Ульяненко Елена
Рыцарь Львиная Грива

Пролог

Элизиум доживал последние дни. Они это знали с самого своего начала. Рано или поздно Сущность пожрет их последнее убежище, рано или поздно найдет их.

Архимаги сбились в стайку, пытаясь сохранить свои силы. Они уже не были той могущественной силой, богами миров, царями вселенной. Каждый их день мог быть последним – так продолжалось тысячу лет. Тысяча лет, где каждый твой день может стать последним. Тысяча лет страха – и страх стал их сутью, и они его уже не чувствовали, они привыкли к нему, как рабы привыкают к тяжёлой работе и просто ждут дыхания смерти, чтобы все это закончилось.

В пятнадцатый день набиза, в час быка, небеса развернулись. Зверь показал свою кровавую пасть. Зверь должен был очистить последний рубеж. Он должен наводить ужас, он должен подготовить души к поглощению.

Некоторые пытались бороться, но большая часть просто с радостью приняли образ Зверя – как избавление, как безысходность, которую ждали.

Зверь плодил себе подобных, наполняя города монстрами, чтобы усилить таившийся по углам страх. Но невозможно восполнить полноту. Страх стал неотъемлемой частью этого мира. Элизиум пал, так и не став великим.

Хозяин будет недоволен – взвыл Зверь. Здесь недостаточно силы несмотря на то, что все великие маги собрались вместе.

Зверь нашел их на самом краю миров, он вынюхивал их следы поглощая мир за миром. Но даже на маленькой Вините ужаса было больше – и Сущность осталась довольной. Здесь же – тоска. Сущность не утолит свой голод, а значит Зверю надо искать новую жертву. А где ее взять, когда все вокруг покрыто черной тенью хозяина? Зверь взвыл – теперь в нем появился страх, теперь он последняя жертва. Ибо не осталось больше места во вселенной, где бы не высосал силу Поглотитель миров.

– Амаан, Амаан, можем ли мы сохранить хоть что-то после себя, есть ли место во вселенной, где останется память? – Амаан, величайшая из великих, стояла возле синего шара, который был средоточием жизни Элизиума, печально опустив голову, слушала крики архимагов.

– Мы можем. Мы были велики, но мы бежали, мы никогда не давали отпор Поглотителю миров, но мы можем оставить след сейчас. Наш мир уже не спасти, но мы можем спасти Колыбель.

–Амаан, о какой Колыбели идёт речь? И что мы должны сделать сейчас?

– Каждый из вас должен отдать свою силу – она никому уже не пригодится, но спасет начало начал и станет вашим возрождением. Эта война проиграна, но если вы, если каждый, отдаст свою силу, свою магию, свои дары, то эта единая мощь, сможет дать отпор, сможет спасти Колыбель и начать все заново. Наше поражение станет нашей победой.

–А когда, когда это будет, о величайшая из магов вселенной

– Тысяча лет пройдет и ещё полтысячи и родится в Колыбели воин, достойный принять мощь и силу, достойный покорить прожорливую тьму.

Последняя обитель загудела тысячами голосов, первым к голубому шару вышел Тинтон, маг, спасшийся с маленькой Виниты.

– Тысяча лет для каждого из нас уже ничего не будет значить, мы познаем вечность и уйдем без страха, что Тьма получит больше, чем страх. Мы были разрознены, но нашли покой в обители Элизиума – что проку в нашей силе, если больше ничего не осталось, зачем она нам, если мы не можем противостоять. А значит я с радостью отдам всего себя – ради победы.

Тинтон подошёл к синему шару, положил левую руку на его округлую вершину, а правую – себе на глаза: Я не вижу прошлого, настоящего и будущего, я ухожу в вечность, оставляя то, что дал мне Великий Дракон, то что я усилил и приумножил, – тонкие молнии прошлись по его телу, тысячами искр взорвалось и осыпалось белым пеплом тело винитского архимага.

Вздохи ужаса и восхищения разнеслись по Последней обители. Но следующей вышла к шару Медина, праматерь Вершителей, последняя из мира Титанов.

– Я больше не буду слышать плач по ушедшим, как не услышу и плачь вновь рождённых. Я присоединяюсь к вечности, – Медина ушла столпом огня и рассеялась сизым дымом.

Каждый из присутствующих отдал себя, отдал не просто силу, а все что в нем было – голубой шар сиял, искрился, переливался и пульсировал – он ждал своего часа, часа, когда он сможет излить всю эту мощь на единственного достойного наследника.

Амаан осталась одна, она смотрела на шар и думала, что если сейчас поразить поглотителя миров этой единой силой, то есть небольшая возможность, если не победить, то хотя бы остановить, хотя бы на время.

Но сколько будет этого времени? Что изменится за год или тысячу, если эта прожорливая тварь все равно поглотит Элизиум и уж точно сообразит, как добраться до Колыбели.

– Я буду защищать Колыбель до самого рождения Достойного, я видела его, великого Золотого дракона. Я видела. Моего сына, – дала сама себе клятву Амаан.

Она провела ладонью над с ним шаром, он стал сжиматься пока не поместился у нее на ладони – очень крупная для жемчужины и очень небольшая для того, чтобы затеряться.

Теперь дело за мной – я не отдам свою силу, но стану защитным куполом, стану тонкой гранью, которая укроет колыбель от тьмы, растворяя ее во тьме. Она зажала жемчужину в руке и золотой стрелой рванула навстречу пока ещё видным звёздам. Заметая свой след огненным хвостом, Амаан скрылась в тропах вселенной, оставляя Элизиум Поглотителю, в надежде что он нескоро отыщет путь к Колыбели.

Зверь смотрел на россыпи искр, тающих на черном полотне – ушла. Эта дрянь с лисьим хвостом всегда уходит, и он всегда идёт по ее следу, как бы она не петляла, куда бы она не пряталась, зверь найдет ее и принесёт хозяину на блюдечке, тем более ей больше некуда идти – эта вселенная пуста, здесь каждая планета пропитана страхом и кровью. Здесь ужас и пустошь, готовые пожрать сами себя. И если бы не эта рыжая лисица, не было бы цели у Зверя, не было бы смысла его существования, а значит хозяин поглотил бы и его, а для пущего своего удовольствия, поглотил бы медленно и как можно болезненный, растягивая свое удовольствие на века. Зверь знал это и был благодарен рыжеволосой Амаан, за то, что та прячется под покровами темного полотна вселенной. Значит и у него пока еще есть свой кусочек вечности.

Глава первая.

Прошлое несет в себе больший, чем нам

бы хотелось, опечаток грядущего

Витёк слыл хулиганом. Он покуривал сигареты за школой, бывало, что прогуливал уроки и, непременно, был в первых рядах любой школьной заварушки. Витька уважали. Уважали за дерзость и за справедливость. Потому как при всей его хулиганистости, он был парнем добрым и всегда вставал на сторону слабых. А ещё он был умный, и ценили его за цепкий ум, прямой взгляд и рассудительность все педагоги, прощали ему и прогулы, и запах сигарет, и острое словцо, и даже длинные рыжие волосы, стянутые, правда, в тугой хвост.

В свои неполные четырнадцать Витька можно было назвать лидером всей школы, да что там школы, вся Коломна знала этого рыжего паренька по прозвищу Белый.

– Ба, а где мои родители? Только вот не надо про геройски погибших – эту байку весь город знает, только я не верю ни единому слову, – с таких вопросов начиналось каждое воскресенье.

Именно в воскресенье, когда в школу бежать не надо, когда библиотека закрыта, а ребята со двора разъезжались на пикники да дачи, Витьку безмерно хотелось, чтобы баба Гуня раскрыла эту тайну, ведь когда-то давно она обещала, сказала, только подрасти надо немного, чтобы понять и сделать правильные выводы. Витьку тогда пятый год шел, и он, как и все дети, хотел держать за руки маму и папу, вместе гулять по парку, ходить в лес за грибами, а, главное, хотел знать, что его любят, что он не просто так, а самый нужный для них человечек. Но ни мамы, ни папы он никогда не видел, да и никто не видел. Вот баба Гуня и придумала историю о геройски погибшем зяте, да дочери, которая горя пережить не смогла и умерла при родах.

– И тебе доброго утра, садись завтракать, да поговорим серьезно. Вон какой вымахал, да и думать научился, знать пришла пора.

Витёк сел за стол, и впервые понял, что и не хочет он этого разговора, не хочет знать правды, потому что правда может оказаться слишком простой и не слишком приятной.

Он не просто так просиживал часами во всех городских библиотеках – он искал ответы. В книгах, газетах, журналах – искал, почему родители бросают детей, что ими движет, и как складывается жизнь и у тех, кто бросил, и у тех, кого бросили. В большинстве случаев все не так радужно, так что ему, Витьку, просто повезло. Повезло с бабкой, которая не просто его любила и была к нему добра, но к тому же не очень походила на среднюю старушку. Во-первых, ее звали Августина Елизаровна, и в их городочке она такая была единственная, во-вторых, дом у нее большой да справный и без всяких огородов с помидорами – сад яблоневый да три сосны до небес, в-третьих, готовить Августина не умела совершенно, благо пельмени можно в магазине купить, а если что вкусненького захочется – то в кулинарии на соседней улице эту парочку знали в лицо и всегда были готовы угодить. И, в-четвёртых, у бабы Гуни была отличная пенсия, такая немаленькая, что хватало на все, да ещё и оставалось – так что Витьку, действительно, повезло.

И вот сейчас, начав разговор, все больше по привычке, от неожиданного поворота даже сник – а может и не нужны ему никакие родители? Кто знает, какими они были бы, может как у Ромки Рожкова, которые пьют с пятницы по понедельник, а потом звеня бутылками, идут к ближайшему пункту приема стеклотары. Или как у Маришки – что ни день, то скандал – вся улица в курсе. А ещё у Петьки Фомина, так там мамаша всегда с синяками ходит, а недавно и сам Петька с фингалом пришел – соврал, что об косяк стукнулся. Таких родителей Витёк не хотел.

– И чего это ты примолк? Не ты ли мне лет десять к ряду каждое воскресенье душу трепал? А теперь в кусты? Нет, милый, чую, время пришло, словно давит на меня время – старая стала – всякое может случиться, поэтому, как говорят новомодные учителя жизни, – сейчас, то самое время.

Витёк шмыгнул носом, хлебнул теплый чай, откусил большущий кусок пирога с вишней, зажмурился от удовольствия, все ещё надеясь, что баба Гуня снова уйдет от разговора.

– Ну не пихай полный рот-то, подавишься ещё. Понимаю, милый, что боишься, только ты не бойся, пока и бояться-то нечего.

Витек, выдохнул, словно легче стало, то ли от пирога из кулинарии, то ли от слов, то ли от голоса бабули, такого теплого, такого родного.

–Ты дуй, не торопись, а я тебе в двух словах расскажу.

Витёк кивнул.

Я тогда уже на пенсии была. Обычно люди чувствуют себя потерянными и ненужными, а я прям вдохнула – чувствую, что свободна. Продала к чертям собачьим квартиру в Москве, да и перебралась сюда, к лесам да природе поближе, но и опять же, от центра недалеко, мало ли, вдруг кому нужна буду. Год свободой помаялась, да, думаю, негоже силе и здоровью зря пропадать, пошла в дом малютки, нянечкой работать. Своих у меня никогда не было, а тут может и моя любовь нерастраченная сгодиться. Пару лет прошло, детишки меня Гуней и прозвали – Августина тяжеловато для них. А тут в августе на работу иду, а на душе так неспокойно, словно тянет кто, зовёт, поторапливает – ноги сами бегут, сердце трепыхаться – а куда и зачем бегу сама понять не могу. Вот по тропе, по которой я к воротам хожу, а кроме меня никто и не ходит, бегу, значит, и вижу сверток. Яркий такой, приметный: словно пламя огня на зелёной траве – нагнулась, аж в жар бросило – ребенок. Совсем крохотный, личико сморщенное, словно только народился. Я поднимаю, а руки трясутся, сердце ходуном ходит – вот, кто меня звал значит, вот кто меня ждал. Ну и к заведующей бегом.

Разворачиваем, а там пацаненок, ты, значит, беленький такой, как лист бумаги. А в свертке записка, Виктор английскими буквами, только первая не V, а как «дабл ю», только три V, друг на друга находят, и непростые буквы, а вензельные такие, то-ли шпаги, то-ли лучи какие – красиво написано, в общем. Ну, Виктор, значит Виктор, а что беленький такой, так значит, Беловым будет. Потом давай осматривать тебя, а подмышкой знак такой же, как и первая буква в записке, и опять непонятно: не то пятнышко родимое, не то татуировка или клеймо какое, только кто над таким маленьким будет издеваться-то? Решили, что пятно родимое – оно до сих пор у тебя есть, и от времени даже ярче становится вроде.

Витька поднял руку – есть такое, всегда было. Ну было и было – никогда внимания и не обращал. Вон у Калинки нос горбинкой, у Зинки – шрам на переносице, а у соседки Ксении вообще протез на ноге – мало ли у кого что есть на теле. Только вот у каждой вещи есть история происхождения, а буковки его непонятные и на родимое пятно точно не тянут, уж больно точный контур – Витёк однажды назвал их «трибал ю», ну как дабл, только три. А потом и вовсе забыл – ну есть и есть, жить не мешают, никто не видит и вопросов не задаёт.

А потом мы чепчик с тебя сняли – а ты рыжий, словно пламя, и волосы такие густые, не младенческие. Хотели обрить, так ты такой скандал закатил аж пена изо рта пошла – решили не трогать ну ты и успокоился. Заведующая, Нина Васильевна, головой качает, не положено, говорит новорожденным с такими кудрями расхаживать, не гигиенично это, а я и скажи, что отдай мне дитя, своих нет, а сил много и любви много, да и материально не бедствую – так у пацана и дом будет и бабка родная – все лучше, чем сиротой расти. Совсем недолго она думала, потом добро дала, документы справили: из-за волос твоих отчество Самсонович и дали – коли брить не даёшь, может в волосах сила твоя, – Гуня засмеялась и потрепал внука по голове. Рыжей, лохматой голове,– Ну в общих чертах, как-то так.

– Получается, что меня бросили? И что даже не искали мою горе мамашу?

– Искали, как положено два месяца искали, но так и не нашли – никаких следов. Ну и не совсем бросили тебя – таких детей и так не бросают. Уж больно дорогая одежда на тебе была, очень все по размеру да идеально сшито: рубашка батистовая с нежным кружевом, шапочка белоснежная, пинетки, варежки – все словно с царского дитя сняли. Записка опять же на бумаге необычной, с водяными знакам и буквы тисненые. Это огненное одеяло из шерсти – мы на анализ с Ниночкой подавали – сказали, что шерсть, вернее не шерсть, а пух, кроличий. Это ж сколько кролов вычесть надо, чтобы целое одеяло спрячь. Недешёвая вещь, как мне кажется. А ещё скорлупки были.

– Скорлупки? – Витёк удивлённо посмотрел на бабушку и снова сделал глоток уже остывшего чая.

– Тоже непонятная штука. Вроде как металл – серебристый, но больше бронзу по цвету напоминает, гладкий, а по форме – вогнутый, ну как бы яйцо если очень увеличить, то форма вполне подходящая. А вот размер – побольше страусиного будет. Там, конечно, не целиком, а несколько частей, но я примерно вычислила – хорошее такое яйцо получается. Так что, так не бросают. Я долго думала, мне кажется, что тебя спрятали таким образом.

– В смысле, спрятали? От кого можно детей прятать?

– А кто ж их, иродов, знает. Времена были неспокойные, может ты, вон, самого Чубайса сын – рыжий такой же.

Витёк сморщил веснушчатый нос – не, на этого точно не похож.

–Умеешь ты, бабуль, загадки загадывать. Но мне нравится твоя история. Лет через пять появится моя мамаша ну или папаша, скажут, что выкрали мне враги и заточили в Коломне, чтобы никто не нашел, а теперь ждут меня моря и страны, ибо я сам король-лев, – Витёк тряхнул огненной гривой волос и грозно рыкнул.

– Погодь, не рычи, людей распугаешь. Я завтра в санаторию поеду, – Витьку нравилось, как она нарочно искажает слова, пытаясь соответствовать местным бабулькам, на самом деле у Августины речь была четкой и правильной, но она всегда говорила, что в ее возрасте позволительно, – Я через пару недель вернусь, там и день рождения твой отпразднуем, а может и съездим куда, – Гуня очень загадочно посмотрела на внука, а тот пожал плечами: съездим так съездим, все равно они дальше леса никуда не ездят, но даже там по исхоженным тропам лучше, чем просто дома – а каникулы, между прочим, уже перевалили за середину – это хорошо, что библиотеки летом работают, хоть какие-то впечатления, пусть чужие, но получить.

– И вот ещё, ВиктОр, – Августина сделала ударение на «О», она часто так дела, думала, раз уж пеленки царские у мальца были, то и имя должно звучать подобающе, – Только на этом все не закончилось. Нина ко мне приходила через неделю где-то, вещи твои принесла да шептала, что ищут тебя, и вроде как люди неприятные. Говорят, что дитё потеряли, не то выкрали, только примет твоих не называют, только день рождения 5 августа. Это нам с тобой повезло, что я как пенсионерка нелегально работала, да и не видел никто тебя, кроме нас с Ниной. Был ещё полицейский, который поиски вел, да только не видел он тебя, да и меня тоже. Младенца рыженького среди наших подыскали, Нина его тем людям показала – не наш говорят – как поняли, когда они все на одно лицо – непонятно. Только Нину через месяц машина сбила, а полицейский тот и вовсе пропал. Так что, я одна, а теперь и ты тайну эту знаешь. Думаю, ты понимаешь, почему раньше молчала – боялась, что сболтнешь где, а потом беды ждать.

– А вдруг это мои родители были?

– У Нины глаз наметанный был, она всяку гниду за версту чуяла, и если сказала, что люди недобрые, то ей веры больше.

– А если они до сих пор ищут? А что, если они меня теперь найдут?

– А теперь ты уже сильный как бык, и вон рычать научился. Теперь ты за себя постоять можешь, не зря в каждой драке в первых рядах, да и ум у тебя въедливый – плохое от хорошего отличить зараз сможешь.

– А если вдруг найдут? Слушай, мы с тобой совершенно непохожи – они и догадаться смогут.

– Мы очень похожи. Ты – пламя, я – пепел. Отгорела уже, по мне никто и не догадается, какая я была в молодости, – Августина вздохнула, она сама и не помнила уже, какая была.

А с пеплом не просто так себя сравнила – пепел и есть: кожа сероватая, волосы седые, глаза серые, блеклые – пепел. Будто выгорело в ней все живое, вытянуло цвет, оставив из тела только высушенную оболочку.

В санаторий Августина ездила два раза в год, обычно на две недели, бывало, что и подольше, но только возвращалась она не отдохнувший, а наоборот, измотанной, обессиленной и угнетенной.

–Ба, ну зачем тебе куда-то ехать? Ну ведь ни разу тебе это санаторно-курортное лечение не помогло. Может в другой какой съездить или просто на море?

– Есть такое слово – надо, и ничего здесь не изменить, – Августина вздохнула, присела на видавший виды чемодан, потом встала, поцеловала внука в рыжую макушку и вышла на улицу, где ее уже ожидало такси. Очень странное такси. Всегда одно и тоже такси: черная старая «Волга» с белыми шашечками на дверях.

Две недели полной свободы – любому подростку покажется счастьем: хочешь спи до обеда, хочешь на речке пропадай целый день – никаких обязанностей, никаких звонков и вопросов.

Витёк подошёл к зеркалу, поднял правую руку и внимательно осмотрел родимое пятно – яркие коричневые чёрточки походили на шесть скрещенных мечей. Начнем с этого – подумал он, – Каждая загадка должна распутывается с самого начала, а это пятно мое начало и есть. И вместо речки и пустого шатания по пыльным дворам с друзьями, он решил идти в библиотеку.

Наскоро стянув густую шевелюру в тугой хвост и спрятав его под кепкой, он, озираясь по сторонам, быстрым шагом пошел в городское книгохранилище.

Витёк обложился книгами по геральдике – сравнивал изображение со щитов и флагов со своим «трибл ю» – за день работы не нашел ни одного совпадения. Но зато узнал, что меч – это символ воина, справедливости, гордости и отваги, а перекрест мечей означает союз семей. Судя по длинной цепочке – его союзников должно быть пятеро, вместе с ним – шестеро. Где только искать этих союзников. Ладно, об этом позже.

Что ж сила и отвага имеется, справедливостью тоже не обделён – уже есть совпадения.

В следующей статье он прочел, что меч – символ принадлежности к королевской власти. Ух ты, аж дыхание сперло, может точно я украденный из колыбели царский отпрыск. Жаль, что времена нынче совсем не рыцарские, и королевских семей по пальцам пересчитать можно, и уж тем более о краже ребенка никто из них не заявлял – жаль, конечно. А то вот он я, рыжий Ричард Львиная грива.

Глава вторая.

Тайны сами знают кому,

где и когда открыться

Две недели он изучал мечи, стал различать их по форме, размеру и способам заточки клинков, он прочел легенды и мифы, связанные с королевскими отпрысками, изучил генеалогию королевских семей – но ни одна линия даже близко не проходила рядом с Коломной. Он пытался найти в себе сходство с древними рыцарями: Александр Македонский, Фридрих Барбосса и даже Генрих 8 – носители огненных шевелюр вполне подходили на роль знаменитых предков. Родство с Македонским Витьку понравилось больше всего, как только разберусь с этой загадкой, обязательно поглубже изучу достойного прародителя – пообещал сам себе Витёк, открывая очередную книгу с мифами. Все больше о женщинах, – скривил губы Витёк, – Что не баба, то ведьма. О, Локки был рыжеволосым, но хитрым и не очень добрым – такого в пращуры брать не хочется, хотя божественная линия очень в генах не дурна, – Витёк засмеялся над собственными мыслями, – А почему бы и нет? Ну кто сказал, что в двадцать первом веке нет места чудесам и божествам? – и он снова засмеялся.

Две недели пролетели незаметно. Так, что он даже не услышал, как утром подъехало знакомое чёрное такси, из которого под руки вывели осунувшуюся Августину. Она еле поднимала ноги через порог, руки бессильно болтались, а голова старчески подрагивала – всего этого Витёк не увидел, когда он проснулся, бабуля обездвижено лежала на диване и тяжело, шумно дышала.

–Ба, ты когда вернулась? Чёт, забегался и проспал полдня.

Августина натяжно улыбнулась: «Плохой я подарок тебе сделала, сил никаких нет.»

– Да что это за санаторий такой, где людей гробят. Я сейчас скорую вызову.

– Не надо, – она задержала его рукой, – Погоди, – сделала глубокий вдох, – Совсем сил нет, думала отлежусь, но чувствую, что смерть за порогом. Давно за мной гоняется, вот и подкараулила, окаянная.

– Не, баб Гуня, мы всем смертям противостоим, али я не рыцарь Львиная Грива? – он попробовал развеселить не так ее, как себя, терять вот так рано единственного дорогого человека, особенно сейчас, ему совершенно не хотелось.

– Погодь милый. Комод мой открой, верхний ящик. В черном пакете вещи смертные и деньги на похороны – пригодятся, вижу, скоро. А в красном пакете – твои вещи, детские, может по ним найдешь родных.

Витёк метнулся в бабушкину спальню, открыл комод, вытащил красный, довольно большой пакет, а на черный даже и не взглянул.

Сел прям на пол перед Августиной, и очень быстрыми движениями, стараясь как можно аккуратнее, доставал вещи – единственное доказательство его рождения, его причастности к каким бы то не было родственникам.

Вот одеяло – тонкое, нежное, мягкое и, наверное, теплое – и цвет такой насыщенный оранжевый с черными подпалинам и красным языками – точно костер в ночи. Вот белоснежная детская рубашка, чепчик, пинетки и варежки – все обшито тонким кружевом, но самое странное, что ни единого шва не видно, словно соткано все единой вещью сразу, а не из материи. А дальше шла коробка, в таких обычно хранят дорогие сердцу безделушки. Руки не слушались, даже немного тряслись, когда Витёк доставал округлую металлическую пластину: лёгкая, прочная, совершенно гладкая треть сферы.

Он бережно погладил ее рукой – пластина потемнела, стала очень теплой, даже горячей. Это тепло концентрировалось в центре его ладони, и он чувствовал, как оно потоком вливается в его тело, расходясь по рукам и ногам приятным жаром.

– Ба, ты видишь это, это что-то необыкновенное. Смотри, ба! – Августина лежала неподвижно, глаза ее были закрыты, а шум дыхания уже не был слышен.

– Ну, ба, глянь, что эта штуковина делает, – и, чтобы обратить внимание старушки, он прикоснулся к ней свободной рукой.

Струя тепла с силой рванула к бабушке, теперь Витёк не только чувствовал, но уже видел, как теплое оранжевое пламя, обволакивало Августину, ласкало своими яркими языками, обвивало алыми кольцами. Всего несколько секунд и этот оранжевый жар снова втянулся в руку, разливаясь теплом.

–Прости, я кажись задремала – голос у Августину был бодрый, словно и не собиралась она на тот свет несколько мгновений назад.

–Ба? – ты как себя чувствуешь? – вопросительными были даже не слова, а взгляд, – впервые он увидел румянец на щеках бабули. И не только румянец. Серые глаза обрели стальной блеск, губы стали ярче, серая кожа словно отмирала, рассыпаясь пеплом, обнажая свежую, нормальную (другого слова он подобрать не мог), и даже седые волосы вдруг обрели цвет, пока ещё не очень яркий, но рыжий оттенок.

–Ба, ты как?

– Нормально, ВиктОр, даже слишком, чтобы в моем возрасте так себя чувствовать, – она подняла руку и внимательно смотрела, как с руки слетает серый пепел, а потом тает в воздухе.

Августина резко села, ожидая, что сейчас закружится голова – но все обошлось. Потом встала, несколько раз согнула колени в полуприсяди – ни боли, ни скрипа, ни хруста. Не веря в свои ощущения, она нагнулась и с лёгкостью коснулась пальцами рук пола. Поднялась. Тело было послушно, гибко и здорОво.

– Ба? – больше ничего не смог вымолвить Витёк, а только протянул ей зеркало.

Августина была моложе. Намного моложе, чем тогда, когда она последний раз чувствовала себя живой. Из зеркала на нее смотрела молодая девушка лет двадцати пяти, единственно, что напоминало в ней старость это блеклые седые пряди, пробивающиеся сквозь тусклые рыжие волосы

– Ничего не понимаю. Что произошло? Ничего не помню.

– Это все яйцо. Я тронул его и тронул тебя, хотел, чтобы ты увидела – а там как будто огонь, но не огонь, а тепло, только оно видное было, вот такого цвета, – он показал на детское одеяло, – один-в-один. Это пламя тебя накрыло, а потом ушло.

–Куда ушло?

–В меня, кажется. Ба, я чё, экстрасенс? Получается я тебя не просто вылечил, а даже омолодил?

–Получается, что да. Дай-ка мне твое яичко подержать?

Виктор спокойно передал Августине коробку – скорлупа была прохладной гладкой и по-прежнему отливала светлой бронзой.

– Ну-ка, внучек, теперь твоя очередь – потрогай это, чтобы это ни было.

Витёк положил правую ладонь – пластина начала темнеть, словно краски сгущались и концентрировалась в его ладони – он снова почувствовал тепло.

– Теплое, как тогда.

– Да, я вижу, что вещь непростая, ещё бы к ней инструкцию. Пошли чаю попьем и обмозгуем все это, – Августина тронула его за плечо, но ойкнула и одернула руку – на запястье проявлялись два перекрещенных меча.

– Ииии, – протянула Августина, – И что это значит?

– Ну если верить геральдике – то мы с тобой в союзе теперь, что ли, побратимы, или как ещё можно назвать?

– Пошли чай пить, союзничек. И спасибо тебе и скорлупе твоей – не знаю ради чего, но ты мне дал ещё одну полноценную жизнь. Я так устала скрипеть, и я так устала от этих санаториев, а теперь я – свободна. Пятое августа – у тебя день рождения, а подарок, получается сделал мне ты. Всё-таки ты мне дарован небесами, – Августина обняла внука и поцеловала его в рыжую гриву, – Я тебе должна теперь на целую жизнь вперёд. И мы пойдем, – она сделала паузу – в библиотеку.

– Ба, я там две недели жил буквально. Может на речку? Посмотри какая ты красотка, пошли тебе купальник выберем.

– Речка подождёт. Я давно хотела, но все откладывала. Мы пойдем искать начало. Нам нужны газеты, журналы, а лучше всего жёлтая пресса, коммерческие газетенки четырнадцатилетней давности. Будем искать, что-то обязательно должно быть, теперь я просто уверенна, что тебя прятали. Ты – что-то особенное, мой рыцарь Львиная Грива, – Августина засмеялась, взъерошила рыжие волосы внука, и пошла искать в своем гардеробе что-нибудь подобающее ее новому образу.

Синее платье в белый горох Августина не надевала очень давно, когда-то оно было выходным и надевалось по особым случаям. Таких случаев было всего два, с тех пор висело напоминая о несбывшейся жизни. Платье оказалось впору. С обувью было несколько сложнее, но основательно покопавшись в глубинах гардероба, Августина вытащила абсолютно новые белые босоножки на небольшом каблуке – свадебные, так и не пригодились когда-то в другой жизни. Теперь и ей, и им дали ещё один шанс.

– Нам бы подборки газет за две тысячи десятый, июль-август.

Пожилая библиотекарша с удивлением смотрела на спутницу Витька, если к Виктору привыкли, то эту юную леди видели впервые хоть и угадывалось в ней что-то знакомое.

– Вить, а какие газеты надо?

– Все – ответила спутница – Местные, областные, центральные, региональные – все, что есть.

–Но это целый стеллаж будет, вам до конца рабочего дня не осилить

– Мы очень постараемся, нам очень нужно.

– Только учтите, у нас тут никак в импортных фильмах, не автоматы со слайдами, а живые газеты, так что аккуратнее, некоторые в единственном экземпляре. Это я не тебе, Виктор, а твоей спутнице, уж больно вид у нее легкомысленный, – на легкомыслие навела татуировка на запястье – ишь ты, царевна на горошине, мечи себе наколола. Ох уж это молодежь. Одна радость – книги да газеты читают – не все потеряно значит.

–Ба, а что мы ищем? – Витёк задал вопрос и смутился – ну какая она теперь "ба»? – Можно я тебя как-то иначе называть буду, а то на бабулю ты не тянешь?

– Да и Августина мне тоже теперь не очень. И Гуней не надо, – она звонко засмеялась, так что в зале на нее зашикали, – Ой пардон, не удержалась, уж больно статья смешная, – повернулась к Витьку и шепотом произнесла, – Может Тиной? Вроде как подходит.

– Так что мы ищем, Тина-Августина?

– Все, что необычно. Начинай с пятого августа и в обратную сторону.

Ничего незначащие объявления, новости, которые давно уже не новости, когда-то популярные политики, рецепты блюд и старые анекдоты – ничего, что могло показаться интересным.

–Тина, зырь сюда. "Вестник Подмосковья" объявления начиная с десятого июля и до пятого включительно: утеряно страусиное яйцо, крупнее обычного, живое, целое, с металлическим блеском. Очень редкая порода. Нашедшему хорошее вознаграждение – каждый день, в одном и том же месте. И тут есть номер телефона, и заметь, телефон стационарный. То есть мы можем найти тех, кто искал или через кого искали яйцо. А я думаю, что второго такого яйца нет ни у какого страуса.

–Молодец, Витёк, уже что-то. У меня тоже кое-что имеется. Посмотри погоду. Я точно помню это утро – было тепло, ясно и не было ветра, вообще не было. А теперь смотрим по округе: Воскресенск – град, Рязань – ливень такой силы, что вода в домах была, от Балашихи до Владимира ураган прошел такой, что крыши посносило – и так везде вокруг нас. Надо потом по карте посмотреть – мы как будто в эпицентре торнадо были – у нас тишина, а вокруг все кувырком. При чем если мы посмотрим на предполагаемую погоду, которую пророчит Гидрометцентр, то ничего подобного не ожидалось. Твое рождение было со знамениями. Кто ты какой, черт побери? – Августа тихонько засмеялась, нежно улыбнулась и подмигнула внуку.

–Странно, что Нина твоя не сдала меня тем, если она читала про яйцо и вознаграждение.

–Ну, во-первых, ни я, ни Нина про яйцо ничего не читали, во-вторых, пластину с яйцом я уже потом сравнила, а так пластинка и пластинка, положили, значит важно. Ну и главное, Нина, царство ей небесное, была очень порядочным человеком.

И они снова зашуршали газетами.

–Вить, сюда смотри, – Тина ткнула пальцем в фотографию – Житель деревни Берхино убежден, что видел НЛО, после чего у него заболела дочь. Редакция газеты связалась с Гидрометцентром, где пояснили, что на фотографии обычное северное сияние, хоть и необычное для наших широт.

– Ну так что необычного в этом сиянии?

– В нем все необычно. Цвет, распространение, сами волны не такие, ну главное, я это уже видела, именно его. Ты не встречал в своих газетах? Смотри – это третье Августа, газета «Здоровье Подмосковья», пересматриваем все заново, август третье, радиус километров сто от Коломны.

– Есть! Правда, без фото: в Красной Пойме жители обвиняют излучение в небе в гибели трёх коров, а также в тяжёлом состоянии беременной женщины.

– Ещё одно: мужчина, житель Кочемы, умер во время прогулки с ребенком, во всем винят вредное излучение, которое около часа дня появилось в небе третьего августа. Учёные опровергли слухи, назвав фото отражением северного сияния

– Смотри, ещё одно. Нецепино: дети вышли посмотреть на небывалое представление в небе – огненная радуга волнами сияла на небе. Двое детей увезли с симптомами неизвестной болезни, один скончался в скорой, не приходя в сознание.

– Ищем дальше? Это становится очень интересно.

– Больше не будет, – сказал Витёк и достал бумажку, где нарисовал свое родимое пятно, – Здесь шесть мечей – шесть побратимов. Я и ты – нас двое. И их четверо – всего шесть.

– Я поняла ход твоих мыслей, теперь бы найти причину этих всполохов, но это можно позже.

Августина достала мобильник.

– Борис Андрианович, мне нужно такси, срочно к городской библиотеке. Очень срочно и очень надолго. Как-то не очень я себя чувствую, поэтому надо успеть все сделать, со всеми попрощаться. Дня на два, если бог сил даст, – Тина говорила намерено слабым голосом, делая паузы, иногда подкашливая, чтобы на том конце не заподозрили подвоха.

– А кто этот Борис Андрианович?

– Коллега. Сейчас сам познакомишься. Хороший человек. Все, пошли милый, все остальное мы у Бориса выведаем.

Черная Волга стояла у входа. Августина запрыгнула на переднее сиденье и поцеловала водителя в щеку

– Привет. ВиктОр, не стой истуканом, быстро в машину.

Борис смотрел на Августину, прищурился, потом очень удивлённо и растеряно произнес: Тина?

– Я-на, – засмеялась он, – Все вопросы по дороге, а пока включай мигалку и к нам домой, надо забрать кое-что и потом по адресам поедем – у Витька названия деревень, а там по обстоятельствам действовать будем.

Борис Андрианович не задавал больше вопросов, выжал газ и машина тронулась в сторону дома…

–Вить, ты сейчас быстро домой, вещи из красного пакета все забери, и из черного – деньги. Наличка пригодится, а картой светить негоже. Телефоны бы отключить, да боюсь может связь в любой момент понадобиться.

– Да что происходит? – взревел Борис, – Можно хоть какое-то объяснение.

– Чудо, Боренька, чудо. И мы можем это чудо разгадать. И ты мне… нам – поправила она себя, – В этом очень поможешь.

Только после того, как Витёк сел в машину, Августина расслабилась, она до последнего момента ждала подвоха, ждала, что их выследят, что скорлупу украдут, а то и того хуже – с Витенькой что-нибудь случится. Теперь можно расслабиться, рядом с Борисом ничего не страшно, да и Витька со своим яйцом уже вряд ли себя в обиду даст.

– Мальчики, я тут поняла, что мы и не завтракали ещё, а время уже вечер. Боренька, а можно в кафе у дороги посидеть, чебуреков с котятами опробовать?

– Теперь точно вижу, что это вы, то есть ты, теперь даже не знаю, как к вам обращаться, товарищ полковник.

– Кто полковник? Бабуля полковник? Вы, дядя Боря ничего не путаете?

– Нет, малой, ничего не путаю, пусть тебе бабуля все расскажет, а я поправлю если что напутает.

В кафе было пусто, сумрачно и пахло пережаренным маслом. Они сели за стол возле окна, и Тина заговорческим шепотом начала рассказывать.

– Я – учёный, физик-ядерщик. Вот в этом платье премию получала от государства. А Борис – мой студент, влюблен был в меня, хоть я его несколько старше. Мы даже были готовы в ЗАГС идти. Вот эти, кстати, босоножки по случаю и купила. Да не надела.

Мне было 45, когда в Припяти станция бахнула. Я тогда военными разработками занималась, а тут такой случай все своими глазами увидеть, расчеты, риски, возможности – я в первых рядах и вызвалась. Гражданских физиков упрашивали, а наша команда в самое пекло сами вызвались. Знаешь, вот даже если ты ко всему готов, то ты все равно не готов. Никто не ожидал увидеть такое. Это зарево, дым и запах страха, он такой липкий, такой сладковатый – только вдох делаешь и этот страх пожирает тебя изнутри. Но ты зубы стискиваешь и прешь вперёд, потому что за твоей спиной дети, чужие дети, а в их глазах ужас. Мы пошли к реактору. Костюмы надели, и каждый знает, что никакого толку от этого костюма нет уже здесь, а там тем более. Но мы должны были, мы должны были узнать каков масштаб, ну и опять, документы забрать и по мелочи ещё.

А пепел сыпется, и небо чёрное, и вдруг на черном небе рыжие всполохи, словно хвост лисы. Мы сначала думали, что это новое зарево, а потом смотрим – нет, словно мечется в небе кто-то. Сказки про жар-птицу все слышали, так вот жар-птица по черному небу летит, словно подраненная: вверх-вниз, вверх-вниз…

Мы спустились – там ад, температура страшная, счётчики в ушах и трещоткой звенят, каждый вдох – это порция яда. Костюм к телу прилипает и не поймешь то ли пот, то ли кровь сквозь поры сочится. И шагается так тяжело, через силу, мышцы ноют хочется упасть и не шевелиться, но надо вернуться, надо рассказать, надо предупредить. Первым Мишка Каменев упал, парни его подхватили, а тот хрипит, что-то в нем хлюпает, ноги волочатся. Толик Забиров спотыкается и падает в какую-то кашу из пепла и воды. Это серая грязь шипит и буквально разъедает костюм. Он встать пытается, орет, руки из этой жижи вытаскивает, а перчатка вместе с кожей сползает, я к нему рванула, но меня кто-то из парней оттолкнул, потом бумаги в руки дал и как закричит – беги, дура, не оборачивайся. И ещё толкнули в спину для ускорения. Четверо их там осталось. Никого и не нашли. Даже потом.

А куда идти? Пепел кругом, линзы в очковом узле с внутренней стороны запотели, а снаружи покрылись липкой сажей, я их рукой протираю, да только еще больше размазываю по стеклу черную сажу. Под ногами обломки дымят – я об них спотыкаюсь, – а в небе огненная лисица хвостом машет, и я за этот хвост уцепиться пытаюсь, иду за этим сиянием, сама не знаю почему. Манит оно меня. И я вышла. Через лес на трассу за пять километров от реактора. Треск счётчика утих, дышать легко стало. Лисица моя растворилась где-то высоко в небе, а я у дороги стою в обнимку с бумагами. Там же сняла с себя ОЗК, папки обняла и пошла в одном белье в сторону штаба. Ветер дует, я его вижу – деревья раскачиваются, а кожей не чувствую. Ничего не чувствую вообще.

В штабе нашу группу уже и не ждали. Сутки прошли, только я не видела ни заката, ни восхода, только хвост рыжего лиса.

Знаешь, Вить, я не всегда серой молью была, да вон Борис подтвердит. А тут за день, как серым пеплом посыпали. Кожа высохла, стянулась в тугую паутину. И цвет пропал, будто выжгли его, оставил только тень. Так в сорок пять я стала бабкой, бесцветной, серой мышью. Но самое странное, что никакого следа радиационного заражения во мне не обнаружили, да чувствовала я себя очень неплохо. Сколько тестов, сколько анализов сделали, так объяснить и не смог никто. Про лисий хвост, я только Борису и рассказывала, так и решили, что это сияние меня спасло. Мы даже с Борей пробовали теорию разработать, что-то вроде антиизлучения, но научно обосновать так и не смогли.

– Ба, а тебе сколько лет? Что-то я не совсем догоняю.

– По паспорту 83 в марте исполнилось. И не делай такие большие глаза. Я как тогда в старушку усохла, так больше и не менялась. Да и пережила давно всех, кто со мной был и меня исследовал, так по привычке продолжают измываться над бабкой. И ведь что, ироды, думали – они меня облучают. Да только не проходят лучи сквозь серый пепел. Да ты и и сам видел, вон, сколько раз меня пытались сфотографировать – муть какая-то получается, размытый серый силуэт- ни УЗИ, ни МРТ – ничего не получается. После МРТ хуже всего чувствую, внутри все сжимается, словно меня цепями спеленали и пошевелиться не дают. И цепи холодные, а внутри все огнем пылает – вот такая тебе бабка загадочная попалась.

– С прошлым разобрались, -сказал Борис, – Теперь бы с настоящим не помешает.

–А настоящее не менее чудесно. Ты когда меня привез, я и попрощалась с миром. Ну а куда больше – девятый десяток разменять – не шуточное дело. Да только внучек мой скорлупу свою потер, как лампу Аладдина, а оттуда мой – рыжий лис, он, значит, меня всю обнял, языками пламени облизал, да перхоть серую снял, а под ней я ещё моложе, чем была до. После мы с тобой, Боренька это все зафиксируем, протестируем, но это потом, пока есть более важное.

Борис вопросительно посмотрел на Августину, и та продолжила: мы тут в шпиёнов поиграли, да в прошлом немного покопались. Так вот, рыжий лис появлялся 14 лет назад в нашей области четыре раза, как раз за пару дней до появления Витеньки, и все четыре раза там случилась странная болезнь у ребятишек, сейчас мы поедем по этим деревенька да детей тех найдем.

–Вы с ума сошли? 14 лет прошло, да эти дети могли выздороветь, или умереть или переехать – да все что угодно, – возмутился Борис

– Пока не поедем – не узнаем не так ли, Боренька? – голос у нее стал елейным нежным тягучим

– Ба, какая ты кокетка оказывается, – засмеялся Витёк

– Ты даже не представляешь, как приятно чувствовать себя живой, да просто чувствовать. Солнце на лице, ветер в волосах, запах, вкусы, я почему не готовила, потому что всякая еда на вкус – вата ватой, а этот чебурек на прошлогоднем масле – да я не помню, когда мне было так вкусно, – и одинокая слеза покатилась по щеке Августины

– Теперь, Борис, дело к тебе. По своим пробей, что испытывали вот в этой округе, – она отвела пальцем вокруг зала,– Потому что, согласно моей теории, этот лисий хвост появляется, как ответ на какую-то техногенную энергетику. И ещё, мы там в газете телефончик нашли, кто за это яйцо хорошее вознаграждение давал, аккуратно узнай, кто проживал, жив ли теперь, ну ты знаешь, как работать, не мне, полковнику, генералу советы давать.

– А вы точно генерал? Витёк аж вжался в стул, – генерал это вам не шутки

– Точнее не бывает, малец, и ради бабки твоей готов и погоны на стол положить – таких женщин не всякая земля рождает.

Августа кокетливо прыснула и покраснела.

К нужному месту приехали за полночь, вроде и идти куда-то неудобно уже – народ спать разошелся.

Деревни на деревни-то и не похожи вовсе – кругом коттеджи да заборы трехметровые, будки с охраной, да коды замочные. Красную Пойму тоже беда комфорта не обошла.

Это хорошо, что Борис генерал, сейчас он корочкой махнет и любая дверь отворится, – так думал Витёк, но все было иначе.

Борис не торопился светиться, а по-доброму с охраной о чем-то пошушукался и сел обратно в машину.

– Ну и чего ждём? – спросила Тина

– Люди живут солидные, подождем, им сообщат, они выйдут.

– А что сообщат? Чего ты там наговорил?

– А то и сказал, что молодая журналистка, снова хочет поднять тему почти двадцатилетней давности, чтобы дотации от государства, новые способы лечения ну и прочее.

– Судя по коттеджам, эти люди в дотациях не нуждаются.

– Эти – да, а вот мужик, который жену при родах потерял, да пацана серого воспитывает – нуждается. Он здесь плотничает да дворы чужие метёт, лишь бы его из поселка не турнули добрые люди.

Больше часа прошло, пока в воротах появился мужик: майка растянута, шорты видавшие лучшие дни да сланцы, явно с чужой ноги потому как размера на два больше. Мужчина подошёл к машине, осмотрел со всех сторон, и вежливо постучался в окно водителя.

– Вы, что-ль меня искали?

– Ну если вы Ерофеев Максим Давыдович, то, значит, мы искали

– А чего хотели-то?

– Сначала поговорить, а потом подумать, как беду вашу исправить, – вмешалась Августа

– А что говорить, все говорено уже, я почти пятнадцать лет по всем инстанциям бегал, а доказать ничего не мог.

–И так, вы нам все расскажите, а мы поможем. В машине поговорим или в дом пригласит? – и тут Борис из нагрудного кармана достал удостоверение. Ерофеев внимательно посмотрел на документы, потом на Бориса, потом снова в документы.

– Генерал, значится. Ну что ж, генерал, раз уж сама гора к Магомету пришла, то можно и в дом пригласить.

Мужчина подошёл к охране, что-то шепнул ему на ухо – охранник выпрямился, но с недоверием посмотрел в сторону черной Волги с шашечками.

– Вы, это, товарищ генерал, Лайбу бы свою здесь оставили, а то наши местные к таким машинам не привыкли.

– Ты, любезный, не там стелешься, вот пересажаю твоих хозяев, кому кланяться будешь? А Лайба моя, ласточка раритетная, таких на всю страну штук десять осталось, так что пусть айфоны свои достают и селфи делают, ещё спасибо тебе скажут.

Домик Ерофеева находился на самом краю. Отдельным забором огороженный, чтобы никто не видел, и глаза эта развалюха достойным людям не мозолила.

– А что ж вы не переехали от такого красного соседства?

– А куда? За те деньги что предлагали, мне здесь остаться выгоднее, да и работы теперь хватает. Опять же грибы, ягоды, речка рядом – сыну полезно.

– Расскажите, что случилось четырнадцать лет назад? – снова вмешалась в мужской разговор Тина

– Мы с женой, Наденькой моей, первенца ждали. Счастливая она была – дни считала, когда сына обнимет – да не срослось ничего, так и не прикоснулась к сыну ни разу. В тот день на речку пошла, а я дома крыльцо мастерил. Вдруг слышу шум такой нехороший, гул будто ураган , потом не то ракета, не то самолёт – не поймёшь – очень быстро, ее даже видно не было, просто понял что что-то пронеслось мимо и след в небе остался густой и белый, а потом он огнем заплясал и как раз над речкой. Вот как китайских драконов рисуют только рыжий и алые языки пламени. Ну, я к реке, а там Наденька моя серая вся, за живот держится. Ну я в скорую, те приехали, забрали, но так ничего и не поняли. Наденька так в себя и не пришла, а сынок, Богдан, тоже серый родился, будто его кто простым карандашом нарисовал, а раскрасить забыл. И вот был бы дурачок, не так обидно, а он ведь умнее многих взрослых. Каждую травинку в лицо знает, чаи целебные делает – от любой хвори может травами исцелить, а сам в чёрно-белом мире живёт – ни вкуса, ни аромата этих трав не чует

– А что врачи, ну, и ракеты эти откуда?

– Да не было никаких ракет, говорят и огней в небе не было – привиделось, говорят от горя. Да только в реке рыба кверху брюхом всплывала ещё неделю, да трава по берегу цвет поменяла, даже не поменяла, а потеряла вовсе. Только никому ничего доказать не смог. Вон пенсию на ребенка выписали, да дотации, как одиночке, дают. Хорошо хоть из поселка не выселили. И на том спасибо.

– А давайте спать ляжем, – предложила Августина, а утром если захотите вы с нами поедете, и мы такой шум устроим, они у нас ещё попляшут, ироды окаянные, – бабушкин словарный запас совершенно не подходил этой юной девице, что вызывало улыбку на лице мужчин.

– Только дом невелик. Я вам тут на диване постелю, а малец, если не побрезгует, в комнате сына – там кушетка широкая – вдвоем легко поместятся.

– Не побрезгует, только вы Богдана своего разбудите, а то он ночью напугается и пришибет меня невзначай.

Мужчина хмыкнул в усы: не пришибет, он у меня мелкий, но, конечно, разбужу, предупредить не помешает.

Витёк смотрел на пацана, серого, как тень на стене. Тонкие руки и ноги, длинные пальцы, редкие серые волосы и худое личико заострёнными чертами. Выглядел он лет на десять не больше, а по факту они ровесники.

Это хорошо, – подумал Витёк, что он в возрасте, как бабуля, не замер, а то бы так эмбрионом и остался.

– Виктор, – протянул он руку парню. Тот недоверчиво покосился на отца (отец одобрительно кивнул) и только после этого протянул руку в ответ.

Мир замер. Рыжая сила вырвалась из ладони, огромной змеёй обвила Богдана, завернула в свой оранжевый кокон и замерла на несколько секунд.

На заднем плане был слышен приглушённый крик Ерофеева, который пытался вырваться из крепких рук генерала. И успокаивающий голос Тины: ччи, чччи, чшии, – тихо вы, сейчас все закончится, все будет хорошо.

А потом рыжий полоз с какой же скоростью снова втянулся в ладонь Витька.

– Фух, как неожиданно, я думал тут яйцо нужно, а оно само. Бабуль, получается не в яйце дело, а во мне. Я, значит, экстрасенс.

– Экстрасенс, внучек. – Тина засмеялась, – Это мы так шутим, игры у нас с братом про бабушку и внука.

– Аааа,– протянул Ерофеев, – Вы что с сыном моим сделали, шутники?

– Сам сейчас и спросишь.

–Пап, пап, – Богдан кричал, глядя на свои руки. Серые чешуйки слетали с кожи и таяли пеплом в воздухе, оставляя под собой чистую гладкую кожу. Серые глаза вдруг поменяли цвет и стали золотисто-карими, а волосы потемнели и стали каштановыми, кое где торчали яркие рыжие пряди.

– Пап, что это? Чем это пахнет? – он глубоко вздохнул, – Пахнет чем?

– Пахнет? – Ерофеев повел носом, – Да всем пахнет. Деревом, травами твоими и горелым чем-то. Сыночек – все пахнет, миром пахнет, жизнью пахнет, – он уткнулся лицом в грудь генерала и заплакал.

– Ну что, Богдан, будем ещё раз знакомиться? – Витёк снова протянул руку. Богдан неуверенно подал свою и ойкнул от боли – на запястье проявлялись две полоски мечей, перекрещенных буквой V,

– А это что? – вопросительно посмотрел на свою руку Богдан.

– Если честно, то я не совсем понимаю, но мне кажется, что мы теперь братья по крови, а давайте спать, нам ещё троих найти надо.

– Каких троих? – спросил Ерофеев, – Таких же как мой, сереньких?

– Да, Максим Давыдович, надо найти и помочь, раз уж у нас получилось.

– Так чего их искать? Мы тут все недалеко. Ивановы, Захарченко и Кяйтсы – вон через пруд поселение. Там девчонки такие умницы, рукодельницы да мастерицы. А парень у Кяйтсов силы немереной вырос – подковы гнет, да лошадей лечит. А может и не лечит, но шепчет им чего на ухо – они его слушают, да и не только лошади, почитай все зверьё к нему бежит за помощью. Завтра на зорьке я к ним отведу – поселение у них, как это называется – Эко – все из природных материалов, и ещё они мяса не едят – с придурью, короче.

Утро наступило слишком быстро – толком никто не выспался. Мальчишки болтали почти до рассвета, Ерофеев в ночи шептал своей Наденьке, что наконец господь услышал и помиловал, а Августина боялась пошевелиться, чтобы Борис, не дай бог, не убрал руку с ее талии – так приятно было ощущать тяжесть мужской руки на своем теле, так приятно было вообще все ощущать: жёсткие простыни, колючие перья, пролезшие сквозь наволочку, запах дорогого парфюма и пота – она не могла надышаться, все ей было приятно, даже самое, казалось бы, неприятное.

Слышите, петухи поют, туда и катим. Как раз к концу дойки успеем. Анфиса пирогов наделает, а Ленка, – Максим сделал паузу, – С Ленкой никогда не угадаешь – ведунья она. К ней со всей страны люди едут, чтобы в будущее заглянуть. А она сама себе на уме – кому скажет, а кого и на порог не пустит. И обереги делает. Обереги ее по всему миру расходятся, а уж если она сама тебе его надела, то точно ничего бояться не стоит – все беды мимо пройдут.

Машину пришлось оставить – дальше только тропа в траве. Богдан к каждой траве наклонялся, листья в руках разминал, некоторые даже жевал: «Это как знакомиться заново. Вот ты всегда знал, что для чего и от чего, а какое это на вкус и запах никогда не пробовал, словно учебник по ботанике выучил, а сам в поле никогда и не был. Да я с тобой за этот дар хоть на край света пойду, если папа будет не против» – размышлял Богдан, растирая в руках лист шалфея и медленно, трепетно вдыхая аромат с ладоней. С чистых, белых ладоней.

– Папа будет против, – послышался девичий голос с пригорка, только папу твоего мы слушать не будем.

– Это Ленка, – засмеялся Ерофеев, она меня как облупленного знает.

– Вот, ты какой – Рыжая голова. А то я две недели вижу то львиную гриву, то пламя, то лисий хвост… Ну здравствуй, Великий Дракон.

Витёк встал, как вкопанный, глядя Ленке в глаза – серая муть покрывала бельмами оба глаза – Ленка была слепа, но видела лучше и дальше других.

– Ну, чего вылупился? Понравилась?

А она и правда понравилась: тонкая, высокая, бесцветная, но при этом чувствуется в ней что-то такое, что не сломить и не сдвинуть – при всей своей хрупкости, она была тверда, как скала, серая гранитная скала.

– Понравилась, – спокойно ответил Витёк – врать ей бесполезно, все равно узнает. Ленка улыбнулась, взяла его за руку. И… Ничего не произошло. Витёк остановился, убрал руку из ее ладони и снова сжал – ничего.

– Не паникуй, всему свое время. Мое время не пришло. Вон Анфиса и Юджин заждались уже – у них свои планы на тебя, – Ленка хихикнула

Юджин и Анфиса были парой, обоим было лет по двадцать, все бы было у них хорошо, если бы могли почувствовать прикосновения друг друга или тепло рук, или вкус поцелуя, поэтому оба, взявшись за руки с нетерпением ждали своего избавителя. Это Ленка им сказала, что придет рыжая голова и будет им счастье. Витёк смотрел на нее – и очень хотел спросить, как это видеть, не видя, что ещё она знает, а ещё ему очень хотелось ее обнять, даже не обнять, а укрыть, спрятать, защитить, но нуждается ли она в его защите, или, наоборот, он больше нуждается в ней, пока было совершено непонятно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.