали многих русские дореволюционные авторы, которые представили ее исключительно с позиции дискриминационной практики в отношении женщин¹⁷¹.

Именно в таком контексте их семейную жизнь запечатлел военный историк Н. Ф. Дубровин. По мнению автора, в семейной жизни горских народов не было ничего такого, что можно было назвать счастьем¹⁷². Причину этого автор видел в бедности, отсутствии любви, а также частых ссорах между супругами¹⁷³. При этом Дубровин выделял две полярные стороны семейной жизни: с одной – безграничная лень мужа, а с другой – невыносимо тяжкий и беспредельный труд жены¹⁷⁴. Автор полагал, что такое положение вещей говорит не в пользу семейного счастья¹⁷⁵.

Интересные наблюдения, отражающие семейную жизнь аварского аула Ботлих, оставил в своем этнографическом очерке Н. Львов. Он утверждал, что власть мужа над женой была деспотической, а женщина всегда должна была заслужить благосклонное внимание со стороны мужа. В противном же случае ее доля была несравненно хуже, чем у раба. Главную причину такого положения женщины автор видел в духовенстве, которое не упускало случая внушить горянкам, что их главная религиозная обязанность состоит исключительно в угождении мужьям¹⁷⁶. По сведениям Львова, проповеди дибиров, которые по четвергам читались для женщин у мечети, многим горянкам казались скучными, а некоторые – смешными¹⁷⁷. Автор отмечал, что, посылая и десятнику и дибиру тысячи проклятий, женщины отправлялись к мечети, куда их призывал страх наказания¹⁷⁸.

Желая узнать причину нежелания женщин ходить на эти проповеди, Львов спросил их, почему они проклинают дибира, который учит добру. Самая смелая из них ответила, что добро лишь мужьям, а не женам, которым жутко от этих проповедей¹⁷⁹.

Отчасти авторы правы, так как по исламской традиции послушание мужу является краеугольным камнем семейных отношений. Такая модель, по мнению социолога И. С. Кона, была характерна для любого традиционного общества¹⁸⁰. Различия между супругами освещались религией, а женщине всегда отводилась зависимая, подчиненная роль¹⁸¹.

Но это вовсе не означает, что женщина находилась на положении бесправного раба. В частности, такое твердое убеждение о бесправности жен сложилось у офицера русской армии Д. И. Свечина, который полагал, что дагестанец смотрит на хозяйку дома как на рабочее животное, а женщина в Дагестане находится «в совершенном рабстве»¹⁸².

Очевидно, что, наблюдая за повседневной жизнью жителей аула, автор мог видеть лишь внешнюю сторону семейных взаимоотношений, а не то, что происходило в стенах дома. Традиционный этикет дагестанских народов исключал внешнее проявление к женщине особых чувств, в том числе сострадания, что, безусловно, давало почву для такой оценки: муж – вечный деспот, а жена – его жертва. Выразительна в этом плане оценка семейного быта М. О. Косвена. Досконально изучивший традиционное общество народов Кавказа, автор отмечал, что власть главы семьи не была неограниченной¹⁸³. По мнению автора, глава всегда считался с мнением домодчацев, советовался с ними во всех серьезных случаях¹⁸⁴. Кроме того, автор подчеркивал, что наиболее важные вопросы решались семейным советом¹⁸⁵.

Надо заметить, как бы ни складывались отношения внутри семьи, прилюдно ни женщина, ни мужчина не позволяли себе проявить неуважение друг к другу. В первую очередь, они тем самым заботились о репутации своей семьи и своего тухума. Не следует забывать, что в общественном и семейном быту дагестанских народов существенная роль отводилась тухуму как регулятору семейных и общественных проблем¹⁸⁶. При необходимости многочисленный тухум улаживал семейные конфликты, не давая им преодолеть порог приватного пространства. Запятнанная репутация членов семьи зеркально отражалась на репутации всего тухума. Это в определенной степени заставляло людей соблюдать нормы семейного этикета.

Не опровергая патриархальность традиционного семейного быта, дореволюционные авторы отмечали, что дагестанская женщина занимала в семейной иерархии достойное место. Так, Б. К. Далгат, указывая на подчиненное положение женщины-дагестанки на людях, считал, что зачастую внутри семьи она – полная хозяйка в доме¹⁸⁷. Мало того, с ней считается муж, который очень ею дорожит¹⁸⁸. По мнению автора, суровый горец даже находится под башмаком своей половины¹⁸⁹. Автор полагал, что только общественное мнение заставляет мужа перед другими проявлять властные качества и грубо обращаться с женой¹⁹⁰.

В свете сказанного представляют интерес материалы Г. М. Дебирова, характеризующие особенности внутрисемейных отношений дагестанских народов. По мнению автора, покорное поведение жены объясняется не столько сохранением репутации мужа, сколько сохранением авторитета семьи¹⁹¹. Автор полагал, что для дагестанской женщины было важно прилюдно представить именно мужа, даже не слишком одаренного способностями, главой семьи, а значит, и хозяином положения¹⁹².

Как видно из примера, поведение женщины было продиктовано в первую очередь заботой о репутации семьи, которой она дорожила. В свою очередь, и муж дорожил семьей, о чем свидетельствует широко распространенная среди горцев кебинная клятва – присяга именем жены (кебин-талах или хатун-талах). Так, указывая на значимость присяги в обществе, Г. М. Дебиров отмечал, что для любого горца она была самой тяжелой клятвой¹⁹³. Муж прибегал к ней лишь тогда, когда хотел вызвать доверие у кого-либо¹⁹⁴. Если присяга мужа оказывалась ложной, то брак признавался незаконным и не имел никакой юридической силы. В свою очередь, если клятва жены оказывалась ложной, то и жена должна была уйти от мужа, забрав с собой все, как в случае добровольного развода¹⁹⁵.

По сведениям А. К. Халифаевой, присяга именем жены, то есть кебинная, была связана с брачным договором, ее использовали только в том случае, если свидетели вызывали сомнение¹⁹⁶. При этом, если у мужа было несколько жен, то присягатель обязательно должен был предварительно указать, на которую из жен он намерен присягнуть¹⁹⁷.

Повседневный быт дагестанских народов, в том числе семейные взаимоотношения, освещался в периодической печати тех лет. Так, на страницах газеты «Кавказ» нередко публиковались материалы, отражавшие различные аспекты семейной жизни, положение женщины в семье и обществе, взаимоотношения между супругами и пр. Учитывая тот факт, что на страницах газеты о кавказских народах писали очень много как русские авторы, так и кавказцы, то публикации авторов нередко становились предметом дискуссий.

Одним из поводов для такой дискуссии стал очерк Н. Львова о семейных взаимоотношениях аварцев аула Хунзах. По сведениям автора, обладая по адату неограниченной властью, муж нередко употреблял ее во зло, бил жену до полусмерти, рассердившись без всякой основательной причины, рубил кинжалом или стрелял в нее из пистолета¹⁹⁸. По мнению автора, если жена не успевала уклониться от наносимых мужем ударов, то могла стать жертвой «необузданной выходки мужа»¹⁹⁹.

На наш взгляд, данную практику было бы неверно считать общераспространенной, скорее, это частный случай, который характеризует внутрисемейные отношения конкретной семьи, а не всего народа. Конечно же, такие примеры могли иметь место у отдельных дагестанских народов, «по устарелым адатам». В частности, на примере даргинцев Б. Далгат допускал, что в давние времена по адатным нормам муж мог поступать с женой, как «с рабыней», со всеми вытекающими обстоятельствами²⁰⁰.

Кроме того, ни один адат не оставлял безнаказанным убийство жены мужем. Жестокость по отношению к женщине пресекалась и мужчинами-родственниками, и обществом в целом, так как могла послужить причиной кровомщения. Как отмечал М. М. Ковалевский, публичное избиение жены у кавказских народов считалось позором для самого мужчины²⁰¹.

Положение женщины в семье и обществе, гендерная специфика самобытной культуры дагестанских народов нашли отражение в таком уникальном источнике, как фольклор²⁰². Анализ фольклорного материала показывает патриархальный характер взаимоотношений в семье, приоритет власти мужа и отца в семье²⁰³.

Вместе с тем дагестанские пословицы и поговорки, притчи и сказки свидетельствуют о значимости женщины в семейной жизни, в воспитании детей и т. д. Об этом красноречиво говорят пословицы и поговорки народа: «Отец умрет – полусирота, мать умрет – круглый сирота», «Достойная жена дом украшает», «Нет ничего на свете лучше хорошей жены», «Муж хорош – и жена хороша, жена хороша – и муж хорош» и др.²⁰⁴

Вместе с тем на страницах периодической печати представители кавказских народов старались опровергнуть тезис о рабском положение женщины. Так, в 1865 году в газете «Кавказ» вышел очерк князя Хамзаева, в котором он оценивал семейный быт кумыков²⁰⁵. Автор отмечал, что в домашнем быту женщина-кумычка – полноправная хозяйка²⁰⁶. Князь Хамзаев особо подчеркивал, что жена повинуется своему мужу не от страха, а из уважения к нему, которое в ней воспитали родители²⁰⁷.

По мнению автора, будучи даже более умственно развитой, женщина никогда бы не позволила себе показать это перед посторонними людьми, поскольку она заботилась о репутации своей семьи²⁰⁸.

Уже вскоре публикация вызвала полемику. Н. И. Воронов, будучи в 60‑х годах XIX века редактором-издателем газеты «Кавказ», не замедлил ответить на очерк князя Хамзаева. Он обвинял князя в приукрашивании семейного быта кумыков, и в частности – положения женщин²⁰⁹. Как видим, Н. И. Воронов, ставя под сомнение доводы князя Хамзаева, исходил из устоявшихся стереотипов: женщина у кавказских народов всегда угнетена, унижена и бесправна.

Полемика на страницах газеты «Кавказ» продолжилась и в конце XIX века, о чем можно судить по публикации А. М. Алиханова-Аварского (1896). Автор, опровергая тезис о бесправном положении женщины-горянки в семейном быту, писал, что женщина несла на своих плечах лишь законные, установленные вековыми обычаями тяготы²¹⁰. А «лишения горской жизни», по мнению автора, были красочно приукрашены теми, кто весьма субъективно оценивал семейный быт дагестанских народов²¹¹.

Поэтому неубедительными являются устоявшиеся стереотипы о семейной жизни дагестанских народов, где муж – вечный деспот, а женщина – бесправное, забитое существо. Это свидетельствует о неверном понимании исторически сложившихся семейных отношениях и той миссии, которую женщина выполняла в браке.

Вместе с тем, отмечая важность женщины в семейной жизни, современный исследователь Ю. Ю. Карпов отмечал ее прозаичность. По мнению автора,

…то, что делает женщина в семейном и около семейном пространстве – приносит, кормит и воспитывает наследников, хранителей фамильного культа мужа и защитников общины, что гораздо прозаичнее, каждодневно ухаживает за мужем (тем самым, согласно притчам, продлевая ему жизнь) и всеми домочадцами, – наделяет ее образ тихим героизмом²¹².

От женщины в целом зависел психологический климат в семье. В мировоззрении народа, в его притчах утвердилось мнение, что «каждодневно ухаживая за мужем, жена тем самым продлевала ему жизнь»²¹³. Следовательно, долголетие мужа положительным образом отражалось на жизни всей большой семьи. Очевидно, что многие авторы, имея неизбежный идеологический штамп, обосновывая и оправдывая Кавказскую войну, невольно искажали реальную семейную жизнь дагестанских народов. Единичные факты преподносили как повсеместную тенденцию, характерную для семейных взаимоотношений.

Конечно, экстремальные условия военной повседневности вносили перемены в семейный уклад. Так, на подвластных имамату территориях посредством введенных имамом правил регламентировались брачно-семейные отношения. Новые шариатские нормы регулировали отношения между членами семьи как дома, так и в общественном месте. Например, мужу запрещалось разговаривать с женой при посторонних, родителям – свободно общаться с детьми. По имеющимся сведениям, несоблюдение этих правил грозило наказанием со стороны муртазеков (воины Шамиля) вплоть до арестов²¹⁴.

С помощью шариатских норм были регламентированы многие положения адатов об институте семьи и брака: вопросы, касающиеся похищения девушек, заключения брака, калыма, развода, наследования и др.

В силу того что большинство конфликтов в традиционном обществе дагестанских народов были связаны с женщинами, пристальное внимание стали уделять вопросам брака путем похищения. В традиционном дагестанском обществе похищение дев﻿ушки было обычным явлением, в котором народ видел соблюдение древнего обычая²¹⁵. В различных вариациях похищение девушки с целью женитьбы встречается у многих народов Кавказа²¹⁶.

Похищение будущей невесты предполагало два варианта: насильственное – несогласие девушки на брак и добровольное – несогласие ее родителей на брак. Тем не менее общество не оставляло похищение безнаказанным как деяние, затрагивающее честь всего многочисленного коллектива родственников. По мнению А. К. Халифаевой, общество усматривало в этом не только посягательство на честь женщины, но и на честь тухума²¹⁷. С точки зрения М. М. Ковалевского, похищение девушки являлось вызовом ее родственникам-мужчинам даже при добровольном уходе девушки²¹⁸.

Учитывая, что тухум был регулятором всех сфер жизни патриархальной семьи²¹⁹, то и ответственность за содеянное похититель должен был нести в первую очередь перед всем большим родом оскорбленной девушки.

В каждом ауле имелись свои нюансы, которые были прописаны в адатных нормах, касающихся похищения женщины. В адатах дагестанских обществ похищению женщин были посвящены целые главы: в адатах Тиндальского наибства Хваршинского общества в главе VI «Об увозе женщин», в адатах Каратинского наибства в главе VII «Об увозе девушек или вдов», в адатах Ункратль-Чамалальского наибства в главе VIII «Об увозе женщин и прелюбодеяниях», в адатах Гумбетовского наибства в главе VII «Об увозе девушек» и др.²²⁰

Рассматривая дела по похищению девушек, адаты предполагали два возможных выхода из ситуации – кровомщение или брак с похитителем²²¹. При этом бралось во внимание обстоятельства похищения девушки, что существенно сказывалось на участи преступника. Так, без согласия девушки – похититель изгонялся кровником (канлы), по обоюдному согласию – изгонялись оба.

В случае, если семья похищенной девушки или вдовы не соглашалась на брак с похитителем, его могли ожидать самые разные последствия: денежный штраф или изгнание в канлы²²². Размер штрафа зависел от желания обиженной стороны.

По сведениям Н. Львова, у аварцев похититель должен был заплатить штраф в виде скотины для джамаата, 100 овец или 30 рублей серебром для хана, изгнание из аула на трехмесячный срок для родственников похищенной²²³. Как видим, похититель нес ответственность за содеянное не только перед семьей девушки, но и перед обществом и самим правителем ханства. По возвращении из изгнания похититель должен был угостить всех родственников похищенной девушки²²⁴. Надо заметить, что за похищение замужней женщины в обществе карали как за убийство²²⁵. Похититель наносил двукратное оскорбление – мужчинам рода женщины и мужу, будь даже он членом этого рода.

Что касается похитителя, из‑за возможных материальных последствий он все усилия прилагал для признания брака родственниками девушки, что было возможным в случае совершенного в отношении девушки насилия.

Вместе с тем и семья девушки, как правило, старалась склонить ее к браку с похитителем. С одной стороны, для семьи очень важно было сохранить репутацию, а брак в какой-то мере такую возможность давал. С другой, выдав дочь за похитителя, семья не наживала себе очередного кровника. В реалиях времени это было очень важным обстоятельством. В случае кровомщения виновницей стала бы похищенная девушка.

Что оставалось девушке в этих обстоятельствах? Единственно правильный путь смыть позор с семьи и с себя – выйти замуж за похитителя. При этом никого не волновали моральные переживания и эмоциональное состояние девушки.

Шариатские законы стали искоренять эти адаты, вводя разного рода наказания для тех, кто нарушает запрет. По сведениям Н. Львова, обычай похищения женщин, сильно распространенный в дошариатское время, при дагестанских имамах был весьма редким, даже забытым²²⁶. Мулл, которые оформляли брак между похитителем и похищенной девушкой, ожидало самое суровое наказание. В лучшем случае они могли рассчитывать на тюремное заключение, но не исключалась и смерть²²⁷. Кроме того, эти санкции распространялись не только на случаи насильственного похищения девушки, но и в случае побега по обоюдному согласию.

Шариатские нормы делали упор на санкции, преимущественно денежные штрафы²²⁸. С одной стороны, имам вроде и смягчил наказание, что давало избежать кровной мести, но, с другой стороны, финансовые штрафы становились весьма затруднительными в условиях тяжелого материального положения горцев. По мнению Дубровина, несмотря на успех, которого достиг Шамиль путем жестоких мер, горцы с большим трудом свыкались с идеей «об удовлетворении обид путем коммерческим»²²⁹. Безусловно, Шамиль прибегнул к этим мерам, руководствуясь условиями военного времени, стараясь не допустить человеческих жертв, что могло спровоцировать кровную месть²³⁰.

Тем не менее, несмотря на все эти запреты и жестокие наказания, случаи похищения девушек повсеместно происходили, поскольку «шариатская норма привилась слабо»²³¹.

После окончания Кавказской войны вопросы похищения регламентировались российскими властями. По имперскому закону («Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года и в новой редакции от 1885 года»), были существенно упорядочены и дополнены нормы, касающиеся преступлений против семьи. В частности, в главе I «О противозаконном вступлении в брак» отдельный раздел «О преступлениях против прав семейственных» касался преступлений, связанных с принуждением к вступлению в брак²³². В статье 2040 «Похищение женщины» кража невесты рассматривается как преступление против брака²³³, в связи с чем российские власти придерживались принципа, что похищение девушки ни при каких обстоятельствах не должно быть урегулировано примирением сторон²³⁴.

Так, например, только в Даргинском окружном суде за 1861 год было рассмотрено 94 судебных дела по факту похищения девушек²³⁵. Обычно на похитителя налагали штраф, после чего могли отправить на каторжные работы в Сибирь.

Анализ применения наказания по фактам похищения в округах Дагестанской области свидетельствовал, что при вынесении наказания похитителю власти апеллировали к нормам адатного права. Размер выплаты семье похищенной разнился в зависимости от ее семейного достатка и статуса женщины: замужняя, девушка или вдова.

По адатам южно-дагестанских обществ Кюринского округа похищение женщины приравнивалось к убийству мужчины²³⁶. Мало того, родственники похищенной женщины имели полное право убить похитителя, не понеся за это никакой ответственности²³⁷.

Судя по архивным данным, были нередки случаи убийства похитителя, о чем имеются сведения в материалах «Годовых отчетов начальников округов Дагестанской области»²³⁸. Так, например, из материалов дела следует, что из ответчиков 99% составляли мужчины от 15 до 40 лет, небольшой процент – женщины того же возраста. В то же время потерпевших мужчин от 15 до 40 лет было 85%, а молодых женщин всего 15%²³⁹.

Более строго к похищению девушки относились в Самурском и Кюринском округах, где ответственность за похищение приравнивалась к смерти женщины. Так, например, по адатам южнодагестанских обществ похититель девушки должен был заплатить ближайшим родственникам девицы сумму в 150 рублей²⁴⁰. Как следует из адата, сумма выплаты была аналогичной сумме за убийство женщины, что явно свидетельствовало о строгости наказания за похищение.

Свои отличия имелись в Даргинском округе, где сумма материальной компенсации зависела от семейного положения похищенной. Так, например, за увоз девушки с похитителя взыскивалась сумма в размере 30 рублей в пользу родственников похищенной, а за увоз замужней женщины – 50 рублей в пользу мужа²⁴¹.

Аналогичную сумму взыскивали с похитителя и в Кумыкском округе²⁴². В Гунибском округе похититель, обвиненный в насильственном похищении девушки, платил в общественную казну штраф в сумме 25 рублей, а за похищение замужней женщины – 50 рублей²⁴³.

Как же общество санкционировало факты похищения женщин? По имеющимся сведениям, дагестанцы часто принимали участие в примирении сторон. В частности, по адатам южнодагестанских обществ джамаат села прилагал немало усилий для примирения сторон, в том числе обеспечивал похитителю безопасность до разрешения конфликта²⁴⁴. Как мы видим, общество, учитывая обстоятельства похищения, старалось примирить враждующие стороны. Налицо доминанта адатного права над шариатом в наказаниях за похищение девушек.

Наряду с похищением с целью женитьбы был распространен еще один обычай, который многими исследователями называется – брак прикосновением. По имеющимся сведениям, в исследуемый период этот обычай был распространен у многих народов Дагестана²⁴⁵. По дагестанским адатам прикосновение постороннего мужчины к женщине означало для нее бесчестие и могло стать причиной кровомщения. Нередки были случаи, когда мужчины прибегали к прикосновению из‑за озорства, но чаще причиной являлась месть девушке.

По сведениям Абдуллы Омарова, общество рассматривало прикосновение как похищение, поэтому и наказывало виновного так же строго, как похитителя²⁴⁶.

Безусловно, у каждого народа имелись свои различия в видах прикосновения-оскорбления, что нашло отражение в адатных нормах. Так, по адатам Тиндальского общества мужчина преднамеренно, с дурной целью обнимет или тронет женщину²⁴⁷, по адатам Ункратль-Чамалальского наибства, адатам шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского – мужчина с головы женщины снимет платок²⁴⁸. При этом виновному грозило за содеянное не только материальное возмещение за бесчестие девушки, его также изгоняли на три месяца в канлы²⁴⁹.

По адатам Технуцальского наибства, если женщина заявляла, что к ней прикоснулся мужчина, виновник должен был очиститься 12 соприсягателями²⁵⁰. При этом не бралось во внимание то обстоятельство, что два свидетеля, которые находились на месте происшествия, отрицали факт прикосновения к женщине²⁵¹.

У аварцев аула Бежта, если до родителей доходили слухи, что их дочери преднамеренно коснулся мужчина, то они требовали взять ее в жены²⁵². В противном случае оскорбленные родители воспринимали это как повод к кровной мести²⁵³.

По новым шариатским нормам была скорректирована форма наказания за прикосновение постороннего мужчины к женщине. В отличие от адатных норм Шамиль запретил признавать прикосновение к женщине бесчестием и заменил его трехмесячным арестом и денежным штрафом²⁵⁴. По сведениям очевидца Гаджи-Али, такими мерами Шамилю удалось существенно уменьшить междоусобицы, родовую вражду и в итоге объединить народ²⁵⁵.

Существенной трансформации подверглись вопросы, касающиеся калыма. Как известно, у многих народов Дагестана брак был покупным, традиционно за невесту давали выкуп в денежной форме. Широко распространен был калым у тюркских народов и народов Южного Дагестана.

По сведениям С. Ш. Гаджиевой, калым давали за девушку у кумыков, ногайцев, дагестанских азербайджанцев, табасаранцев, агулов, рутулов, цахуров и у некоторых лезгин²⁵⁶. В горном Дагестане калым за девушку, как правило, не предполагался. Обычно обходились подарками со стороны жениха и его родственников.

Размер калыма мог варьироваться в зависимости от достатка брачующихся, от их сословной принадлежности, а также от договоренности сторон²⁵⁷. Чем выше статус жениха, тем больше ему приходилось потратить средств на свадьбу, включая калым невесте. По сведениям М. М. Ковалевского, по древним дагестанским обычаям беки шамхальской крови должны были дать на калым невесте от 600 до 1000 рублей²⁵⁸, что становилось собственностью девушки.

По сведениям Д. М. Шихалиева, у кумыков женитьба вместе с калымом и другими расходами обходилась князю в 720 рублей серебром. Уздень (представитель свободного сословия) на калым невесте должен был дать от 200 до 100 рублей, а представитель среднего класса от 100 до 50 рублей серебром²⁵⁹.

В бытность Шамиля само понятие «калым» претерпело изменения, что выражалось в его двойственности: одна часть калыма полагалась родителям невесты, а другая часть (кебин) была предназначена самой девушке. Кебин был неприкосновенен и служил гарантом материального обеспечения женщины в случае смерти мужа или же развода, инициированного мужем. В адатах Самурского округа можно прочитать, что «кебинные деньги – неприкосновенная собственность женщины»²⁶⁰.

Величина кебина зависела от многих факторов, в том числе от личного статуса женщины – девушка на выданье, разведенная женщина или вдова. При этом устанавливался твердый размер калыма и кебина как для девушек, так и для вдов.

По сведениям С. Ш. Гаджиевой, в денежном эквиваленте размер кебина у разных народов составлял от 3 до 100 рублей. Так, по сведениям автора, размер кебинных денег у аварцев составлял от 3 до 5 рублей, у табасаранцев был более существенным – от 15 до 40 рублей, а у лакцев и у кумыков был самый высокий – от 30 до 90–100 рублей²⁶¹. Как видим, самый высокий размер кебина был у лакцев и кумыков, а самый незначительный – у аварцев. С. Ш. Гаджиева также обращала внимание на тот факт, что у лезгин девушке полагалось 15 рублей кебинных денег, а вдове – не менее 7 рублей 50 копеек²⁶².

Вместе с тем у некоторых народов сумма кебина могла быть и более существенной. Так, в архивном деле имеются сведения о том, что в селении Цмур Кюринского округа девушке полагался кебин в размере 200 рублей и калым в размере 60 рублей²⁶³. Что касается вдовы, то размер кебина и калыма был вдвое ниже: кебин – 100 рублей, калым – 30 рублей²⁶⁴.

Как видно из материалов архивного дела, за вдову платили в два раза меньше, чем за незамужнюю девушку. Разумеется, невинность девушки в данном примере определила существенную разницу суммы ее кебина и калыма.

Нередко сумма кебина становилась предметом обсуждения сторон еще в процессе сватовства. Так, в Южном Дагестане, по сведениям С. Ш. Гаджиевой, имели место случаи, когда сумма кебина записывалась в брачный договор во время бракосочетания при двух свидетелях сторон²⁶⁵.

Безусловно, архаическая плата семье невесты, закрепленная в нормах адата, являлась нередко существенным препятствием на пути к браку. Особенно остро стояла эта проблема в период военных событий в имамате, в связи с чем Шамиль был вынужден регламентировать размер кебина.

На подконтрольных имамату территориях Шамиль ввел твердый размер калыма – в пределах от 10 до 20 рублей. По мнению А. В. Комарова, Шамиль, видевший в крепкой семье залог благосостояния горцев, всячески старался облегчить заключение браков, уменьшив калым и кебин²⁶⁶. По сведениям автора, в селениях Гимры, Харикуни и других, бывших вблизи русской передовой линии, кебин-хакк был установлен в весьма незначительном размере – от 25 копеек до 1 рубля²⁶⁷. А. В. Комаров полагал, что Шамиль был вынужден регламентировать размер кебина в этих селах, потому что число женщин значительно превышало число мужчин, которые попадали в плен или были убиты при набегах²⁶⁸.

Конечно же, такая символическая сумма калыма являлась следствием сложной демографии в период Кавказской войны. По мнению М. Гаммера, это не могло не заботить Шамиля²⁶⁹. Поэтому все, что касалось вопросов кебина и калыма, находилось в поле зрения имама и его наибов.

А. М. Халилов утверждал, что по соглашению сторон сумма калыма могла сокращаться бесконечно²⁷⁰. Кроме того, в случае нарушения предписаний низама, если сумма выкупа п﻿ревышала установленную норму, то разницу следовало изъять в доход общественной казны имамата (байтулмала). Специальные комиссии строго следили за соблюдением этого порядка, а обнаружив нарушение, виновных наказывали, невзирая на их социальное положение.

Так, наиб Шамиля Ахверды Магома нарушил прописанные в низаме требования к калыму: вместо положенных 20 рублей он решил заплатить невесте 90 рублей серебром²⁷¹. Заметим, что это был уже четвертый брак наиба.

Разумеется, такое самоуправство пришлось не по душе имаму Шамилю: узнав об этом, он велел наказать наиба, отняв всю сумму калыма в пользу казны имамата²⁷². Этот пример – показатель того, что в имамате наказания не могли избежать и влиятельные люди, такие как наиб Ахверды Магома.

После пленения Шамиля размер калыма перестал быть строго регламентированным²⁷³. Он зависел от многих факторов: сословной принадлежности жениха и невесты, условий заключения брака, традиций народа. Например, самый большой размер калыма был у кумыков и ногайцев, который к концу XIX века доходил до внушительных сумм.

Русские власти неоднократно пытались выработать специальные правила, регламентирующие уплату калыма, но все было безуспешно. С другой стороны, было очевидно, что материальные издержки на калым являлись существенным препятствием разводам среди народов Дагестана.

Распространение шариатских норм отразилось и на разводе. Парадоксально, но в дошариатское время расторжение брачных союзов было нередким явлением в семейном быту дагестанских народов. Веками сложилась практика, когда муж без особых на то причин имел право дать развод своей жене²⁷⁴. По мнению А. А. Руновского, легкость, с которой совершались разводы, зависели от постановлений религии, «окружившей мусульманскую женщину самыми неблагоприятными условиями»²⁷⁵.

Безусловно, это приводило к злоупотреблению со стороны мужчин, которые с этим правом нередко обращались очень легкомысленно, не задумываясь о последствиях. Разумеется, меньше всего мужа волновали чувства жены. Поводом к разводу могли послужить ничтожные, очень редко основательные причины. Часто муж произносил известные слова «талак, талак, талак» бессознательно, будучи в нетрезвом виде, после чего свершался разводный акт. Конечно же, отрезвев, муж сожалел о содеянном поступке. Мало того, он спешил повторно заключить брак со своей прежней женой. Женщина не имела возможности противиться данной практике. По справедливому замечанию А. А. Руновского, такой практикой «женщина получала доказательство своего бессилия и беззащитности»²⁷⁶.

Наиболее распространенным видом развода считался талак. По сведениям Г. М. Керимова, у кумыков, для того чтобы развод признать действительным, муж обязан был трижды произнести вслух «жена моя (имярек) свободна»²⁷⁷. По сведениям Ю. М. Гусейнова, у кумыков в XIX – начале XX века муж мог произнести и другие слова: «ты отрезана», «ты запретна», «поводья брошены на твою шею», «я отдаю тебя твоему семейству», «твои дела в твоих руках», «соединись со своим родом», «иди к себе домой» и др.²⁷⁸

М. Ш. Ризаханова утверждала, что у лезгин при разводе инициатором всегда выступал мужчина, который вправе был дать развод жене без всякого повода²⁷⁹. Мужу достаточно было произнести в присутствии свидетелей трижды «талак», а также сказать слова «ты мне больше не жена, а сестра», и развод считался совершенным²⁸⁰. После этого женщина считалась разведенной и могла уйти в дом своего отца, оставив детей в доме мужа²⁸¹.

С введением шариатских норм предусматривались четыре вида развода: хуль, фасх, лиан и талак. Здесь, в отличие от адатов, женщина получила защиту во время развода. Во-первых, была пресечена инициатива развода со стороны пьяного мужа. Со стороны имамата жестко пресекалось пьянство, что повлияло на сокращение разводов среди населения. Но говорить о том, что их не было совсем, было бы неверным.

Что же это давало женщине? По мнению А. Руновского, одним из положительных последствий шариата было избавление женщины от пьянства мужа²⁸². Автор полагал, что это приносило ей надежду на улучшение ее положения в будущем²⁸³. Не вызывает сомнения, что это была маленькая, но победа для дагестанских женщин.

По новым шариатским нормам оговаривалась сумма калыма, которая должна была быть возвращена жене после развода. По шариатским нормам при бракоразводном процессе непременно учитывалось важное обстоятельство – по чьей инициативе происходил развод. В случае если развод происходил по инициативе мужа, то за женщиной закреплялось право возвращения ее кебина и приданого, которое она принесла с собой из отцовского дома, без препятствий со стороны мужа²⁸⁴.

Многие мужья, ссылаясь на правила шариата, по которым жена, нетронутая мужем на брачном ложе, при разводе должна была получить только половину калыма. Нечестные мужчины старались любыми способами получить свою половину²⁸⁵. Указывая на эти обстоятельства, А. Руновский писал в своем дневнике, что многие горцы пользовались природной стыдливостью своих невест, чтобы не возвращать всю сумму²⁸⁶. При этом он подчеркивал, что свидетельствование о растлении девушек, которое существовало среди русских, у горцев не допускалось²⁸⁷. В том числе и по этой причине, как полагал Руновский, бедные женщины вынуждены были отказаться от права на единственное свое состояние – половину калыма²⁸⁸.

Разумеется, девушка в силу своей скромности не старалась публично доказать факт потери невинности в первую брачную ночь, чем и пользовался муж.

В противовес этой практике Шамиль, «вооружившись против плутовского своевольства мужей»²⁸⁹, обязал мужа возвращать жене весь калым, даже в случае, если муж был с женой наедине только несколько минут²⁹⁰.

В том случае, если имелись жалобы со стороны жены на попытки мужа лишить ее части калыма, следовали санкции по отношению к мужу. Так, например, имаму Шамилю пришлось разбирать жалобу женщины, которая, прожив с мужем восемь лет, была лишена части калыма, как не имевшая от него детей²⁹¹. Реакция имама была незамедлительной: он не только разрешил это дело в пользу женщины, но и не исключал наказание мужа в случае ложных показаний²⁹².

Кроме того, Шамиль специальным низамом обязал горцев, инициировавших развод, возвращать женам их калым, а также принадлежащее им имущество²⁹³. В случае, если после развода наступ﻿ала смерть жены, все ее имущество, в том числе кебинная сумма, переходило к ее детям.

Если же жена получала развод, будучи беременной, то муж был обязан обеспечивать ее материально до рождения ребенка²⁹⁴. Этими мерами имам не только укрепил имущественное положение женщины, но и дал ей определенную самостоятельность и моральную поддержку.

С целью защиты разведенных горянок Шамиль принимал и другие меры: дети разведенной жены, по желанию отца, могли остаться при нем или же уйти с матерью²⁹⁵. В случае, если дети оставались с матерью, муж должен был обеспечивать их до достижения совершеннолетия²⁹⁶. Мало того, на мужа возлагалась обязанность обеспечивать и мать детей до ее нового замужества²⁹⁷.

В частности, по адатам келебских селений, в случае спора о содержании ребенка после развода мать имела право содержать его у себя, пока он не достигнет годичного возраста²⁹⁸. При этом отец ребенка был обязан дать на его содержание «8 мерок пшеницы и 6 фунтов внутреннего жира»²⁹⁹.

По адатам Ункратль-Чамалальского наибства, если у разведенной женщины оставался грудной ребенок, то его в течение двух лет обязана была содержать мать, а по адату муж должен был давать ей все необходимое на содержание³⁰⁰.

По адатам Технуцальского наибства, после развода родителей ребенок находился на содержании матери до трех лет. А муж обязан был давать в месяц малолетнему ребенку разведенной жены «по 1 сабе зерна и ¼ ратла сала или курдюка в течение 3 лет»³⁰¹.

Надо отметить, что в рассматриваемый период у многих народов Дагестана дети, как правило, после развода оставались с отцом: исключение делалось лишь для детей, находящихся на грудном вскармливании. На примере тюркоязычных народов такую практику описывала М. Б. Гимбатова³⁰².

Муж мог проявить инициативу развода по двум существенным обстоятельствам – нарушение целомудрия и бесплодие женщины. Например, по адатам шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского муж имел право инициировать развод, если новобрачная не была девственницей³⁰³.

Учитывая, что кровная месть на женщин не распространялась, виновную изгоняли из аула, как порочащую своим недостойным поведением моральные устои не только семьи, но и всего общества.

В случае если муж инициировал развод по причине измены жены, то у кумыков и терекеменцев женщина, помимо имущества и кебина, лишалась и волос с головы³⁰⁴. Желая опозорить женщину, уличенную в прелюбодеянии, муж прибегал к этому наказанию.

Учитывая, что в культуре народов Кавказа женские волосы обладали определенной магической силой, лишение которых свидетельствовало о ее потере, то такое наказание было морально тяжелым. Желая публично наказать женщину за недостойное поведение, мужья прибегали к такой унизительной практике. Безусловно, общественное мнение порицало блудниц, положительно санкционируя поступок мужа. При этом женщина-блудница, получившая развод, должна была выйти замуж за мужчину, с которым у нее была любовная связь. У некоторых народов отказ женщины мог восприниматься общественным мнением как оскорбление. Так, в селении Терекем Кайтаго-Табасаранского округа, если женщина после получения развода не желала выходить замуж за человека, к которому убежала, то она считалась кровником всему обществу³⁰⁵.

Заметим, что при любых причинах развода женщина не могла долго оставаться одной. Семья старалась повторно выдать ее замуж.

По новым шариатским нормам женщины получили право инициировать развод. При этом женщина не имела права сказать мужу лично о желании развестись, за нее это должны были сделать ее братья или старшие родственники-мужчины.

Что касается причин, по которым женщина могла потребовать развод, они практически у всех дагестанских народов были схожими. Инициатива женщины была ограничена тремя случаями: жестокое обращение, измена мужа, неспособность к брачному сожительству³⁰⁶. Так, по адатам Кайтаго-Табасаранского округа женщине дозволялось подать на развод при следующих обстоятельствах: 1) муж не выполняет своих супружеских обязанностей; 2) муж заражен «прилипчивою» болезнью; 3) муж по причине бедности не может содержать свою жену³⁰⁷.

По адатам шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского женщине дозволялось подать на развод в следующих случаях: нерасположение к ней мужа, утрата супружеских способностей, сумасшествие, чесотка, проказа или другое заболевание³⁰⁸.

По сведениям С. Ш. Гаджиевой, у кумыков жена могла подать на развод как по причине импотенции мужа, так и по причине его бедности, и, как следствие, невозможности содержать семью³⁰⁹. Как видим, жестокое обращение мужа не учитывалось в качестве серьезного обстоятельства для развода у кумыков.

Грубое отношение мужа как повод жене подать на развод отмечается исследователями у ногайцев. В частности, среди причин, по которым ногайские женщины могли инициировать развод, М. Б. Гимбатова отмечала безосновательные обвинения жены в измене со стороны мужа, что должны были подтвердить свидетели³¹⁰. При этом ногайская женщина, получившая развод, не возвращала мужу калым. Как правило, таких случаев было очень мало. Редко кто мог выступить в качестве свидетеля, рискуя попасть под гнев супруга.

По дагестанским адатам, если же кто-то из супругов требовал развод без всякого на то основания, то они подвергались денежному штрафу в размере 80 рублей³¹¹. По сведениям Ф. И. Леонтовича, покидая дом мужа, жена должна была оставить там все, что ей полагалось по кебину, в том числе и свое личное имущество³¹².

По адатам шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского, в случае нежелания жены сожительствовать с мужем без уважительных причин она лишалась всего личного имущества³¹³. Подарки жениха (альхам), приданое, кебинные деньги, калым и даже верхняя одежда переходили «в полное владение оставленного ею мужа»³¹⁴.

В этих же адатах говорилось, что муж имел право отрезать прядь с волос уходящей от него жены³¹⁵. Так как волосы обладали сакральной силой, то это воспринималось и женщиной, и обществом как оскорбление чести женщины.

Следует обратить внимание, что женщина должна была в шариатском суде привести убедительные доводы, которые могли удовлетворить ее желание развестись. Если таковых у женщины не имелось, то развод она не получала. Единственное, что ей оставалось, – уйти без согласия мужа, заплатив ему вознаграждение. Так, например, в адатах шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского говорилось, что мужу, от которого без его согласия на развод уходила жена, дозволялось требовать вознаграждение за его согласие на совершение развода³¹⁶. Форма вознаграждения могла варьироваться у разных народов.

Так, по адатам южнодагестанских обществ, в случае развода по инициативе жены мужу полагалась моральная компенсация в денежном выражении. Например, терекеменские женщины, помимо своего имущества и кебинных денег, должны были уплатить мужу 25 рублей за моральный ущерб³¹⁷.

По адатам Ункратль-Чамалальского наибства, не любящая своего мужа женщина могла получить развод от мужа, уплатив ему в качестве компенсации денежную сумму, равную стоимости семи коров, а также отказавшись от кебинных денег³¹⁸. Если развод происходил в зимнее время по требованию жены, муж «по суду обязан был дать ей платье»³¹⁹.

Несмотря на разрешение бракоразводной инициативы женщины, в традиционном дагестанском обществе разводы были крайне редким явлением. Во-первых, развод, инициированный женщиной, лишал ее возможности получить причитающееся ей имущество. Во-вторых, сдерживающим фактором являлись дети, которые в большинстве случаев оставались с отцом. По справедливому замечанию М. Б. Гимбатовой, женщина, рискуя потерять детей, была вынуждена мириться с грубым отношением мужа и не подавать на развод³²⁰.

Кроме того, учитывая отношение в обществе к разведенным женщинам, они нелегко решались на этот опрометчивый шаг. Семья жены также всячески старалась отговорить ее от развода, заботясь в первую очередь о репутации. Как правило, женщины были вынуждены покориться воле своих родителей, терпя и дальше тяжелую жизнь в доме мужа.

Под влиянием военного фактора возрождались некоторые архаические традиции дагестанского народа, обусловленные патриархальными, религиозными и военными обстоятельствами. Одной из таких традиций в брачной политике имамата стало многоженство, которое было санкционировано и одобрено шариатом. Несмотря на все меры, многоженство широкого распространения так и не получило, люди по-прежнему придерживались моногамии.

Главным препятствием был калым за невесту, размер которого, в условиях многоженства, был эквивалентен количеству жен. Следовательно, только способность уплатить выкуп давала возможность мужчине завести несколько жен. Только состоятельный человек мог позволить себе это. Указывая на это обстоятельство, Б. К. Далгат отмечал, что многоженство было присуще зажиточным мужчинам³²¹.

Указывая на обстоятельства экономического характера, Н. Львов также полагал, что в ауле Ботлих многоженство мало распространено по причине бедности населения³²². По мнению автора, среди горцев едва ли находилась десятая часть тех, которые за всю свою жизнь не женились бы хоть три раза³²³. При этом он резонно замечал, что были среди них мужчины, которые разновременно женились «на десяти и более женах»³²⁴.

Характеризуя семейные отношения у лакцев, С. Габиев отмечал, что они не имели понятия о многоженстве, а мужья с женами обращались очень хорошо³²⁵. По мнению автора, численное превосходство женщин над мужчинами должно было привести к полигамии или проституции, но этого в народе не наблюдалось³²⁶.

Одной из неприглядных сторон многоженства, по мнению Н. Львова, были склоки между женами³²⁷.

Описание семейных отношений многоженца на примере даргинской семьи приводит в своем очерке Г.‑М. Амиров. По сведениям автора, привод в семью второй жены Рокие стал причиной страшной ненависти к мужу со стороны первой жены Айши³²⁸. По мнению Амирова, муж не уделял женам одинакового внимания и заботы, что приводило к недовольству со стороны первой жены Айши, к постоянным скандалам³²⁹. Одна из таких семейных ссор закончилась трагически. Айша решила высказать мужу все, что успело накопиться в ее сердце за двадцать лет совместной жизни, но разъяренный муж вонзил в грудь несчастной кинжал³³⁰. По сведениям Амирова, убийство первой жены не осталось безнаказанным: Саид был изгнан в канлы из аула и вскоре умер³³¹.

Кроме того, военная администрация с момента утверждения в крае не оставляла без внимания вопросы, связанные с многоженством. Представляет интерес письмо генерала Ермолова Мехти-Шамхалу Тарковскому от 1 февраля 1824 года за № 24, где он сообщает, что некий прапорщик

Мирза-Исмаил, имея 4‑х жен, хочет еще взять 5‑ю из Карабудага. Всякими плутовствами содержал он прежних, ибо бедное состояние его было мне неизвестно, – следовательно, на те же и теперь надеется плутовства, если число жен умножить³³².

Ермолов просил Мехти-Шамхала Тарковского не допустить сего примера разврата в земле, где люди, подобные ему низким состоянием, «доселе многоженства не терпели»³³³. Мало того, генерал наказывал взять этот вопрос под контроль полковнику князю Бековичу-Черкасскому и поставить в известность родственников невесты, что Мирзе-Исмаилу запрещено жениться³³⁴. Самым строгим образом предупреждались родители невесты: если они выдавали дочь, то сразу же изгонялись из селения³³⁵. Что касается Мирзы-Исмаила, в случае ослушания его должны были посадить в крепость «как подающего пример неповиновения»³³⁶.

Как видно из текста письма, генерал Ермолов не был против многоженства. Главным условием было, чтобы мужчина был в состоянии, как ему полагалось по обычаям, достойно содержать своих жен. А за неповиновение власти наказание ожидало всех участников – незадачливого жениха и меркантильных родственников невесты.

В реалиях сложной демографической ситуации, которая усугубилась многолетней Кавказской войной, требовалось волевое решение данной проблемы. Многоженство должно было эффективно сказаться на демографии. В имамате понимали, что несколько жен гарантировали увеличение потомства.

Несмотря на все усилия, которые прилагались для утверждения этого института в Дагестане, оно так и не получило распространения, в связи с чем в имамате были предприняты более радикальные меры – «принуждение к замужеству засидевшихся в девках». Что в итоге и предполагало двоеженство. К категории «засидевшихся» были причислены все женщины детородного возраста: юные девушки, старые девы, вдовы, проживающие на территории имамата.

В Военном сборнике за 1859 год вышла статья «Шамиль и Чечня», где такая политика Шамиля была названа насильственной и объяснялась сложной демографической обстановкой³³⁷. Автор статьи, указывая на эти обстоятельства, писал:

Мера эта, принятая Шамилем по случаю значительного уменьшения народонаселения, вследствие истребительных войн, носила характер чисто вынудительный, и состояла в том, чтобы каждая девушка в известное время года, по достижении совершеннолетия, должна была избирать себе жениха и выходить замуж³³⁸.

Безусловно, сложившийся дисбаланс между мужчинами и женщинами являлся следствием демографического кризиса, вызванного Кавказской войной. Одинаково сложная ситуация была в наибствах Дагестана и Чечни, которые в ходе военных событий потеряли значительное количество мужского населения.

В опустевших аулах сплошь и рядом оставались вдовы, возраст которых составлял от 18 до 30 лет. Учитывая, что вдовы находились в детородном возрасте, то в имамате стали проводить политику, направленную на улучшение демографии.

Оправдывая такую радикальную политику, имам Шамиль приводил веские аргументы, среди которых – человеческие потери за более чем тридцать лет. М. И. Ибрагимова в своем историческом романе не скупится на краски, описывая атмосферу, при которой осуществлялись мероприятия по улучшению демографии имамата³³⁹. По сведениям автора романа, главным аргументом Шамиля было то, что вскоре в имамате подрастающим девицам не за кого будет выходить замуж³⁴⁰.

Первым делом во всех наибствах была проведена перепись населения, которая показала, что мужского населения было в три раза меньше, чем женского. Следующим шагом, после широкого обсуждения на меджлисе сложной демографической ситуации в имамате, начали внедрять в жизнь практику «принуждения к замужеству».

Безусловно, такое вмешательство в личную жизнь не могло понравиться ни женщинам, ни тем более мужчинам. Несмотря на недовольство, оспорить законы меджлиса никто бы не осмелился. Вся ответственность за выполнение этих предписаний была возложена на представителей общинной администрации. В их обязанности входил контроль над девушками брачного возраста, незамужними женщинами и вдовами.

В некоторых аварских и цезских селениях местные власти должны были регулярно устраивать опрос, за кого они желали бы выйти замуж. При этом не исключалось, что женщины могли выбрать и женатого мужчину. Учитывая, что шариат допускал мужчине иметь и четырех жен, то такой выбор считался вполне нормальным явлением. Заметим, что желание мужчины тоже никого не волновало.

Но не только демографические проблемы вынудили Шамиля прибегнуть к таким радикальным мерам. По сведениям А. Руновского, причина заключалась в стремлении улучшить нравственные устои общества, которые в период войны пошатнулись. А. Руновский полагал, что Шамиль хотел спасти девушек, которые были замечены в предосудительных связях, и их семьи от бесчестия³⁴¹.

М. Гаммер в причинах, побудивших Шамиля прибегнуть к столь радикальной практике – «принуждение к замужеству», усматривая также стремление Шамиля оздоровить мораль горской молодежи, не исключал и причин демографического характера³⁴².

Отдельным пунктом в политике имамата был вопрос относительно замужества вдов. В объективных исторических реалиях это был гуманный шаг со стороны имама. Шамиль постановил, что ни одна вдова не могла больше трех месяцев находиться в статусе вдовы. По истечении этого срока он обязал их выбирать себе мужей. При этом выбранные вдовами мужчины в обязательном порядке должны были заключить с ними брак. Этот процесс находился под контролем специальной комиссии имамата. Совет старейшин аула, руководствуясь этими списками вдов и вдовцов, рекомендовал вдовствующей паре вступить в новый брак³⁴³.

Если же по каким-то причинам мужчины, которых назвали в ходе подобного опроса, отказывались от брака с вдовами, то они были обязаны уплатить солидный штраф в пользу казны имамата. Этим штрафом могли быть как деньги, так и зерно, мука или курдючное сало. Такие штрафы были довольно обременительны для мужчин, а чтобы избежать штрафных санкций, мужчинам ничего не оставалось, как заключить брак с нежеланной женой.

В то же время в качестве поощрения мужу полагалось выплатить в момент заключения брака двадцать туманов³⁴⁴. Очевидно, что такими мерами в имамате пытались уменьшить число не﻿довольных мужей. Учитывая тяжелое материальное положение, меркантильные интересы брали верх. Кроме того, по нормам шариата, по прошествии оговоренного срока, мужчинам предоставлялось право на развод.

Вместе с тем мужчинам из бедных слоев, которые не могли себе позволить взять в жены девушку, за которую нужно было уплатить внушительный калым, перспектива женитьбы на вдове пришлась по душе.

Так, по сведениям Н. Львова, мужчины, не имея возможности жениться на юных девушках, особые чувства испытывали к вдовам³⁴⁵. Отмечая влечение пожилых горцев к вдовам, автор приводил поговорку: «Можно печь куриные яйца в пазухе вдовы и даже зажарить голубя»³⁴⁶.

Как же общество воспринимало вмешательство имамата в дела семейные? Конечно, это было не по нраву горскому обществу. Народ не желал такого рода перемен, которые грозили потрясти вековые устои общества. Учитывая менталитет девушек-горянок и их природную скромность, они и сами не спешили переступать через адаты. Новые правила встречали сопротивление как со стороны женщин, так и мужчин. Несмотря на то что специальные комиссии строго следили за соблюдением новых правил, нередкими были случаи неповиновения. Безусловно, это вынуждало имама Шамиля прибегать к силовым методам. Так, по сведениям Д. Хожаева, в случае отказа ослушницам грозило заключение в яму, где они должны были находиться, пока не произнесут имя мужчины, за которого согласны выйти замуж³⁴⁷. Если девушка не называла имя избранника, то ей подыскивали другую кандидатуру; если она соглашалась, то заключали брак³⁴⁸.

Указывая на такую практику в чеченских наибствах, Д. Хожаев описывал инцидент, имевший место между родителями девушки и муллой мечети. По сведениям автора, мулла Шоаип принял решение насильно выдать девушку замуж, несмотря на отказ ее отца. Мало того, угрожая ему, что не отпустит ее до тех пор, пока она не выйдет замуж за того, кого он ей указал, мулла приказал ее посадить в яму³⁴⁹. Пойдя на такие радикальные меры, имам мечети, безусловно, нарушил вековые чеченские обычаи, чем дал повод для кровной мести, которая была неминуема со стороны тейпа (рода) девушки.

В результате «принципиальный» мулла мечети был убит весной 1844 года мужчинами тейпа девушки, не желавшими «навлекать позор на свой род»³⁵⁰. При этом автор подчеркивал, что сам Шамиль извлек урок после убийства муллы. Он был вынужден пересмотреть некоторые положения низама. В частности, по новым правилам вся ответственность за проступки дочерей была возложена на отцов или мужчин рода³⁵¹.

По сведениям А. Руновского³⁵², Шамиль отрицал тот факт, что в случае неповиновения наибам со стороны родителей последние подлежали аресту и заключению в тюрьму, как писали об этом некоторые авторы. Понимая важность данных мероприятий, Шамиль решил учитывать мнение брачующихся и их родителей³⁵³. По сведениям А. Руновского, все это достигалось только «благоразумными увещаниями»³⁵⁴. Автор отмечал, что в яму ослушниц никогда не сажали и никаких других принудительных мер не принимали³⁵⁵. Он резонно полагал, что этого «никто бы и не позволил»³⁵⁶.

Разумеется, стремясь заключить как можно больше браков, наибы могли переусердствовать в своих стремлениях, вызывая тем самым недовольство у населения. Указывая на эти нарушения, А. Руновский отмечал в дневнике, что некоторые наибы слишком старались, особо не вникая в суть распоряжения имама³⁵⁷. По сведениям автора, требовали от родителей заключения брака с их юной дочерью, ссылаясь, что она уже созрела для брака³⁵⁸. А. Руновский полагал, что выведать, насколько девушка созрела для брака, могли через сельских старух³⁵⁹.

Иллюстрацией этого тезиса являются материалы архивного дела (РГВИА), где содержится обзор сведений о Дагестане, составленный генералом штаба капитаном А. Вранкеном. Он пишет, что «тленсерухцы неохотно повинуются Шамилю, иногда даже не исполняют его приказаний»³⁶⁰. Мало того, жители аула Тленсерух проявили свое неповиновение, когда «в 1842 году Шамиль потребовал от них девушек для замужества для своих мюридов. Тленсерухцы объявили, что в домах остались только малолетние. Посланники Шамиля тому не верили и хотели убедиться в зрелости девушек осязанием их грудей, но за такую остроумную выходку были прогнаны палками»³⁶¹.

Здесь явно прослеживается отступление от адатных норм, согласно которым женщины не должна была касаться рука постороннего мужчины, что для него было чревато кровной местью. Разумеется, общество оказывало сопротивление, рискуя навлечь гнев Шамиля. Честь семьи была важнее страха и даже смерти.

Когда до Шамиля доходили слухи о злоупотреблениях и превратных действиях наибов, их ожидали взыскания и строгое предписание «исполнять его приказания в настоящем смысле»³⁶².

Возвращаясь к практике принуждения девушек к замужеству, следует отметить, что проявление женщиной инициативы в выборе мужа не могло появиться спонтанно. Очевидно, что данный обычай имел место в культуре некоторых дагестанских народов в архаичные времена, а в реалиях военного времени он возродился в новой форме.

Описанные обычаи и обряды были зафиксированы исследователями преимущественно в горном Дагестане. В частности, сохранившиеся реликты древнего обычая отмечались у аварцев, андийцев, даргинцев и, за редким случаем, у лакцев³⁶³. Некоторые исследователи усматривали в этих обычаях отголоски материнско-родового культа, где была сильна брачная инициатива девушки³⁶⁴.

Сохранившиеся обычаи имели форму игры. Так, например, в селении Тлалух Чародинского района в старину бытовал обычай, по которому ежегодно в центре аула собирали всех незамужних девушек и женщин, а также мужчин брачного возраста. Обряд начинался со слов ведущего. Он вызывал девушку, которая должна была произнести имя избранника из числа присутствующих мужчин. Если же девушка долго не решалась, то толпа закидывала ее мелкими камушками до тех пор, пока она не скажет имя жениха³⁶⁵. Без сомнения, девушки стеснялись, не каждая могла осмелиться на такой шаг. Единственное, что смягчало проведение обряда, – это игровая атмосфера.

Представляет интерес обряд, распространенный у аварцев селения Цада Хунзахского района, в котором принимали участие все молодые юноши и девушки. Суть обряда, который также проводился в игровой форме, заключалась в том, что юноши должны были закидать папахами дом девушки, пока она не выберет одну из них. Если выбор девушкой был сделан, дальше следовало сватовство. Аналогичный обычай тIагърал рехи («забрасывание папах») был широко известен и у ахвахцев³⁶⁶.

Нередко выбор девушки мог пасть на того мужчину, который уже имел семью. И в этом случае он был обязан на ней жениться. Нередко мужчина до последнего был не в курсе, что он стал избранником девушки, – эту новость ему приносили сельчане.

Ю. Ю. Карпов, исследовавший обычаи цезов, отмечал, что при выборе избранника женщины должны, произнося имя мужчины, бросить в него свою вязаную обувь гедоби³⁶⁷.

Очевидно, что к такому обычаю, сохранившемуся реликту эпохи матриархата, в объективных реалиях военного времени рационально прибегнул имам Шамиль.

Мнения исследователей разнятся в оценке этой практики. По мнению А. Руновского, она была направлена на борьбу с распущенностью. Кроме того, она распространялась исключительно на легкомысленных девушек, одаренных веселым характером³⁶⁸. Руновский полагал, что такие радикальные меры должны были избавить семьи девушек от бесславия, а их самих от неминуемого наказания³⁶⁹. Необходимо отметить, что автор в своих доводах ссылался на имама Шамиля, с которым провел длительный период в Калуге.

Заботясь о моральном облике общества, Шамиль не только предписывал своевременно выдавать замуж веселых девиц «во избежание блудства», но и обязывал родителей это делать по первому же указанию наибов. Но, с другой стороны, это противоречило нормам шариата, согласно которым судьбой дочери имел право распоряжаться только ее отец. Только отец мог совершить действия в отношении своей «легкомысленной дочери», желая смыть позор с семьи и тухума.

Как писал Руновский, Шамиль и сам понимал, что из‑за столь радикального вмешательства в семейные дела горцев он рисковал нажить себе очень много врагов³⁷⁰. Имам понимал, что таким образом он подвергал свою жизнь риску³⁷¹.

После пленения Шамиля новые брачные нормы были забыты, за исключением двоеженства, которое у некоторых народов Дагестана сохранилось. Но опять-таки это зависело от множества факторов: сословной принадлежности брачующихся, материальных возможностей, менталитета.

Влияние военного фактора на изменения во внесемейной повседневности и социальном поведении дагестанок

Традиционное мировоззрение народа предполагало множество запретов для женщин, а также неукоснительное их соблюдение. В то же время и мужчина был обязан соблюдать общественные нормы приличия.

Несоблюдение женщиной общепринятых запретов и ограничений неизбежно сопровождалось осуждением семьи и общества и было чревато для нее различными санкциями. Безусловно, в первую очередь такое поведение женщины у всех народов Кавказа пресекалось со стороны ее семьи и рода³⁷². По мнению Ю. Д. Анчабадзе, в традиционном обществе род являлся «мощным органом контроля за социальным поведением женщины»³⁷³.

И сама женщина, чтобы получить социальное одобрение и избежать порицания общества, всегда старалась соответствовать гендерной модели.

Ситуация длительной военной угрозы повлекла за собой изменения менталитета дагестанок (независимо от их социального происхождения), трансформировала традиционные нравственно-этические нормы. Под влиянием военного фактора у женщин сформировались новые модели поведения, которые нередко были нетипичными для традиционного канона. Несмотря на то что поведение женщин не соответствовало общепринятым патриархальным нормам, при определенных обстоятельствах оно оказывалось весьма эффективным.

Так, например, в реалиях военного времени наиболее рельефно проявилось поведение жен в отношении мужей – уклонистов от воинской службы и дезертиров. Учитывая, что Кавказская война имела затяжной характер, то уклонение от службы и дезертирство было нередким явлением. Объективными причинами дезертирства было тяжелое материальное положение. Наряду с ними играли роль и субъективные факторы: деспотизм, произвол и насилие со стороны руководства имамата³⁷⁴.

Для борьбы с уклонистами и дезертирами в имамате прибегали к низаму «За уклонение от воинской повинности». Низам не имел к женщине прямого отношения, но косвенно он затрагивал ее интересы.

В низаме были прописаны санкции, которые ожидали виновных за уклонение от военной службы и за побег с поля боя. Поначалу тех, кто уклонялся от воинской повинности, приговаривали лишь к тюремной яме сроком на три месяца³⁷⁵. Однако такие меры особого результата не принесли. По мнению Н. Ф. Дубровина, беспрерывная война изнуряла людей и способствовала дезертирству³⁷⁶. Неслучайно у горцев в обиходе была поговорка «Лучше просидеть года в яме, чем пробыть месяца в походе».

По сведениям Н. Ф. Дубровина, в качестве наказания виновных Шамиль предложил взыскивать с этого преступника 20 копеек за каждую ночь, проведенную в яме³⁷⁷

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Березин И. Н. Путешествие по Дагестану и Закавказью. Казань, 1850. Ч. 1–3; Свечин Д. И. Очерк народонаселения, нравов и обычаев дагестанцев // Записки Кавказского отдела Императорского русского географического общества. 1853. Т. 2. С. 59–67; Берже А. П. Материалы для описания Нагорного Дагестана // Кавказский календарь на 1859 г. Тифлис, 1858; Глиноецкий Н. П. Поездка в Дагестан // Военный сборник. 1862. № 24. С. 69–74. Пржецлавский П. Г. Дагестан, его нравы и обычаи // Вестник Европы. 1867. № 3. С. 141–192; Петухов П. С. Очерк Кайтагско-Табасаранского округа (в Южном Дагестане) // Кавказ. 1867. № 12; Львов Н. О нравах и обычаях дагестанских горцев // Кавказ. 1867. № 71; Он же. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев аварского племени // Сборник сведений о кавказских горцах. 1870; Воронов Н. И. Путешествие по Дагестану // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1868. Вып. 1. С. 1–36; Он же. Из путешествия по Дагестану // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1870. Вып. III. С. 1–40; Лиль-Адам В. В. Две недели в Даргинском округе: Путевые заметки // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1875. Вып. 8. С. 1–25; Захаров А. Домашний и социальный быт женщины у закавказских татар // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Вып. XX. Тифлис, 1894. С. 91–157; Семенов Н. С. Очерки народных обычаев у кумыков Терской области // Туземцы Северо-Восточного Кавказа. СПб., 1895.

Вернуться

2

Милютин Д. А. Описание военных событий в Северном Дагестане в 1839 году. СПб., 1850; Романовский И. Д. Кавказ и Кавказская война. Публ. лекции, прочит. в зале Пассажа в 1860 г. Ген. штаба полковником Романовским. СПб., 1860; Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. 1–6. СПб., 1871–1888; Зиссерман А. Л. Двадцать пять лет на Кавказе. Ч. II: 1851–1856 гг. СПб., 1879; Потто В. А. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. Т. 2. Ермоловское время. СПб., 1887; Он же. Кавказская война. Т. 5. Время Паскевича, или Бунт Чечни. СПб., 1889; Фадеев Р. А. Собр. соч. Т. 1. Шестьдесят лет Кавказской войны. СПб., 1889; Богуславский Л. А. История Апшеронского полка. 1700–1892 гг. СПб., 1892; Прушановский К. И. Выписка из путевого журнала Генерального штаба штабс-капитана Прушановского // Кавказский сборник. 1902; Щербина Ф. А. История Кубанского казачьего войска: В 2 т. Т. II: История войны казаков с закубанскими горцами. (Репринт). Екатеринодар, 1913.

Вернуться

3

Пленницы Шамиля: Воспоминания г-жи Дрансе. Тифлис: тип. Канцелярии наместника кавк., 1858.

Вернуться

4

Броневский С. М. Новейшие географические и исторические известия о Кавказе. Нальчик, 1999. (Репр. воспр. М., 1823.)

Вернуться

5

Торнау Ф. Ф. Секретная миссия в Черкесию русского разведчика барона Ф. Ф. Торнау. Нальчик, 1999; Он же. Воспоминания кавказского офицера. М., 2000. (Репр. воспр.: М., 1864.)

Вернуться

6

Ольшевский М. Я. Кавказ с 1841 по 1866 год. СПб., 2003.

Вернуться

7

Чичагова М. Н. Шамиль на Кавказе и в России: Биографический очерк. СПб., 1889.

Вернуться

8

Вердеревский Е. А. Кавказские пленницы, или Плен у Шамиля. СПб., 1856.

Вернуться

9

Прушановский К. И. Выписка из путевого журнала Генерального штаба штабс-капитана Прушановского. Кавказский сборник. 1902. С. 14.

Вернуться

10

Волконский Н. А. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом // Кавказский сборник. Т. X. Тифлис, 1886.

Вернуться

11

Скалон Ф. П. Сведения об Аварском ханстве. 1829 г. // История, география и этнография Дагестана XVIII–XIX вв.: Архивные материалы. М., 1958.

Вернуться

12

Baddeley J. The Russian conquest of the Caucasus. London, New York, Bombey, Calcuta, 1908.

Вернуться

13

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. 1720–1860. М., 2011.

Вернуться

14

Пржецлавский П. Г. Нравы и обычаи в Дагестане // Вестник Европы. 1860. № 4; Глиноецкий Н. П. Поездка в Дагестан. Из путевых заметок, веденных на Кавказе в 1860 г. // Военный сборник. 1862. Т. 24; Петухов П. С. Очерк Кайтагско-Табасаранского округа (в Южном Дагестане) // Кавказ. 1867. № 13; Воронов Н. И. Из путешествия по Дагестану; Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев аварского племени // Сборники сведений о кавказских горцах; 1870; Семенов Н. С. Туземцы Северо-Восточного Кавказа. СПб., 1895; Бестужев-Марлинский А. А. Путь до города Кубы // Бестужев-Марлинский А. Сочинения. Т. 1. М., 1958; Чурсин Г. Ф. Авары: Этнографический очерк. Махачкала, 1995.

Вернуться

15

Бестужев-Марлинский А. А. Путь до города Кубы. С. 301.

Вернуться

16

Комаров А. В. Адаты и судопроизводство по ним // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1868. Вып. 1; Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев: Материалы по обычному праву Северного и Восточного Кавказа. Вып. 2. Одесса, 1882; Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. М., 1890. Т. 2.

Вернуться

17

Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. С. 232.

Вернуться

18

Шихалиев Д.‑М. Рассказ кумыка о кумыках // Кавказ. 1848. № 33–44; Дебиров Г. М. Дагестанские предания и суеверия // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Тифлис, 1884. Вып. 4; Алиханов-Аварский М. В горах Дагестана: Путевые впечатления и рассказы горцев // Кавказ. 1896. № 223. Габиев С. Лаки: Их прошлое и быт // Сборники сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1906. Вып. 36.

Вернуться

19

Мухаммед Тагир аль-Карахи. Три имама. Махачкала, 1990; Хайдарбек Геничутлинский. Историко-биографические и исторические очерки. Махачкала, 1992; Гаджи-Али. Сказание очевидца о Шамиле / Сост., вступ. ст., коммент. и общ. ред. В. Г. Гаджиева. Махачкала, 1995; Абдурахман из Газикумуха. Книга воспоминаний. Махачкала, 1997.

Вернуться

20

Покровский М. Н. Дипломатия и войны царской России в ХIX столетии: Сб. статей. М., 1923; Гаджиев В. Г. Роль России в истории Дагестана. М., 1965; Блиев М. М. Кавказская война: социальные истоки, сущность // История СССР. М., 1983. № 2. С. 85–96.

Вернуться

21

Henze P. B. Fire and Sword in the Caucasus: The 19th Century Resistance of the North Caucasian Mountaineers // Central Asian Survey. 1983. Vol. 2. P. 5–44.

Вернуться

22

Kanbolat Y. Bin Sekiz Yüz Altmış Dörde Kadar Kuzey Kafkasya Kabilelerinde Din veToplumsal Düzen. Ankara, 1989. S. 51.

Вернуться

23

Бланч Л. Сабли рая. Махачкала, 1991.

Вернуться

24

Магомедов Р. М. Борьба горцев за независимость под руководством Шамиля. Махачкала, 1991; Халилов А. М. Национально-освободительное движение горцев Северо-Восточного Кавказа под предводительством Шамиля. Махачкала, 1991; Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказская война. М., 1994; Даниялов Г.‑А. Д. Имамы Дагестана. Т. II–III. Махачкала, 1996; Рамазанов А. Х. Реформаторская деятельность великого имама Шамиля. Махачкала, 1996; Омаров Х. А. 100 писем Шамиля. Махачкала, 1997; Гаммер М. Шамиль. Мусульманское сопротивление царизму. Завоевание Чечни и Дагестана. М., 1998; Дегоев В. В. Имам Шамиль: пророк, властитель, воин. М., 2001; Урушадзе А. Т. Генезис фронтирных идентичностей в эпоху Кавказской войны // Научная мысль Кавказа. 2014. № 4.

Вернуться

25

Цыбульникова А. А. Судьбы линейных казачек в плену у горцев // Из истории и культуры линейного казачества Северного Кавказа: Материалы VI международной Кубанско-Терской конференции. Краснодар; Армавир, 2008; Клычников Ю. Ю., Цыбульникова А. А. «Так буйную вольность законы теснят…»: борьба российской государственности с хищничеством на Северном Кавказе (исторические очерки) / Под ред. и с предисл. Б. В. Виноградова. Пятигорск, 2011; Иноземцева Е. И. Институт рабства в феодальном Дагестане: Очерки истории. Махачкала, 2014.

Вернуться

26

Цыбульникова А. А. Казачки Кубани в конце XVIII – середине XIX века: Специфика повседневной жизни в условиях военного времени. Армавир. 2012. С. 122.

Вернуться

27

Gammer M. Russian Resistance to the Tsar. Shamil and the Conquest of Chechnia and Daghestan. London, 1994; Richmond W. The Circassian Genocide (Genocide, Political Violence, Human Rights). New Brunswick, 2013.

Вернуться

28

Гаммер М. Шамиль. Мусульманское сопротивление царизму. Завоевание Чечни и Дагестана. М., 1998. С. 319.

Вернуться

29

См.: Белл Д. Белевы путешествия через Россию в разные асиатские земли, а именно: Испаган, Пекин, Дербент и Константинополь. СПб., 1776. Ч. 3; Гмелин С. Г. Путешествие по России для исследования всех трех царств в природе естества. СПб., 1785. Ч. 3; Березин И. Н. Путешествие по Дагестану и Закавказью. Казань, 1850. Ч. 1; Костенецкий Я. И. Записки об Аварской экспедиции на Кавказе в 1837 году. СПб., 1851; Бахтамов И. М. Чирка или аул Чиркей // Кавказ. 1863. № 29–30; Дорн Б. А. Отчет об ученом путешествии по Кавказу // Труды Восточного отделения археологического общества. СПб., 1864; Воронов Н. И. Путешествие по Дагестану // Сборники сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1868. Вып. 1; Лиль-Адам В. В. Две недели в Даргинском округе // Сборники сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1875. Вып. 8; Костемеровский И. С. Салаватия // Кавказ. 1878. № 1; Маргграф О. В. Очерки кустарных промыслов Северного Кавказа с описанием техники производства. М., 1882; Ган К. Ф. Путешествие в Кахетию и Дагестан (летом 1898 года) // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Тифлис, 1902. Вып. 31; Ган К. Ф. Экскурсия в Нагорную Чечню и Западный Дагестан летом 1901 года // Известия Кавказского отделения Императорского Русского географического общества. Тифлис, 1902. Т. 15; Сержпутовский А. К. Поездка в Нагорный Дагестан. Пг., 1917.

Вернуться

30

Маргграф О. В. Очерки кустарных промыслов. С. 283.

Вернуться

31

Захаров А. Домашний и социальный быт женщины у закавказских татар; Козубский Е. И. Темир-Хан-Шуринская женская гимназия // Кавказ. 1901. № 271; Он же. Отчет о втором десятилетии Темир-Хан-Шуринского реального училища. 1890–1899. Темир-Хан-Шура, 1901; Он же. К истории народного образования в Дагестанской области в первое десятилетие // Дагестанский сборник. Вып. 1. Темир-Хан-Шура, 1902; Он же. История города Дербента. Темир-Хан-Шура, 1905.

Вернуться

32

Козубский Е. И. Темир-Хан-Шуринская женская гимназия // Кавказ. 1901. № 271; Отчет о втором десятилетии Темир-Хан-Шуринского реального училища. 1890–1899. Темир-Хан-Шура, 1901; История города Дербента; Свидерский П. Ф. В горах Дагестана. СПб., 1903.

Вернуться

33

Краснов М. В. Просветители Кавказа. Ставрополь, 1913; Фарфоровский С. В. Дагестанская мусульманская школа // Журнал Министерства народного просвещения. 1915. № 11; Рудольф Н. Ф. К вопросу об организации начальных училищ, специальных педагогических курсов, коммерческих и других профессиональных отделений при женских гимназиях. Тифлис, 1915.

Вернуться

34

Нахшунов И. Р. Экономические последствия присоединения Дагестана к России (Дооктябрьский период). Махачкала, 1955.

Вернуться

35

Хашаев Х.‑М. Занятия населения Дагестана в XIX веке. Махачкала, 1959; Милованов Г. И. Очерк формирования и развития рабочего класса в Дагестане. Махачкала, 1963; Гаджиева С. Ш. Некоторые виды домашних промыслов даргинцев в XIX–XX веках // Ученые записки Института истории, языка и литературы. Махачкала, 1966. Вып. 16; Рамазанов Х. Х. Сельское хозяйство и промышленность Дагестана в пореформенный период. Махачкала, 1972; Развитие промышленности в Дагестане во второй половине XIX века // Проникновение и развитие капиталистических отношений в Дагестане. Махачкала, 1984; Магомедов P. M. Россия и Дагестан. Махачкала, 1987; Каймаразов Г. Ш. Просвещение в дореволюционном Дагестане. Махачкала, 1989.

Вернуться

36

Милованов Г. И. Рабочий класс Дагестана. Махачкала, 1991.

Вернуться

37

Гаджиев А. С. Прогресс культуры и духовной жизни народов Дагестана в конце XIX – начале XX века. Махачкала, 1996; Булатов Б. Б. Дагестан на рубеже XIX–XX вв. Махачкала, 1996; Мансурова А. Г. Промышленность Дагестана во второй половине XIX – начале XX в. Махачкала, 2006; Егорова В. П. Культурная жизнь города Темир-Хан-Шуры во второй половине XIX – начале ХХ в. // Провинциальный город в XVIII–XXI вв. (история, экономика, культура): Материалы междунар. науч.-практич. конф. (25–28 сентября 2008 г., г. Кизляр). Махачкала: ИПЦ ДГУ, 2008.

Вернуться

38

Гарунова Н. Н. Очерки истории виноделия и коньячного производства на Кизлярщине в XVII–XXI вв. Махачкала, 2009; Она же. «Женский след» в виноделии Кизляра // Женщины в истории: недостающие фрагменты исторического полотна: Материалы Всерос. науч.-практич. конф. / Отв. ред. С. Л. Дударев, Н. Л. Пушкарева; сост. А. А. Цыбульникова. Армавир, 2010. С. 171–173; Далгат Э. М. Население городов Дагестанской области в конце XIX – начале XX в. // Вестник Института ИАЭ. 2012. № 1.

Вернуться

39

Халифаева А. К. Государственные и правовые институты в Дагестане в XIX веке: Основные тенденции и изменения: Дис. … д-ра юрид. наук. Махачкала, 2004; Адухова А. М. Русско-дагестанские педагогические связи: втор. пол. XIX – начало XX в.: Дис. … канд. пед. наук. Махачкала, 2007; Шафранова О. И. Женщины Северного Кавказа во второй половине XIX – начале XX в.: Дис. … канд. ист. наук. Ставрополь, 2004.

Вернуться

40

Гаджиева С. Ш. Кумыки. М., 1961; Агларов М. А. Формы заключения брака и некоторые особенности свадебной обрядности у андийцев // Советская этнография. 1964. № 6; Асиятилов С. Х. Историко-этнографические очерки хозяйства аварцев (XIX – пер. пол. XX в.). Махачкала, 1967; Гарданов В. К. Общественный быт адыгских народов. (XVIII – пер. пол. XIX в.). М., 1967; Магометов А. Х. Культура и быт осетинского народа: Историко-этнографическое исследование. Орджоникидзе, 1968; Булатова А. Г. Лакцы. Махачкала, 1971; Курбанов К. Э. Брак и свадебные обряды цахуров в XIX – нач. XX в. // Вопросы истории и этнографии Дагестана. Махачкала, 1974; Смирнова Я. С. Семья и семейный быт народов Северного Кавказа (вторая половина ХIX – ХХ в.). М.: Наука. 1983; Лугуев С. А. Дидойцы (цезы). Махачкала, 1987; Алимова Б. М. Брак и свадебные обычаи в прошлом и настоящем: Равнинный Дагестан. Махачкала, 1989.

Вернуться

41

Алимова Б. М. Табасаранцы. XIX – начало XX в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 1992; Лугуев С. А., Магомедов Д. М. Бежтинцы. XIX – нач. XX в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала: ДНЦ РАН, 1994; Мусаева М. К. Хваршины. XIX – начало XX в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 1995; Булатова А. Г. Лакцы: Историко-этнографическое исследование. ХIX – начало ХХ в. Махачкала, 2000; Гаджиева М. И., Омаршаев А. О. Семья народов Дагестана в историческом развитии: Часть 1. Махачкала, 2000; Ризаханова М. Ш. Гунзибцы: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2001; Она же. Лезгины. XIX – начало XX в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2005; Курбанов М.‑З. Ю. Сюргинцы. XIX – начало XX в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2006.

Вернуться

42

Пушкарева Н. Л. Женщины Древней Руси. М., 1989; Она же. Женщины России и Европы на пороге Нового времени. М., 1996; Она же. «Живя и труждаясь в подивление окольным людям» (Женский труд и женские занятия в российской повседневности X–XVII вв.) // Женщина в российском обществе. 1996. № 2. С. 18–27; Она же. Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница (X – начало XIX в.). М., 1997; Белова А. В. Повседневная жизнь русской провинциальной дворянки конца XVIII – первой половины XIX века как проблема исследования // Женщина в российском обществе: Российский научный журнал. 2004. № 1; Текуева М. А. Женская повседневность на южных окраинах Российской империи в XIX – начале ХХ в. // Российская повседневность в зеркале гендерных отношений. Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 446–483; Маршенкулова Ф. А. Проблемы изучения женской повседневности на Северном Кавказе // Современные проблемы науки и образования. 2015. № 2 (3). С. 165–166.

Вернуться

43

Сенявская Е. С. Женщина на войне глазами мужчин // Русская история: проблемы менталитета. Тезисы докладов научной конференции. М., 1994. С. 149–151; Она же. Человек на войне. Историко-психологические очерки. М., 1997; Она же. Женщины на войне глазами мужчин: психологический экскурс в историю России // Российская ментальность: методы и проблемы изучения. М., 1999. Вып. 3.

Вернуться

44

Щербинин П. П. Влияние войн начала XX в. на повседневную жизнь российской солдатки // Повседневность российской провинции: история, язык, пространство. Казань, 2003. С. 184–202; Он же. Повседневная жизнь российской провинциалки в период Первой мировой войны 1914–1918 гг. // Женская повседневность в России XVIII–XX вв.: Мат-лы междунар. научн. конф. 25 сентября 2003 / Отв. ред. П. П. Щербинин. Тамбов, 2003. С. 121–133.

Вернуться

45

Щербинин П. П. Военный фактор в повседневной жизни русской женщины в XVIII – начале XX в.: Монография. Тамбов, 2004.

Вернуться

46

Нанаева М. А. Трудовая повседневность работников промышленности Ставропольского края на завершающем этапе Великой Отечественной войны // Историческая социология. № 3. 2007. С. 103–105.

Вернуться

47

Реброва И. В. «Женская» повседневность в проблемном поле истории Великой Отечественной войны // Женщина в российском обществе. 2008. № 2. С. 25–33.

Вернуться

48

Текуева М. А. Война и женская повседневность (на материалах Кабардино-Балкарии) // Исторический вестник. 2010. № 9. С. 118–127; Она же. Женская военная повседневность (кавказский материал) // Женщины и мужчины в контексте исторических перемен: Материалы Пятой междунар. науч. конф. РАИЖИ и ИЭА РАН, 4–7 октября 2012 г. Тверь, 2012. Т. 1. С. 298–301; Она же. Женская повседневность на южных окраинах Российской империи в XIX – начале ХХ в. // Российская повседневность в зеркале гендерных отношений: Сб. статей. М., 2013. С. 446–483.

Вернуться

49

Гугова М. Х., Нальчикова Е. А., Текуева М. А. Женские суеверия и страхи в условиях военной повседневности // Известия Кабардино-Балкарского научного центра РАН. 2012. № 6. С. 93–97; Гугова М. Х., Текуева М. А., Нальчикова Е. А. Женское лицо в зеркале войны (история изучения и новые исследовательские задачи) // Известия Кабардино-Балкарского научного центра РАН. 2012. Т. II. № 2. С. 42–44; Гугова М. Х., Текуева М. А. Женщины и война: проблемы повседневного существования и ментальных изменений // Вестник Дагестанского научного центра. Махачкала. 2012. № 46. С. 77–82; Гугова М. Х. Женская военная повседневность: история изучения, источники и методы // Вестник КБИГИ. 2017. № 1 (32). С. 23–29.

Вернуться

50

Карпов Ю. Ю. Женское пространство в культуре народов Кавказа. СПб., 2001; Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе XIX – начала XX в. Махачкала, 2001; Она же. Имущественное положение женщины в Дагестане (XIX – начало XX в.) // Этнографическое обозрение. 2001. № 5. С. 38–49; Гимбатова М. Б. «Женское пространство» в традиционной культуре ногайцев // Материалы региональной науч. конф. «Гендерные отношения в культуре народов Северного Кавказа». Махачкала, 2008. С. 49–53; Она же. Брак и семейные отношения у тюркоязычных народов Дагестана в XIX – начале ХХ в. // Вестник института ИАЭ. 2011. № 2. С. 97–109; Она же. Трансформация хозяйственной специализации у народов Дагестана: гендерный аспект // Вестник института ИАЭ. 2017. № 4. С. 89–96.

Вернуться

51

Анчабадзе Ю. Д. Женщина и политические изменения в адыгском ауле (1920‑е годы) // Культурная жизнь Юга России. 2009. № 4. С. 54–57; Он же. Социально-политические трансформации в адыгском ауле 1920‑х гг.: гендерный аспект // Женщина в российском обществе. 2011. № 3. С. 61–67; Скорик А. П., Гадицкая М. А. Новые гендерные роли и повседневность женщин в колхозной деревне 1930‑х гг. (на материалах Дона, Кубани, Ставрополья) // Российская повседневность в зеркале гендерных отношений. М., 2013. С. 538–582.

Вернуться

52

Бутаева М. А. Гендерные стереотипы и насилие против женщин // Научные проблемы гуманитарных исследований. 2010. № 9. С. 179–186.

Вернуться

53

Сиражудинова С. В. Гендерное равноправие как условие развития гражданского общества на Северном Кавказе // Социология власти. 2010. № 4. С. 170–177; Она же. Женское обрезание в Республике Дагестан: социокультурные детерминанты и концептуальный анализ // Женщина в российском обществе. 2016. № 2 (79). С. 48–56; Она же. «Я не могу сказать!»: К проблеме домашнего и сексуального насилия в республиках Северного Кавказа (по материалам социологического исследования в Республике Дагестан) // Женщина в российском обществе. 2017. № 4 (85). С. 26–35.

Вернуться

54

Русско-дагестанские отношения в XVIII – начале XIX в.: Сб. документов. М., 1888; Щербачев А. П. Описание Мехтулинского ханства, Койсубулинских владений и ханства Аварского, около 1830 г. // История, география и этнография Дагестана XVIII–XIX вв. Архивные материалы / Под ред. М. О. Косвена и Х.‑М. Хашаева. М., 1958; Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50‑х гг. XIX в.: Сб. документов. Махачкала, 1959.

Вернуться

1

Цит. по: Капкан М. В. Культура повседневности: [Учеб. пособие]. Екатеринбург, 2016. С. 19.

Вернуться

2

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 8; Даниялов Г.‑А. Д. Имам Шамиль. Т. 3. С. 55; Ибрагимова М. Имам Шамиль. Махачкала, 1997. С. 199; Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказская война. М., 1994. С. 387; Хайбулаев М. Р. Женщина на Кавказской войне // Кавказская война: уроки истории и современности: Материалы Всерос. науч.-практич. конф. Майкоп, 2006. С. 617.

Вернуться

3

См.: Шульгин С. Н. Из дагестанских преданий о Шамиле и его сподвижниках. Тифлис, 1910. С. 14.

Вернуться

4

Агаширинова С. С. Материальная культура лезгин XIX – начала XX в. М., 1978; Гаджиева М. И., Омаршаев А. О. Семья народов Дагестана в историческом развитии. С. 129; Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе. С. 62; Неверовский А. А. Краткий взгляд на Северный и Средний Дагестан в топографическом и статистическом отношениях // Военный журнал. 1847. № 5. С. 29; Каранаилов О. Аул Чох // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. 1884. Вып. 4. С. 11.

Вернуться

5

См.: Чурсин Г. Ф. Авары. С. 17.

Вернуться

6

Гаджиева С. Ш. Кумыки; Она же. Очерки истории семьи и брака у ногайцев (XIX – начало XX в.). М.: Наука, 1979; Она же. Семья и брак у народов Дагестана в XIX – начале XX в. М., 1985; Она же. Дагестанские терекеменцы ХIX – начало ХХ в.: Историко-этнографическое исследование. М., 1980; Гаджиева М. И., Омаршаев А. О. Семья народов Дагестана; Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе; Гимбатова М. Б. Культура поведения и этикет ногайцев в семейном и общественном быту (XIX – начало XX века). Махачкала, 2007.

Вернуться

7

Ибрагимова М. И. Имам Шамиль. С. 200.

Вернуться

8

См.: Шульгин С. Н. Из дагестанских преданий о Шамиле. С. 14.

Вернуться

9

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа. С. 8.

Вернуться

10

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 5.

Вернуться

11

Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе. С. 138.

Вернуться

12

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 11.

Вернуться

13

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 8.

Вернуться

14

Даниялов Г.‑А. Д. Имам Шамиль. Т. 3. С. 55; См.: Хайбулаев М. Р. Женщина на Кавказской войне. С. 617.

Вернуться

15

Ибрагимова М. И. Имам Шамиль. С. 200.

Вернуться

16

См.: Хайбулаев М. Р. Женщина на Кавказской войне. С. 618.

Вернуться

17

Там же.

Вернуться

18

Там же.

Вернуться

19

Там же.

Вернуться

20

Там же.

Вернуться

21

Ибрагимова М. И. Имам Шамиль. С. 200.

Вернуться

22

Там же. С. 199.

Вернуться

23

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 5; Воронов Н. И. Из путешествия по Дагестану; Омаров А. Этнографические очерки. Как живут лаки // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1870. Вып. 4. С. 24.

Вернуться

24

Воронов Н. И. Путешествие по Дагестану. С. 36.

Вернуться

25

Дубровин Н. Ф. История войны. Т. 1. Ч. 1. Кн. 1. С. 551.

Вернуться

26

Там же.

Вернуться

27

Там же.

Вернуться

28

Пржецлавский П. Г. Дагестан: его нравы и обычаи // Вестник Европы. 1867. № 3.

Вернуться

29

Там же.

Вернуться

30

Памятники обычного права Дагестана XVII–XIX вв.: Архивные материалы / Сост., предисл. и примеч. Х.‑М. Хашаева. М., 1965. С. 109; Адаты Даргинских обществ // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1873. Вып. VII. С. 42, 69.

Вернуться

31

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 9.

Вернуться

32

Там же.

Вернуться

33

Адаты Даргинских обществ. С. 42, 69.

Вернуться

34

Воронов Н. И. Из путешествия по Дагестану. С. 5.

Вернуться

35

Там же.

Вернуться

36

Там же.

Вернуться

37

Там же. С. 11.

Вернуться

38

Омаров А. Этнографические очерки. Вып. IV. С. 24.

Вернуться

39

Горская летопись. Из горской криминалистики. С. 14.

Вернуться

40

Там же.

Вернуться

41

Там же.

Вернуться

42

Османов М.‑З. О. Формы традиционного скотоводства народов Дагестана в XIX – начале XX в. Махачкала, 1990. С. 111.

Вернуться

43

Гаджиева С. Ш. Кумыки. С. 62.

Вернуться

44

Там же. С. 255; Она же. Дагестанские терекеменцы XIX – начало ХХ в.: Историко-этнографическое исследование. М., 1980. С. 160.

Вернуться

45

Глиноецкий Н. П. Поездка в Дагестан. Из путевых заметок, веденных на Кавказе в 1860 г. // Военный сборник. 1862. № 24. С. 148.

Вернуться

46

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 14.

Вернуться

47

Там же.

Вернуться

48

Ган К. Ф. Путешествие в Кахетию и Дагестан. С. 78.

Вернуться

49

Фадеев Р. А. Кавказская война. М., 2003. С. 132–133.

Вернуться

50

Копия с рукописи сочинения Мочульского, бывшего офицера Ген. штаба «Война на Кавказе и Дагестане» часть I. Политическая 1844 г. // РФ ИИАЭ ДНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 115. Л. 30.

Вернуться

51

Там же.

Вернуться

52

Розен Р. Ф. Описание Чечни и Дагестана 1830 г. // История, география и этнография Дагестана. М., 1958. С. 291.

Вернуться

53

Там же.

Вернуться

54

Скалон П. Ф. Сведения об Аварском ханстве. 1828 г. // История, география и этнография Дагестана. М., 1958. С. 276.

Вернуться

55

Там же.

Вернуться

56

Щербачев А. П. Описание Мехтулинского ханства, Койсубулинских владений и ханства Аварского. 1830 г. // История, география и этнография Дагестана. М., 1958. С. 298.

Вернуться

57

ЦГА РД. Ф. 52. Оп. 1. Д. 28. Л. 16; Оп. 3. Д. 7. Л. 6, 17.

Вернуться

58

Там же. Оп. 1. Д. 28. Л. 16.

Вернуться

59

Там же.

Вернуться

60

Там же.

Вернуться

61

Там же. Оп. 3. Д. 7. Л. 6.

Вернуться

62

Там же. Л. 6, 17.

Вернуться

63

Там же. Л. 17.

Вернуться

64

См.: Лапин В. В. Армия России в Кавказской войне XVIII–XIX вв. СПб., 2008. С. 113–114.

Вернуться

65

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 9.

Вернуться

66

Там же.

Вернуться

67

См.: История многовековых взаимоотношений и единения народов Дагестана с Россией: К 150-летию окончательного вхождения Дагестана в состав России. Махачкала, 2009. С. 107.

Вернуться

68

Кушева Е. Н. Народы Северного Кавказа и их связи с Россией в XVI–XVII вв. М., 1963. С. 41.

Вернуться

69

Там же.

Вернуться

70

Магомедов Р. М. Общественно-экономический и политический строй Дагестана в XVIII – начале XIX века. Махачкала, 1957. С. 41.

Вернуться

71

Акты Кавказской археографической комиссии. Тифлис, 1904. Т. XII. С. 1398.

Вернуться

72

Там же.

Вернуться

73

Там же.

Вернуться

74

Даниялов Г.‑А. Д. Имамы Дагестана. Т. 2. С. 38–40.

Вернуться

75

Хашаев Х.‑М. Общественный строй Дагестана в XIX веке. М., 1961. С. 96.

Вернуться

76

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. XII. С. 1398.

Вернуться

77

Этнографические очерки: Воспоминания Муталима, Абдуллы Омарова // Сборник сведений о кавказских горцах. 1869. Вып. II. С. 8.

Вернуться

78

Там же.

Вернуться

79

Шиллинг Е. М. Балхар: Женские художественные промыслы дагестанского аула Балхар. Пятигорск, 1936. С. 21.

Вернуться

80

См.: Гаджиев В. Г. К вопросу о социально-экономической базе государства Шамиля // Товарно-денежные отношения в дореволюционном Дагестане. Махачкала, 1991. С. 129.

Вернуться

81

Там же.

Вернуться

82

Низам Шамиля (Материал для истории Дагестана) // Сборник сведений о кавказских горцах. 1870. Вып. 3. С. 17.

Вернуться

83

См.: Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50‑х гг. XIX в.: Сб. документов. Махачкала, 1959. С. 652.

Вернуться

84

Там же.

Вернуться

85

Габиев С. Лаки. С. 82.

Вернуться

86

Дневник полковника Руновского, состоявшего приставом при Шамиле во время пребывания его в городе Калуге с 1859 по 1862 год // Акты, собранные Кавказской археографической комиссией. Т. V. С. 1486–1487.

Вернуться

87

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 139; Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказская война. С. 386.

Вернуться

88

Гаммер М. Шамиль. С. 310.

Вернуться

89

Магомедов Р. М. Борьба горцев. С. 98–99.

Вернуться

90

Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказская война. С. 387.

Вернуться

91

Гаджи-Али. Сказание очевидца о Шамиле. Махачкала, 1990. С. 75.

Вернуться

92

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 12.

Вернуться

93

Там же.

Вернуться

94

Там же.

Вернуться

95

Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50‑х гг. XIX века. С. 559.

Вернуться

96

Там же.

Вернуться

97

Там же.

Вернуться

98

Там же.

Вернуться

99

Даниялов Г.‑А. Д. Имамы Дагестана. Т. II. С. 35.

Вернуться

100

Лапин В. В. «Воспоминания солдата: Рассказ бывшего у.-о. Апшеронского полка Рябова о своей боевой службе на Кавказе» // «Россия и Кавказ – сквозь два столетия»: Исторические чтения. СПб., 2001. С. 90.

Вернуться

101

Абдурахман из Газикумуха. Книга воспоминаний. Махачкала, 1997. С. 150.

Вернуться

102

РГВИА. Ф. 482. Д. 192. Л. 164 об.

Вернуться

103

Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50‑х гг. XIX в. С. 312–324.

Вернуться

104

Даниялов Г.‑А. Д. Имамы Дагестана. Т. II. С. 36.

Вернуться

105

Там же.

Вернуться

106

ЦГА РД. Ф. 52. Оп. 3. Д. 295. Л. 52

Вернуться

107

Там же.

Вернуться

108

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. 1720–1860. С. 139.

Вернуться

109

Акты Кавказской археографической комиссии. Тифлис, 1875. VI. Ч. II. С. 18.

Вернуться

110

Там же.

Вернуться

111

Там же.

Вернуться

112

Там же.

Вернуться

113

Там же.

Вернуться

114

Цит. по: Марков Е. Л. Очерки Кавказа: Картины кавказской жизни, природы и истории. Нальчик, 2011. Вып. IX. С. 414.

Вернуться

115

Берже А. П. Материалы для описания Нагорного Дагестана. С. 251; Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. С. 16; Воронов Н. И. Путешествие по Дагестану. Вып. 1. С. 5.

Вернуться

116

ЦГА РД. Ф. 52. Оп. 11. Д. 80. Л. 5; Кавказский календарь на 1879 г. С. 45; Мансурова А. Г. Дороги и их роль в социально-экономическом и культурном развитии Дагестана во второй половине XIX – начале XX в. Махачкала, 2015. С. 47.

Вернуться

117

ЦГА РД. Ф. 30. Оп. 2. Д. 12. Л. 5, 16, 19, 21.

Вернуться

118

Там же.

Вернуться

119

ЦГА РД. Ф. 52. Оп. 3. Д. 295. Л. 16, 114; Оп. 1. Д. 4. Л. 52; Ф. 30. Оп. 2. Д. 12. Л. 5; Марков Е. Л. Очерки Кавказа. Вып. IX. С. 414; Берже А. П. Материалы для описания Нагорного Дагестана. С. 251; Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 16; Воронов Н. И. Путешествие по Дагестану. Вып. 1. С. 5, 19, 21; Акты Кавказской археографической комиссии. Т. X. С. 888; Даниялов Г.‑А. Д. Имамы Дагестана. Т. II. С. 64.

Вернуться

120

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. X. С. 888.

Вернуться

121

Цит по: Максимов С. В. Край крещеного света. 4. IV. Русские горы и кавказские горцы. СПб., 1866. С. 9.

Вернуться

122

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 1. Д. 192. Л. 5.

Вернуться

123

Там же.

Вернуться

124

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 140.

Вернуться

125

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. С. 551–552.

Вернуться

126

Анучин Д. Г. Поход 1845 года в Дарго // Военный сборник. Тифлис, 1859. № 5. С. 33.

Вернуться

127

Пржецлавский П. Г. Дагестан: его нравы и обычаи.

Вернуться

128

Там же.

Вернуться

129

Там же.

Вернуться

130

Там же.

Вернуться

131

Акты Кавказской археографической комиссии. Тифлис, 1881. Т. VIII. С. 607.

Вернуться

132

См.: Османов М.‑З. О. Формы традиционного скотоводства. Махачкала, 1990. С. 76.

Вернуться

133

См: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 139.

Вернуться

134

Цит. по: Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. С. 552.

Вернуться

135

Там же. С. 551.

Вернуться

136

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. С. 552.

Вернуться

137

Там же.

Вернуться

138

Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 8; Бестужев-Марлинский А. А. Путь до города Кубы. Сочинения. Т. 1. М., 1958. С. 301.

Вернуться

139

См.: Баддели Дж. Завоевание Кавказа русскими. С. 8

Вернуться

140

Бестужев-Марлинский А. А. Путь до города Кубы. С. 301.

Вернуться

141

Смирнова Я. С. Семья и семейный быт // Культура и быт народов Северного Кавказа. М., 1986. С. 186.

Вернуться

142

Смирнова Я. С. Семья и семейный быт народов Северного Кавказа (вторая половина XIX – ХХ в.) М., 1983; Цыбульникова А. А. Казачки Кубани в конце XVIII – середине XIX века.

Вернуться

143

Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе. С. 39.

Вернуться

144

Там же.

Вернуться

145

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 72.

Вернуться

146

Там же.

Вернуться

147

Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе. С. 39.

Вернуться

148

Там же.

Вернуться

149

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. М., 1890. Т. 2. С. 204.

Вернуться

150

Там же.

Вернуться

151

Там же.

Вернуться

152

Алибеков М. Адаты кумыков / Пер. Т. Бейбулатова. Махачкала, 1927. С. 30.

Вернуться

153

Там же.

Вернуться

154

Цадаса Г. Адаты о браке и семье аварцев в XIX – начале XX в. // Памятники обычного права Дагестана XVII–XIX вв.: Архивные материалы / Сост., предисл. и прим. Х.‑М. Хашаева. М., 1965. С. 55.

Вернуться

155

Законы вольных обществ XVII–XIX вв.: Архивные материалы / Сост., предисл. и прим. Х.‑М. Хашаева. Махачкала, 2007. С. 48.

Вернуться

156

Там же.

Вернуться

157

Агларов М. А. Сельская община как эндогамный круг в Дагестане // Брак и свадебные обычаи у народов Дагестана в XIX–XX вв. Махачкала, 1986. С. 11.

Вернуться

158

Законы вольных обществ… С. 80.

Вернуться

159

Там же. С. 99.

Вернуться

160

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. С. 171; Далгат Б. К. Обычное право и родовой строй народов Дагестана // РФ ИИАЭ Ф. 5. Оп. 1. Д. 22. Л. 67; Никольская З. А. Из истории семейно-брачных отношений у аварцев // Кавказский этнографический сборник. 1949. Вып. VIII. С. 59; Агаширинова С. С. Свадебные обряды лезгин в XIX – начале XX века // Ученые записки Института истории, языка и литературы. Махачкала, 1964. Вып. XII. С. 134; Курбанов К. Э. Брак и свадебные обряды цахуров в XIX – начале XX века // Вопросы истории и этнографии Дагестана. Махачкала, 1974. Вып. V. С. 132; Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 147.

Вернуться

161

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 145.

Вернуться

162

Агаширинова С. С. Свадебные обряды лезгин в XIX – начале XX века. С. 134.

Вернуться

163

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 147.

Вернуться

164

Ризаханова М. Ш. Гунзибцы. С. 98.

Вернуться

165

См.: Алигаджиева З. А. Современная свадебная обрядность аварцев (традиции и инновации). Махачкала, 2015. С. 19.

Вернуться

166

Дагестанские пословицы и поговорки. Режим доступа: https://citatyok.ru/poslovitci/dagestan.html.

Вернуться

167

Блиев М. М. Россия и горцы Большого Кавказа. На пути к цивилизации. М., 2004. С. 9.

Вернуться

168

Смирнова Я. С. Семья и семейный быт. С. 104.

Вернуться

169

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 89.

Вернуться

170

Там же.

Вернуться

171

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев; Свечин Д. И. Очерк народонаселения; Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе.

Вернуться

172

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 577.

Вернуться

173

Там же.

Вернуться

174

Там же.

Вернуться

175

Там же.

Вернуться

176

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 4.

Вернуться

177

Там же.

Вернуться

178

Там же.

Вернуться

179

Там же.

Вернуться

180

Кон И. С. Маскулинность как история // Гендерные проблемы в общественных науках. М., 2001. С. 9.

Вернуться

181

Там же.

Вернуться

182

Свечин Д. И. Очерк народонаселения. С. 63, 641.

Вернуться

183

Косвен М. О. Семейная община и патронимия. М., 1963. С. 50.

Вернуться

184

Там же.

Вернуться

185

Там же.

Вернуться

186

Ковалевский М. М. Родовое устройство Дагестана. С. 542.

Вернуться

187

См.: Далгат Б. К. Материалы по обычному праву даргинцев // Рукописный фонд Института истории, языка и литературы ДНЦ РАН. Ф. 5. Оп. 1. Д. 28. Л. 44.

Вернуться

188

Там же.

Вернуться

189

Там же.

Вернуться

190

Там же.

Вернуться

191

Дебиров Г. М. Дагестанские предания и суеверия. С. 33.

Вернуться

192

Там же.

Вернуться

193

Там же. С. 32.

Вернуться

194

Там же.

Вернуться

195

Там же.

Вернуться

196

Халифаева А. К. Государственные и правовые институты. С. 93.

Вернуться

197

Там же.

Вернуться

198

Львов Н. О нравах и обычаях дагестанских горцев // Кавказ. 1867. № 71.

Вернуться

199

Там же.

Вернуться

200

Далгат Б. К. Материалы по обычному праву даргинцев. С. 113.

Вернуться

201

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. С. 204.

Вернуться

202

Лезгинский фольклор / Сост. А. Гаджиев; на лезгин. яз. Махачкала, 1941; Лакские народные песни / Подгот. текста, сост., предисл. и коммент. Х. М. Халилова; на лакском яз. Махачкала, 1970; Даргинские народные песни / Подгот. текста, сост., предисл. и коммент. З. Магомедова и Ф. Алиевой; на даргин. яз. Махачкала, 1970; Свод памятников фольклора народов Дагестана: В 20 т. / Под ред. проф. М. И. Магомедова. М., 2017. Т. 6. Обрядовая поэзия / Сост. Х. М. Халилов, Ф. А. Алиева; отв. ред. А. М. Аджиев.

Вернуться

203

Халилов Х. М. Гендерные роли в фольклоре лакцев // Гендерные отношения в культуре народов Северного Кавказа: Материалы региональной науч. конф. Махачкала, 2008. С. 117–118; Абакарова Ф. З. Мужественность и женственность в детском фольклоре народов Дагестана // Там же. С. 123–124; Мутиева О. С. Отражение социально-правового статуса женщины в духовной культуре и фольклоре народов Северного Кавказа // Гуманитарные, социально-экономические и общественные науки. Краснодар, 2014. № 2. С. 246–248.

Вернуться

204

Дагестанские пословицы и поговорки.

Вернуться

205

См.: Гимбатова М. Понятие «настоящая женщина» в дагестанском сознании // Вестник Института ИАЭ. 2015. № 2. С. 141.

Вернуться

206

Там же.

Вернуться

207

Там же.

Вернуться

208

Там же.

Вернуться

209

Воронов Н. И. Критико-библиографический обзор географическо-статистического материала, накопившегося в газете «Кавказ» в 1863–1865 годах // Записки Кавказского отдела Императорского Русского географического общества. Тифлис, 1866. Кн. 7, отд. 2. С. 50.

Вернуться

210

Алиханов-Аварский А. М. В горах Дагестана.

Вернуться

211

Там же.

Вернуться

212

Карпов Ю. Ю. Взгляд на горцев. Взгляд с гор: Мировоззренческие аспекты культуры и социальный опыт горцев Дагестана. СПб., 2007. С. 186.

Вернуться

213

Там же.

Вернуться

214

Прушановский К. И. Выписка из путевого журнала Генерального штаба штабс-капитана Прушановского. Кавказский сборник. 1902. Т. 23. С. 60–61; Шамиль и Чечня // Военный сборник. 1859. Т. 9. С. 143.

Вернуться

215

Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев; Алимова Б. М. Табасаранцы; Курбанов М.‑З. Ю. Сюргинцы. XIX – начало ХХ в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2006; Лугуев С. А. Балхарцы. XIX – начало ХХ в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2008.

Вернуться

216

Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. С. 172; Дубровин Н. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 428; Шаманов И. М. Брак и свадебные обряды карачаевцев в XIX – нач. XX в. // Археология и этнография Карачаево-Черкесии. Черкесск, 1979. С. 82.

Вернуться

217

Халифаева А. К. Государственные и правовые институты. С. 22.

Вернуться

218

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. Т. 2. С. 132.

Вернуться

219

Магомедов Р. М. Общественно-экономический и политический строй Дагестана. С. 51, 52; Ковалевский М. М. Родовое устройство Дагестана. С. 542.

Вернуться

220

Памятники обычного права Дагестана. XVII–XIX вв. Архивные материалы / Сост., предисл. и примеч. Х.‑М. Хашаева. М., 1965.

Вернуться

221

См.: Памятники обычного права Дагестана. С. 65–66; См.: Алигаджиева З. А. Формы заключения брака у аварцев. С. 274.

Вернуться

222

См.: Львов Н. О нравах и обычаях дагестанских горцев. С. 21.

Вернуться

223

Там же.

Вернуться

224

Там же.

Вернуться

225

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. С. 168.

Вернуться

226

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 20.

Вернуться

227

См.: 100 писем Шамиля. Памятники письменности Дагестана. Махачкала, 1997. Вып. 1. С. 78.

Вернуться

228

Гаммер М. Шамиль. С. 318.

Вернуться

229

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. С. 612–613.

Вернуться

230

Руновский А. Канлы в немирном крае // Военный сборник. 1860. № 7. С. 199–216.

Вернуться

231

См.: Першиц А. И., Смирнова Я. С. Положение кавказской женщины по адатам, христианским канонам и шариату // Государство и право. 1997. № 9. С. 105.

Вернуться

232

Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года. М., 2012. С. 352.

Вернуться

233

Там же.

Вернуться

234

Там же. С. 353.

Вернуться

235

ЦГА РД. Ф. 126. Оп. 2. Д. 71-а. Л. 38.

Вернуться

236

Адаты южно-дагестанских обществ. Кюринский округ // Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1875. Вып. VIII. С. 9.

Вернуться

237

Там же.

Вернуться

238

ЦГА РД. Ф. 21. Оп. 3. Д. 50. Л. 106.

Вернуться

239

Там же.

Вернуться

240

Адаты южно-дагестанских обществ. С. 9, 68.

Вернуться

241

Адаты Даргинского округа. Общие адаты // Адаты Дагестанской области и Закатальского округа. Тифлис, 1899. § 163, 164.

Вернуться

242

Адаты жителей Кумыкской плоскости. Очерки народных обычаев кумыков. Очерк второй.

Вернуться

243

Адаты Гунибского округа. Частные адаты обществ Андалалского наибства // Адаты Дагестанской области и Закатальского округа. § 5.

Вернуться

244

Адаты южно-дагестанских обществ. С. 9.

Вернуться

245

Чурсин Г. Ф. Свадебные обычаи и обряды на Кавказе // Весь Кавказ. Ч. 1. Тифлис, 1903. С. 36; Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана в XIX – начале XX в. М., 1985. С. 176.

Вернуться

246

Омаров А. Как живут лаки. С. 21.

Вернуться

247

Там же. С. 122.

Вернуться

248

Там же. С. 106, 157.

Вернуться

249

Там же.

Вернуться

250

Законы вольных обществ XVII–XIX вв.: Архивные материалы. С. 167.

Вернуться

251

Там же.

Вернуться

252

Лугуев С. А., Магомедов Д. М. Бежтинцы. С. 112.

Вернуться

253

Там же.

Вернуться

254

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. С. 477.

Вернуться

255

Гаджи-Али. Сказание очевидца о Шамиле. С. 36.

Вернуться

256

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 180.

Вернуться

257

Кумык (Шихалиев). Рассказ кумыка о кумыках // Кавказ. 1848. № 43; Памятники обычного права Дагестана. С. 209; Семенов Н. Очерки народных обычаев у кумыков Терской области // Туземцы Северо-Восточного Кавказа. СПб., 1895. С. 299; Гаджиева С. Ш. Кумыки. С. 271; Адаты Кайтаго-Табасаранского округа // Адаты Дагестанской области и Закатальского округа. Тифлис, 1899. С. 560.

Вернуться

258

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. С. 145.

Вернуться

259

Кумык (Шихалиев). Рассказ кумыка о кумыках.

Вернуться

260

Адаты южно-дагестанских обществ. Самурский округ. С. 72.

Вернуться

261

Гаджиева С. Ш. Семья и брак у народов Дагестана. С. 178.

Вернуться

262

Там же.

Вернуться

263

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 5. Д. 60. Л. 104.

Вернуться

264

Там же.

Вернуться

265

Гаджиева С. Ш. Дагестанские терекеменцы. С. 168.

Вернуться

266

Комаров А. В. Адаты и судопроизводство по ним. С. 52.

Вернуться

267

Там же.

Вернуться

268

Там же.

Вернуться

269

См.: Гаммер М. Шамиль. С. 319.

Вернуться

270

Халилов А. М. Национально-освободительное движение горцев. С. 101–102.

Вернуться

271

Хожаев Д. Чеченцы в Русско-Кавказской войне. Грозный, 1998. С. 87.

Вернуться

272

Там же.

Вернуться

273

См.: Далгат Б. К. Материалы по обычному праву даргинцев // РФ ИЯЛ ДНЦ РАН. Ф. 5. Оп. 1. Д. 28. Л. 44.

Вернуться

274

Адаты Кайтаго-Табасаранского округа // АДОЗО. Тифлис, 1899. С. 560.

Вернуться

275

Дневник полковника Руновского. С. 1455.

Вернуться

276

Там же.

Вернуться

277

Керимов Г. М. Шариат: Закон жизни мусульман. СПб., 2009. С. 140.

Вернуться

278

Цит. по: Гусейнов Ю. М. Адат и шариат в семейном и общественном быту кумыков в XIX – начале XX в.: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Нальчик, 2012. С. 18.

Вернуться

279

Ризаханова М. Ш. Лезгины XIX – начало XX в.: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2005. С. 124.

Вернуться

280

Там же.

Вернуться

281

Там же.

Вернуться

282

Дневник полковника Руновского. С. 1455.

Вернуться

283

Там же.

Вернуться

284

Шамиль и Чечня // Военный сборник. № 9. 1859. С. 159; Берже А. Чечня и чеченцы. С. 13; Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. С. 99.

Вернуться

285

Дневник полковника Руновского. С. 1405.

Вернуться

286

Там же.

Вернуться

287

Там же.

Вернуться

288

Там же.

Вернуться

289

Там же.

Вернуться

290

Там же. С. 33.

Вернуться

291

Там же. С. 1405.

Вернуться

292

Там же.

Вернуться

293

См.: 100 писем Шамиля. С. 33.

Вернуться

294

Там же.

Вернуться

295

Дневник полковника Руновского. 1904. С. 1456.

Вернуться

296

100 писем Шамиля. С. 33.

Вернуться

297

Там же.

Вернуться

298

Законы вольных обществ. С. 99.

Вернуться

299

Там же.

Вернуться

300

Там же. С. 194.

Вернуться

301

Там же. С. 167.

Вернуться

302

См.: Гимбатова М. Б. Брак и семейно-правовые отношения. С. 107.

Вернуться

303

Адаты шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского. С. 211.

Вернуться

304

Гаджиева С. Ш. Башлы: Историко-этнографическое исследование. Махачкала, 2009. С. 308.

Вернуться

305

Халифаева А. К. Государственные и правовые институты. С. 145.

Вернуться

306

Смирнова Я. С. Семья и семейный быт. С. 35.

Вернуться

307

Адаты Кайтаго-Табасаранского округа. С. 560.

Вернуться

308

См.: Законы вольных обществ. С. 270.

Вернуться

309

См.: Гаджиева С. Ш. Кумыки. С. 141.

Вернуться

310

Гимбатова М. Б. Брак и семейно-правовые отношения. С. 106.

Вернуться

311

ЦГА РД. Ф. 133. Оп. 2. Д. 2. Л. 20.

Вернуться

312

См.: Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. С. 99, 200.

Вернуться

313

Законы вольных обществ. С. 270.

Вернуться

314

Там же.

Вернуться

315

Там же.

Вернуться

316

Там же.

Вернуться

317

Адаты южно-дагестанских обществ. С. 51.

Вернуться

318

Памятники обычного права. С. 193.

Вернуться

319

Законы вольных обществ. С. 194.

Вернуться

320

Гимбатова М. Б. Брак и семейно-правовые отношения. С. 107.

Вернуться

321

Далгат Б. К. Материалы по обычному праву даргинцев. С. 87.

Вернуться

322

См.: Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 20.

Вернуться

323

Там же.

Вернуться

324

Там же.

Вернуться

325

Габиев С. Лаки: Их прошлое и быт. С. 11.

Вернуться

326

Там же. С. 99.

Вернуться

327

См.: Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 20.

Вернуться

328

Амиров Г.‑М. Среди горцев Северного Дагестана // Сборник сведений о кавказских горцах. 1873. Вып. 7. С. 32–33.

Вернуться

329

Там же.

Вернуться

330

Там же. С. 34.

Вернуться

331

Там же. С. 36.

Вернуться

332

Акты Кавказской археографической комиссии. Тифлис, 1875. Т. VI. Ч. II. С. 99.

Вернуться

333

Там же.

Вернуться

334

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. VI. Ч. II. С. 99.

Вернуться

335

Там же.

Вернуться

336

Там же.

Вернуться

337

Шамиль и Чечня // Военный сборник. № 9. 1859.

Вернуться

338

Там же.

Вернуться

339

См.: Ибрагимова М. И. Имам Шамиль. С. 386–387.

Вернуться

340

Там же.

Вернуться

341

Дневник полковника Руновского. С. 1398.

Вернуться

342

Гаммер М. Шамиль. С. 319.

Вернуться

343

См.: Лугуев С. А., Магомедов Д. М. Бежтинцы. С. 112; См.: Алигаджиева З. А. Формы заключения брака у аварцев. С. 279–280.

Вернуться

344

См.: 100 писем Шамиля. С. 86.

Вернуться

345

Львов Н. Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев. С. 20.

Вернуться

346

Там же.

Вернуться

347

Хожаев Д. Чеченцы в Русско-Кавказской войне. С. 87.

Вернуться

348

Там же.

Вернуться

349

Там же.

Вернуться

350

Там же.

Вернуться

351

Там же. С. 88.

Вернуться

352

Дневник полковника Руновского. С. 1398.

Вернуться

353

Там же.

Вернуться

354

Там же.

Вернуться

355

Там же.

Вернуться

356

Там же.

Вернуться

357

Там же.

Вернуться

358

Там же.

Вернуться

359

Там же.

Вернуться

360

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 6514. Л. 45.

Вернуться

361

Там же.

Вернуться

362

Дневник полковника Руновского. С. 1398.

Вернуться

363

Агларов М. А. Формы заключения брака и некоторые особенности. С. 136; Он же. Андийская группа народностей в XIX – начале XX в.: Дис. … канд. ист. наук. Махачкала, 1968; Лугуев С. А. Дидойцы (цезы): Историко-этнографическое исследование (XIX – нач. XX в.). 1987 // Рукописный фонд Институт истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра Российской академии наук. Ф. 3. Оп. 3. Д. 671. Л. 89; Лугуев С. А., Магомедов Д. М. Бежтинцы. С. 112; Курбанов К. Э. Брак и свадебные обряды. С. 132.

Вернуться

364

Курбанов К. Э. Брак и свадебные обряды. С. 132.

Вернуться

365

См.: Алигаджиева З. А. Формы заключения брака. С. 280.

Вернуться

366

Семейные адаты народов Дагестана.

Вернуться

367

См.: Карпов Ю. Ю. Женское пространство. С. 73.

Вернуться

368

Дневник полковника Руновского. С. 1398.

Вернуться

369

Там же.

Вернуться

370

Там же.

Вернуться

371

Там же.

Вернуться

372

Гарданов В. К. Общественный быт адыгских народов (XVIII – первая половина XIX в.). М., 1967; Анчабадзе Ю. Д. Социально-политические трансформации в адыгском ауле: 1920‑х гг: гендерный аспект // Женщина в российском обществе. 2011. № 3. С. 61–67; Магометов А. Х. Культура и быт осетинского народа: Историко-этнографическое исследование. Орджоникидзе, 1968; Смирнова Я. С. Семья и семейный быт.

Вернуться

373

Анчабадзе Ю. Д. Социально-политические трансформации. С. 63.

Вернуться

374

Алиханов-Аварский М. В горах Дагестана. С. 65; Руновский А. Кодекс Шамиля. Военный сборник. 1862. С. 386.

Вернуться

375

Шамиль и Чечня // Военный сборник. № 9. 1859.

Вернуться

376

Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. С. 476.

Вернуться

377

Там же.

Вернуться