Валерий Ивашковец
Страсти болотные

Часть первая. Коварное болото

Глава 1. Странное сумасшествие

Напористо пыхтя, милицейский “УАЗик” бодро катился по асфальту, достаточно ухоженному для данной местности. С одной стороны к дороге примыкала густая, пёстрая рощица, а с другой – бесконечный каменный забор, из-за которого выглядывали коричневые, красные, жёлтые и иных цветов еврокрыши фешенебельных особняков. Резкие тени деревьев, чередуясь с ослепительными солнечными просветами, подчёркивали яркий летний день и навевали умеренно оптимистическое настроение.

Пискнув тормозами и буркнув глохнувшим двигателем, автомобиль плавно остановился возле массивных железных ворот. Рядом, уткнувшись в стену кирпичного забора, белела потрёпанная “Скорая помощь”. Возле неестественно изумрудного газона, галдела кучка возбуждённых людей, в основном пожилого возраста.

Капитан Сизов, мужчина под пятьдесят лет, с широким, открытым лицом; по-спортивному подтянутый, в штатском сером костюме, привычно открыл дверцу и по-молодецки проворно выпрыгнул из кабины автомобиля. Из кузова, натужно отдуваясь, потянулся младший сержант Бытин и легко выпорхнула корреспондент областной газеты Аня Точилина. Вся троица являла собой представителей закона и общественного порядка, прибывших на место происшествия. Правда Аня, молодая, симпатичная девушка с короткой причёской и карими глазами, в которых светились яркие искорки любопытства, в штате милиции не состояла. Однако как представитель прессы, прикомандированная освещать доблестные деяния местных внутренних органов, настолько увлеклась, что давно уже стала негласным помощником старшего следователя УГРО, капитана Сизова Гордея Никодимовича.

Поправив ремешок фотоаппарата, переложив в правую руку блокнот, Аня оглянулась… Сходка непоседливых пенсионеров на миг умолкла и дружно уставилась в сторону приехавших. К ним уже спешил рослый мужчина в белом халате.

– Ждём Вашей помощи! – подавая руку, заторопился он, но успел представиться: – Врач Грубов…

– Следователь Сизов… – не торопясь отрекомендовался Гордей и мягко попросил: – Обрисуйте, пожалуйста, ситуацию коротко, если можно…

Возле них уже пристроилась Аня, приготовившись писать, а рядом застыл в полном внимании, краснея пухлыми щеками, толстяк-коротышка Бытин.

– Мы бы сами справились, – неестественно для своих размеров засмущался Грубов. – Помощники у меня крепкие, – указал он на баскетбольного роста санитаров, беспечно беседующих возле “Скорой”. – Но к неадекватному, агрессивному поведению больного добавилось оружие!…

Сизов слушал врача психиатрической больницы, привычно отделял важное от второстепенного и уже набрасывал план предстоящих действий. Картина то ли происшествия, то ли преступления вырисовывалась неординарная.

Ким Ваганович Задия, помощник мэра города Бургорода, областного центра, расположенного на юге средней полосы России в зоне деятельности РОВД, представленного на данный момент Сизовым, неожиданно для всех (прежде всего для его жены, украинки с турецким прошлым, Пульхерии Прокловны) – сошёл с ума!

Сошествие произошло в момент не предвещающий ничего плохого, скорее, наоборот. Ким Ваганович (о чём клятвенно заверяла потом Пульхерия Прокловна) с утра был весел и намеревался с пользой для души и здоровья провести выходной летний день в своём загородном особнячке. С раннего утра в обширном, пахнущем саду, у просторного бассейна суетилась возбуждённая прислуга, готовился мангал для шашлыков, накрывался обильными разносолами стол…

Лёгкая озабоченность у видного чиновника мелькнула, когда сторож-вахтёр Васька сообщил, что к хозяину прибыл и просит аудиенции Нил Сироткин, молодой, но уже известный в Бургороде бизнесмен, партнёр по охоте. “С чего бы это он явился? – порхнула мысль у Кима Вагановича. – Вчера всё обсудили, детали уточнили…”

– Проси наверх, в кабинет, – кивнул Ваське.

Скрывая подспудное раздражение, Задия нахмурил свой узкий, но высокий с залысинами лоб и шмыгнул горбатеньким носом. Затем поправил сползающие с округлого живота спортивные брюки, запахнул махровый халат и засеменил к лестнице, гулко хлопая шлёпанцами.

Вскоре появился и гость, сухощавый молодой мужчина с озабоченным лицом, в чёрном костюме и белой рубашке с красным галстуком. Обеими руками придерживая кожаный портфель, он косо оглядел помещение, ещё раз кивнул настороженному Ваське и проворно, через ступеньку, зашагал по лестнице.

На некоторое время в доме установилась тишина, прерываемая звуками, доносящимися со стороны сада. Вахтёр Васька вышел на крыльцо и с лёгким выделением слюны и мягким урчанием в районе живота стал созерцать за столовыми приготовлениями. Раздавшиеся крики заставили его вздрогнуть и сжаться, как от удара. В неистовом, срывающемся на фальцет крике, он не сразу узнал голос Кима Вагановича.

– Козёл! Баран! Да я вас всех.... Меня, сволочи, кинуть, как последнего… Да…

Дальше что-то стукнуло, послышался звон разбивающегося стекла. Васька затравленно оглянулся, соображая, что предпринимать: то ли оставаться на месте, то ли звать хозяйку, то ли войти в дом самому. Пока он думал, раздался… выстрел! После чего события приняли оборот с оттенком детективной и медицинской ненормальности. На выстрел Пульхерия Прокловна, руководившая застольными хлопотами, среагировала самостоятельно и вместе с дворником Степаном, поваром Антониной и разнорабочей ( в данный момент официанткой) Фаиной кинулись к дому. Видя, что Васька только шевелит губами, таращит глаза и беззвучно указывает на верхний этаж, они торопливо вошли в дом.

Кимушка? – обомлела Пульхерия.

Её муж энергично и решительно ходил босиком в расстёгнутом халате по просторной прихожей, лохматил на затылке остатки реденьких волос, свирепо вращал глазами, махал с отмашкой правой рукой и дышал, как загнанный мерин после скачек. При этом успевал мотать по горизонтали головой, словно отбиваясь от слепней, и извергать изо рта шипящие и свистящие звуки. Возле окна стояла дымящаяся двустволка, пахло порохом, а у лестницы валялись шлёпанцы…

– Что… что произошло, дорогой! – с опаской приблизилась Пульхерия к Киму Вагановичу.

Тот глянул на неё безумным, отсутствующим взглядом и задёргал губами – вместе с шипением на голую грудь закапали слюни. Таким своего мужа Пульхерия не видела за все годы совместной жизни. Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота, в глазах темнеет и уже подсознательно сообразила, что надо вызывать помощь, медицинскую…

– На данный момент, – заканчивал короткий рассказ Грубов, – хозяин выгнал из дома всех, заперся изнутри и, судя по мельканию его силуэта в окнах, бегает с двуствольным ружьём по этажам, издаёт нечленораздельные звуки, иногда под гомерический хохот бьёт стёкла.

Сизов машинально достал из кармана пиджака мятный леденец местной фабрики “Божья коровка”, не торопясь положил его под язык, и задумчиво протянул:

– С волком понятно… А зайцы как, в смысле жена, дети…

– Жене дали успокоительное, – сориентировался врач на аллегорию следователя, – дети при инциденте не присутствовали, а прислуга пребывает в обычном для таких случаев неопасном трансе.

– Ясно. Где хозяйка? – перешёл к делу Сизов.

– Они в саду, – неожиданно раздался голос сбоку от следователя.

Гордей оглянулся и увидел аккуратненького, в тёмно-синем фартуке вахтёра-сторожа Ваську. Тот переминался с ноги на ногу и явно жаждал пообщаться с милиционером. Сизов мысленно отметив Васькину аккуратность, призывно кивнул своей свите – Бытину и Ане – и скомандовал сторожу:

– Давай хозяйку!

Васька засиял сморщенными глазками от оказанного доверия и с готовностью препроводил прибывших вместе с персоналом “Скорой” к Пульхерии Прокловне.

Дальнейшее для опытного работника уголовного розыска было делом несложной техники. Выяснив у расслабленной от успокаивающих уколов хозяйки дополнительные детали, подробно расспросив о планировке особняка, приступил, говоря сухим милицейским языком “к проникновению в закрытое помещение”. В группу захвата включил Бытина и, на всякий случай, Ваську как человека, компетентного во внутреннем обустройстве дома. Аня фиксировала ход событий в блокноте и на фотоплёнку, а рослые санитары помогали влезть “захватчикам” в окно, которое находилось с тыльной стороны и вело в “вахтёрку” Васьки.

По приезде, уже после первых слов врача Грубова, Гордей почувствовал привычное волнение и нарастающий азарт следопыта, что всегда испытывал в начале любого следственного дела. В этом случае он начинал раздваиваться на две половины: одна слушала свидетелей, врачей, экспертов и других специалистов, а другая уже анализировала услышанное, задавала вопросы, готовила вариантные ответы.

Поначалу случившееся воспринималось обыденным, бытовым происшествием. Так думал и начальник Сизова – Мирон Миронович Пужаный, полковник отдела УГРО (отдел недавно сформировали, поэтому с названием не определились). Пужаного отличала безупречно подогнанная форма, тоненькая полоска усов и темпераментный взгляд. Он давно пользовался покладистостью Гордея, готового выполнять любую, самую неблагодарную розыскную работу. Поэтому поручил именно ему эту “невзрачную бытовуху”. Что это так, Пужаный, немало поработавший а розыске, не сомневался. Хотя смущало участие в происшествии зама мэра города, но начальник давно считал, что “верхи со сливками” частенько “от избытка грошей бесятся”.

Влезая в раскрытые створки окна (Васька, к счастью, летом не закрывал свою “конуру”), Сизов анализировал первые полученные сведения. Во-первых, по словам Пульхерии, за Кимом Вагановичем до сих пор не замечалось нервных срывов, даже мелких. По дороге Васька успел поделиться, что таким не помнит хозяина за все годы службы. “Даже во время прошлогодних выборов, когда, казалось, команда будущего мэра не доберёт голосов, Ким Ваганович обращался со мной обычным манером.... – тут вахтёр замялся, – даже заморским шнапсом угощал”. И остальная прислуга подтвердила уравновешенность и спокойную строгость хозяина. Горничная-разнорабочая Фаина хотела, было, привести какой-то дополнительный аргумент в пользу нервного и физического благополучия Вагановича, но неожиданно стушевалась… Этот эпизод Сизов для себя отметил автоматически.

Второе, что тревожило, возможность наличия трупа бизнесмена Нила Сироткина. О его подозрительном посещении, предшествовавшем помешательству чиновника, опять же поведал Васька. После начала событий, ознаменованных выстрелом, бизнесмена никто больше не видел. “Очевидно, Сироткин, вернее его тело, находится в рабочем кабинете на втором этаже”, – рассуждал Гордей, отряхиваясь и помогая влезть пыхтящему Бытину.

Васька проник в дом последним и, следуя за Сизовым, шёпотом инструктировал о расположении комнат и коридоров. Поразила необычная тишина, прерываемая равномерными, монотонными звуками, напоминающими послеобеденный храп борова в каком-нибудь сельском сарайчике. Сизов был родом из деревни и эта ассоциация невольно пришла в голову. Стараясь как можно меньше шуметь, “группа захвата’ двинулась по коридору, ведущему к прихожей. Битые стёкла, разбросанные вещи и ружьё у окна – то, что увидел Сизов и его помощники. Хозяин отсутствовал. Храп усилился и явно доносился со второго этажа.

– Он что – заснул?! – прошептал Бытин, выразив общее мнение.

– Вполне возможно… – поглядывая на лестницу, согласился Сизов. – После такого буйства иногда нападает спячка, тем более для нервных…

Это он! – подтвердил Васька. – Я его храп узнаю из тысячи, не впервой будить.

– Учитывая отсутствие ружья у буйного и его возможный сон, можно смелее, братья Христовы, подниматься на верх, – констатировал Гордей. – Возьми-ка, сержант, ружьецо и… прости нас вцеле грешных, Господи, двинемся перекрестясь!

Последние слова следователя, как и осенение себя широким крестом, вызвали заметное удивление Васьки и никак не подействовали на Бытина, уже знавшего некоторые привычки и склонности непосредственного начальника.

На второй этаж поднимались всё же не спеша, прислушиваясь к нарастающим “хро-хрю”. Для поиска кабинета Кима Вагановича, Васькина помощь не понадобилась: Сизов уверенно пошёл на звуки, несущиеся из прикрытой двери. Вскоре перед изумлёнными взорами вошедших предстала забавная, с драматическими мотивами, картина: удобно умостившись на мягком кожаном кресле, откинув голову и раскрыв рот – натужно храпел полураздетый мужчина, пожилого возраста. Перед ним на столе стояла откупоренная бутылка французского коньяка марки “Наполеон’ и недопитый хрустальный бокал. На полу в беспорядке валялись какие-то бумаги, вещи, осколки стекла от другого бокала. Окно было раскрыто настежь. Других тел, живых или мёртвых, сходу не наблюдалось.

Васька хотел кинуться к хозяину, но его остановил Сизов:

– Не суетись всуе, гражданин, пойди-ка лучше позови работников нервенного учреждения: пусть возьмут больного на обследование и последующее лечение.

А, может, он того… оклемается? – засомневался Бытин.

– Вот пусть в этом и разберутся. Потом и мы подключимся. Сейчас из него ничего путного не выудишь – стресс как минимум! – резюмировал Гордей, внимательно рассматривая комнату.

– А куда же девался гость, Сироткин? – успел задаться вопросом Васька, выходя из помещения.

На его многозначительный взгляд Сизов ответил ростом морщинок на широком лбу, означавших такое же недоумение.

– Сходи-ка, сержант, осмотри внимательно усадьбу, в особенности место под этим окном, – задумчиво попросил Сизов Бытина, продолжая осмотр, при этом он выглянул и в раскрытое окно.

Бытин по-военному чётко откозырял “есть”и вразвалку, но резво для его полноты, отправился выполнять задание. Сон Кима Вагановича не прерывался, как и художественный храп. Казалось, его сновидениям совершенно не мешали вошедшие люди.

Глава 2. Философ

К понятию “бизнес” Сергей Платонов, преподаватель марксистско-ленинской философии Бургородского госуниверситета, относился настороженно (сказывалось длительное советское воспитание, да и профессия обязывала), но с уважением. И чем более “развивался” социализм, тем уважение росло. Научные нестыковки коммунистической философии, которые уже давно мучили светлую голову Платонова, неумолимо вырывались наружу. Однажды на заковыристый вопрос хитроглазого студента: “Почему марксисты говорят только об антагонизме буржуев и пролетариев и ничего о том, что их объединяет, как следует из диалектического закона о единстве и борьбе противоположностей?” – Сергей Иванович помялся слегка и вдруг горячо заговорил. Суть дальнейшего хода лекции бала настолько неожиданна, что в огромной аудитории установилась предперестроечная, с похоронным запахом тишина.

– Да, буржуй, конечно, нехороший человек, – вполголоса начал Платонов, настороженно осматривая студентов и невольно переходя на народную лексику, – но без пролетария-трудяги существовать никак не может. Поэтому имеет меркантильный интерес, чтобы трудящиеся массы жили прилично, размножались качественно, дабы приумножали затем богатство капиталистической гидры, а вместе с ней и родного, пролетарского класса. Что мы и наблюдаем во многих современных странах Запада!

В дальнейшем, используя законы марксистской диалектики, Платонов незаметно даже для самого себя попытался логично доказать ошибочность главного постулата Маркса “о пролетариате, как могильщике буржуазии”.

– Если уничтожить буржуазию, то не станет и пролетариата! – уже во весь голос под гром аплодисментов вещал Сергей Иванович. – Потому как по законам диалектики эти антагонисты существуют только вместе. Поскольку, после уничтожения одного, вместо другого появится нечто иное, то ли трудящееся, то ли мыкающееся, что мы и имеем в нашей стране на данный момент. Но тогда и теория научного коммунизма…

Тут краем глаза, но довольно отчётливо, Платонов увидел, как в аудиторию через верхние двери тихо вошёл проректор по учебной работе Михаил Самуилович Иванов. Сергей Иванович демонстративно поперхнулся на последнем слове, вспомнив, что за предмет он преподаёт и при какой системе трудится, и резко умолк… Но – было поздно! После пространной и жёсткой беседы в парткоме, Платонова уволили с формулировкой “за антикоммунистическое перерождение и несоответствие занимаемой должности”. Характеристику дали подобающую. Больше всех в деле разоблачения “скрытого антикоммуниста и открытого диссидента” постарался Михаил Самуилович. Он так негодовал, так защищал Маркса, что председатель парткома чуть не представил Иванова к правительственной награде “За отвагу”. Но так как войны ещё не было, то перебрав награды, университетские коммунисты остановились на значке “Почётный лектор”. Этот пятикопеечный значок позволял читать лекции всюду, даже в неприспособленных местах, как-то: на остановках, в туалетах, в подворотнях, мусоросборниках и т.д. – при любой погоде, аудитории и разнообразном душевном состоянии. Михаил Самуилович был так тронут вниманием товарищей, отметивших его скромный вклад в теорию и практику построения коммунизма, что вскоре от высоких чувств уехал… в Канаду проповедовать и там: как построить то, что нельзя соорудить в принципе!

Несмотря на ускорительные перестроечные процессы (заканчивались восьмидесятые годы) и наплывающий девятый вал демократического шторма, устроиться по специальности Платонову больше не удалось. Тогда он решил создать свою философскую теорию о построении индивидуального, то есть собственного, светлого и богатого будущего. Так как куда ни ткнись всюду уже расцветал “бизнес”, то Сергей Иванович начал с философского осмысления этого многовариантного явления.

Напряжённые размышления привели к первому постулату: успех в бизнесе – это реализованная возможность при соответствующем благоприятном стечении случайных и системных факторов. Поскольку человек как часть высокоразвитой материи является её активным проявлением, то “благоприятное стечение” нужно не ждать, а создавать сознательно и самостоятельно! О чём ещё проповедовал великий садовод Мичурин.

Первый догмат новой теории настолько воодушевил Сергея Ивановича, что он решил, не дожидаясь окончательной её разработки, приступить к проверке постулата на практике в условиях создавшейся реальности. В качестве главного системного фактора определил государство, а случайного – людей его населяющих. С них, как помощников и компаньонов, решил и начать.

Платонов был человеком активного сорокалетнего возраста со средними физическими данными типичного преподавателя советского ВУЗа: округлое выпуклое лицо; лёгкие залысины, сосредоточенный, прямой взгляд светлых глаз; коренастая, в меру упитанная фигура. Несколько раз женился (вернее, его женили), но – неудачно, так как оказался привередлив и неуживчив с женским полом. Возможно, такое отношение к серьёзному семейному вопросу объяснялось неудачной первой любовью к своей… студентке. Да, черноглазая смазливая брюнетка Роза, первокурсница филфака, своим весёлым, по-детски непосредственным нравом покорила начинающего преподавателя-лектора Сергея Ивановича Платонова.

Когда наступила озорница весна с любвеобильным майским месяцем, Розалия и Сергей устремились друг к другу и нашли полное взаимопонимание и согласие в вечном альтернативном вопросе – да или нет! Но родители Платонова, потомственные интеллигенты с корнями, уходящими в древность веков, высказали несогласие с таким выбором. Роза оказалась дочерью многодетной крестьянской семьи из далёкого Татарстана! Смешивать аристократическую кровь с азиатской, да ещё и с солидной дозой монголо-татарской – для Платоновых было неприемлемо и теоретически, и практически. У них давно имелась на примете своя подходящая невестка – дочь секретаря горкома партии Майя Клопова. И, хотя намечаемый кандидат в жёны Сергея отличалась невзрачной внешностью – полная коротышка с круглым бородавчатым лицом, на пять лет старше жениха и с сомнительными умственными способностями – но породой, а главное политическим и государственным весом будущего свата, удовлетворяла полностью.

Методичная война родителей против любви Сергея, в конце концов, дала результат: тайные переговоры с Розой привели к тому, что девушка перевелась в Казанский университет и от отчаяния вышла замуж за китайца, принявшего ислам и торговавшего на рынке зонтиками. Сергей, не понявший поступка возлюбленной, проработанный соответственно, в отместку женился на Майе. Брак длился недолго: до начала перестройки. Родители вновь постарались и сосватали следующую невесту: дочь начинающего кооператора-бизнесмена Дробилина. Здесь семейное гнездо просуществовало чуть дольше – до конца перестройки!

Бурные политические события в стране, смена приоритетов (то молились коммунизму, теперь – демократизму, а завтра… не совсем ясно – кому?) привели к тому, что Платоновы-старшие запутались в действительности и в выборе невесты для сына. Возникшие противоречия в поведении и умах завершились тяжёлой болезнью и преждевременной смертью потомственных интеллигентов.

Просторная, с высоким потолком четырёхкомнатная квартира в “профессорском” доме, обставленная добротной старинной мебелью с многочисленными книжными шкафами домашней библиотеки, способствовала философским изысканиям Сергея. Уволенный из университета, он полностью отдался возникшей идее. Благо времени теперь было предостаточно. Не мешала и подработка дворником в ЖЭКе. Определившись с основными принципами и начальными аксиомами своей теории, решил организовать фирму под невинным, но заманчивым названием “Добрый совет”.

Суть деятельности фирмы установил как предоставление консультаций, советов, прогнозов, пожеланий и т.д. в самых различных областях жизни и деятельности граждан новой страны. Намечалось что-то среднее между современной консалтинговой фирмой и частнопрактикующей ясновидящей бабушкой Василисой-предсказательницей. Была, правда, одна маленькая, но существенная изюминка: “советы” предполагалось давать не особенно интересуясь мнением клиента! Такой подход и направление в достаточной мере отвечало образовательному уровню и новым устремлениям Сергея Ивановича и вселяло надежды на успех. Подбор компаньонов проводил в полном соответствии со своими философскими постулатами – случайным образом! Откладывать поиск не стал и начал немедленно.

По утрам, после утренних процедур и скромного завтрака, перед тем как надеть фартук и взять метлу дворника, он любил пару минут подышать свежим воздухом у открытой форточки и заодно обдумать свои планы. Окно выходило во внутренний двор дома, который и был рабочим местом Платонова. Невольно его взгляд задерживался на квартете бомжей, которые до появления дворников досконально просматривали мусорные ящики на предмет поиска бесплатного завтрака или обеда, а может и ужина. Лидером среди квартета выделялся долговязый, грузный мужик в потёртой, палевой робе. Он первым залазил в мусор, проворно заполнял найденными “продуктами” три огромные сумки, услужливо придерживаемыми коллегами по труду, как правило что-то резко им объяснял и со степенным видом удалялся.

“Этот подойдёт! – подсказала интуиция Сергею. – У человека явно присутствуют умственные способности в непростом отборе объедков”.

Уже на следующее утро, выйдя пораньше, направился к изгоям общества. Те, закончив осмотр и пересортировку ящика, вяло потянулись за “лидером”.

– Доброе утро, уважаемые труженики! – приветливо окликнул Платонов-дворник унылое шествие, намеревающееся проскочить мимо него.

– Кому как… – хмуро процедил “лидер”, продолжая шествовать. Его соумышленники неприветливо, но с любопытством измеряли взглядами Сергея.

– Могу я с вами пообщаться? – не смущаясь, обратился к “лидеру” Платонов. – Есть вероятность, что мы найдём общее понимание…

– Общее? – вскинул глаза долговязый и остановился…

Тяга к земле у Тараса Плугова была генная, потомственная. Со времён Ивана Грозного его предки сбежали от польской шляхетной “благодати” и поселились на плодородных землях, на краю укрепляющейся Руси. Умудрились остаться самостоятельными в эпоху крепостничества. Чудом, благодаря смекалке прадеда Силантия, избежали сталинского раскулачивания и сохранили в неприкосновенности род и маленький кусок земли. Этот кусок был как талисман: позволил пережить все голодоморы, великую войну и развитой социализм. И когда семейство Плуговых вольно вздохнуло после развала колхоза и принялось строить своё фермерское хозяйство – тут и закончилась история потомственных сельских тружеников, вернее его ветви, представленной Тарасом. Такому ходу событий поспособствовало растущее новое государство, в лице чиновников, и вечный оппонент закона – криминал, в образе рэкетиров.

Совместные усилия этих напастей: налоги, чиновничьи “услуги”, цены на солярку и удобрения, бандитские “наезды” за неуплату “дани” – довели хозяйство Тараса до банкротства. Пытался, разумеется, мужик сопротивляться (не хилым всё же был), но одному оказалось не под силу! Только крепкая крестьянская сердцевина не позволила Плугову пойти на суицид. Продав за бесценок всё, в том числе и землю-талисман, похоронив жену, отправив детей на заработки в Европу, он пришёл (ехать было не на что) в Бургород искать правды. Искания (по совету бывалых) начал сверху – с мэрии. Природное упорство помогло добиться аудиенции с замом мэра Задией Кимом Вагановичем, который курировал, в частности, вопросы сельского хозяйства в части земли.

Ким Ваганович внимательно и доброжелательно выслушал фермера-банкрота и переправил его своему первому помощнику со строгим наставлением – непременно помочь селянину! Через неделю первый помощник зама мэра не менее внимательно и более доброжелательно выслушал похудевшего и слегка износившегося Тараса и… отрядил к своему первому заму… Через месяц окончательно похудевший, выцветший и износившийся фермер дошёл по инстанциям до… уборщицы первого этажа мэрии тёти Фени. Та, давно приметив деревенщину-правдоискателя, сжалилась над горемыкой и коротко, но внятно, объяснила на местном диалекте бесперспективность намерений наивного простолюдина.

Горестно выслушав сердобольную, знающую женщину, не до конца сломленный, но изрядно опустошённый, Тарас заглянул в первый, встретившийся по дороге двор, чтобы доесть последние домашние сухари. Его внимание привлекла потасовка между странного вида людьми у кучи мусора. Вся злость и досада от безысходности, которая копилась это время, неожиданно подступила к вискам и обожгла голову целиком. Видя как два мужика и дёргающаяся женщина уже топчут двух других, меньшей комплекции, он кинулся на помощь последним…

Так Тарас Плугов, потомственный землепашец, по-деревенски крепкий мужчина работоспособного возраста возглавил компанию бомжей. Как ни странно, но в новом качестве Тарас почувствовал себя увереннее, нужнее и полезнее. На дне общества действовали настолько простые, даже примитивные, законы – пусть и порой суровые, – что Плугов почувствовал себя, хотя бы на время, хозяином этого унизительного положения.

Платонов пригласил бомжа домой. По этому случаю даже решил не выйти на работу, что для его профиля труда было неново. По дороге познакомились, и Сергей коротко объяснил причину своего внимания к Тарасу:

– Для моей фирмы, которая находится в стадии организации, нужны неординарные личности: одни, как у Достоевского, “унижённые и оскорблённые”, другие наоборот “возвышенные”, но то же недовольные и неудовлетворённые. Судя по тебе, ты принадлежишь к первым…

– Это точно: дальше унижаться уже некуда… – обречённо кивнул Плугов.

Его глаза слегка затуманились, губы нервно сжались, а по лбу пробежали складки морщин. Сергей проникся состоянием человека и, до прихода в дом, больше вопросов не задавал.

Расположились на кухне. После стакана “Ркацители” советского разлива и скромной, но сытной для неизбалованного человека, закуски, разговор пошёл предметнее и плодотворнее. Закончился он к обоюдному согласию и удовлетворению. Поскольку места в квартире Платонова хватало, то по желанию хозяина, Тарас здесь и обосновался временно. Через короткое время, как негласный представитель зарождающейся фирмы, Плугов устроился на непыльную, но ответственную работу в престижном месте.

Эту полноватую, ясноглазую блондинку с пышными, распущенными до пояса волосами и в джинсовой мини юбке давно приметили не только автомобилисты, проезжающие по трассе, что устремлялась на юг от Бургорода, но и работники правопорядка. Они регулярно забирали её с подружками для проведения душещипательных бесед и опустошения их сумочек от “личных” вещей, в том числе и денежных знаков.

С началом “летнего сезона” блондинка Нинель Серая, бывшая лаборантка госуниверситета, работала на трассе путаной. Свеженькая, смазливая, с детским, вздёрнутым кверху носиком, с телом, не вмещающимся в короткой блузке и юбочке, она сразу же стала популярной “шофёрской утехой” в этом, южном, направлении. Коллеги по профессии ей тайно и явно завидовали, но особенно не пакостили, зная, что это не на долго: срок популярности путан, как известно, ограничен повышенной изнашиваемостью. Покладистая, не жадная на деньги и участливая в общении, Нинель даже завела подружек среди нового окружения, что скрашивало нелёгкие “трудовые будни”.

Исход на придорожно-асфальтовую пыльную панель для девушки был не совсем обычным…

Родилась, проживала и училась в маленьком городке Топинске, что недалеко от Бургорода. Родители – штатные пролетарии местного завода железобетонных конструкций. Старшая сестра рано вышла замуж за гастролирующего актёра, уехала с ним в столицу, вскоре развелась и осела в Прибалтике. После окончания школы, Нинель направилась в областной центр поступать в госуниверситет на филологический факультет: уж очень тянулась к языкам. Как и предписано свыше, провалилась на экзаменах и, чтобы не возвращаться домой ни с чем, устроилась лаборанткой на кафедре английского языка. Постепенно практически осознала давнюю истину: без денег светлое будущее ей не построить! Поразмыслив и прикинув не совсем глупыми мозгами, пришла к твёрдому убеждению – надо выходить замуж… за богатого! Такому умозаключению справедливо способствовала её привлекательная, в меру полноватая внешность естественной блондинки.

Однако семейные, с налётом меркантильности планы застопорились… Достойных претендентов в университете, по причине ухода молодых, талантливых кадров на заграничные хлеба, не осталось. Те, что задержались, перебивались с подсоленной воды на чёрствый хлеб и настойчиво готовились к забегу в том же направлении. И тут озабоченной девушке помогло новое демократическое телевидение.

Придя однажды расстроенная в студенческое общежитие, где ей выделили место в комнате на две персоны, она заинтересовалось телевизионной передачей, которую с энтузиазмом смотрела её соседка. Разбитной длинноволосый ведущий беседовал с красавицей-блондинкой, которая с упоением и заметной слезинкой на длинном веке восторженно рассказывала современную сказку о золушке. Всё бы ничего, но “золушка” пахала с утра до вечера не в деревянной избушке на злую мачеху, а в элитном турецком борделе на мордастого хозяина. Тут она и встретилась с “новым” русским, отдыхающим проездом из Южной Африки. Дальнейший ход событий отличался, конечно, от известной детской сказки, но её конец по сути оказался тем же: “принц”, ослеплённый красотой и сексуальным искусством золушки-путаны влюбился в неё окончательно и небезнадёжно. В финале золушка из борделя переместилась на роскошный трон газовой принцессы!

– Вот это да! – восхищённо воскликнула Нинель.

– Надо ж такое везение! – поддержала соседка Жанна, костистая, невзрачная девушка, работающая первый год преподавателем химии и тоже мечтающая о замужестве. – Молодец, девка, сумела взять своё! А тут – никаких перспектив. Мне бы твою внешность… – повернулась она к Нинель, – я бы давно такого мужика отхватила!…

– И на панель бы пошла? – шутливо воскликнула Нинель.

– Аж бегом! А что, сейчас времена такие: каждый решает свои проблемы в соответствии с полученными от Бога способностями и возможностями. А победителей не судят… – горячо высказывалась Жанна.

Нинель согласно покачала головой и задумалась. Мысль, подсказанная телевидением и соседкой по комнате, надёжно застряла в мозгу и самостоятельно варилась в котле сомнений и надежд. “А ведь действительно, – робко, но настойчиво, рассуждала Нинель, – кто, как ни проститутка, сталкивается с огромным количеством мужиков. И от неё самой зависит возможность выбрать нужного, богатого! …Хотя и рискованное это занятие со всех сторон, с моральной например…”

Может и не решилась бы провинциальная девушка на отчаянный, авантюрный поступок, да случай поспособствовал. Возвращалась она как-то поздно вечером одна из кинотеатра, где показывали очередную индийскую мелодраму, и, задумавшись, пошла не по тротуару, а по краю проезжей части. Одета была не “по-боевому”, только волосы пушил ветер да дешёвые джинсы плотно облегали ровные ноги, но роскошный джип неожиданно затормозил перед ней. Из него вышел молодой мужчина в дорогом спортивном костюме и приветливо предложил подвезти одинокую красавицу. В голове Нинель вороньей стаей пролетели все последние мысли, и она, глядя на шаловливые искорки в глазах “молодца”, – согласилась…

Первый опыт оказался неудачным, в смысле замужества, но начало было положено, и Нинель с упорством, воспитанным в семье потомственных пролетариев, перешагнув через моральные преграды, устремилась к своей мечте. По мере того как она “работала”, всё более ощущала, что её надежды неумолимо меркнут…

В тот день, после дежурства, Тарас задержался в маленьком парке, который тянулся несколько кварталов и располагался на пути к его теперешнему месту работы. Парк был старый, запущенный, поэтому к вечеру здесь совсем было малолюдно, если не сказать – пусто. Вечерние запахи, наполненные ароматами коры деревьев, листьев, травы и просто – земли, приятно вдыхались и навевали далёкие образы родного села. Прикрыв глаза, Тарас сидел на уцелевшей доске развалившейся скамейки. Ностальгические мысли прервались всхлипыванием, доносившимся откуда-то из глубины разросшихся кустов сирени, темнеющих причудливыми копнами.

Естественно, Тарас не мог остаться равнодушен к чужому горю и смело полез в сиреневую чащу. В центре своеобразной полянки, на обломке шлакоблока, согнувшись, закрыв лицо и плечи копной волос, горько плакала девушка. Она сидела в пол-оборота к Тарасу и лица её он сразу не разглядел. Вначале показалось, что девушка без нижней одежды – ноги были совершенно голые! Рядом валялась раскрытая чёрная сумочка.

Тарас присел на корточки и осторожно, чтобы не напугать, спросил:

– Кто же обидел такую красавицу? Может помочь чем?

Копна белокурых волос пришла в движение. Сначала показались руки, а потом заплаканные глаза и вздёрнутый нос над обиженными пухлыми губами. Руки опустились вниз, тело проделало типичное вращательное движение и верхняя часть ног укрылась кусочком джинсовой материи.

– А вы что-то можете? – вытирая нос от влаги, вместо ответа, с вызовом спросила девушка.

– Если вы обижены кем-то или чем-то и у вас присутствуют определённые умственные задатки, то можно начать переговоры! – уже веселее сказал Тарас, вспоминая, что Сергей высказывал пожелание добавить в штат формирующейся фирмы, представителя женского пола. Главное, чтобы женщина отвечала требованиям, часть которых Тарас упомянул.

– Обижают меня практически все, – задумчиво, с тоской в голосе проговорила девушка. – А насчёт ума… Дурой себя не считала, но успехами ни в личной, ни в трудовой жизни похвастать не могу.

Тарас хитро усмехнулся и шутливо-назидательно выдал:

– Как говорит мой босс, осознание обречённости своего положения уже само по себе содержит признак наличия головного мозга. Остаётся его развить и направить полученные способности в нужном направлении.

Последние слова показались девушке потешными, она вдруг улыбнулась, поднялась и протянула Тарасу руку:

– Вот осознание у меня ещё и осталось! Нинель Петровна Серая, потенциальный филолог и, по совместительству, придорожная путана…

– Путана, то есть прости… – замялся, было, мужик, но быстро сориентировался. – Это ещё лучше! На такую оригинальную сотрудницу босс Сергей Иванович и в розовом сне не рассчитывал. А меня кличут Тарасом. Так что бери шинель… то есть сумочку, пошли домой, – изобразил Тарас припев известной военной песни.

Выбравшись из зарослей, Тарас взял Нинель под руку и, продолжив беседу, повёл случайную знакомую представлять своему шефу, Платонову Сергею Ивановичу.

Полумрак в комнате, слегка рассеиваемый огнями с улицы, делал лица присутствующих таинственными и необычно торжественными. Платонов расположился в глубоком кресле за массивным столом. Перед ним на диване сидели в свободных позах Нинель и Тарас. Момент действительно был знаковым: Сергей как глава дела объяснял коллегам теоретическую подоплёку деятельности новоиспечённой нелегальной фирмы и её меркантильные планы.

– Нас трое, мы разные, – блестя зрачками глаз, отражающих уличный свет, в привычной лекторской манере говорил Сергей, – но мы объединены неудачным опытом попыток жить достойно и желанием исправить эту несправедливость. “Несть числа человеческой глупости, а порокам и тем паче”, – примерно так считали наши мудрые предки-славяне. А в философской интерпретации это звучит ещё проще: человек – это сложный, бесконечный клубок противоречий. Особенно это касается жаждущих любыми путями покорить заоблачную вершину материального благополучия и всяческих удовольствий. Вот эти “любые пути” и есть те грани, которые делят человечество на собственно людей и тех, кто им подобен… внешне. Нашу с вами судьбу до сих пор определяли те, “подобные”. Попробуем же и мы в меру своих умственных способностей подправить жизненный путь наших бывших “благодетелей” и тех, кто их сопровождает вольно или невольно…

Нинель слушала Сергея и подсознательно вспоминала своего последнего клиента-“благодетеля”.

Шестисотые “Мэрсы” возле неё ещё ни разу не останавливались. Поэтому, когда шикарная иномарка бесшумно притормозила у ног Нинель, её сердце невольно ёкнуло и учащённо забилось. Плавно открылась дверь и приятный мужской голос настойчиво-вежливо предложил девушке занять переднее место. Слегка замявшись (как правило, она не спешила выполнять такие просьбы клиентов: перед этим предпочитала хотя бы взглянуть на него), она уверенно умостилась на мягкое сиденье. Тут же повернулась и будто успокоилась: видный, симпатичный, сухощавый молодой мужчина одобрительно улыбался:

– Вы не будете возражать, девушка, провести вечер с мужчиной, которому хочется в данный, нелёгкий момент его жизни женского участия и немножко… любви.

– Ну… если у мужчины нелёгкий момент… мы, женщины, всегда готовы прийти на помощь…

– Вот и прекрасно! Меня зовут Нил…

– Нинель…

– Какое совпадение: у нас даже имена схожие! – засветился парень. – Едем…

Вначале показалось, что Нинель схватилась за то, своё счастье…

Нил оказался внимательным и обходительным мужчиной, вёл себя корректно. С первой же встречи, Нинель покорила его не только как мастер любовных утех, но и как знаток современной литературы и искусства: всё ж таки готовилась стать филологом! Он, не мешкая, предложил пожить у него на даче. Естественно, девушка с радостью согласилась. Весь день, пока Нил занимался делами (у него был свой бизнес), она с большой охотой приводила в порядок своё новое пристанище, которое должно было бы стать началом осуществления её мечты.

Эта дача была одним из первых, скромных приобретений Нила Сироткина как делового человека. Правда, с коммерческой точки зрения это была не самая удачная сделка – перепродать её было сомнительно, но как место для конфиденциальных встреч – вполне подходила. Дача располагалась в типичном посёлке, построенном в советские времена трудящимися, желающими улучшить своё положение в части питания. Кирпичный одноэтажный домик с мансардой, оборудованной под спальню, располагался на стандартных шести сотках. Вокруг зеленел старый фруктовый сад, а за забором, с западной стороны, блестел на солнце пруд. Большинство домиков в посёлке выглядели обшарпанными и неухоженными, людей было не видно и не слышно. Только многочисленные птицы да бездомные собаки нарушали грустную тишину. Нинель такой покой устраивал, и она с энтузиазмом взялась за домашнюю работу: перестирала всё тряпочное висящее и лежащее, перемыла полы и вытерла пыль в самых неудобных местах. Подмела дворик и даже сварила на электропечке простенький суп.

Вечером Нил был приятно удивлён переменами в домике, появившимся уютом и, как показалось Нинель, поцеловал её нежнее и ласковее, чем в первый раз. Прошло несколько дней… В самый разгар любовной идиллии Нил как бы мимоходом пожаловался на нехватку денег для прибыльной прокрутки.

– У меня есть в заначке немного, – с готовностью откликнулась Нинель на огорчённые стенания возлюбленного, – несколько штук… зелёных. Маловато, конечно…

– Нет, – заупрямился Нил, – это твои деньги, а я, кто такой? Случайная любовь, да и только!

– Ну, что ты… – обняла девушка парня.

Нил сдался и в эту ночь был особенно страстен. Потом была просьба ради “дела” пофлиртовать с “нужным” человеком пенсионного возраста, затем околдовать своим видом и обнажённым телом “полезных” ребят…, потом поучаствовать в вечеринке, где развлечь стриптизом “чрезвычайно незаменимую” компанию деловых партнёров… Ослеплённая улыбкой Нила и надеждами на будущее, Нинель исправно выполняла эти просьбы – что не сделаешь ради возлюбленного и своей мечты! Но… песочный домик странной любви быстро рассыпался…

В этом сиреневом углу парка Тарас и встретил её, обманутую и обиженную человеком, которому поверила, и выброшенную вон, как освобождаются от использованной пластиковой бутылки из-под сладкого напитка…

– …Каждый из вас, мои уважаемые коллеги, – мерно продолжал Платонов, – внесёт свой вклад в работу фирмы и каждый получит то, что, выражаясь языком популярного домашнего животного, звучит как ММУ. В переводе на понятный русский язык сие означает: “материальное и моральное удовлетворение”. Да, господа, мы обитаем в экономической системе, основанной на принципах свободного рынка, поэтому без материальной выгоды не обойтись. То есть мы должны совместить два противоречия: с одной стороны поступить по совести, а с другой – заработать на дальнейшее существование, дабы примитивно не умереть с голоду и продолжить начатое.

Тарас с Нинель пришли в движение, переглянулись с лёгкой улыбкой и согласно закивали головами. Сергей в свою очередь остался доволен вступительной частью и, вытирая вспотевший лоб тыльной стороной ладони, торжественно объявил:

– А теперь выношу на ваше усмотрение, говоря современным деловым языком, наш первый совместный проект. Плохого в нём ничего нет: мы просто кое-кому подкинем добрый совет, который, при наличии воображения, в принципе может удовлетворить клиента в его амбициях. Но если у него что-то не получится – тут уж не совсем наша промашка: пусть думает, соображает и действует соответственно…

Сергей раскрыл папку, лежащую перед ним, вытащил оттуда листы бумаги, исписанные его быстрым почерком и разрисованные квадратиками блок-схем. Степенно включил настольную лампу. После чего коллеги придвинулись ближе к столу и обсуждение проекта перешло в конкретную фазу.

Глава 3. Первые версии

Кабинет Сизова находился в здании областного УВД на втором этаже посредине длинного ряда аналогичных помещений, с похожими дверями, ручками и замками. Отличие проглядывалось в ухоженности и эстетичности самих дверей и степени читаемости табличек на них.

Чёткие цифры “11” и разборчивая фамилия следователя приятно выделяли кабинет Гордея из серой казённо-архитектурной планировки. Типичность внутренней меблировки: прессованный стол, свинченные болтами стулья, шкаф с выпукло-вогнутыми дверцами, сейф с выделяющимися сварными швами – разнообразилась плакатом с вечно бегущими героями мультфильма “Ну, погоди!” и красочной рекламой конфетной фабрики “Божья коровка”. Если присмотреться, то под стеклом, занимавшим центральную часть стола, выделялось изображение икон: Божьей матери и Николая –угодника. Эти особенности внутреннего интерьера отображали основные пристрастия Гордея Сизова: старые советские мультфильмы, леденцы упомянутой фабрики как альтернатива папиросе и библейские настроения, выражавшиеся в чтении Библии (хотя верующим себя не считал).

Сейчас он сидел облокотившись на стол, на котором были разложены “вещдоки”, перекатывал языком леденец и сосредоточенно думал. Напротив, на опасно скосившемся стуле, с видом глубокого внимания расположился жующий жвачку Бытин, а у открытого окна курила Аня. Обдумывали и обсуждали первые версии, касающиеся около криминальных событий на даче городского чиновника Задии Кима Вагановича. Начинал очередной раунд дискуссии, как правило, Гордей, а остальные его поддерживали, уважая опыт и звание старшего.

Предметы, привлёкшие внимание Гордея в рабочем кабинете Кима Вагановича (в дополнение к ружью и патронам), а именно: пачка стодолларовых купюр с банковской наклейкой, разорванный целлофановый кулёчек со следами белого порошка, папка с бумагами и скомканный, с тонким запахом дорогих духов, интимный предмет женского туалета – прозрачные ниточки-трусики наталкивали на вариантные версии происшедшего. Причём, его бытовой характер вызывал большие сомнения. Более того, явно вырисовывались криминальные мотивы: коррупция, оборот наркотиков в купе с внебрачными связями и другие далеко неблаговидные “деяния”. Исчезнувший Нил Сироткин, бизнес которого попахивал незаконными операциями, только добавлял вопросов.

Возбуждённо-агрессивное состояние Задии, доставленного в первую психиатрическую больницу Бургорода, сменилось глубоко депрессивным. Как и предполагал Сизов, вразумительной беседы с замом мэра не получилось. Ким Ваганович смотрел непонимающими глазами на собеседника и, казалось, жил своим внутренним миром, совершенно не соприкасающимся с реальностью.

Не прерывая молчания, Сизов взял трубку телефона, набрал номер лаборатории и поинтересовался, готовы ли результаты экспертизы порошка, найденного в целлофановом пакете.

– Конечно, – бодро, с нотками привычной официозности, ответил старший лаборант Пётр Анисимович, большой специалист в области наркотических и лекарственных средств (фармакопея – была его хобби), – порошок представляет собой успокоительное средство, довольно распространённое. Но есть два замечания, первое: упаковка и расфасовка нестандартная (обычно продаётся в виде таблеток, а не порошка) и второе: есть факты использования этого средства при изготовлении тяжёлых наркотиков.

– Всё-таки, продаётся ли это лекарство в виде порошка? – уточнил Гордей.

– Ну… – замялся эксперт, – бывает, но редко…

Гордей поблагодарил лаборанта-эксперта и доложил услышанное сотоварищам, продолжая обсуждение:

– Итак, уважаемые братья во Христе, вырисовывается первая зыбкая версия – наркотики! Как уверял Васька-сторож, по совместительству вахтёр и соглядатай за прислугой, Нил Сироткин прибыл в возбуждённом состоянии с массивным коричневым портфелем. Ваське показалось, что этот предмет гость уж очень трепетно прижимал к себе обеими руками. Следовательно, в портфеле наличествовали ценности. Пачка долларов, закатившаяся под стол, усиливает такое ощущение.

– Мне кажется, – запыхтел Бытин, вытащив жвачку изо рта, – что в портфеле были наркотики, вернее, должны были быть наркотики, скажем гашиш. Но… когда Сироткин, получив от хозяина необходимую сумму денег, скрылся, Задия обнаружил, что его провели, подсунув простое успокоительное. Что и явилось причиной нервного потрясения, то есть сумасшествия. Кстати, – пристально посмотрел Аксён на Гордея, – мне помнится, домашние показали, что успокоительных препаратов Задия не потреблял, так?

– Пока так, – кивнул капитан.

– Резон в этой версии есть, – подключилась Аня, искусно пуская колечки сигаретного дыма в окно, – но, куда делись остальные наркотики-успокоительные – целый портфель, как-никак! И зачем Сироткин покинул дом таким странным и где-то рискованным способом: через окно второго этажа? Надо обладать некоторыми навыками гимнаста, чтобы из окна перелезть на дерево, стоящее не так уж близко к дому, не выпустить портфель с деньгами, опуститься на землю и сохранить себя невредимым. А главное, не совсем понятно: зачем нужно такое усложнённое бегство, когда есть время ретироваться нормальным путём через двери?

– Остальных наркотиков просто не существовало: Сироткин подсунул партнёру только образец, используя его доверие к себе А времени у него и не хватало, очевидно, – продолжил защищать свою версию Аксён Бытин. – Пока бы он спустился со второго этажа, дошёл до ворот, где у Васьки-сторожа будка с телефоном, то…

В то время как коллеги проводили мозговую атаку, Сизов, закончив с леденцом, откинулся на спинку стула, внимательно слушал и размышлял…

Аксёна Бытина к нему приставили недавно, по принципу “на тебе Боже что нам не гоже!” Младший сержант Бытин являл собой тип сугубо семейного человека. Трое детей, из которых старшему было около десяти, а младшему год, домовитая жена, мастерица готовить блюда даже из отдалённо съедобных продуктов; одомашненный тесть, бывший водитель-ассенизатор, тёща, потомственная портниха-надомница и пятикомнатный дом с огородом и садом на тридцати сотках – весь этот обоз, обременённый моральными и телесными обязанностями, мужественно тащил Аксён. Его голова всегда была занята семейными заботами. Даже в милицейскую лексику Бытин вносил словечки и изречения наподобие: “посадить огурцов”, то есть установить оперативное наблюдение; “коленами в угол и на соль”, то есть отправить в СИЗО, и т.д. Он приносил на работу приличную сумку с “тормозком” из наименований, переваливающих за десяток; постоянно жевал не только жвачку и, казалось, говорил исключительно о своём семействе. Как ему при этом ещё удавалось участвовать в следственной работе – оставалось тайной, даже для наиболее наблюдательных и умственно продвинутых коллег. Тем не менее, отличался проницательностью, острым умом и в успех некоторых дел внёс ощутимую лепту. И всё же… большинство руководителей подразделений УГРО старались избавляться от полного, с виду неповоротливого, семейно озабоченного сотрудника.

Это было их первое с Бытиным совместное дело, поэтому Сизов относился к сержанту с внутренней настороженностью. Но в силу природного такта, не стремился высказывать явно свои чувства.

– Тогда возникает другая “непонятка”: а куда же подевался в этот щекотливый момент Задия? – продолжала терзать Бытина Аня. – Не мог же Сироткин при нём заниматься этой гимнастикой.

– Проще простого, – расплылся в довольной улыбке Аксён, – Сироткин мог что-нибудь попросить у Задии, например, угостить коньячком, который мы наблюдали на столе, с чем-нибудь вкусным, скажем, шоколадными трюфелями, что и заставило его на время выйти из кабинета.

– Логично, – начала сдаваться Аня, докуривая сигарету и вдавливая её в дно пепельницы, стоящей тут же на подоконнике. – Из этого же следует, что Ким Ваганович проверял содержимое пакета с предполагаемым наркотиком после исчезновения своего дружка, так?

– Да. Очевидно, он очень доверял партнёру и засомневался только тогда, когда тот неожиданно испарился.

– А зачем Нилу Сироткину было так грубо “кидать” своего делового партнёра? – вновь засомневалась Аня.

– Вот это и есть первый, солидный камень в данный вариант версии, – наконец вмешался Сизов. – Версия о наркотиках привлекательна, хотя сомнительна. Но уже из неё следует, что нам надо хорошо разобраться в Задии как личности и параллельно в его окружении, друзьях, подругах (о чем говорит найденное под столом интимное одеяние) и врагах. Из тех скудных сведений, которые мне удалось выудить на данный момент, следует, что наш сумасшедший не должен быть доверчивым человеком. Посудите сами.

Приехав в начале девяностых с пустой котомкой за плечами из отцвётшей Грузии, Ким Ваганович проделал головокружительный карьерный путь от торговца сомнительными овощами на рынке, до уважаемой должности зама мэра города. Согласитесь, что доверчивый человек споткнулся бы уже где-нибудь в начале такого бурного роста.

– Не плохо бы посмотреть на этот путь с точки зрения законности и моральности, – в паузе сказала Аня, которая уже стояла спиной к окну, сложив руки на талии.

…К Ане Точилиной (которая в его окружении тоже появилась недавно) Гордей поначалу относился снисходительно внимательно. Считал её избалованной, но не глупой и даже полезной для УГРО, девчонкой из богатой семейки, у представителей которой иногда возникают своеобразные прихоти. Отец Ани владел в соседней губернии несколькими крупными предприятиями, которые скупил в своё время за бесценок. При советской власти занимал крупный пост в республиканском министерстве, чем, очевидно, и воспользовался в эпоху всеобщего развала. В общем, Аня никогда не знала, что такое “простая вода на киселе и плесневый кусок хлеба”. Довольно успешно закончив отделение журналистики в одном из расплодившихся как поганки в демократическом лесу коммерческих университетов, она явилась устраиваться на работу в областную газету “Бургородская правда”. Как дочери уважаемого бизнесмена-олигарха ей не смогли отказать в таком нескромном желании, хотя проблем с кадрами не испытывали. Естественно, что профессиональный уровень выпускницы слабо известного учебного заведения, мягко говоря, был пока слабоват, и в редакции стали ломать голову, пальцы рук и усиленно сушить мозги на предмет: как быть с этим навязанным “подснежником”? И тут помог случай…

Когда к Пужаному, смяв милицейские кордоны ворвалась растрёпанная, на грани нервного срыва, трясущаяся женщина солидного, надо сказать, возраста (под шестьдесят), начальник даже растерялся и непроизвольно задёргал полоской усиков на верхней губе. Из сбивчивого рассказа всё же уловил откровенную “мелкоту на бытовой почве” и, не дослушав потерпевшую до конца, вызвал Сизова. До его прибытия Пужаный успокаивал “старушку”:

– Я вам, гражданочка, выделяю лучшего следователя по части бытовых преступлений. Он на этом деле не то что собаку – слона съел!

– Это не бытовая пропажа! – горячилась гражданка, представившаяся как Матрёна Федотовна Пылкая. – Пропал мой муж, с которым я прожила почти целый… год!

В этом месте она вдруг приостановила излияния души, разом смахнула все слёзы и мечтательно закатила бесцветные глазки:

– Но какой это был год… – и словно спохватилась. – Слона, говорите, съел. Слона может оказаться мало, так как мой муж очень видный, красивый, скромный… мальчик. Его любой может обидеть. А тут вокруг одни бандиты, террористы и… проститутки!

Гордей как всегда оперативно прибыл к начальнику и вовремя: Пужаный уже зеленел, нервно дёргал усики правой рукой и терял свое наработанное в органах спокойствие и самообладание.

– Ра-з-з-берись с энтой г-г-гражданкой… – неестественно заикаясь, безнадёжно мотая головой, теряя начальнический вид, лепетал Пужаный.

– Так точно, товарищ полковник, разберёмся! – чётко откозырял Сизов и, взяв безумную потерпевшую под рученьки, аккуратно вывел из кабинета.

– Не кручиньтесь так шибко, гражданочка, с Божьей помощью уладим Ваше дело, – приговаривал он в перерывах между словесным потоком и горькими стенаниями Матрёны.

Да, заслуженная пенсионерка, бывший кандидат в герои соцтруда, проживающая на заслуженном отдыхе в четырёхкомнатной квартире, решила разбавить одномерную одинокую жизнь поздним замужеством. И как было Матрёне, несмотря на уважительный возраст и солидный холостяцкий стаж, устоять перед таким мужчиной, вернее парнем двадцати лет, студентом двух институтов! Митей Доскиным. Познакомилась Матрёна с Митей на лавочке во дворе, где привычно коротала время и отслеживала новости непростой дворовой жизни вместе с аналогичными пенсионерками. Парень подыскивал жильё как бедный студент и покорил сердце Федотовны красотой и скромностью: обещал исправно платить за квартиру, питаться за свой счёт и рано ложиться спать. Естественно, Мтрёна приняла условия проживания и “взяла к себе жить”, как пел знаменитый бард. Не прошло и месяца, как Митя забыл свои обещания. Оно и понятно: хозяйка оплаты за проживание не требовала, кормила и поила за свой счёт и позволяла смотреть её собственный телевизор до “не хочу”. Ещё через месяц Митя сам предложил оторопевшей хозяйке выйти за него замуж! Чтобы не пугать людей и соседей, все формальности, связанные с оформлением брака, взял на себя. Обалдевшая от счастья женщина чуть чувств не лишилась, когда на следующий день Митя принёс ей свидетельство о браке на подпись и на прижизненное хранение. Опьянённая привалившей любовью, Матрёна не знала, что на центральном автовокзале Бургорода, прямо у входа, торговали печатной продукцией на все вкусы и желания. Так что купить чистый экземпляр свидетельства о браке было делом нескольких минут.

И вот, после года совместной жизни (совместность, правда, была односторонне-относительная) любимый муж исчез!

– Я не сразу решилась идти к вам, в милицию, – вытирала нос простеньким платочком Матрёна, глядя страдальчески на Сизова. – Понимаю, что вы загружены, поэтому сама обзвонила все морги, больницы, ночные заведения. Ходила в институты, где он учится. И нигде и ничего! Даже в государственных институтах… какой бардак! – мимоходом возмутилась Федотовна, – уверяли меня, что за последние полвека студенты с фамилией Доскин у них не учились, не числились и даже не поступали учиться. Вы представляете, как у них налажен учёт?

– Бывают ошибки в учёте, – искренне соглашался Сизов, – бюрократ, он и у нас в Бургороде бюрократ, не только в Африке.

С брачными аферистами Гордей сталкивался не раз и не сомневался, что это тот самый случай. Поэтому, когда Матрёна немного поостыла, вылив накопленное на его голову и уши, на всякий случай поинтересовался, что за знакомые наблюдались у Мити и какие соседи живут в доме. Особенно его интересовали лица женского пола, желательно привлекательной наружности. Даже в этом, в общем-то простом для него случае, он старался следовать своему собственному методу расследования: Гордей назвал его методом денукции, или методом “великомученика Никодима”.

Этого невзрачного человечка, пьющего горькую, беглый детдомовец, малолетний Гордей встретил во время своих скитаний по необъятным просторам России. Убегая от очередной милицейской облавы, очутился за городом. Что был за город, толком не знал: всего лишь один из многих, встретившихся на пути. Внимание мальчика привлёк аппетитный запах дыма, исходящий из оврага. Урчание в животе придало смелости, и он, подкравшись, заглянул вниз: на самом дне, возле догорающего костра, сидел мужчина характерного вида, который обычно имеют “трудящиеся” при частом общении с зелёным змием. Товарищ, очевидно, самостоятельно отдыхал, удобно расположившись на гнилом бревне. В руках темнела бутылка “бормотухи”, а в костре жарилась картошка. После каждого глотка бутылочной жидкости, мужчина начинал энергично жестикулировать и поучать некоего воображаемого Тимоху:

– Пойми, Тимоха, чтобы прознать человека, надо вместе выпить не одну литру, а может и две… – Мужчина приподнялся и вскинул вверх руку. – Ибо сказано… – Тут его качнуло и, потеряв равновесие, сказитель ляпнулся мимо своего бревна на землю. Попытался было сесть, но после безуспешных попыток, промычал что-то под нос, повернулся на бок и блаженно захрапел.

“Похоже, отключился, – подумал Гордей, – можно и разведать, что там у него за съестное”. Кроме картошки, ничего не оказалось, но Гордей подкрепился и остался сторожить почивающего. Так он и познакомился с Никодимом, сторожем склада древесных отходов. Знакомство было не долгим, но поучительным. Осталось не только в душе, но и в отчестве – Никодимович, которое он присвоил себе, когда последний раз, перед усыновлением, попал в детскую комнату милиции.

Никодиму, одинокому человеку с неустроенной жизнью, случайно достался “Закон Божий” для детей дошкольного возраста. Начитавшись толкований священного писания, он объявил себя великомучеником и стал проповедовать… при сильном подпитии. Поскольку желающих слушать его излияния не находилось, то он наставлял старого, давно умершего друга Тимоху. В момент такого душевного подъёма горемыку застал Гордей, который пришёлся кстати и некоторое время жил в коморке сторожа, выслушивая его проповеди. Изречение великомученика “познай душу его и явится имя его” стало впоследствии сутью метода следователя Гордея Сизова. Это замысловатое высказывание с явным библейским оттенком Никодим ритуально произносил перед тем как откупорить очередную бутылку дешёвого яблочного вина. Так он хотел подчеркнуть, что пьёт не просто так, а с глубоким, духовным смыслом!

В работе, этот афоризм отражал стремление Гордея в любом следственном деле понять как психологию преступления, так и лица его совершившего, то есть “душу его”. ” А когда вникнешь в психологию преступника, – считал Гордей, – тогда быстрее его найдёшь”. То есть “явится имя его”.

В Матрёнином деле денукция сработала безотказно. Если Доскин аферист, то, в силу “афёрной” психологии, должен был “развести” Матрёну на её главное богатство – четырёхкомнатную квартиру! Это общее суждение для таких дел. Но поскольку брак был фиктивным (свидетельство, как определил Сизов, поддельное) и Матрёна не собиралась помирать (во всяком случае самостоятельно), то шустрый Митя не должен надолго оставить свою престарелую пассию. На такой вывод наталкивало и то, что все личные вещи “студента”, среди которых преобладали купленные и подаренные “любимой”, остались не тронутыми. Отсюда Сизов сделал простой вывод: Митя должен ещё вернуться и наверняка где-то рядом по полной программе использует доверие и денежки “жены”.

Так оно и вышло. Доскина подвела самонадеянность и любвеобильность. Прихватив пенсию Матрёны, он уже несколько дней пропивал её в соседнем подъезде у разудалой красавицы Жени, жившей в однокомнатной квартире на последнем, пятом, этаже. То, что в данной квартире уже несколько дней длится запойное мероприятие, знали не только соседи, но и сама Матрёна Федотовна. Бегая по инстанциям в поисках своего суженого, она не раз сталкивалась с весёлой, отдающей перегаром непричёсанной местной красоткой, совершающей в полураздетом виде регулярные ритуальные ходки за угол дома, в киоск. Явление для жильцов дома было привычным и особого удивления не вызывало. Сам загулявший муженёк, естественно, носа не показывал.

Сизов, понимая сексуальные и временные (наличие свободного времени) проблемы молодого парня, уже при беглом знакомстве с соседским окружением, легко вышел на питейную наживку Женю. Когда Гордей вместе с взволнованной Матрёной вошли в искомую квартиру, Доскин почему-то так перепугался, что в одних трусах кинулся на чердак, оттолкнув по ходу негодующую “жену”. Гордей пытался вдогонку объяснить пропавшему, что не стоит так суетиться, но тот уже был на крыше. Сизов не стал устраивать погоню, и вышел с плачущей Федотовной во двор. Там уже собралась толпа небезразличных к чужому горю граждан и, обмениваясь репликами, наблюдала за цирковым номером, разворачивающимся на крыше. Очень скоро цирковой трюк – попытка спуститься по пожарной лестнице – принял трагический оборот: Митя, споткнувшись, упал, зацепился трусами за карниз и уже висел, грозясь свалиться вниз. Он ещё держался за край шифера одной рукой, но силы явно иссякали. Не раздумывая, Сизов мастерски взобрался по роковой лестнице на крышу, проворно подошёл к беглецу и, рискуя своим здоровьем, фактически спас незадачливого афериста от похоронных неприятностей.

Героический поступок капитана милиции с восторгом наблюдала, случайно оказавшаяся в этом дворе, начинающий корреспондент Аня Точилина. События, развернувшиеся перед её глазами, естественно просились быть отображёнными в прессе. Так Аня и познакомилась со следователем УГРО, Гордеем Сизовым. Пообщавшись с героем, определив, что у него богатое, в смысле криминальных историй, прошлое, она сама предложила своему начальнику, главному редактору Кузьме Треплову, прикомандировать её к талантливому (по её мнению) следователю. Обещала регулярно поставлять статьи в рубрику криминальной хроники. Кузьма мысленно перекрестился, незаметно выдохнул и благословил подопечную на благородные писательские деяния.

Довольно быстро, благодаря покладистости Гордея, Аня органично вписалась в милицейский коллектив. Причём она не просто наблюдала и отображала в блокноте и на плёнке “подвиги и будни” сыскной службы, но и постоянно стремилась в ней участвовать. Делала это без упования на некомпетентность, настойчиво, но ненавязчиво. Вначале Сизова это раздражало. Но, как человек тактичный и снисходительный к слабостям других, он, как и в случае с Бытиным, старался открыто не показывать своё недовольство. Тем более, часто Анины вопросы, предположения, даже гипотезы, бывали небезосновательны. По происшествии недолгого времени, они незаметно друг для друга сдружились и даже стали проводить вечера за совместным чаепитием.

– Сегодня доложу Пужаному наши соображения, постараюсь убедить его в серьёзности дела, а завтра, с утра, ты, Аксён, займёшься Сироткиным: где находится сам, его семья, бизнес, связи и т.д. – а мы с Аней – личностью Задии, его деятельностью и окружением. Надеюсь, тогда кое-что прояснится. Но это так, отступление. Давайте рассуждать дальше: какие ещё могут быть версии?

В кабинете наступила тишина, прерываемая шагами и голосами, глухо доносящимися из коридора, да перекличкой синичек, собравшихся в хоровод на акации, заглядывающей в окно. У Сизова уже были некоторые соображения, но ему хотелось выслушать коллег. Пока Бытин водил в раздумье глазами, слегка кривился и морщил лоб, заговорила Аня:

– Вы, Гордей Никодимович, как-то рассказывали о своём методе психологического анализа – денукции…

А ты и запомнила! – удивился Гордей. – Ну-ну…

– Так вот, давайте соберём вместе все возможные причины, по которым неслабый человек мог бы сойти с ума!

– Попробуй, – поощрительно кивнул Сизов.

Ему явно льстило, что к его методу расследования (в общем-то, не так уж и оригинальному) отнеслись с должной серьёзностью и уважением. И пусть это была всего лишь девушка, да ещё и с причудами.

Итак, перечисляю, а вы дополняйте, первая: несчастная любовь…

– Ну, это слишком общо и далековато от нашего случая, несмотря на наличие… трусов, – сразу перебил Бытин, – какая тут любовь у пожилого женатого человека. Это всё равно, что квасить в одной бочке прошлогодние помидоры с летошними – старые разлезутся и молодых загубят! Ни вида ни вкуса – а только овощная каша!

– Аксён! – укоризненно оборвал Сизов подчинённого. – Гёте влюбился в семьдесят лет в шестнадцатилетнюю девочку, если я не очень ошибаюсь. У нас же и улика есть… Так что давайте наберём поле причин, отметём явно непроходные и рассмотрим оставшиеся. Чуть позже я приведу случай из практики на этот счёт, а пока продолжай, пожалуйста, Аня…

– Благодарю за поддержку, – картинно поклонилась девушка и усмехнувшись сказала: – Между прочим трусики – улика существенная, если учесть габариты Пульхерии Прокловны…

На что Бытин не преминул возразить:

– Вы же, женщины, народ особенный: ради красоты птичьим помётом не побрезгуете помазаться и на себя можете натянуть то, что в принципе нельзя одеть!

– Помёт – это очень утрированно, – отпарировала девушка, – но к красоте стремимся! Однако, продолжаю перечислять: деньги… шантаж…

– Ну, деньги – они везде присутствуют, – опять влез Бытин (его раздражало желание корреспондента вмешиваться в ход следствия), но Аня не останавливалась и вскоре сама поняла, что такой ряд причин можно продолжать бесконечно.

Пока она говорила, Гордей делал пометки в своём блокноте, который всегда был под рукой. “Голова – это не компьютер, чтобы всё запоминать, – любил говорить он, – её назначение больше думать, а бумага – самое надёжное средство сохранить информацию!”

Аксён тоже понял, что девушка залезла в непроходимые дебри, и собирался похихикать по этому случаю, но Гордей опередил младшего сержанта:

– Думаю, достаточно, – учтиво прервал зардевшуюся девушку, в душе испытывая подспудное удовлетворение, что она самостоятельно ощутила, как непросто вести нить логических рассуждений. – Я отметил твой набор причин и подчеркнул подобные, непроходные и добавил свои. Так вот, поговорим о любви, дорогие христиане-славяне. Найденный образец женской интимной вещи совсем не случаен! Надеюсь, вы обратили внимание на многостаночницу-прислугу, по совместительству горничную, Фаину!

– Симпатичная, шустрая и востроглазая, – высказался Бытин.

– По-моему, вертлявая и хитроватая, к тому же одевается старомодно даже для прислуги – дополнила Аня.

– Мне удалось поговорить с ней тет-а-тет, хотя и коротко, и установить щекотливый момент из жизни Кима Вагановича!

– Неужто с Фаиной… – начал было Бытин.

– Не с Фаиной, но тайная пассия или просто девушка “по вызову” была. Имя, фамилию её Фаина не знает. Горничная помогала парочке встречаться на даче. В связи с этим обстоятельством возникает интересный момент: буквально за несколько дней до сумасшествия нашего клиента, визитёрша исчезла и больше не появлялась.

– Вот вам и “далековато от нашего случая”, товарищ младший сержант, – с иронией, довольная своей неожиданной прозорливостью, кольнула Аня Бытина.

Тот почесал затылок, нахмурился и попытался оправдаться:

– Кто ж этих горячих кавказцев разберёт, ежели они до ста лет вино потребляют и на женщин до гроба заглядываются. Выдаю вариант любовной версии. Девица каким-то образом подставила Задию, о чём и сообщил Сироткин. Ким приходит в отчаяние и…

Тут Бытин запнулся, обдумывая, как увязать остальные факты и улики в одну логическую линию.

Сизов не стал дожидаться конца рассуждений коллеги и продолжил:

– Конечно, об этой девице надо разузнать подробнее (с Фаиной я поговорил мало) тогда и разовьём эту версию. Мы же пойдём дальше…

Более часа ещё рассматривали возможные причины сошествия во внутренний духовный мир зама мэра города. Прервал плодотворную дискуссию звонок Пужаного – начальник “вызывал на ковёр”.

– Пока я буду общаться с полковником, подумайте, какова роль вот этой папки, вернее, её содержимого, – покидая кабинет попросил коллег Сизов.

– Действительно, – надул щёки Бытин, обращаясь к Ане уже миролюбиво, – про неё мы и забыли.

Пужаный встретил Сизова приветливо: за прошедшие сутки (что бывало очень редко) работы для отдела существенно не прибавилось, отчего он мог слегка расслабиться и заняться “мелочёвкой”.

– Садись-ка, доложи подробнее, – протянул руку и указал на стул Пужаный. – Надеюсь, что в этом деле больше жертв нет, кроме свихнувшегося Задии?…

Сизов крепко пожал руку начальнику и неторопливо уселся. Ещё по дороге он обдумывал: как бы убедить скептически настроенного к этому делу Мироновича, что всё серьёзнее, чем предполагалось. Не было здесь трупов, кражи и других веских оснований для перевода этого происшествия в ранг уголовного преступления, но Сизов интуитивно чувствовал: не всё так просто. Как убедить в этом начальника – вот вопрос! Версии, которые вызрели в процессе совместного с коллегами обсуждения, были зыбкими…

Выслушав Сизова о том, что же произошло на даче чиновника, о первых догадках и версиях, Пужаный расслаблено усмехнулся:

– Найдите этого… Сироткина, где-то я уже слышал эту фамилию, и будем закрывать дело: обычная “бытовуха”. У нас работы посерьёзнее достаточно. А наркотики… – это фантазии. У человека нервная работа: как тут без успокоительного. С бабами же своими – пусть сам разбирается. В общем, даю тебе ещё один день и сворачивайся! – твёрдо закончил Пужаный.

– Так… точно, – пожал плечами Сизов, – разрешите идти?

– Иди и без фантазий.

Козырнув, Сизов вышел. Он остался крайне недоволен разговором. Кроме того, появилось ощущение, что Пужаный спешит закрыть дело Задии, не хочет копать глубоко. Он вспомнил, что зам мэра уже мелькал в некоторых делах, связанных с выделением и продажей государственных земель, со строительством в запрещённых местах и т.д. Но прямых улик о каких-то махинациях и злоупотреблении служебным положением будто не выявили. И сейчас, очевидно, кто-то не хочет, чтобы в чиновничье болото городской мэрии влезали посторонние, тем более, милицейские сыщики. Такая неожиданная мысль укрепила стремление Сизова продолжить поиск причин странного сошествия с ума видного человека. Обнадёживала и последняя фраза начальника про Сироткина. “Значит, Пужаный не совсем уверен в своём скептицизме!” – отметил Гордей.

– Надумали? – стараясь быть бодрым, спросил коллег Сизов, входя в кабинет.

Те сидели за столом и неспешно попивали чай, закусывая печеньем “Привет” местной пищевкусовой фабрики “Сладкая жизнь”.

– Можно отметить одно, – глотнув чая, первым высказался Бытин, – в папке находятся некоторые копии служебных бумаг и договоров и в ней явно рылись. Более того, судя по оставшимся мелким клочкам бумаги, некоторые листы вырваны – очевидно, в спешке. Вытащить их можно было и аккуратно. А вот как эти бумаги причастны к сумасшествию?… мыслей пока не возникает. Вариантов может быть множество.

– Но могут быть! – вставила своё Аня.

– Да, – подходя к окну и выглядывая наружу, задумчиво сказал Сизов, – тут тоже что-то есть. Но, если мы не найдём за сутки убедительных аргументов в пользу дальнейшей разработки этой бытовой истории, то займёмся другими делами…

Затем он коротко передал суть разговора с полковником.

– Пужаный не приемлет здесь криминала, это ясно. Зачем бороться с сорняком, который ещё не вырос. Старая наша болезнь… – не очень огорчился Бытин, поняв настроение Гордея. – Ну, хотя бы Сироткина поищем! Кстати, сейчас назревает перерыв: разрешите, товарищ начальник, сбегать домой отобедать.

– Где же твой знаменитый “тормозок”?

– Да… – замялся Аксён, – с утра плохо позавтракал…

– И уговорил обед до обеда, – смеясь, каламбуром подхватила Аня.

– Иди уж… – усмехнулся и Гордей.

Не успел сержант выйти, как девушка лукаво глянула на капитана и сказала:

– Вы обещали привести пример из уголовной практики на предмет поздней любви!

– А ты и не забыла?

– Отметила в блокноте…

– Тогда слушай, только коротко, – присел Гордей к столу, а за ним и Аня.

– …В посёлке пропала девушка восемнадцати лет, некая Алина. Постепенно остановились на двух версиях: самостоятельный уход из дома и маньяк-убийца. Больше склонялись к первому, так как фактов деятельности последнего, во всяком случае пока, не имелось. Да и девушка была обычной внешности, но… Бросилось мне в глаза, что в её облике проскакивало что-то от… богоматери. Может потому что ходила в платке? Его, как выяснилось, надевала, чтобы скрыть шрам на лбу, оставшийся от падения в детстве. Прорабатывая версии пришлось переговорить со многими людьми из этого посёлка. В частности пытался выяснить, с кем Алина встречалась, влюблялась ли, кто за ней ухаживал… Но девушка была тихой, скромной, доброй; больше любила книги, чем парней, гуляла с молодёжью редко. И только одна бабуля шутя сказала, что такую тихоню мог полюбить только престарелый Корней – “уж очень на неё глаза пялил”. Корней жил по соседству, через дом, и отличался странностями: верил в какую-то экзотическую религию, связанную с преклонением перед женщиной-матерью. Так рассказывала старушка, которую я выслушал до конца из чувства вежливости. Почему я всё же решил проверить этого Корнея? Сейчас и не помню…

– Она оказалась у него? – расширились глаза у Ани.

– Да. Выяснилось, что дед был по уши влюблён в Алину, именно из-за её сходства с богоматерью. А религия у него была своя, простая, хотя и не новая: верил не в Христа, а в его мать Марию. В общем Корней заманил Алину в дом, напоил снотворным и устроил её в подвале.

– Неужто измывался, дедуган?

– А вот этого не было. Хорошо кормил, снабжал книгами по её вкусу, даже телевизор установил, и… молился на Алину как на икону. Когда мы её нашли, девушка долго плакала и непонятно отчего больше: радуясь возвращению в мир бренный или горюя, что деда посадят.

– Как же обошлись с дедом?

– Отпустили на поруки… подмосковным монахам. Но Корней не доехал до монастыря и умер в дороге… Вот так бывает, – закончил Гордей.

Аня задала ещё несколько вопросов, старательно записала услышанное в блокнот, и они вышли из кабинета. Находясь вод впечатлением, Аня выглядела задумчивой: что-то её тронуло в этом рассказе…

Глава 4. Изобретатель-самоучка

Село Квашеное расположилось в глубине Бургородской области, на краю смешанного леса, в котором, правда, в большинстве преобладали хвойные деревья.. Лес окаймлял внушительное болото и тянулся неровной, изогнутой линией, пересекаемой просеками и извилистыми дорогами, разной степени “наезженности”. Между лесом и селом проходила дорога с “твёрдым ямочным” покрытием, именуемая сельчанами “трассой”. От неё ответвлялся кусочек грунтовки, ведущей в село.

С недавних колхозных времён село считалось “неперспективным”. Хотя и разместилось оно не в низине, но влажная почва мешала нормальному разведению популярных овощей и фруктов. Местный неприхотливый народ приловчился, конечно, осушать примитивным дренажом землю-кормилицу, но для колхозного размаха чего-то не хватило: то ли средств, то ли желания руководства, то ли энтузиазма трудящихся. Тем не менее, несколько десятков деревянных домиков разной степени ветхости под крышами деревянными, шиферными и даже когда-то железными, выстроились вокруг изогнутой, холмистой дороги, образуя улицу. Дома с усадьбами, огороженными плесневелыми дощатыми заборами, с развесистыми яблонями, грушами и вишнями внутри, стояли просторно, поэтому улица была так широка, что по её центру уместилась цепочка болотистых луж. В них дотемна резвилась пернатая живность: утки и гуси. С ними миролюбиво соседствовали представители мелкого и крупного рогатого скота, как-то: коровы, телята и козлики с овцами.

Неказистая, не жалуемая Богом и властями деревня всё же имела в данный исторический момент свою достопримечательность, которая не только разнообразила унылое полуболотное существование, но и на одно время сделалась чрезвычайно популярной в некоторых слоях населения Квашеного и не только… Явилась “достопримечательность” в эпохальные шестидесятые годы двадцатого века в образе мальчика школьного возраста Матвея Кулябкина. Этого беспризорника подобрала на маленькой местной станции сердобольная Клавдия Ногова.

Потомственная “квашня”, как называли жителей села остряки-соседи, она слыла невезучей с детства. Родилась в момент, когда её мать доила корову. Неспокойная скотина чуть не наступила на крикливое существо, выскочившее из-под подола хозяйки. Когда крестили (церковь была далеко и усталого священника доставили в село гужевым способом) перепутали воду и беднягу окунули в ледяную колодезную купель. И так по всей жизни со всех сторон. “Отметина на тебе, видать, – говорил местный провидец, дед Евлампий. – Корову ту, при которой ты родилась, надо было зарезать, спалить а пепел среди двора закопать, во! – вещал старик. -. А, так, преследует она тебя, рогатая…”

Как бы там ни было, но Клавдия и замуж не вышла: побоялась за будущее своих детей из-за коровьего проклятья. Всю молодость и зрелость положила на колхозных полях и на родительском заболоченном огороде. Братья-сёстры переженились и разъехались по свету, а она, из цветущей когда-то девушки, постепенно превратилась в высохшую, согбенную, простоволосую селянку с грубыми, заскорузлыми ладонями рук; обветренным, сморщенным лицом и грустными глазами. Однако, нерастраченные женские чувства нет-нет да просыпались в Клавдии и выливались наружу при виде всякого обиженного, обездоленного и неприкаянного. Когда похоронила родителей, дополнительно завела бездомных кошек, покалеченных собак, даже сыча с пораненным крылом.

В тот день Клавдия отправилась на железнодорожную станцию, что находилась в нескольких километрах восточнее села, за мешком муки. В дальнюю дорогу поехала на местном популярном транспорте – велосипеде. Споро преодолев сельские колеи, благополучно прибыла на место. Маленькая станция была для деревенских чем-то вроде промышленного и торгового центра. Здесь имелся не только магазин, в котором торговали всем, но и склады, тракторные мастерские, оплот государственной медицины – фельдшерский пункт.

Заняв очередь в магазине, Клавдия решила прогуляться по перрону. Тут и привлёк её внимание мальчик, явно свободного образа жизни, не обременённого родительским вниманием. У него были взлохмаченные волосы, не по росту неряшливого вида брюки, футболка (или рубаха с оборванными рукавами) и, как водится, грязное лицо и босые ноги “Может сынок какой-нибудь пропойцы? – подумала Клавдия. – Беспризорных детей у нас при социализме быть не должно: партия не допустит”.

Мальчик стоял возле почтового вагона и очень внимательно наблюдал, как ловко орудует погрузочно-разгрузочная электрокара. Когда водитель, закончив работу, слез с сиденья и подошёл к грузчикам, мальчик приблизился к машине и стал в неё заглядывать, изучая подъёмный механизм.

– Пошёл отсюда! – гаркнул, свирепо выпучив глаза, водитель, заметив движение мальчика.

Тот же остался невозмутимым и вдруг сказал:

– А я бы сделал по-другому! Если впереди поставить упорные пневматические лапы и слегка усилить подъёмник, то можно поднимать и перевозить груза больше в два раза как минимум!

– Я тебе подниму, я тебе усилю! – почему-то рассвирепел водитель и, оставив коллег, которые тоже начали возмущаться наглым оборвышем, кинулся к нему, махая руками.

Тот по-прежнему не спешил убегать, что вызвало оторопь у подбежавшего мужика. Однако, он взял ребёнка за “футболку” и резко толкнул. Не устояв на ногах, мальчик растянулся на асфальте.

– Задай ему, Боря! Обнаглела эта пацанва беспризорная! – поддержали грузчики расправу над малолетним и беззащитным человечком.

Тут и подоспела возмущённая Клавдия.

– И не стыдно дитя бить! Что же он тебе, верзиле этакому, плохого сделал? – гневно выговаривала селянка, помогая мальчику встать.

Водитель стушевался от такого резкого нападения на свою персону и убавил пыл. Только сам невинно пострадавший оставался по-прежнему невозмутим – очевидно, привык к такому отношению посторонних. Он сноровисто отряхнулся и, глянув чистым, умным взглядом на свою заступницу, сказал:

– Что они понимают в технике? Я им такую “рацуху” предлагал, а они…

Презрительно скривившись, он по-мужски махнул рукой, смачно сплюнул и медленно пошёл по перрону в сторону от станции.

– Подожди! – поспешила за ним Клавдия. – Ты наверное голодный – идём со мной…

Советский детдомовец-беглец остановился в нерешительности, помялся и медленным шагом вернулся назад, к доброй женщине.

Так Клавдия обзавелась то ли сыном, то ли помощником, то ли дополнительным немалым беспокойством. Но жизнь селянки с приходом беглого детдомовца Матвея Кулябкина резко изменилась. И в деревне стало не так однообразно…

Своих родителей Матвей не помнил. Единственно кого он смутно представлял, так это своего старшего брата, правда, образно, как что-то родное, близкое и самое дорогое. В памяти навечно осталась картинка: идут они вдвоём по шумному вокзалу, взявшись за руки, и едят яблоки. Брат свысока улыбается и быстро о чём-то говорит. Матвей вскидывает голову, слушая брата, и чувствует как легко и просто на душе, кажется, сейчас подхватиться и… взлетит! Но счастье кончилось быстро – им перекрыли дорогу дяди в форме, оторвали брата и разъединили навсегда, уведя плачущего Матвея к сердитой тёте. Где делся брат, он так и не узнал…

Потом был детдом. Не так уж и плохо жилось в этом государственном учреждении Матвею. Наверное отбыл бы он своё до конца, если бы не увлечение придумывать, изобретать. Вернее не само пристрастие к изобретательству, а учитель физики Леонид Павлович, который и разбудил в мальчике непомерный интерес к новому.

В кружок юных техников, организованный учителем, Матвей напросился во втором классе, хотя приём начинался с пятого. Уж очень мальчика поразил прибор для демонстрации разряда молнии, который он увидел, когда полюбопытствовал робко войдя в комнату “физиков”. Естественно, что Леонид Павлович вежливо выставил малыша… Тот пришёл на следующий день… Его опять выставили! Может и не взяли в юные изобретатели настойчивого ребёнка, если бы тот не принёс своё первое, самостоятельно сделанное устройство – прыгающую лягушку! Демонстрация механического животного даже бывалого учителя привела в изумление и лёгкое замешательство: как это удалось! Когда Матвей раскрыл свою идею, все поразились оригинальности и простоте замысла, основанного на обычной гибкой пружине. Так решилась судьба мальчика, которому дали кличку “Кулябкин”, в честь знаменитого русского изобретателя Кулибина.

Леонид Павлович был натурой увлечённой, неординарной. Любил своих воспитанников и всегда защищал их шалости перед директором, грозным Василием Самсоновичем. Тот за такое заступничество и панибратство с учениками недолюбливал учителя и, когда представился случай, – уволил. С уходом руководителя и вдохновителя детского творчества кружок распался. Матвей переживал больше всех ребят. Несколько ночей он проплакал в подушку, а потом решил по-своему отомстить грозному Василию.

Весь состав школы: учителя, технические работники, воспитанники – вот уже несколько дней мыли, чистили, полировали и подкрашивали школу. Василий Самсонович сопя носил своё немужское брюшко по этажам, подвалам и закоулкам школьных зданий, покрикивал и поругивал всех подряд. Немыслимая для данного времени года суета была вызвана назревающей министерской проверкой. Готовился и Матвей…

Казалось, конца этой кутерьме не будет. Наконец, после нескольких фальшстартов комиссия прибыла! Её работа вызвала кое у кого даже некоторое разочарование: мыли-мыли, чистили-чистили – а они бегло пробежались по школе, заглянули в первый и десятый классы; задержались в душевой и надёжно застряли в столовой! Вернее, в той её части, где питались особо приближённые к директору.

Матвей было запереживал, что его хитроумная месть не состоится. Но к вечеру, перед ужином, воспитанников младших классов одели в парадные пионерские костюмы с неизменными коммунистическими атрибутами: октябрятскими звёздочками и пионерскими галстуками – и выстроили на линейку в спортивном зале. После недолгого стояния и томительного ожидания, министерская комиссия, порозовевшая, раздобревшая и с блестящими взорами, под торжественный бой пионерских барабанов – явилась! Впереди шествовал, переливаясь багровыми пятнами на отвислых щеках, колыхая брюшком и непроизвольно сопя, сам Василий Самсонович. Когда процессия с благостным видом застыла перед стройной шеренгой детей, Василию поднесла микрофон цветущая, немного бледная пионервожатая. Перед этим она мягко пододвинула директора на квадрат с ковриком, обозначенный на полу белой краской как место для выступающих. Уже после первых слов начались метаморфозы.

Из мощных колонок, перебивая речь директора, понеслись, как с заезженной пластинки, громогласные, гнусавые слова:

– Уважаемая комиссия! Я плохой директор: преследую и выгоняю честных и хороших учителей, бью и ругаю детей, ношу домой продукты из столовой…

От неожиданности у Василия Самсоновича ёкнуло в левой части брюха и – отняло речь! Он выкатил из орбит глаза, затравлено оглянулся на уже перемигивающихся в недоумении “высоких гостей” и попытался подать пионервожатой знак рукой. Та, бледная как перестиранная простыня, заметалась по залу в полной растерянности. В этот момент, когда из колонки выплывали слова “…берёт взятки и ворует…”, микрофон вдруг прыгнул в руках директора, вылетел из рук и упал на пол. По грозному Василию пробежала судорога, наподобие электрического разряда, откинув его назад. Он попытался удержать равновесие, но ноги намертво прилипли к коврику. Ещё одна попытка поднять ногу и – грохот падающего массивного тела гулким эхом отозвался в правом верхнем углу спортивного зала. Затем на мгновение установилась тишина…

Директор не умер ни от электрошока, ни от позора, его даже не выгнали из школы, а лишь указали на некоторые недостатки. А вот организатору “представления” Матвею Кулябкину пришлось… бежать, чтобы не подвергнуться наказанию, да и не мог он оставаться в детдоме без Леонида Павловича с ненавистным “брюхачём”. Вычислили виновника срыва торжественного мероприятия сразу же, поскольку Матвей к тому времени на “общественных началах” (как самый сведущий, несмотря на возраст) заведовал в школе звуковоспроизводящей аппаратурой и должен был обеспечить выступление директора, гостей и детей. И Матвей постарался: включил в момент директорской речи собственную магнитофонную запись на замедленной скорости и подсоединил в соответствующий момент микрофон к фазе в 380 вольт. Перед этим, до начала торжества, подменил коврик другим, с хитроумно запрятанным суперклеем!

Сбежав, Кулябкин мудро рассудил, что надо ехать в глубинку: там милиции меньше и простора больше. Использовал для передвижения традиционные “беспризорные способы” – железные дороги с товарными поездами. Встречающиеся по пути вокзалы, станции, разъезды и полустанки напоминали о далёком брате. “Может, где встречу братишку?” – с тайной надеждой и детской тоской вглядывался мальчик.

Почему пошёл за женщиной, которая вступилась за него, Матвей понял лишь позже…

Детдомовскую фамилию-кличку не захотел менять и всем в селе гордо представлялся Кулябкиным, не боясь, что его могут найти. К тому же, Клавдия не постеснялась покривить душой и объявила, что взяла к себе осиротевшего племянника. Зная всю подноготную жизни одинокой женщины, односельчане, и зловредные и не очень, в целом одобрительно отнеслись к её решению. Тем более, что мальчик оказался смышлёным: превратил подворье Клавдии в единый хитроумный набор поделок и механизмов.

Вскоре так просто во двор Клавдии зайти было уже нельзя: после стука в обитую обрезками из-под кожи дверь, она грозно выспрашивала, кто и зачем пришёл. Опешивший гость тушевался и выкладывал всё как на духу! Когда дверь убеждалась, что чедлвек не состоит на государственной службе: милиции, инспекции, санстанции и тому подобное – то медленно самостоятельно открывалась. При этом сверху неслись звуки бодрого марша “Прощание славянки” (другой пластинки Матвей не нашёл). Если же приходил нежеланный гость, то дверь вежливо сообщала, что хозяева ушли и будут не скоро. Когда гость разочарованно разворачивался уходить, вслед ему нёсся похоронный марш.

Узнав про умную дверь, сельчане стали ходить к Клавдии, как на какой-нибудь аттракцион. Бедная женщина было переполошилась, стала уговаривать Матвея убрать “интеллектуальные способности” двери. Но сельчане по достоинству оценили оригинальный ум и своеобразный юмор мальчика и отговорили Клавдию. Потом все привыкли и развлекательные хождения прекратились. Однако курьёзный эпизод всё же случился… с землемером, неким Булыгиным Титом Липатовичем.

Совершая служебный вояж по деревне, он благополучно добрался до подворья Клавдии. Во время диалога с дверью, Тит Липатович – человек очень высокого мнения о своей персоне – возмутился её непонятливостью в части своей профессии.

– Землемер я, землемер! – стучал в пышную грудь Булыгин. – Огород надо Ваш уточнить, гражданка Ногова (чиновник чистосердечно считал, что говорит с хозяйкой).

– Прошу прощения, но хозяев нет дома. Приходите позже…

– Да мне всё равно, кто дома! – горячился Тит Липатович. – Измерю и уйду.

– Прошу прощения, но....

– Ты ещё и издеваешься! – рассвирепел ответственный человек, непривыкший к такому непочтительному обращению. – Ну, смотри мне!

Он гневно развернулся и стал отходить от непонятливой хозяйки и её двери. В этот момент грянул похоронный марш – первые звуки тарелок. Булыгина как кипятком ошпарило всего целиком, в глазах потемнело от неожиданного явления. Он со страхом обернулся на ворота Клавдии и вдруг припустился бежать! После того случая о землемере Тите Липатовиче в селе стали забывать: слухи доходили, что перевёлся в другой район....

Автокормушка для пернатых, поилка для коровы и телёнка, дробильня, точильня, давильня… – чего только ни придумал Матвей за время проживания у Клавдии. Даже свою систему осушения огорода придумал, которую потом переняли (как и другие изобретения) жители Квашеного. Так с самого начала Матвей завоевал полное их уважение. В своё время община села помогла Клавдии усыновить мальчика, подписав показания в суд о его родстве с Ноговой. Закончив школу, Матвей бы пошёл дальше учиться (в армию почему-то не призывали, забыли, по видимому…), да вышла у парня неувязка: загорелся идеей сделать установку по получению нефти из болотной тины-грязи.

Новаторские мысли так захватили ум и душу изобретателя, что стало и не до учёбы, не до других новшеств и даже не до женитьбы. К подсобному хозяйству охладел. На краю огорода расчистил площадку, соорудил навес и занялся осуществлением своей, ставшей маниакальной, идеи. Корпел над эскизами, чертежами, книгами (ездил за ними в районную библиотеку); собирал механизмы, двигатели, какие-то огромные поршни; что-то строил.

Вскоре умерла постаревшая Клавдия, Матвей возмужал, достиг почтенного возраста и превратился в поджарого, худощавого, с лёгкой сединой мужчину. Подженился (хозяйка-то в доме нужна) на овдовевшей соседке Марфе Даниловой – а конца работы над установкой не предвиделось. Изобретение Кулябкина постепенно стало в селе притчей во языцех. Только самый ленивый не посмеивался над его многолетним увлечением-мучением. Тем более, что процесс создания установки, призванной революционизировать процесс добычи нефти (болот, слава Богу, на земле хватает) сопровождался побочными явлениями, изобретениями и потешными случаями.

Идея неутомимого Кулябкина была проста по сути и, как водится, сложна в воплощении. “Раз учёные установили, что нефть образуется из органических остатков под сверхвысоком давлением, – рассуждал изобретатель, – то для меня самое главное создать такое давление. Болотная же грязь и тина – это органика нужного качества и количества, которой здесь как грязи”. Поэтому Матвей и трудился над созданием мощного пресса. Пробовал и механические рычаги, и гидравлику, и пневматику…

Поскольку собирал опытные образцы из подручных средств, используя мотоциклетные, автомобильные и тракторные двигатели, их оси и полуоси, то, ввиду низкого качества деталей и несовершенства конструкции, случались казусы. Так, однажды деревню накрыла такая пулемётная пальба, что даже глухой дед Евлампий встрепенулся, вспомнив войну. Гуси с утками взлетели и заметались в панике над центральной лужей. Коровы и бычки устроили корриду, разгоняя и круша всё живое и неживое на своём пути. Петухи решили, что наступает утро, и затеяли хоровое пение. У телятницы Меланьи преждевременно опоросилась свинья, а у бабы Степаниды взбесился кот-перестарок – стал кидаться на сучек. Весь этот переполох сопровождался грязевым фейерверком со стороны Клавдиного огорода. Оттуда, где разместился изобретатель, с околозвуковой скоростью на бреющем полёте стремительно неслись куски грязи правильной цилиндрической формы. Укрыв ровной чёрной полоской часть огорода, забор и дорогу, стрельба прекратилась – кончилось сырьё!

Село с неделю обсуждало происшествие, а последствия, связанные в основном со скотиньими стрессами, ощущались дольше: у петухов сбилось чувство времени и подсели голоса, гуси разучились летать… временно, а коровы справляли нужду так часто и густо, и такими неподъёмными блинами, что пришлось нанимать трактор у фермера из соседнего села для чистки улицы.

Первым пользу от Матвеевых изысканий усмотрел бывший колхозный скотник Филимон. Это было время послабления государственных вожжей и поощрения частной инициативы. Бросив колхоз, Филимон, кряжистый, хитроватый мужик, перевоплотился в кооператора и занялся разведением свиней. Он не раз приходил к Матвею и молча наблюдал, как работает “грязедавилка” Однажды пришёл со свинячьей ногой и предложил:

– Давай-ка, Матвей Иваныч, посмотрим, что будет, ежели на твоём устройстве сдавить свинину, ногу то есть. Интересно – что за пищевой продукт получится, а? По телевизору показывают, как мусор давят и получают полезные вещи. У тебя, вон, из грязи вот-вот солярка брызнет! Может и из этой костяшки с копытом новый толк будет?

Матвей внимательно рассмотрел ногу, понюхал её; покривил свой рот, пошевелил бровями и сказал:

– Тут давление нужно подобрать соответствующее. А то ведь и следа от твоей свинины не останется.

– Ну, так подбери. А то ведь пропадают кости и копыта зазря, а так продукт выйдет…

Поразмышляв немного (не хотелось отступать от главной цели – нефти) Матвей согласился. Вычистив рабочий стакан, куда помещал “сырьё”, уменьшив давление до минимума, стал пробовать. Уже первый результат обнадёжил: нога сплюснулась в тонкий, округлой формы блин. Филимон, не огорчаясь от неэстетичного вида “пищевого продукта”, взял его и понёс домой пробовать в приготовлении. Через некоторое время примчался обратно со сверкающими глазами и слипшимся, вспотевшим реденьким чубом.

– Получилось, Матюха, получилось! На пробуй, – сунул он Матвею ещё тёплый обжаренный кусок.

Кулинарное изделие напоминало свиную отбивную, хотя и несколько жестковатую.

– Что напоминает? – радовался как ребёнок Филимон. – Эти давленые ножки можно продавать как отбивные, что в пять раз дороже, чем просто ноги!

– Раз так… – пожимал плечами Матвей, дожёвывая кусок, – то… но у меня другая цель, – заартачился он.

– Не боись – я всё оплачу! Городи для меня установку: я ещё и не это давить буду!

Пришлось изобретателю отложить на время свои эксперименты и соорудить Филимону отдельный пресс. И дело у мужика пошло, но… ненадолго. У предприимчивого селянина возникли вскоре проблемы с потребителями его мясных сомнительных продуктов. Жадность подвела: начал прессовать свиней чуть ли не тушами, только и того что потрошеными, а так, с костями, и продавать как мясо высокой категории! Прицепились общество потребителей, санстанция, милиция… В общем, кончилось штрафом, а пахло тюрьмой! Филимон страдал не долго и стал давить… куриные ноги.

Ещё один случай был связан с удобрениями…

Приметили селяне, что на земле возле Матвеевой мастерской, куда попадали грязевые образцы экспериментов, бурно росло всё: бурьяны, лопухи, картошка, пшеница, подсолнухи и другие культурные и не очень растения, семена которых имели неосторожность сюда залететь. Причём отличались такими размерами, что хоть на выставку в Париж вези. Так, “грязевым” лопухом Адам закрыл бы себя целиком, а не только интимные места, а на подсолнухи пацаны-дошкольники лазили как на тополя. Картошка достигала размера ядер времён крымской войны, а одну тыкву не могли поднять трое мужиков!

Тогда и договорился с Матвеем хозяйственный Панкрат – упитанный, квадратного вида мужик средних лет – на предмет приобретения отходов “нефтяной” установки для удобрения огорода. Кулябкин, естественно, не возражал: зачем накапливать лишнюю грязь у дома. Примеру Панкрата остальные селяне следовать не поспешили, в силу природной крестьянской подозрительности ко всему новому. И, как оказалось, правильно сделали.

На огороде у Панкрата выросло такое, что не только Квашеное, но и из соседних сёл приходили смотреть! Когда же пришло время собирать урожай и пробовать созревшие овощи, тут и пошли неприятности. Пока оно, то есть помидор, огурец, картошка и иже с ними, было маленькое, то некоторые недостатки вкуса Панкрат списывал на недозрелость. А теперь, когда дозрело, стало отдавать пропавшими яйцами или, на худой конец, горелой резиной с оттенками запаха болотной тины. Как ни старался скрыть Панкрат свой промах, но каждому в селе хотелось попробовать огурец, напоминающий позеленевшее бревно от спиленной ольхи. Или помидор, который разрезали как приличный арбуз и ели скибками. Тут и донюхались и досмаковались, чем пахнут Панкратовы феноменальные продукты! Потешались долго. Лишь огороднику-экспериментатору было не до смеха, а жаловаться на Матвея не с руки было…

И вот, однажды многолетние титанические усилия дали первый обнадёживающий результат! Из желоба установки потекла грязно-зелёная вязкая жидкость с противным, но характерным резиновым запахом. У Матвея сердце прыгнуло к горлу, дыхание перехватило, и он даже присел на корточки, вытирая холодный пот. Потом дрожащими руками отлил жидкость в банку и поднёс спичку: хлопок – и дымчатые, серые струи взвились вверх! Это было ещё не пламя, а дым от тления, но реакция окисления была на лицо!

“Неужели получилось?” – с улыбкой человека, пережившего реанимацию и вновь увидевшего белый свет, Кулябкин ещё долго любовался и насыщался вонючим дымом…

В этот торжественный для Матвея момент, вернее в период переваривания торжества разума над силами природы, посетил затерянное село, совершенно случайно (сбился с дороги) некий господин.

Глава 5. Бандитский след. Раскрутка одной из версий

Сизов задержался дома, что было не характерно для него. Задержка была вызвана необходимостью поездки в мэрию, а там, как известно, приёмные мероприятия начинались с девяти утра в лучшем случае. Жил Гордей в спальном районе города в двухкомнатной “хрущёвке”, на втором этаже, с приёмной матерью, Светланой Ивановной.

Да, очень давно, когда она только начинала партийную карьеру в обкоме, зашла как-то по делу в детскую комнату милиции. Попала в момент доставки группы “неприсмотренных” детей, отловленных на вокзале как бродячих щенят. Невольно задержалась на время допроса, который проводила усталая, но участливая девушка-инспектор. Внимание “стальной большевички” привлёк мальчик, выделяющийся среди остальных “зверят” внутренним достоинством и умными глазами. Вскоре выяснилось, что мальчик одинок, как былинка в чистом поле. В те времена Светлана Ивановна была безнадёжно влюблена в секретаря обкома Бургорода, крупного, с широким партийным лбом красавца мужчину. Безнадёжность обусловливалась высоким положением “тайно возлюбленного” и его женитьбой на дочери секретаря соседнего крайкома! Поскольку других претендентов на своё сердце Светлана не признавала, то с надвигающимся одиночеством смирилась загодя. Однако, детей любила. Такое сочетание обстоятельств в личной жизни и натолкнуло на мысль – приютить в своём сердце и доме малолетнего Гордея Сизова, ведущего бродячий образ жизни.

Мальчик оценил поступок Светланы Ивановны и много хлопот не доставлял: вёл себя примерно, учился на устойчивое “хорошо”. После школы поступил и закончил юридический факультет. Бывшая большевичка, выйдя на заслуженный отдых, посвятила себя домашнему хозяйству и приёмному сыну, семейная жизнь у которого не сложилась. Об этом Гордей не любил ни вспоминать, ни говорить. Единственное, что постоянно напоминало об отрезке семейной жизни – дочь. Она выросла без него с чужим человеком, выучилась, обзавелась семьёй, родила девочку. Несмотря на развод родителей, родного отца не забывала и иногда (по торжественным случаям) приезжала в гости, иногда звала к себе, постоянно слала открытки к Новому году и дню милиции.

Светлана Ивановна по-своему любила неродного сына. Его семейные неудачи воспринимала остро. Выйдя на пенсию, самостоятельно покинула партийные ряды и из активной атеистки превратилась в глубоко верующего человека, к чему пыталась склонить и Гордея. И хотя тот относился к её новым устремлениям иронически (помнил её активное партийное прошлое), но Библию читать начал… недавно. Даже в новую церковь, построенную недалеко от их дома, наведывался, в особенности, когда одолевала душевная усталость.

За годы жизни после развода, у Гордея сложились своеобразные отношения с мачехой. Светлана Ивановна относилась к профессии следователя скептически (считала, что Гордей способен на большее), но с уважением. В работу пасынка не вмешивалась, но общие, принципиальные наставления любила высказывать, вроде: “искать чёрную кошку в тёмной комнате можно… если свет включить” или “утро надо хвалить вечером… хорошо подумавши” и т.д. Гордей невольно прислушивался к этим высказываниям, отмечая их житейскую мудрость и полезность.

По вечерам за чаем, они любили поговорить на самые разные темы, которые сводились, в конце концов, к социалистическому прошлому, религии и Гордеевой работе, то есть к растущему криминалу.

– Тебе надо обязательно сходить на спектакль Московского театра сатиры, посетившего наш старинный город, – советовала Светлана Ивановна пасынку во время завтрака: – Юмор при твоей работе как контрастный душ: успокаивает нервы, вселяет оптимизм и просветляет голову.

– Не сейчас, маман, – отвечал Гордей, старательно пережёвывая кусочек котлеты, – интересное дельце заваривается. Сначала казалось, говоря твоим языком, что это домашний котёнок, но мне сдаётся, что это даже не дикий котяра, а какой-то тигрище из индийских джунглей.

– Тем более, – поддержала тон женщина, – со зверями водиться, главное, душу сохранить, самому зверем не стать, а юмор…

В этот момент раздался звонок телефона. Гордей не спеша поднялся и, размышляя, кто бы это мог звонить с утра, направился в прихожую.

– Капитан Сизов? – раздался без приветствий напряжённый голос Пужаного

– Он самый.

– Надеюсь, ты уже готов к труду?

– Заканчиваю завтрак и еду в мэрию. Думаю прояснить некоторые вопросы, в частности, по Нилу Сироткину. Он человек достаточно известный… – начал сухо докладывать Сизов и тут же спросил: – Что-то случилось?

– Час назад машина ГАИ, возвращаясь с дежурства на топинском посту, в двадцати километрах от Бургорода обнаружила на обочине автомобиль с телом мужчины. При нём найдены документы на имя Сироткина Нила Захаровича!

– Неужели наш Сироткин?

– Наш… Боюсь, – голос полковника ещё больше напрягся, – твоё интуитивное предположение о криминальном характере этого дачного происшествия с Задией – небезосновательно. Так что отложи мэрию, хватай за шкирку Бытина и дуй за город. Машину возьми у Зыбина… Да, слишком не фантазируй, не афишируй и не раздувай. Скажи своему корреспонденту Точилиной, чтобы не спешила оповещать в прессе. Ясно?

– Так точно… товарищ полковник… – ответил Гордей, почему-то никак не обрадовавшись такому повороту.

Смерть людей воспринимал болезненно, несмотря на годы службы в угрозыске. Даже изменение отношения начальника к его “бытовухе” не обрадовало, хотя подспудно было приятно за своё предчувствие.

В бизнес Нил Сироткин пришёл случайно…

Рабоче-крестьянское происхождение предопределяло его будущее со школьной скамьи. Отец – потомственный рабочий, токарь центральных механических мастерских, а мать – банщица с юных лет в том же рабочем месте (где и познакомилась с будущим супругом). Ремесленное училище ( расположенное, кстати, недалеко от их пятиэтажки), казалось, было построено специально для детей семейства Сироткиных – троих мальчиков и девочки. Однако у Нила, похоже со времён крепостного права, где-то затерялся барский ген и его потянуло в иную сторону – в университет!

Когда однажды, во время ужина, Нил объявил родителям, что поступил на дневное отделение местного университета и хочет выучиться на экономиста, у отца задёргалась мохнатая бровь над левым глазом, а травмированная правая рука подпрыгнула на столе, словно ужаленная сетевым током. Мать выпустила из рук все тарелки, которые только вымыла; старшая сестра почему-то заплакала, а меньшие братья-близнецы чуть не подавились, глотая квас. Шоковая заминка доилась не долго и вскоре все восторгались, не скрывая чувств, кроме Нила, который только устало улыбался.

Об истинной причине такого поворота своей судьбы знал только Нил. Причина явилась в образе белокурой соученицы Даше Бергер, девочке с длинной косой, серыми восхитительными очами и быстрыми, непоседливыми ножками. В Дашу Нил влюбился с восьмого класса, когда её посадили напротив. Любовь свою тщательно скрывал, постоянно демонстрируя безразличное, даже негативное отношение к шустрой девчонке. Та отвечала тем же, окружив себя кавалерами со старших классов.

Когда в десятом, выпускном, классе Даша гордо объявила на перемене, что будет поступать учиться на экономический факультет бургородского университета, Нил испытал маленький стресс: будущему слесарю-механику не светила любовь и расположение дипломированного экономиста! И тут о себе дал знать барский ген, который, в совокупности с напористым пролетарским, благословил влюблённого парня на трудовой подвиг: подготовку и сдачу экзаменов в то же учебное заведение.

Подвиг состоялся и парень стал студентом. Поклонников у Даши в университете только прибавилось. Давно зная про Нилову любовь, она играла с ним как с пластмассовым Карлсоном в детстве: то спать уложит, то разбудит. Постепенно Нил понял, что избалованную мужским вниманием девушку можно привлечь только дорогими поступками, такими как: дарение золотых украшений, дефицитной французской парфюмерии; походы в престижные рестораны, клубы и иные увеселительные заведения. Но где взять столько “финансовых средств”? Разгрузка вагонов, рытьё канав и колодцев, рубка дров – все эти студенческие подработки вопрос в корне не решали.

Тут и помог новый дружок Пашка Лотов.

Это был невысокий, полноватый парень с добродушным лицом и наметившейся плешью на вытянутой, как астраханский арбуз, ушастой голове. Паша учился и жил непринуждённо легко. Глядя на него, казалось, что слова: “житейские сложности”, “проблемы”, прилепившееся из английской лексики, и иные словеса, отражающие тяготы человеческого бытия, придумали в глубокой древности, где-нибудь в раннем палеолите, и забыли отменить. В течение семестра Пашу почти не видели на занятиях. Когда же подходила сессия и студенческая масса напоминала солдат первой мировой во время неудачного наступления: все куда-то бегут, глаза горят лихорадкой и безумством, а в руках книги и конспекты наперевес – Паша без суеты доставал у прилежных студентов нужные конспекты и сдавал лабораторные, зачёты и экзамены в срок с твёрдой оценкой “удовлетворительно”. В любой компании он был её душой и телом, так как знал множество анекдотов, пел под гитару, самозабвенно танцевал и в меру потреблял спиртное. Нил же отличался твёрдокаменным упорством, много говорить не любил, чем, очевидно, и привлёк внимание оборотистого парня.

В последнее время Паша превратился в снабженца студентов дефицитными продуктами, в основном консервированного вида: рыба, мясо всех сортов, завтраки, каши и т.д. Причём продавал их не дорого.

Однажды он попросил Нила, с которым жили в одной комнате общежития, помочь доставить товар. Отказать “великому” Лотову было невозможно! Взяв огромные сумки-баулы, они поехали в Москву. Благополучно "затарились” консервами на каком-то отдалённом, огороженном бетонным забором, строго охраняемом складе и вернулись в Бургород. Тут и поразила Нила разница в цене приобретения и реализации товара. Прикинув расходы на поездку и доход от продажи, он обомлел! “Навар” получался такой, что даже учиться расхотелось, а в глазах замаячила Дашенька в роскошных одеждах, бриллиантах, золоте и в его объятиях на сиденье дорогой иномарки.

Консервы и стали первой ступенькой деловой карьеры Сироткина. “Делание” денег так захватило парня, что даже Даша отступила в сторону, а учёбу забросил. Довольно быстро заработал стартовый капитал и переключился на бытовую технику: телевизоры, холодильники, стиральные машины… Пашка Лотов остался на продуктах и только диву давался:

– Хваткий ты оказался мужик! Однако, учёбу бросаешь зря… Как она жизнь ёщё повернётся?

– Ничего не зря, – горячо отвечал Нил, – заработаю деньги и потом доучусь… если понадобится. А время терять жаль – это же деньги!

О том, что бросил университет, родителям сказал не сразу: побоялся за их психическое и физическое здоровье. Так как Нил в семье почитался собственным святым, то ему никто лишних вопросов не задавал. Но не прошло и года, как его деловые успехи стали видны даже подслеповатому отцу. А ещё через время, Нил стал владельцем оптовых складов, магазинов и иных торговых предприятий. Построил особняк на окраине города в элитной “деревне”, купил для мелких нужд дачу и пару иномарок. Хотел родителей забрать к себе, в дом-коттедж, или на дачу (обещал провести туда газ и воду), или купить им квартиру получше, но отец упёрся:

– Буржуйская жизнь не по мне! Спасибо, конечно, сынок, но уж мы с матушкой как-нибудь по-стариковски доживём в родной квартире. Сестре и братьям – помоги, конечно, если можешь.

Что-то пугало старика, о чём он высказаться не мог. Не совмещалось с его пролетарским коммунистическим сознанием неожиданное богатство сына. Не мог поверить, что можно честно заработать большие деньги. Отказ отца Нила не огорчил. “Пусть привыкает! – подумал он. – Время пройдёт – заберу стариков к себе без их согласия”. В этот период времени его захватила новая “бизнесовая” идея – земля!

Всю дорогу, пока ехали на место, где нашли тело Сироткина, Сизов был молчалив, возможно потому, что сидел с водителем. Аня и Бытин разместились в кузове и живо обсуждали новость.

– Если смерть друга Задии – убийство, то Пужаному придётся добавить нам людей, потому как дело принимает опасный поворот! – отдуваясь, степенно говорил Бытин. – А то и передать другим, более опытным в таких делах следователям. У нас… – он опасливо глянул в сторону кабины – в последнее время одни бытовые огородно-ягодные приключения…

– Во-первых, я уверена на все сто, что это убийство, а во-вторых, насколько мне известно, отдел завален нераскрытыми преступлениями и, как вы говорите, “опытные в таких делах следователи” со своим хотя бы разобрались! – горячо вступилась Аня. – Не говоря уже о том, что наш непосредственный начальник (она уже считала Сизова своим начальником) и не такие дела раскрывал…

– Не знаю, не слышал: с Сизовым работаю недавно.

– Мог бы и поинтересоваться…

– А ты что-то знаешь?

– А как же!

– Ну так просвети, пока будем ехать.

И Аня коротко, но мастерски художественно (журналист как-никак), рассказала историю расследования Сизовым довольно примечательного преступления. Такие рассказы она выуживала из Гордея, когда приходила к нему в гости на чай, что незаметно и естественно становилось традицией.

…На поминках некоего дедушки Саввы повесился его внук, Костя Хрумов. Как водится, Пужаный послал Сизова на место драмы подтвердить версию самоубийства и закрыть дело. Поначалу картина вырисовывалась ясная и понятная: преданный внук Костя так любил деда, что не перенёс его смерти. Об этом говорили соседи и даже родной сын почившего деда, Костин дядя, некто Фёдор Петрович. Но дотошный Гордей, следуя своему денуктивному методу, старательно собрал на месте трагедии показания и факты, характеризующие психологическую сторону происшедшего, и записал в свой блокнот больше и подробнее, чем отобразил в официальных протоколах допросов.

Первое, что вызвало его подозрение – очень пышные и несколько нескучные похороны деда. Костин суицид не только не намечался, а скорее наоборот! Один из участников тризны, кряжистый дед Андрон, друг покойного Саввы, дыхнув сочным перегаром, высказался Сизову по секрету:

– Молодёжь ноне пошла демократическая, не наша какая-то. Раньше за любимым родственником, не ко времени почившим, плакали, надрывались рыданиями. Этот же внук – о покойниках плохо не говорят, прости меня Господи! – дед шустро перекрестился, – напился как боров и так и норовил то песню затянуть, то в пляс пуститься. Мы тут со стариками притомились его урезонивать…

– Вы хотите сказать, что Костя, подвыпив, стал забывать о постигшем его горе?

– Ну, это вам разбираться сподручнее – на то вы и милиция, – замялся дед, – а мы, по-стариковски, новые обычаи не приемлем…

Второе, – внезапное появления Фёдора Петровича, дяди Кости, которого давно считали пропавшим. Его появление больше всего поразило племянника. Вначале Костя так обрадовался, что минут десять лил слёзы умиления на плече у нашедшегося родственника. Потом он вдруг прекратил рыдания, безумным взглядом осмотрел дядю и, скривив рот, заскрежетал зубами. Лицо побледнело, будто у привидения, каких показывают в американских “ужастиках”. Такие изменения в поведении горемыки все восприняли, как отголоски противоречивого столкновения горя и счастья, окрашенного выпитым “не в меру”.

Третье, – обгоревший клочок бумаги, найденный в мусорном ведре на кухне и ополовиненная бутылка бальзама в кухонном столе.

Добавило сомнений и показания пенсионеров о странном появлении цыганки во дворе и её настойчивое приставание к деду Савве, что случилось за несколько дней до его смерти. Странность состояла в том, что цыган в Бургороде не видели с начала перестройки. Что там нагадала цыганка не известно, но только Савва так разволновался, что домой его еле довели. Потом он слёг… и умер от гипертонического криза.

Дед Андрон (видимо питал неприязнь к Косте) также показал, что внук стал горячо любить деда Савву недавно… после кончины, а до этого частенько пререкался с ним, даже поругивал нецензурными словами.

Собрав воедино все факты, Сизов делает вывод, причём подкреплённый доказательствами: Савву сгубил внук Костя Хрумов! чтобы завладеть дедовым наследством, доставшимся от богатенького брата-австралийца. Когда неожиданно появился родной сын Саввы, Фёдор Петрович как прямой наследник, то Костя не вынес потрясения…

– А как же до такого додумался Гордей Никодимыч? – удивился Бытин. – Версия, конечно, имеет право быть, но… каковы доказательства. По-моему, ты не всё пояснила.

– Точно, – коварно усмехнулась Аня, качнувшись на повороте. – Обгоревший листок бумаги оказался телеграммой, извещавшей Савву, что он является единственным наследником богатого австралийского родственника, а недопитая бутылка бальзама – средство для повышения давления соответствующим больным. Цыганку Гордей нашёл и “доверительно” у неё выпытал о том, что нагадала она скорую смерть клиенту преклонного возраста по денежной просьбе некоего молодого человека. Ну, а доза бальзама… поспособствовала. В общем, типичная психология наследственного синдрома.

– Ловко! – восхитился Аксён. – Молодец Никодимыч! Да и ты литературно пересказала, надо отметить.

– То-то, – картинно подняла нос Аня. – Учусь, а то образование моё не совсем качественное, как оказалось…

В это время раздался резанувший по сердцу скрип тормозов и УАЗик приемлемо плавно остановился.

Они приехали практически первыми, если не считать машин ГАИ. В обычной очерёдности вылезли из автомобиля, поприветствовали рослого лейтенанта-автоинспектора, и Сизов немедленно приступил к детальному опросу “гаишников” и осмотру автомобиля с телом. Вскоре подъехали остальные службы: эксперты, врачи, автомобиль-эвакуатор.

Сироткин сидел на сиденье, склонив голову, и словно спал… У Гордея, когда заглянул в автомобиль, создавалось впечатление, что парня убили ударом по затылку, на что указывала запёкшаяся кровь на голове и её струйка на шее. Впрочем, эксперты настойчиво попросили не мешать и Сизов занялся прилегающей местностью.

Мимо по шоссе, слегка притормаживая, сплошным потоком неслись автомобили. Солнце уже поднялось высоко и припекало. Запахи, настоянные на лесных травах, земле и древесине, смешанные с разогретым асфальтом и выхлопными газами, лезли в ноздри своеобразной, въедливой смесью. “Махнуть бы покупаться, да надышаться чистым воздухом, а то скоро середина лета, а я и водички речной не пробовал, и солнца ясного не испытывал”, – мелькнуло в голове у Гордея, когда он отдалился от “Мэрса” Сироткина, рассматривая как бы целиком со стороны картину трагического происшествия. В отдалении, переговариваясь между собой, за ним двигались Аня и Аксён.

“Итак, – думал Гордей, осмысливая первые факты – судя по следам колёс, возле машины Сироткина были ещё две. Одна из них “гаишная”, а другая неизвестная. Это могла быть проезжающая мимо машина, водитель которой почему-то полюбопытствовал в отношении “Мэрса”, стоящего одиноко на обочине. Или автомобиль с убийцей?… Тогда, как ему удалось ударить человека чем-то тяжёлым по затылку? Удобнее это сделать в автомобиле, хотя тоже не просто… спинка с подголовником, например, может помешать… Возможно, убийца ехал с Нилом, а затем ушёл пешком? – раздумывая, Гордей остановился. – …Был одет Сироткин в одежду больше подходящую для охоты. Резиновые высокие сапоги, помещённые в брезентовый мешок, и содержимое рюкзака, найденного в багажнике: охотничий топорик, нож с широким лезвием и красивой рукоятью в виде волчьей головы, верёвка и другая мелочь – подтверждали последнее. Однако ружья не нашли… В рюкзаке явно рылись…”

– Ну что там у вас? – окликнул он своих помощников. – Нашли что-нибудь?

– Ничего! – звонко крикнула Аня, замахав рукой. – Мы свою часть уже обошли.

Сизов нахмурился, ещё раз осмотрелся вокруг и пошёл к дороге. Решил сам пройтись за Бытиным и Аней – вдруг что пропустили. “Если убийца был на автомобиле, то Сироткин наверняка бы вышел ему навстречу… Возможно, убийца был не один… Ударили по голове и усадили в машину? ” Ход рассуждений прервала Аня, которая далеко ушла вперёд по обочине внимательно её разглядывая.

– Гордей Никодимыч! Есть следы!

Сизов встрепенулся и заспешил к девушке. Метрах в ста от места происшествия отчётливо были видны следы обуви, точнее, сапог. На них бы можно было не обратить внимание, если бы не характерная петля их пути: с асфальта на обочину и, через десяток шагов, опять на асфальт. А, главное, Сизов узнал рисунок подошвы, с которой уже сняли отпечатки возле “Мэрса” и на противоположной стороне дороги.

– Значит убийца был вместе с Сироткиным и, пройдя по асфальту, уехал на “попутке”, – задумчиво глядя на Аню, сказал Сизов и добавил: – А ты молодец, обскакала сержанта. Только не зазнавайся. Ему сейчас тяжко: опять завтракал наспех, а перекусить некогда было.

Эти слова Сизов уже обращал к подошедшему Аксёну. То не обиделся и поддержал тему:

– Найденные следы – это удача, которую не грех и обмыть… в смысле объесть, как вы считаете, господа-сыщики?

– А имеется, что объедать? – засмеялась довольная удачным для себя началом дня Аня.

– А то как же! – напыжился Бытин. – Айда к машине…

Сизов окинул прощальным взглядом дорогу и вдруг засуетился, вышел на асфальт, присел и стал внимательно рассматривать отпечатки обуви… “Характерный след, – отметил он. – Но где же орудие убийства и как удалось нанести смертельный удар в таком неудобном месте как салон автомобиля? Размахнуться сложно и сиденье с подголовником мешает…”. Гордей выпрямился и потянулся в карман за леденцом: процесс наслаждения сладким продуктом успокаивал и настраивал на правильный ход мыслей. Он обернулся и увидел, что работа на месте преступления подошла к концу: тело на носилках поместили в “Скорую”, автомобиль погрузили в эвакуатор, машины ГАИ уже запыхтели своими глушителями, готовясь уезжать.

Гордей не стал спешить и ещё раз полез в придорожные кусты. Бытин выражал нетерпение, Аня делала пометки в блокноте, одна машина ГАИ уже отъехала, когда настойчивость следователя была вознаграждена: в ложбине за кустами лежал красный кирпич, типа клинкер. В этом месте он выглядел совершенно неестественно. Сизов поднял подозрительный предмет, внимательно осмотрел его и холодно усмехнулся…

Став в Бургороде владельцем сети магазинов и оптовых складов (пусть и мелких), Нил устремил свой взгляд к земле, как к классически прибыльному вложению денег. И ситуация способствовала. Парламент принял закон о земле, разрешающий её куплю-продажу, а в городе нарастал строительный бум. Вот здесь и сошлись интересы преуспевающего молодого бизнесмена и не менее предприимчивого государственного служащего, зама мэра, Задии Кима Вагановича. К тому времени, после победы на выборах мэра Лазаря Петровича Брехтича, регионального лидера набирающей силу партии “Крест и воля” (местные остряки называли её “Крест на воле”), Ким Ваганович, как доверенное лицо победителя, стал влиятельным человеком. Курируя земельные вопросы, он усиленно искал помощника в этом “доллароносном’ деле. Поскольку, как говорится, на ловца зверь всегда прибежит, то на одном из торжеств, где присутствовала деловая элита города, Нил “случайно” познакомился с Задией. Потом был “скромный” подарок ко дню рождения, затем совместная охота, далее другие небедные и нескучные мероприятия… Так дружба и завязалась.

Её результаты не замедлили сказаться. Нил организовал несколько строительных фирм, которые ничего не строили, а только приобретали по льготным ценам землю, якобы для “социального строительства”, а потом её или сдавали в аренду, или недурно продавали. На этом поприще, правда, случались промахи, обусловленные действием закона “потери бдительности” или как говорят народные острословы “на всякую хитрую задницу всегда найдётся свой ловкач”.

Как-то погожим весенним днём, когда вместе с предвыборными речами отзвенели ручьи тающих снегов, в офис Нила зашёл в безупречном деловом костюме и в непроницаемых очках энергичный молодой мужчина. Секретаршу Милочку он сходу покорил букетиком тюльпанов и белозубой улыбкой преуспевающего человека, поэтому легко проник в кабинет начальника. Представившись Нилу, который спешил по важным делам и потому собирался возмутиться неожиданным вторжением, генеральным директором московской строительной корпорации “Европа-Азия-центр”, молодой человек вскоре покорил и Сироткина.

Звали гендиректора столичной фирмы Георгием Лаппшакяном. Он предложил такие выгодные условие в деле строительства жилья для имеющих кое-какие деньги жителей Бургорода, что у Нила сладко застучало в обоих висках, обдало жаром предчувствия наживы и пересохло во рту. От него требовалась земля под строительство и обеспечение отсутствия контроля со стороны властей, а взамен предлагался приличный процент от инвестируемой “жаждущими” суммы:

– Мы, дорогой Нил Захарович, – говорил Георгий с лёгким горным акцентом, – как и положено солидной фирме предварительно прозондировали почву в вашем почтенном городе и установили, что Вы в вопросах земли один из самых знающих людей Бургорода! Поэтому предлагаю объединить наши возможности, с целью удовлетворения людей в решении жилищной проблемы и нашего с вами естественного желания – заработать немного денег.

– Принципиально я не против, – осторожно ответил Нил, – но нужно несколько дней на проработку предложения. Такие дела с кондачка не решаются как вы понимаете!

– Без проблем! – сверкнул рядом белых зубов Лапшакян. – Недели вам хватит?

– Достаточно, я думаю. Если определюсь раньше, как с Вами связаться или где найти?

– Запишите мой мобильный телефон.

Закончив переговоры, Георгий откланялся и также энергично удалился, успев поцеловать ручку секретарше. Нил сразу же связался с Кимом Вагановичем. Они оперативно встретились и обсудили назревающую сделку. Успешный карьерный рост притупил бдительность Задии, как и Нила, и они, понимая неофициальность всего предприятия, тем не менее не стали вдаваться в детали и сдали строительному концерну в аренду землю в престижном районе. Помогли и в рекламе нужного и полезного строительства.

Через месяц получили первую сумму, по меркам большого бизнеса незначительную, но… это же только начало! Главное – “процесс пошёл”, как сказал классик развала СССР. Задия, потонув в личных, иногда государственных делах, даже подзабыл про поворотливых горцев-москвичей. И только Нил через полгода засуетился: стройка на выделенных площадках никак не поднималась выше почерневших деревянных заборов. Когда же появились первые пикеты заволновавшихся инвесторов концерна, вложивших последние гроши, с добавлением занятых, заложенных и взятых в кредит, то Нил почувствовал резкий запах афёры. Он попытался связаться с Лапшакяном, но телефон стойко молчал. Поехал в офис. Охрана была не в курсе, где начальство, а помощница Георгия, симпатичная, с ярко-красной копной волос девица, только разводила руками и успокаивала:

– Георгий Георгиевич скоро будут, так как временно уехали в Москву решать вопросы с евроматериалами для строительства.

Только теперь Нил кинулся проверять имеющиеся бумаги, да и сам концерн “Европа-Азия –центр”. “Слава Богу! – вытирая холодный пот со всего лица, мысленно молился Сироткин, что всё оформлено через подставную фирму: можно концы обрубать. Как же это я влип?”

Оказалось, что концерн похожий есть, но только “Европа-центр”. Бумаги, которые представил Лапшакян – липовые. Печати поддельные и т.д. Не сообщив пока ничего о своём прозрении Задии, Сироткин прикрыл подставную фирму ( которая была оформлена на старика, давно умершего) и сделал вид, что ничего не слышал о “социально-ориентированных” столичных строителях.

Был, конечно, скандал, расследование, но Задия отвёл угрозу от своего партнёра. Тем более, что они-то единственные, в отличие от “инвесторов”, остались не в накладе: что-то заработали…

После ухода из института, Нил стал забывать свою первую любовь, Дашу. Он так увлёкся бизнесом, что всякие отношения с девушками отодвинул в сторону. Однако мужское начало брало своё и, когда заметно разбогател и его положение как делового человека стабилизировалось, стал осматриваться по сторонам. Одной из первых девушек, с которой решил развлечься, а потом и использовать в своих меркантильных целях, стала яркая “асфальтовая” блондинка, Нинель.

Вначале, она очень понравилась Нилу и своим сексуальным умением, и трудолюбием, и образованностью. У него даже серьёзные планы на будущее возникли. “Может жениться? Хоть и путана, но Нинель всем хороша, можно сказать, мечта для любого мужика, – однажды думал Нил по дороге на дачу. – Такая жена станет неплохим подспорьем в работе. Одному тянуть лямку всё же скучновато и тяжко. А вдвоём…”

Может и повернулась бы судьба Сироткина по-другому, да случилось выгодное предложение с консервным заводом.

– Завод дышит на ладан! – говорил азартно Задия, которого Нил подвозил домой после ресторана, где обмывали чьё-то повышение.

Государственный “БМВ” самого Кима ехал сзади вместе с телохранителями.

– Но Брехтич уже положил свой глаз и волосатую лапу на этот лакомый кусочек. Банкротство-то липовое и при правильной организации и небольшой дозе финансовых вливаний завод не только задышит, а заревёт!

Зам мэра вертел указательным пальцем, наслаждаясь свей осведомлённостью и значимостью.

– Вот ты и подумай, – продолжал вальяжно развалившись на сиденье Задия, – как ублажить мэра, чтобы он отдал завод тебе, а не своему протеже. Могу бесплатно подкинуть идею,: Брехтич неровно дышит при виде привлекательных молоденьких девочек. А если они ещё и раскомплексованные!…

– Подумаем, шеф, – пообещал Нил, прикидывая вариант с Нинель.

Она правильно поняла своего возлюбленного и сыграла немаловажную роль в приобретении Сироткиным вожделенного предприятия. Потом он давал ей другие аналогичные поручения, а затем ему приглянулась другая блондинка, потом третья… жгучая брюнетка и так далее…

Уже заметно вечерело, когда Сизов вошёл в двери своей квартиры. Светлана Ивановна встретила его с привычной укоризной и лёгким ворчанием, не окрашенным оригинальностью в отношении любого работника милиции:

– Я вот всё думаю, когда же начнут оплачивать твои переработанные часы. Такая изнурительная ответственная работа и такая низкая зарплата! Только настоящие энтузиасты, фанаты своей профессии могут выносить такую несправедливость.

– А я и есть фанат, маман, – сняв туфли, бегло глянув в зеркало, висящее в прихожей, устало оправдывался Гордей. – Ты вот лучше поясни мне, как начинающему примерному христианину, почему Бог Яхве наказал евреев за такое естественное желание, как выпить воды и подкрепиться хоть чем-нибудь после странствий по пустыне при исходе из Египта? Вот никак в толк не возьму: где здесь неверие в силу Бога? Или нужно было умереть от жажды и голода и тем самым доказать свою преданность Яхве?

Гордей всегда ловко переключал сознание мачехи на библейские темы, чтобы унять её чрезмерную озабоченность его работой. Приём сработал безотказно! Пока он переодевался, мыл руки и причёсывался, Светлана Ивановна горячо объясняла, в чём ошибочность рассуждений Гордея относительно этого библейского эпизода.

– А то как же, – горячилась она, – они ведь стали роптать на самого Бога, что, мол, завёл их в пустыню, обещал избавление от египетского рабства.... А надо было не роптать, не хаять господа, а усердно молиться, прославлять деяния его…

Гордей старался сосредоточиться и уловить нить рассуждений мачехи. Однако голова была занята мыслями о Сироткине и Задии. Когда закончил привычные процедуры и направился на кухню, раздался звонок в дверь. “А вот и Аня”, – умиротворённо -подумал он. Опережая Гордея, Светлана Ивановна, которая уже стала привыкать к вечерним посещениям симпатичной журналистки, уже открывала входную дверь.

Приход девушки полностью изменил библейскую атмосферу вечера, и вскоре Аня и Гордей пили на кухне чай вдвоём. А Светлана Ивановна тактично ушла в зал смотреть по телевизору христианский канал КРТ.

Аня была хорошим слушателем. В такие моменты девушка крепилась без курева и лишь изредка выходила на балкон отдать дань вредной привычке. Она редко перебивала Сизова (только для уточнений) и все его рассказы записывала на компактный диктофон, старательно делая пометки в рабочем блокноте.

О вредности курения Гордей давно намекал Ане, и здесь следует рассказать особо, откуда у капитана появилась тяга к леденцам.

Случилось это несколько лет назад…

К тому времени Гордей имел солидный курительный стаж. Светлана Ивановна регулярно проводила воспитательные беседы, пытаясь убедить пасынка бросить пагубную привычку. Преуспела в этом мало. Очевидно сказалось неэффективность советских методов внушения в условиях растущего капитализма. И тут её посетила неожиданная мысль, навеянная новыми рыночными отношениями! Зашла она как-то в магазин и купила некое моющее средство. Получив чек от приветливой продавщицы, бывшая большевичка удивилась и только сейчас сообразила, что купила не то, дешёвое средство, которым пользовалась всегда, а дорогое! Раздумывая, как такое могло случиться, Светлана Ивановна пришла к выводу, что во всём виновата – реклама! Она-то, вездесущая, неумолимая, и натолкнула, как отучить сына от вредного занятия…

В воскресенье Светлана Ивановна предложила Гордею прогуляться и заодно познакомиться с интересным человеком. Заинтригованный сынок не возражал, и они отправились в соседний двор. Очень скоро подошли к скамейке, на которой сидел, согнувшись, окутанный облаком дыма старик. Его ноги укрывала цветастая тряпка, а рядом стояла колясочка. Тут только, вблизи, Гордей рассмотрел, что человек без ног! Светлана Ивановна учтиво с ним поздоровалась по имени отчеству, Клим Потапович, справилась о делах.

Старик натужно откашлялся, сплюнул в сторону и поднял слезящиеся глаза. Оказалось, что он вовсе и не старик, может, лет под сорок. Старили его, особенно издалека, цвет лица, серый с земляным оттенком, и дрожащая рука с сигаретой.

– У вас, говорят, уникальный опыт курения? – почтительно начала Светлана Ивановна. – Поделитесь, если можно!

Клим Потапович, очевидно, уже был знаком с мачехой Гордея, поэтому поморгал глазами, вытер глаза свободной рукой и ответил хрипло, но оживлённо:

– Как сказал когда-то артист Тарапунька: “…ходить, курить и пить я начал одновременно” А если честно, то я не помню, когда начал смолить эту заразу!

Клим с ненавистью глянул на сигарету, тут же сунул её в рот и глубоко затянулся. Выпустил замысловатые кольца дыма, вновь откашлялся и продолжил с горечью:

– От неё и пострадал…

Он приподнял тряпку, демонстрируя остатки ног.

– Сосуды забились от курева, началась гангрена, вот и оттяпали… – горестно скривился Клим. – Врачи запретили курить, да не могу… Как день не покурю – в голове круговерть начинается, во рту сохнет, спать не могу…

Он ещё долго рассказывал о своих болячках, а Светлана Ивановна многозначительно поглядывала на пасынка и незаметно толкала его в бок: смотри, мол, на жертву неуёмной страсти к табаку! И ты не застрахован от такого исхода. Гордей пожимал плечами, понятливо улыбался и согласно качал головой. На этом антиреклама курения закончилась.

Когда шли назад, живо обсуждали увиденное. Гордей пообещал подумать и наметить программу выхода из курительной зависимости. Прошло некоторое время. Он стал забывать о своём обещании… Как-то в обед заскочил домой и услышал в соседнем дворе похоронный марш! Неосознанно остановился, задумался и медленно пошёл на траурные звуки. Успел вовремя: мимо него уже проносили гроб, в котором Гордей разглядел характерный нос и подбородок Клима Потаповича… Пораженный увиденным думал не долго – подошёл к мусорному баку и выбросил только что начатую пачку “Кэмэл”. Решительно встряхнулся и направился в магазин. Оттуда вышел с пакетом леденцов фабрики “Божья коровка”…

В этот раз Гордей собрался заняться с Аней не воспоминаниями славного прошлого, а поразмышлять над собранными фактами и показаниями свидетелей по делу “сошествия Задии”. Неформальная домашняя обстановка вполне способствовала плодотворному, спокойному ходу мыслей. Тем более, как собеседник, Аня могла и дельное высказать.

– Давай-ка мы, Анечка, не будем сегодня будоражить прошлые деяния, а попробуем подвести кое-какие итоги нашего теперешнего расследования. Не возражаешь?

– Наоборот! – загорелись глаза у Ани. – Очень интересно выслушать Вас лично, а то всё Бытин, да Бытин. Вы же только мимоходом…

– Тогда слушай и не стесняйся поправлять… Как мы установили из показаний прислуги Задии, он и Сироткин последний год активно общались. Все сходятся, что их объединила страсть к охоте. Разница в возрасте (более двадцати лет) и менталитет не мешали их отношениям. Нил, выходец из рабочей семьи, а грузинские корни Задии прочно срослись с крестьянской виноградной лозой. Возникает наивный вопрос: что ещё могло объединять таких разных во всех отношениях людей? Даже общественная лестница, по нашим законам, должна их держать в стороне, хотя бы официально. Делец и крупный городской чиновник – их связь наводит на размышления о коррупции! Так ведь?

– Скорее всего, так и есть! – поддакнула Аня. – Как зам мэра города, Ким Ваганович курировал многие вопросы, затрагивающие интересы бизнеса…

– Вот именно! Отсюда вопрос: какие сферы деятельности охватывало их партнёрство?

– Я тоже кое-что узнала об официальных обязанностях Задии – это местная промышленность, строительство, земля… Может здесь что-то спрятано от глаз посторонних?

– Вполне возможно. Но разобраться здесь нелегко. Сейчас научились создавать подставные фирмы, у которых настоящего хозяина так запросто не установишь: нужно кропотливо разбираться, кто там чей? Пока будешь копошиться – фирма исчезнет! Как говорится, нет предмета – нет проблемы. Тем не менее, с год назад было одно шумное дело со строительными аферистами, эдакая строительная пирамида “Европа-Азия-центр”. Мне с неохотой комментировали то расследование ребята из ФБР, которых напрягли заняться этим экономическим преступлением.

До конца дело так и не довели. Строители-аферисты растворились где-то в странах средиземноморья, а обманутым инвесторам власти пообещали достроить дома на бюджетные деньги и выделить квартиры под ипотеку. Достраивают до сих пор… Так вот, мелькнул тут след Сироткина и неестественно оборвался. Это мне доверительно (после второй литры пива) сообщил один из знакомых ФБРовцов. Он отметил также интенсивные контакты Кима и Нила в момент афёры. Подозрительным выглядит внезапное исчезновение двух фирм-однодневок, связанных с арендой земли под то строительство. Пока в исполкоме и налоговой искали регистрационные документы на эти сомнительные образования, дело заглохло…

– Получается, что у Задии с Сироткиным вполне могли быть точки соприкосновения в строительстве и земельных вопросах!

– …которые они, естественно, не афишировали. Итак, мы с тобой установили, что волк с зайцем вполне могут, если не дружить, то сотрудничать. Охотничьи забавы выполняли роль как приятного времяпрепровождения, так и прикрытия сути их “дружбы”. В связи с этим меняя волнуют вопросы: что явилось причиной умопомрачения Задии? Какова в этом роль Сироткина и кто, и за что пошёл на его убийство?

– Почему нельзя рассматривать операции с наркотиками? Может, потянется ниточка из кавказского прошлого Вагановича? Какой-нибудь трафик…

– Маловато доказательств. То что из найденного успокоительного можно (больше теоретически) изготавливать тяжёлые наркотики, ни о чём не говорит, пока не обнаружим следы этой отравы и, желательно, лаборатории.

– Почему бы этим и не заняться?

– Дойдём и до этого, если ситуация подскажет. Пока, учитывая дефицит помощников и не прошедший скептицизм Пужаного, нужно отработать окружение Задии и Сироткина. Те следы, которые ты нашла, натолкнули на одну мысль: обувь была убийце великовата…

– Почему вы…

Закончить вопрос Аня не успела – зазвонил телефон. Гордей извинился и поспешил в прихожую. Она слышала только обрывки разговора, из которых поняла, что звонил Пужаный.

– Завтра, с утра, едем на дачу Задии. Новая проблема: слегла Пульхерия Прокловна и срочно хочет видеть милицию, то есть меня… – вернувшись на кухню, озабоченно сказал Гордей. – Заодно и проясним кое-какие вопросы. Ну что – свернём наши умственные изыскания, допьём чай и по домам? Честно говоря, этот звонок выбил меня из мыслительного процесса.

– Да, конечно… – задумчиво ответила Аня, – интересно будет узнать, что за новая неприятность в семействе Кима Вагановича?

Гордей проводил Аню до остановки, подождал троллейбус и, усадив нештатную помощницу, неторопливо прошёлся по улице. Было уже поздно. Светили редкие фонари, дома и деревья отбрасывали резкие тени, создавая ощущение тревожного покоя. Такое настроение всегда появлялось у Гордея с наступлением ночи после напряжённого дня.

Глава

6. Нежданный гость

Всю ночь Матвею снились кошмары: горящее болото и горькие переживания по этому поводу. “Ежели оно сгорит, – сокрушался во сне изобретатель, – пропали мои труды! Где мне потом искать такую тину и грязь – они же уникальны!” Пытаясь тушить пожар, он не раз вскакивал с кровати, ползал по полу как лунатик и, приведенный в чувство испуганной Марфой, просил воды.

– Загубит тебя твой аппарат! – скорбно говорила жена, подавая кружку с водой. – Уже и ночью донимает, чтоб ему пусто!

Устранив водой жжение в горле и груди, Матвей смирно ложился и попутно оправдывался:

– Причём тут аппарат, неграмотная ты женщина, ежели бы бес толку всё, а то ведь натуральный результат потёк и нефтью запахло. Тлеть начало: гляди – загорится… вскорости.

Поворчав некоторое время, вновь засыпал. И так до самого утра. После такой ночи работа не клеилась. А момент был ответственный: начал собирать новую установку с давлением и подогревом, которые, по его расчётам, уж точно позволят получить нефть хорошего качества.

Повозился возле слесарного станка и, чувствуя себя не в своей тарелке, решил сделать перерыв раньше времени. Матвей вышел за ворота, уселся на лавочке, пристроенной к забору, достал сигарету из нагрудного кармана и, щёлкнув зажигалкой, сделанной собственноручно из охотничьего патрона, закурил… Мысли потекли спокойнее, размеренней, даже голова прояснилась. “Надо ж такому присниться, – внутренне содрогнулся изобретатель. – Чтоб наше болото спалить, его бы надо высушить для начала. Потом, конечно, в принципе можно… А так…” Он и не замечал, что продолжает размышлять о сновидении, как о какой-то яви действительно возможной. Подспудный страх, навеянный сном, почему-то не проходил. Дело было, разумеется, не в иллюзорном пожаре. Чем больше Матвей занимался своим изобретением, тем чаще его посещали тревожные мысли о сохранности болота! “А вдруг его осушат или кто приватизирует? – наливалась голова различными предположениями. – Без грязи мне конец! Пока нет установки – никому ничего не докажешь. А с землёй сейчас делают, что хотят: покупают, продают, мучают, родимую…”. Такие мысли появились подспудно, когда в местной газете вычитал о земельных и строительных афёрах, захлестнувших многие районы страны, не то что Бургорода!

Мужской голос, донёсшийся со стороны дороги, прервал переживания Матвея.

– День добрый! Вы не подскажите: куда это я попал? Вероятно заблудился: не в том месте вышел из автобуса и повернул не в ту сторону.

Коренастый, среднего роста мужчина, одетый по-городскому – чёрные лакированные туфли и тёмно-коричневый костюм со светлой рубашкой – только что свернул с трассы, и уже подходил к Матвею.

– А куда вам надобно?

– В Капустное… или Квашенное? – остановившись совсем близко, засомневался мужчина.

– Значит к нам, – удовлетворённо хмыкнул Матвей. – У нас капуста есть всякая, но квашеную почитают более всего. Если не очень торопитесь, проходите, садитесь… куревом угощу… А кличут меня Матвеем.

– Сергей Иванович, можно просто Сергей – приветливо улыбнулся и протянул руку нежданный гость. – За сигареты спасибо, но я не курю…

Крепко пожав руку Матвею, Сергей уселся с ним рядом, вытер лоб и сказал:

– Ехал я как-то в Топинск и услышал разговор двоих мужиков с Кап… Квашенного. Говорили они про какого-то сельского изобретателя, который хочет бензин гнать из болотной грязи. Рассказывали так занимательно и убедительно, что я заинтересовался. Особенно меня поразил рассказ про самогон! Да что я рассказываю, – спохватился Сергей, – Вы, наверное, получше меня знаете? Кстати, не подскажите: где проживает этот самородок?

Матвей хитро сверкнул взглядом и ответил с довольной улыбкой:

– Я и есть тот, как вы изволили выразиться, самородок…

– Прекрасно! – даже приподнялся Сергей. – Выходит я шёл в правильном направлении. Значит, зовут Вас Матвеем…

– …Кулябкиным. А что там про самогон Вы говорили?

Чем-то этот горожанин приглянулся Матвею: может, развеял тревожные мысли, может, польстил вниманием… Представившись “научным работником-консультантом при коммерческой фирме, внедряющей в жизнь благие намерения из самых разных областей и направлений современной действительности” (в такое мудрёное определение Матвей долго потом пытался вникнуть), он окончательно завоевал доверия сельчанина. Постепенно у них завязалась оживлённая беседа, в течение которой вспомнилась история и про самогон, которую пересказал сам изобретатель.

Неказистый мужичонка Лёха Шалый был первейшим самогонщиком в селе. Страдал на этом поприще не раз. Районный участковый Стёпа, с многообещающей (как в физическом, так и в интеллектуальном смысле) фамилией Дуб, когда вступил в должность вместо ушедшего преждевременно на пенсию и потом рано почившего язвенника Кондратия Пегого, серьёзно взялся за нарушителя “государственной законности и общественного порядка”.

Уже через месяц у Дуба возникли две острые проблемы: куда девать конфискованные самогонные аппараты и как долго держать в кутузке Шалого? Потеребив густую шевелюру, подёргав нос, решил отпустить непримиримого Лёху, но в последний раз и со строгими внушениями.

– Ещё поймаю за незаконным промыслом – упеку под суд! – грозно возвышался двухметровый Дуб над костлявым низеньким Шалым.. – Даю последний шанс исправиться! Так что – вали в хутор и не шали более.

Лёха поморгал слезящимися глазками, покивал головёнкой на тощей шее и клятвенно пообещал бросить запрещённое государством дело. По дороге в родное село Лёха обдумывал, хватит ли у него трубки на новый аппарат и где бы получше его припрятать от настырного молодого участкового. “И не поддаётся, лихоманка ему в печень, на отступные!” – огорчался самогонщик, вспоминая возмущённые отказы Дуба принять безвозмездно в дар питейные литры. И тут в пропитанных сивухой мозгах Шалого мелькнула неожиданная по своей оригинальности мысль. Её навеяла песня Высоцкого, звучавшая в автобусе: “…если б водку гнать не из опилок, то чтоб нам было с пяти бутылок!” “У нас же недалече лесопилка! – завертелись со скрипом шарики в головёнке. – Ежели их, опилки, умастить дрожжами, да сдавить на Матюхиной установке с подогревом – вот вам и водка может случится. А, главное, ни один лихоимец-участковый не докумекает, что на “давильне” водку можно гнать”.

Свою идею Лёха обосновывал просто: если что-либо хорошо сдавить – с него завсегда что-то потечёт. Сдабривая то, что давится, нужными приправами-дрожжами, получишь искомую жидкость! Окрылённый гениальной идеей ( очевидно за эти годы, дух изобретательства Матвей привнёс и “деятельным квашам”) Лёха, не заходя домой, засеменил к изобретателю.

Кулябкин давно привык к заказам односельчан мастерить для хозяйских нужд какие-нибудь приспособления, механизмы, но чаще – прессы разных назначений. Тем более, что работа эта оплачивалась по взаимной договорённости. Лёха, естественно, не сказал, зачем ему нужен пресс с подогревом – наплёл что-то про сок. Пообещал неплохо заплатить. Так как такие поделки были единственным заработком для Матвея, то он не отказался и, не затягивая во времени, соорудил заказанный аппарат.

Как там и чего месил и давил Лёха, но только вскоре появилось в селе и в окрестных поселениях чудо-питие. Оно придавало выпившему мужику чрезвычайную энергию и трудоспособность во всём: в работе, веселье, в сексе! Такого ещё не было, чтобы после рюмки самогона мужик начинал пахать как молодой жеребец после сытного отстоя. Даже сосед Шалого, беднейший и ленивейший “кваша”, Герасим, когда на последние гроши привычно купил “маленькую”, развил необычайно бурную деятельность: починил повалившийся забор, вычистил курятник и начал полоть огород, но… не успел, так как протрезвел и бутылка опустела. Его жена Пестимея, не веря глазам своим, больше по наитию, на свои личные, припрятанные, отоварилась у самогонщика сама и угостила притомившегося муженька. В общем, за световой день Герасим переделал в хозяйстве столько, сколько и за всё лето не управился бы. А когда на следующее утро Пестимея, по-праздничному нарядная, по-весеннему светлая, со смущённой улыбкой отправилась в магазин за хлебом – сельчане поняли, что войны с Америкой вскорости точно не будет!

А тут ещё подвалила свадьба у внука деда Евлампия. Естественно, Лёха получил солидный заказ на веселящий заводной напиток. Что творилось на свадьбе – потом обсуждали не один месяц, вспоминали ещё несколько лет и завещали потомкам рассказывать! И было от чего восторгаться. Во-первых, отмечали событие пока хватило напитка, еды и посуды. Во-вторых, плясали так, что земля во дворе Евлампия выбилась в отчётливую яму, в свинарнике подсел фундамент и крыша завалилась, а сторожевой кобель Джек, привязанный на огороде, охрип и перестал мочиться и лаять… Но, главное, по ходу свадебного торжества помирились некие супруги, бывшие давно в разводе; наметились три новых свадьбы, а шесть пар собрались разводиться, из-за обвинений в измене. Сам же восьмидесятилетний Евлампий всю свадьбу не сводил глаз с молодайки Дуськи Грудастой и всё норовил ущипнуть её за заднее место.

Разумеется, что слава про допинговый напой быстро долетела до участкового Дуба Степана Ермолаевича. Тактично выждав окончание свадьбы, он под вечер прикатил на милицейском “Урале” к воротам Лёхи. Тот в этот момент сидел запершись в горнице при занавешенных окнах и вожделенно пересчитывал дневную выручку от проданного самогона. Звук мотоцикла и стук в ворота, вызвавший захлёбывающий лай сучки Берты, вывел мужика из сладкого забвения. Увидев гостя, Лёха передёрнулся от нехороших воспоминаний, но быстро пришёл в себя. “Теперь, лихоманка ему в селезёнку, он от меня никуда не денется!” – встал со стула Шалый, раздвинул занавески узкого окна и смело пошёл встречать грозного Дуба.

В этот раз Стёпа отъезжал от дома Шалого сам. Более того, Лёха стал регулярно наведываться к участковому в район по средам, как он всем заковыристо говорил “для освидетельствования своей благонадёжности в осознании неправомочности самогоноварения”. Селяне понятливо усмехались, кивали головами и… заказывали очередную порцию напитка. А тут ещё и приятная новость подоспела: женился молодой Дуб Ермолаевич. Правда, быстро потом развёлся. Слухи дошли – загулял… Но руки и головёнка у Лёхи оказались развязаны: вознамерился расширить дело! Подвалил к Матвею с предложением строить завод по изготовлению соков недалеко от лесопилки.

Пока Матвей обдумывал предложение, Лёхино процветание кончилось также резко, как и началось. Первым забила тревогу Пестимея: забойный самогон перестал заводить! Поначалу женщина решила, что Герасим переутомился: как никак трудился денно и нощно больше месяца, не покладая рук, ног и… Дала мужу передышку и снова стала поить как телка в июльскую жару. Герасим же впал в спячку и перестал даже во двор выходить, не то чтобы свинарник вычистить или жену, хотя бы в лоб, чмокнуть. От самогона он не пьянел, а только слабел и в нужник бегал. Идейная трезвенница, Пестимея решилась сама опробовать, чем же потчует дорогого супруга.

– Да это же вода! – возмутилась женщина. Она тороплива нашла спички и безуспешно попыталась зажечь Лёхино пойло. С криками:

– Аферист проклятый! Чем это ты людей поишь! – ворвалась в подворье Шалого, отбросив перепуганную сучку Берту ударом левой ноги, и потребовала объяснений и возмещения ущерба.

Пока разбирались с Пестимеей, приехал разъярённый Дуб. Окутавшись облаком пыли, вызванным резким торможением мотоцикла, он решительно вошёл во двор Лёхи. Кинувшуюся с лаем Берту пнул носком милицейского ботинка правой ноги.

– Если б ты знал, самогонная твоя душа, как ты меня подкузьмил! – не стесняясь быть услышанным посторонними, орал на сжавшегося от страха Лёху Степан Ермолаевич. – Такую женщину упустил, опростоволосился, как столетний дед после дозы снотворного!

Шалый пытался оправдываться, предлагал деньги как компенсацию, но напрасно: Дуб составил протокол изъятия “спиртосодержащей жидкости, именуемой в народе самогоном” и попытался конфисковать давильную установку. Однако тут возмутился Лёха:

– Гражданин начальник, чтоб Вам жить и не помирать! – горячился он. – Это же не аппарат, а пресс для получения соков из всяческого фрукта. Без этой штуки пропаду, ввиду отсутствия иных средств к живому существованию.

Дуб было упёрся и пригрозил:

– Живое тебе уже не понадобится, а мёртвое я тебе гарантирую!

Но, увидев громоздкое хитроумное сооружение, к тому же надёжно закреплённое к полу сарая, несколько угомонился. Однако, Шалого с двумя трёхлитровками с сомнительной жидкостью всё же арестовал.

В этот раз Лёха сидел не долго. Экспертиза показала, что в привезенных участковым ёмкостях содержится довольно чистая вода с лёгким запахом прокисшего теста, а задержанный Шалый Алексей Онуфриевич абсолютно трезв и не потреблял, как минимум, неделю.

Дуб от душевного и желудочного расстройства слёг и вскоре уволился из органов внутренних дел. А Лёха, приехав домой, попытался докопаться: в чём причина такого резкого изменения качества выдавливаемого и перегоняемого продукта. После долгих мытарств и тяжких раздумий установил: во всём виноваты опилки! На лесопильне начали обрабатывать другие сорта деревьев. А из них допингового напоя никак не получалось, как Шалый ни старался. Какая же порода дерева попалась ему в тот, знаменательный момент, установить не хватило ни тяму, ни возможностей…

– Вот так то, – закончил Матвей занимательную историю.

– Всё это говорит о перспективности твоих разработок и их немалых возможностях, – прокомментировал рассказ Сергей. – А я приехал к тебе с деловым предложением. Но прежде чем его высказать, мне бы хотелось взглянуть на установку и услышать твоё мнение о сроках окончания работы. Я, конечно, извиняюсь за вторжение в твой творческий процесс…

– Да нет! – замахал руками Матвей, обрадовавшись, что нашёлся городской человек, который заинтересовался его изыскательской работой. – Наоборот, мне важно поговорить с посторонним грамотным человеком, чтобы стимул усилился. А то наши, деревенские, только посмеиваются да используют меня в своих целях, а главное – дело движется медленно! А установку покажу обязательно. У меня особых секретов нет. Всё сидит в моей голове и сомнительно, чтобы кто-то создал такое же…

Они поднялись и направились к ещё одному навесу, огороженному высоким деревянным забором. Войдя через добротные ворота, Сергей остановился и стал внимательно рассматривать представшее зрелище. Это было такое нагромождение металла, труб разных диаметров, двигателей, резиновых шлангов, ёмкостей – что назначение сооружения не просматривалось принципиально. Чуть в стороне высилась приличная гора застывшей грязи, которая вместе с остальными предметами и веществами: маслами, канистрой солярки, бочкой мазута – создавали неповторимые едкие запахи. Сергея даже качнуло от лёгкого головокружения, запершило в носе. Глаза заслезились, и он, не сдержавшись, чихнул. На что Матвей успокаивающе заметил:

– Касаемо моих ароматов, можете, Сергей Иванович, не беспокоится: обвыкнетесь быстро по причине полезности таких смесей. Как-то ко мне заглянула мнительная и болезненная старушонка Полина. Она наслушалась сплетен, что я по заказу могу выдавить любую жидкость из всякого материала, скажем, травы. Баба приволокла с собой целую охапку медуницы. Насоветовали ей, что отвар из сока давленой травы во сто крат полезнее простого отвара, придаёт силы и лечит от всякой немочи. Не закончили ещё ворота закрываться, как Полина побледнела и лишилась чувств. Еле успел подхватить её и уложить на принесенную траву. Ну, думаю, нажил себе беды – а ежели баба помрёт? Докажи, что не по моей вине! Ан нет, смотрю… бабка стала пошевеливаться, дышать глубже. Раскрыла глаза, пару раз моргнула, а потом как подхватится – и бежать не хуже, чем молодая! С тез пор Полине полегчало: даже поросёнка завела и утят прикупила. А я так и не понял, что же помогло бабе: то ли её же трава, на которой она лежала, то ли ароматы моего производства! – смеясь, закончил Матвей бывальщину.

– Всё вместе! – посмеялся и Сергей. – Похоже, я тоже привыкаю, поэтому показывай своё детище и рассказывай, что получается.

Вот это – говорить про своё изобретение – Матвей мог бесконечно долго. Сергей терпеливо вникал не перебивая и подсознательно размышлял, сопоставляя услышанное со своими планами. С особой гордостью, Кулябкин демонстрировал полученную тёмно-грязную, с запахом горелой резины, жидкость как прообраз будущей нефти.

– Оно только тлеет, – сияя всеми морщинками увлечённого лица, говорил изобретатель, – но до нефти рукой подать. Вот полюбуйтесь и понюхайте!

Матвей сунул гостю под нос пол-литровую банку. Но обоняние у городского человека уже не реагировало на запахи. Тем не менее, Сергей шумно втянул воздух, многозначительно выдержал паузу, одобрительно кивнул головой и показал характерный жест с большим пальцем правой руки, соображая, что напоминает эта бурда.

– Ну как? – торжествующе воскликнул Кулябкин. – Почти бензин! Правда, он ещё не горит… – слегка поник голос изобретателя, но тут же вновь окреп: – Но это, как говорится, дело времени и недолгого труда!

Продемонстрировав своё хозяйство, Матвей пригласил гостя в дом для дальнейшего разговора. К тому времени Сергей настолько адаптировался, что даже почувствовал прилив сил и нарастающее чувство голода. “Действительно, – мелькнуло в голове, – в носе уже не жжёт, запахи не ощущаются, а усталость значительно уменьшилась. Неужто и правда этот самородок добился каких-то целебных эффектов?”

В связи с сильными желудочными позывами, деревенское гостеприимство оказалось как нельзя кстати. Когда Марфа накрыла стол простой, но сытной сельской едой, и выставила бутылочку собственной наливки, Сергей почувствовал полное уважение к Кулябкину.

– Так всё-таки, – начал гость, выпив полрюмки, – сколько понадобиться времени для получения полноценной нефти? Месяц, год, два…

Кулябкин замялся, почему-то виновато взглянул на жену, прожевал откушенный кусок сала и сказал:

– Ежели грязь не подведёт, в смысле концентрации углей, и пневматика не разгерметизируется где-нибудь, будь она неладна, то… через полгода…

– Отлично, хотя спешить не надо. Перефразируя героя известной комедии, я бы сказал так: обществу нужно предоставить полноценную установку и высокого качества чёрную углеводородную нефть! Так? А дело у меня вот какое…

Сергей взял недопитую рюмку, лихо её выпил и продолжил:

– Есть люди, которые захотят выкупить болото!

Кулябкин сразу же вспомнил свой последний сон, переживания о возможной потере ценной грязи и невольно вздрогнул…

Глава 7. Браконьер Рохля

Рыбхоз “Золотая рыбка”, основанный ещё при Брежневе и расположенный к западу от упоминаемого нами болота и леса, был лакомым кусочком для некоторых рискованных любителей чужого добра, или, выражаясь сухим чиновничьим языком, профессионалов-браконьеров. К таким рыцарям лихой удачи, поклонникам рыбной ловли в любом её виде, начиная от примитивных удочек и заканчивая тротиловыми шашками и километровыми сетями, принадлежал и Рохля Даниил Степанович. Впрочем, он не ограничивался только одной рыбой, но и увлекался охотой… по совместительству.

Проживал Рохля в Бургородской губернии, в городке Топинске, что расположился в часе езды от рыбхоза. Имел вид временно преуспевающего человека среднего возраста. Деловая успешность подчёркивалась безупречным ярко-красным пиджаком и выутюженными чёрными брюками, из-под которых выглядывали остроносые блестящие туфли на сравнительно высоком каблуке. Джип “Черокки” органично дополнял “успешное” внешнее убранство Даниила.

Временность преуспевания проскакивала в кошачьей подогнутой фигуре и бегающих глазках, изменчивого, но в основном тёмного, цвета. Иногда Рохля, особенно в присутствии лиц в милицейской или иной государственной форме, напоминал кота, обработанного увесистой дубинкой: голова с наклоном вперёд уходила в плечи, руки опускались к коленям, а шаги становились мелкими, как у нашкодившего животного, изготовившегося дать стрекача!

Тем не менее, имел двухэтажный дом за высоким кирпичным забором, упомянутый новый джип и иные материальные блага, которые демонстрировал по деловой необходимости и некоторым близким друзьям. Там же, в доме, проживала законная жена с сыном дошкольного возраста. То есть, Даниил Рохля имел всё для достойного существования.

Рыбным промыслом занимался не в одиночку, а с целой бригадой таких же рискованных молодцев. Кроме того, имел небольшую, но отлаженную торговую сеть по сбыту экспроприированного. Нелегальный бизнес был хорошо поставлен. Вопросы с городскими надзирающими и контролирующими органами были надёжно решены и внесены в калькуляцию расходов.

Равномерное, можно сказать спокойное, течение жизни Даниила нарушили два события. Первое было связано с мэрией Бургорода, а второе – с незаурядной забегаловкой, расположенной на окраине Топинска и именуемой рестораном “Грёзы в тумане”.

В тот день Даниил оделся не так ярко – в тёмно-синий костюм и голубую рубашку без галстука – и на преклонного автомобильного возраста “Жигулях” второй модели, которые использовал для официальных поездок, отправился в Бургород, в мэрию, подписать кое-какие бумаги, связанные с легальной стороной бизнеса – торговлей.

С видом своего человека, Рохля кивнул вахтёру, плотному, долговязому мужику с неестественно обветренным лицом, и уверенно направился к лестнице. Про себя отметил, что раньше тут сидела строгая бабуля. “Усиливают охрану”, – мелькнуло мимоходом. Поднявшись на второй этаж, где находилась приёмная мэра города, заглянул в означенную комнату. Дверь в кабинет была приоткрыта, а секретарша отсутствовала. Слегка согнувшись, воровато рассмотрев обстановку приёмной, Даниил по профессиональной привычке незаметно и бесшумно проскользнул в помещение. Уселся в кресло, что возле окна, и приготовился ждать хозяйку приёмной Наташеньку, которая бескорыстно помогала ему в общении с высоким областным начальством.

В кабинете мэра разговаривали. Вначале Даниил не обращал внимание на слова, доносящиеся из-за двери, но обрывок фразы “…у нас под боком нефть, а мы сопли жуём!” пронзил молнией темечко дельца и, пронёсшись по телу, застрял где-то пятке. Привыкший действовать решительно, Даниил мигом выглянул в коридор, убедился в его пустоте (был непрёмный день) и смело подошёл к полуоткрытой двери кабинета. С какого места он прослушал разговор людей, находящихся внутри (кто они такие, мог только догадываться) неизвестно, но смысл уловил. Услышанное так поразило, что когда говорившие стали прощаться, Рохля не стал дожидаться Наташеньку, отложил своё дело на следующий раз и так же, как и вошёл, по-кошачьи бесшумно удалился.

Ресторан-забегаловку “Грёзы в тумане” Рохля регулярно посещал со своей бригадой после каждого успешного лова. Хозяин заведения, армянин Хавакян, по прозвищу Жорик, встречал удачливых рыбаков как желанных гостей и выделял им лучшие столики с соответствующим обслуживанием. Такое отношение было вызвано не только традиционным кавказским гостеприимством, но и меркантильным интересом: Рохля исправно поставлял в ресторан свежую рыбу, и Жорик не хотел, чтобы этот источник прибыльного продукта перехватили конкуренты.

В тот вечер всё было как обычно. Солнце посылало последние приветы через неплотно зашторенные окна, кондиционеры создавали приятный охлаждающий ветерок и атмосфера в ресторане настраивала на достойный отдых после трудов праведных. Бригада Рохли – около десятка молодых парней разной степени ухоженности (в данный момент неестественно возбуждённых) – удобно расположилась за тремя сдвинутыми столиками и, перекидываясь репликами, готовилась к потреблению напитков и яств. Сам Рохля, занимая место во главе стола, разливал водку марки “Убойная” и отдавал последние указания официанту. В этот момент открылись входные двери, и во внутрь вкатился человечек со свитой, состоящей из трёх примечательных, хотя и разнокалиберных особей, которые даже непосвящённый человек принял бы за охранников.

Жорик, как и положено хозяину, с учтивой физиономией, украшенной театральной улыбкой, заспешил к посетителям. Своим намётанным глазом он сразу определил, что гости не простые и не местные – своих “крутых” знал в лицо. Да и было их… раз, два… Рохля, пожалуй, самый видный. Кто есть кто в вошедшей компании Жорик тоже разобрался быстро. Низкорослый плешивый толстяк с угрюмым лицом, на котором выделялись выпученные бесстрастные глаза и толстые, надутые губы, явно был главным. На это указывал и расстёгнутый алый пиджак с выделяющейся на шее массивной золотой цепочкой с крестом. Естественно, что остальные – телохранители.

– Рад приветствовать вас, господа! – угодливо расшаркался хозяин. – Желаете откушать?

– И посытнее! – не отвечая на приветствие прохрипел толстяк. – Желательно шашлычка с водочным коктейлем!

– Ещё что?

Толстяк повернулся к своей свите, махнул одному из телохранителей, откашлялся и глухо скомандовал:

– Сходи-ка, Бычок, с хозяином на кухню и растолкуй моё меню. А нам пока пивка…

– Как пожелаете, дорогой гость, прошу присесть вон туда… – учтиво склонился Жорик, указывая на столики, которые предусмотрительно берёг для городского начальства.

Дальше обслуживание вошло в обычное русло, если не считать, что толстяк заказал столько, что хватило бы на всю бригаду браконьеров и ел, и пил он поболее своих немаленьких сопровождающих.

Даниил сразу оценил необычность ситуации, впрочем, как и его работники. Рохлинская тусовка спонтанно притихла и с любопытством поглядывала на солидных людей и их трапезу, не забывая о своей. Когда “крутые” споро отобедали и, расплатившись “зеленью”, степенно удалились, Рохля подошёл к Жорику:

– Кто такие? Выведал что-нибудь?

– Отойдём-ка в сторонку… – пугливо осмотрелся Хавакян. – Прибыли из Москвы. Толстого кличут Жуком. Дело у них в Топинске…

– Дело? – вытянулось лицо Даниила и между лопатками неприятно похолодело. – А конкретнее?

Жорик наклонился к уху Рохле и что-то прошептал, вызвав у того временное замешательство.

В маленьком городке он считал себя единственным, достойным называться модным словечком “новый русский”. Рэкет в городе не прижился ввиду отсутствия условий и предмета криминального “труда”: население малочисленное, рынок единственный и маленький, сверхбогачи отсутствуют, во всяком случае явно не проглядываются. Так что практически весь нелегальный бизнес был сосредоточен в руках Рохли и конкурентов не наблюдалось в обозримой дали. И вот – московские гости, да и ещё по такому делу! “Надо поговорить с Нилом, – решил Рохля, – тем более, по-моему, в кабинете мэра слышался его голос ”.

Пути рыболова-браконьера Рохли и бизнесмена Сироткина должны были непременно пересечься. Во-первых, они проживали в одной местности (пусть и в разных городах), а, во-вторых, были деловыми людьми и имели схожее хобби–охоту. Сироткин в те времена, правда, только приобщался и пристреливался, а Рохля считал себя уже бывалым охотником и звероводом.

К забавам солидных, уважаемых людей Нил Сироткин стал приобщаться, когда охаживал Задию. Встретившись “случайно” после рабочего дня с секретаршей Наташей, которая одновременно работала и на мэра, и на его зама, угостил девушку букетом роз и коробкой конфет. Делано засмущавшись, она приняла презенты и в приятной светской беседе, поведала Сироткину о некоторых пристрастиях своих боссов. Так Нил узнал, что Ким Ваганович в последнее время часто вспоминает охоту и намеревается осенью, на время отпуска, съездить в Подмосковье к другу, поохотиться на уток.

Нил по-джентельменски подвёз Наташу к её дому, поцеловал на прощание ручку и помог войти в подъезд. Направляясь к своему “Мэрсу” задумался: “В охоте я не силён, да и летнее время пока, не сезон для охоты… но вопрос проработать надо. Если удастся организовать развлечение, то дружба Задии мне гарантирована. Так что стоит подсуетиться!” – обдумывал Нил, садясь в автомобиль.

Переговорив со знакомыми и представителями некоторых госслужб, вскоре установил, что где-то под Топинском есть охотничьи угодья. Не откладывая направился в провинциальный городок. При въезде в город, его внимание привлёк ухоженный, европейского вида, придорожный ресторанчик с волнующим названием “Грёзы в тумане”. “В таких заведениях наверняка знают самые пикантные подробности про местную суету”, – решил Нил и подрулил к “забегаловке”.

Услужливый Хавакян не стал много распространяться в своих познаниях о топинских местах охоты, но согласился переговорить с “компетентными в этом вопросе людьми”. Пока Сироткин наслаждался кавказскими блюдами, Жорик созвонился с Рохлей.

– Солидный человек из Бургорода интересуется охотой! – заговорщицки оглядываясь докладывал Хавакян. – Обещает достойно оплатить услугу…

– Лишнего ничего не говорил? – насторожился было Даниил.

– Обижаешь, дорогой! Не первый день на этом свете живём, а но тот не спешим…

– Тогда скажи пусть подождёт, мол, через полчаса подъедет человек, который кое-что знает на этот счёт.

– Как скажешь, дорогой…

Полчаса для Нила пролетели незаметно, и их знакомство с Рохлей состоялось. Даниил сразу учуял родственную душу, поэтому поторговавшись больше для порядка (кто же откажется от знакомства с человеком близким к начальству в самом Бургороде!) пообещал организовать охоту, несмотря на то что не сезон. Слово своё сдержал, да и взял недорого.

“Вот и пригодились мои угодья”, – пересчитывая зелёные портреты американских президентов, радовался Рохля, вспоминая сколько трудов стоило ему организовать в лесочке под Топинском звероферму для диких кабанов и лосей. Проблем пришлось решить множество. Главные из них – это обслуживающий персонал и сами звери. Оградить нужную площадь леса, соорудить постройки и всё согласовать с властью – это ещё цветочки. А вот пока нашёл Михеича, бывшего егеря заповедника, что в Московской области, – знающего и покладистого мужика – споткнулся на разных прохиндеях не один раз. Потом ещё долго утрясали вопрос со зверями: то они не приживались и дохли, то слишком плодились (не успевали отстреливать), то не уживались друг с другом и т.д.

Нил подвернулся как нельзя кстати: Даниил подошёл к тому моменту, когда собирался опробовать организацию охоты на небедных любителях острых ощущений и начать собирать урожай “зелени” от вложенных средств.

В свою очередь Сироткин, чтобы не попасть впросак перед высокопоставленным другом-чиновником, решил предварительно вместе с отцом, Захаром Васильевичем, опробовать охотничьи забавы – поучиться стрелять и посмотреть, что из этого получится. Заодно показать старику свои возможности, как разбогатевшего человека.

Батька Захар охотничье ружьё видел только по телевизору, потому как всю свою сознательную трудовую жизнь провёл на заводе, даже отпуска гулял в профилактории. Предложение сына поохотиться вначале воспринял отрицательно скептически, даже не по-мужски.

– Какой из меня охотник! – засмущался Захар Васильевич как красна девица. – Я ведь и в армии служил в стройбате: генералам дачи и квартиры обустраивал. Автомат в руках держал единственный раз, когда присягу давал.

– Ничего батя, – успокаивал Нил, – как ты знаешь, у меня ситуация ещё хуже: в армию вообще не призывался! Дело это поправимое, наживное. Перед началом охоты, егерь Михеич – на его угодьях будем развлекаться – проведёт короткий ликбез, покажет: что и куда заряжать, на что нажимать, а, главное, – куда и в кого стрелять!

Захар Васильевич после таких доводов заколебался и, поразмыслив, энергично махнул рукой в знак согласия.

День выдался славный, воскресный, располагающий к активному отдыху. Конец августа был сухим, со слабеющей дневной жарой и уже прохладными ночами. Пока на “Мэрсе” мерили асфальт, степной воздух, влетающий в открытое окно, пьянил запахами пожухлой травы и скошенных хлебов. Когда же въехали в лес, то в горле сначала запершило от смеси ароматов опавших листьев, древесной гнили и сырой земли, а потом окутало лесной прохладой и хвойным смолянистым духом.

Нервничавший всю дорогу Захар Васильевич, крякнул пару раз, откашлялся, прочищая носоглотку, от чего приободрился и повеселел.

– Много народу с нами будет? – энергично поинтересовался он, потирая руки.

– Михеич да мы, – лукаво глянул на отца Нил.

– Чем меньше охотников, тем зверя легче подстеречь, – философски высказался Захар Васильевич.

Михеч оказался приветливым, невысоким, крепко сбитым мужчиной, напоминающим сказочного лесовика: длинные волосы, всколоченная борода; то ли хитрые, то ли умные серые глазки и дымящаяся трубка в зубах. Одет был в потёртый пиджак и видавшие и лучшие времена брюки, заправленные в резиновые сапоги.

“Наш человек!” – мысленно отметил батька Захар и окончательно приободрился. И не ошибся. После короткой приветственной части, Михеич толково и внятно проинструктировал новоиспечённых охотников.

Вначале основательно рассказал про ружьё: приклад, ствол, курок, мушка, зарядка патронов. Далее, используя фанерную мишень, прибитую к сосне, показал, как стрелять. Стрелком оказался отменным: дробь густо легла в центре.

– Теперь пробуйте сами! Кто первый? – попыхивая трубкой, сверкая хитроватыми глазками, протянул ружьё Михеич.

Нил хотел, было, уступить первенство в пробе стрелковых способностей отцу, но увидев, как тот побледнел и замялся, решительно взял ружьё. Уже с третьего выстрела, Нил зацепил мишень, чем вызвал одобрение егеря. Осмелел и Захар Васильевич. Когда подошла его очередь, он самоуверенно воткнул патроны в ствол, щелчкнув, залихватски привёл ружьё в боевую готовность и, припав щекой к прикладу, стал целиться… Нажатие на курок оказалось полной неожиданностью! Ружьё дёрнулось в руках, прикладом ударило в плечо и батька еле устоял на ногах. С развесистой ели, что высилась в пяти метрах левее, посыпались иголки, а мишень осталась нетронутой.

– Ты, уважаемый, не цепляйся за ружьё так крепко – оно не убежит, и не волнуйся, – сдерживая смешок, инструктировал Михеич. – И ноги поставь шире…

– Не тушуйся, батя, – поддержал и Нил. – Держи прямее ствол и про мушку не забывай.

Совместными усилиями добились, что Захар Васильевич, вспотевший, как после тяжкой ночной смены, наконец-то попал в край мишени двумя дробинками. Это его так обрадовало, что он присел на мшистую землю и попросил выпить чего-нибудь крепкого.

– После охоты, батя, а то ты и в лося не попадёшь, не то что в кабанчика, – засмеялся Нил и обратился к Михеичу. – Веди к охотничьей тропе – будем пробовать. Авось подстрелим что-нибудь, а, батя?

– Должны, – уже энергично поднялся с земли Захар Васильевич.

Собственно для охоты Михеич отгородил небольшой участок леса, куда запускал из загона требуемого зверя. Чтобы тот бежал в “правильном” направлении, прикармливал его в нужном месте. Охотники же располагались по ходу передвижения добычи и, как в тире, стремились попасть по движущейся мишени. Таким образом гарантировался результат охоты и безопасность самих охотников.

– Выпущу я вам двоих кабанчиков, этаких средних размеров, – говорил по дороге Михеич. – Надеюсь, хоть одного уложите?

– А то как же! – уверенно ответил Нил и озорно глянул на отца. – Маленько пристрелялись. Неужто в кабана не попадём, а, батя?

Тот только согласно кивнул головой. Захару Васильевичу почему-то вспомнились охотничьи рассказы известного в своё время украинского писателя-юмориста Остапа Вишни, где описаны истории и про диких кабанов. Он тоскливо глянул на высокие голые стволы сосен и поёжился.

Михеич расположил охотников порознь в кустах недалеко от заметно утоптанной тропы. Захар Васильевич оказался       ближе по ходу, а Нил в метрах ста от него: подстраховывать и добивать добычу. Батька сразу же, не дожидаясь зверя, вскинул ружьё и стал старательно прицеливаться, выбрав ориентиром маленькую ель. Лёгкий ветерок где-то высоко колыхал кроны сосен, слышался время от времени пулемётный перестук дятла и короткий перепев какой-то птички. Лесная благодать подействовала расслабляющим образом. Однако благодушное похрюкивание вывело Захара Васильевича из блаженного состояния и он, сжав ружьё ещё сильнее, до боли в глазах стал всматриваться в тропу. Чёрная тень кабана возникла неожиданно и пронеслась так быстро, что батька только крутнулся за ней и потерял из виду.

“Фу ты, тварь окаянная! Не уследил…”, – успел подумать он с досадой, когда правее раздался выстрел. Поросячий негодующий визг заставил вздрогнуть. В это время появился второй вепрь. Он остановился словно недоумевая, недовольно хрюкнул, потянул пятачковым носом и стремительно кинулся в сторону Васильевича. Батька всё же среагировал, направил ружьё на рычащую тварь и попытался выстрелить. Но оружие молчало. От волнения начинающий охотник жал не на курок а на дужку. Жал так сильно, что на пальце потом осталась красная полоска. Пока он лихорадочно соображал, что делать, время уходило, а клыкастая пасть приближалась с грозным рыком! А тут ещё и сзади послышались недвусмысленные перемещения и отчаянный визг. Ружьё выпало из рук и Захар Васильевич подсознательно вспомнил пророческий рассказ Остапа Вишни, который подтолкнул к действию…

– Ну, ты батя и даёшь! – восторгался потом Нил, когда они с Михеичем, после получаса поисков, нашли Васильевича раскачивающимся на верхушке сосны. – Никогда бы не подумал, что ты такой прыткий верхолаз.

Батька пытался говорить, но с речью, очевидно, случились проблемы: он только издавал мычащие звуки и вертел глазами. При этом опасно колыхался вместе с сосной и веткой, на которой стоял.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.