# Отныне и навсегда

Роуэн Коулман

Его время на исходе.

До сих пор Бен Черч никогда не совершал ничего экстраординарного. Теперь ему нужно наверстать упущенное, пока он еще может. Бен оставляет все привычное позади и оказывается перед своей любимой картиной Леонардо да Винчи.

Все, что у нее есть, – это время.

Жизнь Виты Эмброуз с нескончаемыми вечеринками, работой в галерее Лондона и потрясающей одеждой выглядит безумно гламурно, но на самом деле Вита не видит в ней никакого смысла. Она слишком много пережила и слишком многое потеряла. Вот почему она с головой уходит в изучение самой загадочной картины всей выставки.

Связь Бена и Виты непосредственная, спонтанная и страстная. Но часики тикают. Смогут ли они вместе заставить время остановиться? Удастся ли им найти способ сделать так, чтобы их любовь жила вечно? Потому что каждое мгновение имеет значение, особенно если оно может стать последним…

Для поклонников романов «Жена путешественника во времени» Одри Ниффенеггер, «До встречи с тобой» Джоджо Мойес и «Чужестранка» Дианы Гэблдон

Rowan Coleman

FROM NOW UNTIL FOREVER

Copyright © by Rowan Coleman 2023

© Янурова Л., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Художественное оформление Натальи Каштыкиной

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: © LongQuattro / Shutterstock.com

* * *

> Посвящается

> Ноа Питеру Девитту Брауну

> 23 апреля 2003 – 8 августа 2022

> Раз к Смерти я не шла – она
> Ко мне явилась в дом —
> В ее Коляску сели мы
> С Бессмертием втроем.

> Эмили Дикинсон, перевод Г. Нуруллиной


## XII

> Часы летят,

> Цветы увядают;

> Новые дни

> И новые пути

> Проходят мимо!

> Любовь остается.

> Генри ван Дайк, перевод Л. Януровой


### Глава первая

Когда это происходит, мне кажется, что это просто мое воспоминание или его отголосок, будто я уже сотню раз такое представлял. Воспоминание не совсем подлинное или правдивое, но тем не менее существующее.

– Вы пришли один? – спрашивает она. Десять минут назад я смотрел в окно, наблюдал за дождем и думал, что приготовить на ужин. А сейчас меня впервые с моего восемнадцатилетия спрашивают, пришел ли кто-нибудь со мной.

– Да, – говорю я. – Я тут один, док.

– Ладно, – она тянется ко мне через стол и ненадолго накрывает мою руку своей. Трещина в хладнокровном профессиональном образе уже говорит о многом. – Бен, новости не очень хорошие. Как вы уже знаете по опыту прошлого лечения, симптомом синдрома Марфана в вашем случае являются аневризмы. За последние несколько лет мы вылечили часть, но на недавних снимках появилась еще одна рядом со стволом мозга. Она большая, диаметром пять сантиметров, и именно из-за нее у вас головные боли и затуманенное зрение.

Головой я понимаю, что сейчас произойдет худшее событие в моей жизни, но не чувствую этого. Все происходит как будто в замедленной съемке.

– Понятно, – неуверенно говорю я. – Но большую часть времени я нормально себя чувствую. Может, я раздул из мухи слона? – Доктор ничего не говорит. Слышу, как она сглатывает. – Ее вы ведь тоже можете клипировать? Или использовать баллон-ассистенцию?

Миссис Паттерсон качает головой:

– Боюсь, из-за расположения аневризмы мы не можем оперировать ее так, как делаем это обычно. Это очень опасно. Шанс полного восстановления составляет примерно три процента. Гораздо больше вероятность, что вы не переживете операцию, а если и переживете, то с серьезными повреждениями мозга. Следовательно, я не могу посоветовать вам такой вариант. Если мы облегчим симптомы и больше ничего не будем делать, то остаток жизни вы проживете хорошо.

Она выдерживает паузу, хмурится и поднимает взгляд на меня.

– Симптомы не исчезнут, но будут терпимыми. Вы сможете насладиться оставшимися днями. Однако жить вам осталось не так долго.

– «Не так долго» – это сколько? – медленно произношу я, выжидая, когда сказанное обретет форму и воплотится в реальность, в которой я существую.

– Учитывая ее нынешние размеры и скорость кровотока, аневризма разорвется в ближайшие месяцы, недели или… – она колеблется. – Или дни, Бен. Нельзя сказать точно. Когда настанет этот момент, все произойдет очень быстро, не будет продолжительных болей или страданий.

– Вот как.

На улице гром гремит так, словно кто-то встряхнул мешок с костями. Я смотрю на фотографию ее дочки в мантии выпускницы и думаю о своей маме, сидящей за кухонным столом, за которым я вырос. Вспоминаю сестру Китти, которая вкалывает на тяжелой работе, чтобы прокормить ребенка, и свою собаку Пабло, спящую у двери в ожидании, когда я вернусь за чертежный стол к своему почти готовому инженерному проекту, который меня обогатит… должен был обогатить.

– Я выдам вам лекарство от боли и тошноты, – говорит миссис Паттерсон, обходя стол и приближаясь ко мне. – Вас снимут с моего контроля, а участковая медсестра сообщит всю информацию по поводу принятия лекарств. Есть очень хорошие группы поддержки и консультации, про них она тоже расскажет. Но я не собираюсь исчезать, у вас есть мой номер. Как только осознаете все произошедшее, звоните, и я отвечу на любые вопросы.

– Спасибо, док, – киваю я. – Вы лучшая.

– Удачи, Бен.

Сколько всего я не сделал, посчитав время неподходящим. Уходил от женщин, пропускал вечеринки, чтобы учиться, не путешествовал толком, не танцевал до такого состояния, когда сердце выскакивает из груди. Не прыгал из самолета, не учился серфингу, не регистрировался в Инстаграме[1], не купался голышом. Никогда не влюблялся по-настоящему. Я сидел допоздна, в одиночестве развивал свой бизнес – у меня же было столько времени, чтобы пожить «потом». По крайней мере я так думал. Я никогда не стану отцом.

Я встаю и собираюсь пожать доктору руку, но она заключает меня в объятия. Чувствую, как трясутся ее плечи. Наверное, сейчас я должен осознать всю тяжесть происходящего, но мне просто жаль ее. Жаль эту замечательную женщину, которая, наверное, волнуется обо мне больше положенного.

– Извините, – она отходит и разглаживает складки на юбке. – Не очень профессионально с моей стороны.

– Не извиняйтесь за то, что вам не все равно. Мы уже давно друг друга знаем, – говорю я. – Спасибо вам. Спасибо за все.

* * *

Я выхожу из больницы и начинаю, по всей видимости, последние главы своей ничем не выделяющейся жизни. Подставляю лицо дождю, позволяя каплям стекать по шее за воротник, а затем ледяной дорожкой по спине. Никаких слез.

Я думал, что нахожусь в середине своей жизни, а не в конце. А что теперь? Кажется, я утратил способность ориентироваться в пространстве.

– Вечно ливни, да? – бормочет старушка рядом, когда я направляюсь к вокзалу. Под подбородком у нее видны завязки от дождевой шапки, на лице – следы прожитой жизни, глаза сверкают, словно говоря, что у нее на этом свете еще много дел. – Милок, ступай домой. Заболеешь ведь, это опасно для жизни.

Я смеюсь. Стеклянные поверхности запотевают по мере того, как на станцию заходит все больше и больше людей, ищущих укрытие от дождя. В лужицах от торопливо отряхнутых зонтиков отражаются уличные фонари.

– Помочь вам с сумками?

– Не надо, у меня все схвачено, – говорит она, – я с тележкой. А ты иди выпей чего-нибудь горячего, бледный как полотно.

– Как раз собирался, – отвечаю я и смотрю на табло прибытия электричек. Плечи оттягивает тяжелый рюкзак, который я набил вещами первой необходимости на случай, если меня экстренно положат в больницу.

Изучаю табло отправления, вижу электропоезд в Хебден-Бридж, который отбывает через пять минут. Я опять думаю о маме, которая одна сидит за кухонным столом, читает книгу и пьет кофе, о Китти, о ее работе в гараже. Может, у нее выходной, и она проводит время с моим племянником Эллиотом. Они все пребывают в сладостном неведении, ничего не подозревая о новостях, которые я вот-вот на них обрушу. Затем я размышляю о том, с чем мне предстоит разобраться: мой бизнес оптической инженерии, проект, над которым я трудился много лет и почти закончил его, неоплаченные счета, прогулка с Пабло, обещанная ему перед уходом. Я думал, если отложу дела, пара часов ничего не изменит, а теперь это время кажется величайшей драгоценностью, и я не знаю, что мне делать.

Поезд, который отходит перед моим, начинает мигать, зазывая последних пассажиров. Скоростной поезд до Лондона, города, где я никого не знаю и никогда не был, отправляется через три минуты.

Что-то сжимает мое сердце. Возможно, это страх, а быть может, желание. В этот момент я уверен только в одном: мне надо вырваться из обычного порядка вещей, чтобы я мог думать. Чтобы я мог чувствовать.

Я срываюсь с места и влетаю в поезд до Лондона за секунду до того, как двери начинают закрываться. Плюхаюсь на первое попавшееся свободное место. Впервые в жизни у меня нет плана, и я в ужасе.

### Глава вторая

Большую часть жизни я мечтала об этом моменте, а теперь, приблизившись к нему, боюсь, что ничего не получится. По ту сторону огромных позолоченных дверей в стиле рококо слышны гул возбужденных голосов и звон бокалов. Они открываются, демонстрируя то, что некогда было бальным залом одного из самых роскошных мест в Лондоне. Теперь это Коллекция Бьянки, названная в честь богатой вдовы, которая завещала свой дом и его содержимое жителям Лондона. Здесь я проработала, вернее, прожила много часов. И именно на это место я возлагала свои хрупкие надежды. Если они снова обратятся в пыль, тогда я пойму, что достигла конца в поисках конца. Не могу представить, что будет после.

В шикарном золотом зале полно замечательных, неплохих и не самых приятных личностей из мира искусства. Они, словно неземные существа, блестят и отражаются в отполированных поверхностях снизу и сверху. Все пришли на предпоказ выставки, над созданием которой я работала многие годы, и вот наконец сохранившиеся портреты Леонардо да Винчи здесь, в этом музее.

– Вита, ты идешь? – Анна, моя начальница, улыбается мне. – Выглядишь прекрасно. Это Диор?

– Это старье? – отвечаю я, указывая на винтажное платье пятидесятых из сизо-серого шелка и тюля, сидящее на мне как влитое. – Да так, просто висело дома.

– Откуда у тебя столько одежды, сшитой на заказ, да еще и в стиле всех десятилетий? – недоверчиво спрашивает Анна. – Тебе впору открывать выставку своего гардероба в музее Виктории и Альберта.

– Черта нашего рода, – говорю я с улыбкой. – Мы не умеем выбрасывать вещи.

Анна берет меня за руку.

– Волнуешься? Ходишь тут неуверенно, как Золушка, – говорит она. – Милая, ты же знаешь, что тебе можно на бал? Это твоя вечеринка. Ты сама себе прекрасный принц, а мы – так, восхищенные почитатели твоей работы.

– Знаю, ты права, – отвечаю я. – Просто мне кажется, будто слишком многое поставлено на кон. Даже больше, чем я ожидала.

Я планировала, договаривалась, умоляла и торговалась с лучшими музеями и галереями мира годами, чтобы собрать почти все сохранившиеся портреты да Винчи в одном месте. И вот момент истины настал.

Анна кивает.

– После этого вечера весь Лондон будет знать твое имя, – уверяет она.

От одной мысли я содрогаюсь.

– Не уверена, что меня прельщает такая перспектива, – отшучиваюсь я, скрывая свои истинные страхи. – Но дело даже не в этом, – я тщательно подбираю слова. – У меня есть много вопросов, связанных с самими картинами. Надеюсь, раз уж теперь они у меня на хранении, я наконец найду ответы.

– Уверена, ты найдешь то, что ищешь, – Анна сжимает мои пальцы. – Ну, идем, прекрасная принцесса, – она улыбается лакеям, которые открывают нам двери, – полюбуешься чудом, которое ты сотворила.

– Это да Винчи сотворил чудо, – говорю я, – а я просто следую за ним.

* * *

К полуночи ушли последние гости, и я осталась почти в полном одиночестве, убаюканная мягкими объятиями тишины и спокойствия. Вечер был замечательный, Анна провозгласила его «оглушительно успешным». Когда я пытаюсь вспомнить отдельные детали, в голове всплывают только вихрь улыбок и поздравления – бесконечные, как шампанское в моем бокале. Теперь, когда почти все ушли, создается впечатление, будто сам музей настороже, словно он пробудился от векового сна. Воспоминания кружатся, кажется, стоит мне завернуть за угол, и я услышу эхо голосов спускающихся по парадной лестнице.

Это похоже на сказку. Я чувствую себя дома.

– Мо, можно тебя кое о чем попросить? – спрашиваю я нашего главу службы безопасности, когда он проверяет что-то напоследок, перед тем как вернуться в центр управления в подвале. – Не возражаешь, если я пять минуток побуду одна, прежде чем ты выставишь меня за дверь?

– Ладно, тебе можно, – говорит Мо. Он добрый отец пяти дочерей, потворствующий всем их капризам. Благодаря дочкам у Мо поразительно обширные познания в сфере корейской поп-музыки, про которую он мне рассказывает, когда нам случается оказаться в кафетерии в одно и то же время. – Но если попытаешься сбежать с Моной Лизой под пальто, получишь.

– У нас нет Моны Лизы, – напоминаю я ему. – Лувр категорически отказался с ней расставаться.

– Она мне все равно никогда не нравилась, – говорит он и подмигивает. – Не торопись, наслаждайся моментом. Ты много работала, Вита. Выглядишь так, словно упала с небес.

– Не уверена, что это значит, но сочту за комплимент, – отвечаю я.

* * *

Картины сверкают в темноте, как драгоценные камни. Каждая из них освещена определенным образом, чтобы создавался эффект левитации. Сами изображения так хорошо знакомы, что стали почти обыденными, но от возможности видеть их здесь все вместе тело пробирает дрожь благоговения и восторга. Их глаза выискивают мои, губы приоткрыты, будто они собираются произнести мое имя.

Я останавливаюсь перед Дамой с горностаем, портретом Чечилии Галлерани. Вечно капризная и кокетливая любовница герцога Миланского всегда освещала комнату своим остроумием и грацией. Затем перехожу к портрету Джиневры де Бенчи, бедной бледноликой девушки в преддверии свадьбы не по любви. В чертах ее лица столько усталости и печали, словно она уже приготовилась к смерти, которая настигнет ее через пару месяцев после завершения картины. Мне хотя бы посчастливилось испытать настоящую любовь. Печальный взгляд Джиневры де Бенчи всегда напоминает мне об этом.

Каждая картина удивительна по-своему, каждая – произведение искусства. Но не они заставляют мое сердце трепетать от волнения. Та особенная ждет меня в самом конце выставки; ее кожа цвета слоновой кости светится в темноте.

«Прекрасная Ферроньера», или же «Портрет неизвестной», как ее еще называют. Серьезное овальное лицо обрамлено темными, прямыми волосами, голова слегка наклонена. Когда я подхожу ближе, мне начинает казаться, что она следит за мной взглядом, словно ждала моего прихода. Прошло много времени с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Оказавшись лицом к лицу, мы смотрим друг другу в глаза, как в отражение. Я размышляю о ее тайнах. Ее имя было утрачено сотни лет назад, и историки до сих пор спорят, кто же это мог быть. Но для меня важно не ее имя, а то, кем она является сейчас. Она – это каждая потерянная женщина, застигнутая в момент между улыбкой и плачем. И где-то за этими полувсхлипом и полуулыбкой прячутся секреты, известные только ее создателю.

### Глава третья

Мне было почти шестнадцать, когда я узнал, что у меня редкое генетическое заболевание.

Я неделями мучился от головных болей и размытого зрения. Мама отправила меня к окулисту, а он посоветовал обратиться к неврологу. Все были убеждены, что причин для беспокойства нет; мы ехали в Лидс, и я ни о чем не подозревал. Мама болтала всю дорогу, я притворялся, что слушал, а в действительности смотрел в окно и думал о девчонках и футболе.

Тогда я впервые встретил миссис Паттерсон. Она раскрыла мне секреты, которые скрывало мое тело. Синдром Марфана – редкое генетическое, чаще всего унаследованное заболевание, хотя, как мы позже узнали, мои гены просто решили мутировать в утробе, и никто не мог дать этому объяснение. Из-за этого я был самым высоким в классе, а еще гибким и близоруким. «Волноваться не о чем», – сказала нам миссис Паттерсон. Да, за течением болезни нужно было следить, но девяносто процентов пациентов с таким диагнозом доживали до семидесяти лет. Мне казалось, что мне до этого очень и очень далеко. И по-прежнему кажется.

– А другие десять процентов? – спросила тогда мама.

– Существует повышенный риск развития сердечных осложнений и аневризм, – сказала миссис Паттерсон. – Но медицина не стоит на месте. Постарайтесь сильно не волноваться. Мы о вас позаботимся.

– И что это значит? – спросил я маму по пути домой.

– В принципе, ничего нового, – ответила она. – Ты сам все слышал. Девяносто процентов людей живут обычной жизнью, то есть почти все. Просто будем следить за твоим здоровьем. Постарайся много об этом не думать, дорогой.

Я снова устремил взгляд в окно. Хотя все говорили, что переживать не о чем, уже тогда у меня в голове мелькнула мысль: кому-то же должно не повезти попасть в те десять процентов. Кто-то получает несчастливый билет, чтобы у остальных был шанс жить спокойно. Каждый год я проходил осмотр, и каждый год все было нормально. В конце концов я перестал волноваться, страх рассеялся. Мне не приходило в голову, что мое время ограничено, и поэтому я так и не начал жить полной жизнью. Я вечно все откладывал, ждал подходящего случая, когда смогу оставить свой след в этом мире, чтобы потом оглянуться на него с гордостью.

И вот пятнадцать лет спустя я стою на станции Кингс-Кросс в Лондоне. Вечер обратился в позднюю ночь. Дворник убирает платформы, люди заходят и выходят из метро, спеша по своим делам. У меня такое ощущение, будто я тоже куда-то спешу, только не знаю куда.

Я сел на поезд, потому что уже тогда, сам того не осознавая, понимал: надо хоть что-то сделать. Сейчас или никогда. Какие-то внутренние инстинкты уводили меня прочь от всего знакомого. Я сел около окна и выключил телефон, не прочитав сообщение от мамы, которая ждала ответа. В голову пришла мысль, что надо снять часы и оставить их. Может, если я перестану следить за временем, то и оно упустит меня из виду хотя бы ненадолго. Часы были хорошие. Я купил их, когда мой бизнес принес первую прибыль. Поэтому я засунул их в щель между сиденьями и пожелал удачи тому, кто их найдет. Что бы ни произошло дальше, это должно иметь хоть какое-то значение. У меня больше нет времени на ерунду. Есть лишь одно оправдание тому, что я сбежал, оставив дом, друзей и семью: я хочу, чтобы что-нибудь произошло, хочу что-нибудь почувствовать до того, как наступит последняя секунда моей жизни. Нельзя, чтобы непроверенная и неизвестная деталь, плод работы, что лежит на моем столе, стала моим единственным наследием в этом мире. Пока поезд проносился мимо пейзажей на скорости сто шестьдесят километров в час, мне казалось, что мое сердце было стрелкой компаса, указывающей на несбыточную надежду.

Теперь я узнаю Би-Ти Тауэр, вырисовывающийся на фоне неба, пережиток эпохи футуризма, которой, казалось, никогда и не было. Зато он похож на ориентир, и поэтому я начинаю уверенно шагать к нему. Уже одиннадцать вечера, но на улицах все еще полно людей и машин, звучат сирены, за закрытыми окнами грохочет музыка. Дверь одного из пабов распахивается, кто-то хохочет, пахнет пивом. Чувствую себя ребенком, который прижался к витрине магазина со сладостями и хочет получить что-то для него недоступное. Вот только мне это доступно, если я того пожелаю. Я приехал с целью потеряться в этом городе-лабиринте, созданном из сказок и вопросов, которых больше, чем ответов. Я приехал сюда, потому что не хочу сдаваться. Я приехал сюда не для того, чтобы найти способ не умереть, а чтобы узнать, как жить.

### Глава четвертая

Такие летние ночи, когда ты возвращаешься домой через центр Лондона, окутаны волшебной дымкой. Это уютное, хорошо знакомое тебе чувство с примесью чего-то нового и неожиданного. Я бы не смогла переехать в другой город. Лондон живет вне времени и постоянно меняется.

Еще не совсем стемнело, и воздух оживленно звенит. Я поднимаюсь по Мэлл, где особняк мадам Бьянки спрятался за Институтом современного искусства, к своему убежищу в Сохо. Дорога наполнена красками, воспоминаниями и историями – и моими, и города. Большая их часть переплетается, словно неторопливая Темза. У Трафальгарской площади всегда полно народу, поэтому я иду домой по Чаринг-Кросс-роуд. Через Чайна-таун добираться чуть быстрее, но я люблю смотреть, как театралы вываливаются на улицу, взбудораженные и опьяненные после выступления. Они даже не подозревают, что ходят над секретными тоннелями, построенными богатыми аристократами и скрытыми реками, протекающими глубоко под землей и ведущими к забытым римским храмам. Я то и дело оказываюсь среди гуляк, зашедших выпить после работы. Они обмениваются шутками и телефонными номерами. Я и часть их общества, и нет, и именно это мне и нравится.

На углу Уордор-стрит я немного ускоряю шаг, радуясь, что я почти дома, пробираюсь сквозь группы экстравагантных и привлекательных людей, которые флиртуют так, словно завтра не существует. Тут же и девичник прямо по середине улицы: дамы поют, не попадая в ноты, но зато с энтузиазмом и как можно громче.

Я люблю Лондон всем своим сердцем, точнее, тем, что от него осталось.

Это первое место, куда я сбежала, и оно стало моим маяком во тьме. Это было еще задолго до Доминика. Лондон может быть жесток и суров, но зато он честен. Он спас меня тогда и продолжает спасать и по сей день.

Я заворачиваю за угол. Если бы кто-нибудь наблюдал за мной прямо сейчас, ему бы показалось, что на полпути по Поланд-стрит я ступила в тень и исчезла. Это все потому, что я живу в эдакой захудалой городской Нарнии, попасть куда можно, отодвинув мусорный бак. Мало кто знает, что это место вообще существует.

Я прохожу переулок, ведущий в крошечный дворик. Меня встречает аромат пиццы. Несколько фонарей освещают небольшое пространство, в центре которого в брусчатке встроены солнечные часы тысяча семьсот семидесятого года. Солнечного света они не видели уже лет двести – с тех пор, как первые дома снесли и трудолюбивые викторианцы построили новые. В свете одного из фонарей я вижу свою престарелую соседку.

– Здравствуй, дорогая! – Мэрайя сидит на крыльце, скрестив загорелые ноги, и курит длинную сигарету, вдыхая воздух так, словно она отдыхает на Амальфитанском побережье, а не в подворотне в Сохо. У ее ног стоит джин-тоник. Ей восемьдесят шесть, но она элегантна, как Одри Хепберн. – Чудесная ночь, не правда ли? Ты же придешь ко мне на ужин, милая? Помощниц я отправила домой, хватит с меня на сегодня.

Помощницы – это Вив и Марта, сиделки Мэрайи, которые заботятся о ней круглосуточно. Марта машет мне с порога и пожимает плечами. Я жестом прошу ее пойти лечь спать и позволить мне присмотреть за Мэрайей несколько часов. Я часто так делаю, потому что она мне очень дорога. Существует лишь два человека, от которых мне не нужно прятаться, и она одна из них. Для меня Мэрайя как член семьи.

– Разве мы об этом договаривались? – спрашиваю я, облокачиваясь на узкие кованые перила у каменных ступенек, ведущих к нашим квартирам. Мы не строили планов, но память Мэрайи имеет свойство уводить ее на дни, месяцы и даже годы вперед или назад. Я просто следую за ней, подстраиваясь под реальность, в которой она существует. Так проще. – Уже довольно поздно, почти час ночи.

– Ерунда! Молодежи вроде нас ни к чему волноваться о позднем времени, – говорит она. – Кстати, что ты мне принесла?

Я достаю из кармана разноцветные леденцы и кладу их в протянутую ладонь. Мэрайя радостно улыбается:

– Оставлю их на десерт после ужина.

– Что у нас на ужин, Мэрайя? Я зайду к себе за бутылкой вина.

– Спагетти, Иви. Спагетти на тосте, на десерт заварной крем. Роскошно, да?

– Прекрасно.

Мэрайя часто зовет меня именем моей предшественницы Эвелин. Она была неистовой и бесстрашной. Хотела бы я сейчас быть на нее похожа.

– Еще одну сигарету, – бормочет Мэрайя, когда я иду за вином, – и пойду делать тосты.

Наши с Мэрайей дома, два последних таунхауса в георгианском стиле, совершенно идентичны с их пузатыми эркерами, из которых открывается вид на полное ничего. Пространство вокруг слишком грязное, чтобы зваться двориком, и слишком маленькое, чтобы его можно было отнести к скверу. Наши соседи – черные входы ресторанов и офисов, что нас полностью устраивает. Мне нравится наш тайный уголок, о котором почти никто не знает.

Войдя в дом, включаю свет в прихожей и наблюдаю, как лампочки неуверенно мигают, словно по волшебству освещая узкую лестницу и беспорядок, копившийся десятилетиями во всех комнатах на четырех этажах и чердаке. Они битком набиты книгами, одеждой и шляпами, каждый сантиметр стен занят картинами, набросками и фотографиями. Это памятные вещи – физическое напоминание о временах, давно канувших в Лету.

Когда я впервые зашла в дом после смерти Доминика, то подумала, не вывезти ли это все. Дом стал бы как новенький, совсем как я. Но у меня не поднялась рука. Этот дом – не просто стены и крыша. Это каждая прожитая здесь секунда. Я не могу просто вымести их с пылью и мышами. Этот дом – мой верный товарищ, щит, который делает меня смелей.

Сбросив сумку у подножия узкой лестницы, я быстро спустилась в крошечный, полный пауков погреб и взяла бутылку вина, которое наверняка могло считаться выдержанным еще в детские годы Мэрайи.

По пути к выходу краем глаза замечаю свое свадебное фото, на серебристой рамке которого отражается свет из прихожей. На долю секунды воспоминание о Доминике оживает: его руки на моих бедрах, дыхание у шеи… Смех и радостные возгласы окружают нас, пока мы танцуем на берегу реки Дордонь, потягивая шампанское из бутылок. Я делаю глубокий вдох, изображение рассыпается на осколки; воспоминания такие же невесомые, как паутина у дверного проема.

### Глава пятая

– Ты где? – тут же спрашивает Китти, стоит мне взять трубку. Я только включил телефон, и он сразу зазвонил. – Мама с ума сходит! Ты отправил ей сообщение, попросил взять к себе Пабло на пару дней, и на этом все! Что происходит?

– Просто поддался порыву, – преуменьшаю я все произошедшее, открывая дверь в свой номер ключ-картой и заходя внутрь. Каким-то образом я умудрился заблудиться и пришел в этот неплохой отель далеко за полночь. Наверное, поэтому у них свободным остался только полулюкс. – Я собирался домой, увидел электричку до Лондона и решил, почему бы не пожить на полную катушку. Пабло в порядке? Он поел?

– Твоя собака в порядке, Бен, а вот твои близкие – нет. Подожди, ты в Лондоне? – восклицает Китти, прежде чем понизить голос, скорее всего, чтобы не разбудить моего племянника Эллиота. – Утром ты поехал в Лидс, а вечером ты уже в Лондоне?

– Я поехал в больницу на ежегодный осмотр, – медленно произношу я, осматривая номер.

Он ультрасовременный и расположен достаточно высоко, чтобы у меня перехватило дыхание от вида из окна. Я даже вижу Трафальгарскую площадь за крышами домов. Сам номер огромен, здесь есть темно-синий бархатный диван, стоящий перед большим телевизором, и громадная ванна в соседней комнате. Больше всего меня восхищает телевизор, который выдвигается из изножья кровати, на которой я развалился. Этот странный пустой день отзывается в моем измученном, напряженном теле тяжестью. Я изо всех сил оттягиваю момент, когда нужно будет рассказать правду. Я даже не знаю, сколько у меня времени, такая теперь у меня жизнь. На счету дни, часы, минуты и секунды. Нужно использовать их с умом.

– И? – осторожно спрашивает Китти. Не знаю, как ей это сказать. Это просто слова, но они обозначают конец всего. Такое не сообщают по телефону. Я вообще не хочу это произносить. И не произношу.

– Все как обычно.

Я не думал, что солгу, но слова сами вылетают из моего рта.

Сегодня утром я ел хлопья с молоком и подумывал засесть за новый сериал на выходных и, возможно, написать той девушке, которая пару дней назад дала мне свой номер в пабе. А уже вечером я не могу рассказать сестре о своей неминуемой кончине. Это, мягко говоря, тот еще сюрреализм.

– То есть все в порядке? – спрашивает она, тут же заметив, что я уклоняюсь от ответа.

– Да, лучше не бывает, – отвечаю я.

Наступает долгое молчание. Китти решает, что сказать дальше: стоит ли уточнять детали или лучше перейти к другой теме. Надеюсь на последнее.

– Ладно, Бен, тебе надо позвонить маме, – наконец говорит она. Ее голос подчеркивает дистанцию между нами. – Скажи ей, что кризис среднего возраста пришел лет так на десять раньше.

– Да, знаю, – я поворачиваю голову и смотрю в окно. Город снаружи вдруг кажется мне очень большим. Я всего лишь песчинка на фоне Вселенной, биение сердца, по которому не станут скучать, когда оно остановится, потому что человек, которому оно принадлежит, не представляет собой ничего особенного. – Не хочу устраивать сцену. Может, ты…

– Ни за что, – говорит Китти. Это было ожидаемо. – Ты ее расстроишь своим нервным срывом, тебе с этим и разбираться. Так почему именно Лондон? – спрашивает она.

– А почему нет? – парирую я, чем привожу ее в ярость.

– Потому что там все дороже в восемнадцать раз и полно лондонцев?

– Это было спонтанное решение.

– Будешь нюхать кокс в окружении стриптизерш? – спрашивает Китти.

– Не знаю. Всегда хотел побывать в лондонском Тауэре.

– Так ты себе представляешь «жизнь на полную катушку»? Скукота, – говорит Китти, хотя ее тон остается мягок. Неожиданно меня пронзает жгучая тоска по сестре. Поступил ли я глупо, поехав сюда, в противоположную сторону от своих любимых? Безусловно, но мне казалось, что у меня нет выбора.

– Когда вернешься? – спрашивает Китти.

– Когда потрачу все свои деньги, – отвечаю я, – то есть очень нескоро. Шучу, просто устрою себе небольшой перерыв. Хочу собраться с мыслями.

– Ну ты и везунчик.

– Да, знаю, – говорю я.

Боль заполняет грудь.

– Бен?

За моим именем следует тишина, растягивающаяся по всей стране и годам, которые сестра проживет без меня. Сейчас она об этом даже не подозревает.

– Что такое, Китс? – спрашиваю я.

– По-моему, у тебя совсем крыша поехала, – говорит она.

– И я тебя люблю, – отвечаю я.

### Глава шестая

– Навевает воспоминания о сорок первом годе. Помнишь? – спрашивает Мэрайя, наливая себе очередной бокал вина. Кухня у нее небольшая и захламленная, но она предпочитает есть здесь. Я смотрю, как она зажигает маленькую, обрубленную свечку, позволяя воску стекать на блюдце под ней.

– Помню, – отвечаю я.

– Помнишь, как я испугалась? – продолжает Мэрайя. – Мама не могла вернуться домой, бомбы падали с неба смертельным дождем. Ты пришла забрать меня в убежище, но я не пошла, потому что испугалась звуков и огня. Мы сидели под этим столом со свечкой, похожей на эту. Ты держала меня за руку, рассказывала истории и пела. А что ты пела?

Мэрайя берет меня за руку и крепко сжимает пальцы, ее взгляд встречается с моим.

– Не могу припомнить. Что-то веселое, вроде We’ll Meet Again?

– Вспомнила! – Ее глаза загораются. – Run, Rabbit, Run! Ты пела ее снова и снова глупыми голосами и с разными акцентами, чтобы развеселить меня. Мы просидели тут до рассвета, пока не пришла мама. Вскоре после этого ты пропала. Куда ты делась, Ив?

– Я вышла замуж за очень привлекательного мужчину, – говорю я. – У него черные волосы, темные глаза и абсолютно порочная улыбка. По такой улыбке сразу понимаешь, что он замышляет какую-то шалость.

– О-ля-ля! – Мэрайя смеется. – Меня всегда притягивали опасные парни. Но мой Лен, когда надо, вел себя примерно. А твой хорош в постели?

– Да, он искусный любовник, – говорю я, лишь отчасти ради того, чтобы увидеть радость в ее глазах. Я уже рассказывала ей про Доминика, но мне несложно повторить. Особенно сегодня, когда я тоскую по тому, что было утрачено. – Ну, хватит обо мне. Расскажи, как ты встретила Лена.

– О, мой Лен. – Черты лица Мэрайи смягчаются: ей снова двадцать, голубые глаза сияют, щеки порозовели от удовольствия. – У него были чудные волнистые волосы, как у кинозвезды. Его мать меня не одобряла, но Лен сказал, что мы все равно будем вместе, нравится ей это или нет. Так мы поженились. Я обожала Сохо пятидесятых, казалось, мир внезапно вспыхнул красками, и нас закружило в вихре событий. Не все из них были положительными, но зато как было увлекательно!

Я откидываюсь на спинку дряхлого кресла с бокалом в руке и слушаю Мэрайю. В своем повествовании она ведет меня от свиданий на танцах и в кинотеатрах ко дню свадьбы с Леонардом Хэйвордом. Как бы мне хотелось быть такой же! Мэрайя приближается к концу своей жизни, но в той не было ни одного хорошего или плохого момента, который она не прожила бы всем сердцем.

Я вижу это в артефактах ее прошлого. Обои в никотиновых пятнах увешаны фотографиями, прибитыми прямо к стене. На полках с запылившейся разноразмерной посудой лежат вещи, которые она хочет видеть каждый день: ваза в стиле ар-деко (она как-то рассказала, что мама ею очень гордилась и обожала), детский чепчик с кружевной оборкой из длинных розовых лент, выцветших почти до белого. Даже миска, принадлежавшая давно ушедшему псу Кипу, по-прежнему стоит у холодильника, будто он в любой момент может вернуться поесть. Иногда, когда Мэрайя теряется, она накладывает в миску еду, относит ее на крыльцо и зовет Кипа до тех пор, пока я не приду и аккуратно не отведу ее в дом. Мэрайя потеряла многое, но не надежду.

Слегка опьяневшая, она опирается на меня, и так бок о бок мы поднимаемся по узкой лестнице к ней в спальню. Марта выходит из комнаты и помогает Мэрайе лечь в постель.

– Я сама ее уложу, – говорю я.

– Уверена? – спрашивает она. – Мне как-то неудобно просто сидеть и читать на работе.

– Да, – заверяю я ее. – Поспи немного, она потом наверняка встанет и будет бродить по дому.

Я включаю пыльную лампу с кисточками и достаю из-под подушки аккуратно сложенную ночнушку Мэрайи, конечно же, из розового шифона. Мэрайя часто приговаривает, что снизить свои стандарты – все равно что сдаться.

– Ты очень хорошая девушка, – говорит Мэрайя, когда я укрываю ее одеялом. – Я вот думаю, если бы у меня были дети, если бы моя маленькая Рози выжила после первой недели, она была бы так же добра ко мне?

– Тебя все любят, так уж ты действуешь на людей. Все, кто работают рядом с нами, на все готовы ради тебя, – отвечаю я, поправляя одеяло, скрывающее ее худенькую фигурку, и убирая волосы со лба.

– Но Бог для меня этого не планировал, не так ли? – Мэрайя вздыхает и закрывает глаза. – У меня было так мало времени с Рози. Мне этого не хватило. Каково это – быть матерью?

Какое-то время я просто молчу, не зная, что сказать. Дыхание Мэрайи становится ровнее, лицо расслабляется.

– Иви, расскажи мне историю.

– Какую тебе хотелось бы услышать? – спрашиваю я.

– О ведьме в Тайберне, – просит Мэрайя.

– Бедная Элизабетта Седжвик. Конечно, на самом деле она вовсе не была ведьмой, – мягко говорю я. – Просто отличалась от других: говорила иначе, с акцентом, знала больше, чем следовало женщине. Она жила одна, без мужа и детей, довольно неплохо зарабатывая тем, что ввозила товары и ароматы из дальних стран, даже из Турции и Египта. Люди, в особенности другие торговцы, ей нисколечко не доверяли. Они боялись этой странной женщины, которая была слишком молодой и незамужней, чтобы так хорошо жить. Они решили, что в этом замешан дьявол. Элизабетта знала, что она в опасности, но все равно не сбегала и не пыталась спрятаться, – я слегка улыбнулась. – Она была очень упряма, и за бесстрашие люди возненавидели ее еще сильнее.

– И что с ней случилось? – бормочет Мэрайя.

– Они казнили ее в Тайберне, – говорю я, зная, что это ее любимая часть истории. – Точнее, пытались. Они признали ее виновной, отвели на виселицу и повесили. Знаешь, что произошло дальше?

– Расскажи, – просит Мэрайя. На ее лице улыбка, стирающая прожитые годы: она выглядит так, словно ей вновь шесть лет.

– Элизабетта не умерла. Ее шея не сломалась, петля ее не удушила. Она просто висела. Люди кидались в нее камнями, но она лишь продолжала раскачиваться на веревке и смотреть на них, бормоча проклятия. Она сказала, что если кто-нибудь подойдет к ней, то она утащит его с собой в ад. Местные, солдаты и служители закона перепугались и убежали, надеясь, что ее заберет дьявол. На рассвете, набравшись достаточно смелости, они вернулись, но ее уже и след простыл.

– Хотя… – шепчет Мэрайя.

– Хотя кто-то из местных клялся, что видел, как на следующий день девушка стояла на носу лодки с невероятно красивым мужчиной; скорее всего, он был тем самым дьяволом, что пришел забрать ее душу.

Мэрайя медленно, довольно выдыхает. Она уснула.

Какое-то время я сижу на краешке кровати, потом ухожу. Открываю входную дверь к себе, останавливаюсь и смотрю на ночное небо в поисках знакомой звезды. Может, той же, что смотрела на виселицу в Тайберне, когда Элизабетта Седжвик выжила. Но сегодня ночь беззвездна.

## I

> Жизнь – это лишь тень. Тень летящей птицы.

> Девиз солнечных часов


### Глава седьмая

– Может, подберем вам подтяжки? – спрашивает меня консультантка Амелия.

Я решил закупиться новой одеждой, ведь умирать в джинсах из супермаркета мне совсем не хочется. Но у всего есть предел.

– Меня не пустят обратно в Йоркшир, если я куплю подтяжки, – говорю я. – Я просто хочу выглядеть, как интеллектуал, презентабельно, чтобы меня воспринимали всерьез.

Вот и обратная сторона импульсивных решений: я почти ничего с собой не взял. Я шатался по Чаринг-Кросс-роуд и наткнулся на этот бутик. Обычно я ограничиваюсь парой футболок, но не в этот раз. Отныне я буду париться обо всем, вдруг это на что-то повлияет. И потом, стоило нам с Амелией пересечься взглядами, как всякая надежда пройти мимо была утеряна. Она вышла из бутика и пригласила меня зайти. Я хотел сказать: «Нет, спасибо», но получилось: «Да, давайте».

– Ну что ж, тогда, – Амелия осматривает меня, – как насчет этого? Очень подходит к вашим глазам!

Она держит рубашку с короткими рукавами небесного цвета у меня под подбородком. Я смотрю в зеркало, хмурясь на мужчину, что в замешательстве глядит на меня в ответ.

– Очень красиво, – говорит она. – Подберем темные джинсы и накрахмаленную белую футболочку под нее, и будет что надо. Попробуете?

Примерив одежду, я понимаю, что Амелия права. Я выгляжу… вообще-то неплохо.

Амелия улыбается, когда я выхожу из примерочной, и хлопает в ладоши.

– Осталось подобрать обувь, чтобы завершить образ. Как вам эти, из Италии? Стильные и при этом удобные.

– Пойдет, – говорю я. – А можно…

– Надеть их сейчас? Конечно.

Я оплачиваю покупку, Амелия скрещивает руки на груди и оценивает свою работу.

– Удачи вам, – говорит она. – Отлично выглядите.

Амелия улыбается мне, и я почти уверен, что, если я приглашу ее выпить, она согласится. В конце концов, за этим я и приехал в Лондон – рисковать и жить на полную. Но я просто беру пакет и прощаюсь, момент упущен. Я чего-то жду. Только не знаю чего или кого.

* * *

Я выхожу на оживленную улицу, чуть не спотыкаясь в попытках найти, куда поставить ногу в бесконечном потоке людей. Курьеры на велосипедах заезжают и съезжают с тротуара, девчонки идут, взявшись за руки, и разбивают строй, чтобы, хихикая, обойти меня. Сильно пахнет жареной едой, к горлу подкатывает тошнота. Не помню, когда я ел в последний раз. Улица вдруг накреняется, и меня заносит. Ничего не вижу из-за вспышек света, поэтому вытягиваю руки и нащупываю что-то, за что можно ухватиться. Меня пробирает паника, когда я осознаю, что забыл принять лекарства.

– Осторожней, приятель, – говорит какой-то мужчина. – Не рановато ли напиваться?

Кто-то толкает меня, я отшатываюсь и врезаюсь в стену. Голову пронзает боль, перед глазами плавают мушки. Надо держаться за стену, пока это все не закончится…

Лоб прижимается к чему-то холодному и гладкому, я льну к поверхности, благодарный за поддержку. Вспышки света тускнеют, боль отступает. Я открываю глаза. Люди снуют мимо, будто я невидимка.

Что-то привлекает мое внимание. Я отстраняюсь от опоры, и меня встречает печальный взгляд карих глаз. Это плакат с картиной, на которой изображена женщина из далекого прошлого. Ее серьезные темные глаза смотрят уверенно и непреклонно. Я понимаю, что она чувствует, будучи пойманной в ловушку скорби, тяжелым камнем оседающей в груди; это бремя, от которого нельзя избавиться. Я сжимаю голову с обеих сторон, прислоняюсь лбом ко лбу женщины и жду, пока зрение сфокусируется.

Изображение мне знакомо, причем очень хорошо, настолько, что я перестал обращать на него внимание, пока оно внезапно не попалось мне в необычной обстановке, что позволило посмотреть на него с нового ракурса. Это лицо с обложки большой и тяжелой книги, которую мама в молодости купила в Париже еще задолго до того, как встретила моего отца. Если верить ее словам, она называлась «Картины и изобретения Леонардо да Винчи», вот только весь текст был на французском. Меня это не смущало. В детстве я обожал эту книгу, но тогда меня интересовали не сами картины, а наброски, записи и изобретения. Я садился за стол и делал копии чертежей гигантских арбалетов и анатомических рисунков головы, а Китти раскрашивала бесчисленные версии Моны Лизы. Мы втроем подолгу изучали мир через призму маминой любви к искусству.

Я смотрю на ее лицо, на которое до этого никогда не обращал столько внимания, и вспоминаю, как раньше детали картин да Винчи поглощали меня полностью. Теперь, глядя в эти знакомые, печальные глаза, я чувствую покой, как после встречи с давно потерянным другом. Ниточка из прошлого наконец указывает мне путь. Мне нужно найти эту картину.

### Глава восьмая

Я открываю мало кому доступную и очень старую дверь, которая ведет на крышу особняка Бьянки. Только у меня есть ключ, и только я знаю об этой двери, спрятанной в темном углу чердака. Реставрация до нее тоже не добралась. За низким узким проходом находится что-то вроде королевства Червонной Королевы из «Алисы в Зазеркалье». Каменные балюстрады вместо шахматных фигур, фронтоны и башенки – эдакие идеально симметричные топиарии: тайное королевство, в котором я правительница. Главное, не светиться на камерах и оставаться в слепой зоне.

– Знаешь, если меня тут поймают, то уволят, – говорю я Джеку, который принес сэндвичи и полбутылки охлажденного розового шампанского для пикника на фоне небоскребов – так он любит называть наши периодические нарушения правил. Мой самый давний друг оказывает на меня дурное влияние – я рискую только ради того, чтобы он улыбнулся. Здесь стоит отметить, что сам Джек очень даже хорошо вписывается в величественный лондонский пейзаж.

– Очень в этом сомневаюсь, – говорит он, засунув руки в карманы и рассматривая улицы. Я наливаю нам вино. – Ты любимица в мире искусств, в мире музеев, не знаю, как вы там это называете. – Он смотрит на меня и поднимает бокал, готовясь произнести тост. – И я очень за тебя рад. Вита, у тебя получилось. Ты наконец принесла ее сюда. Разве ты не рада?

– Я не знаю, что чувствую, – говорю я, вставая рядом. Отсюда Лондон похож на миниатюру, такую иногда можно найти в садике у какого-нибудь эксцентричного человека. Под небом распростерлись сотни тысяч улиц, проспектов, дорог и небоскребов, заполняющих каждый свободный квадратный сантиметр города. Здесь живут миллионы людей, но сейчас они так далеко, что кажутся мне ненастоящими.

– Попробуй описать, – говорит он, поворачиваясь ко мне. Его карие глаза полны света.

– Я напугана, взволнована и подавлена, – отвечаю я. – Я смотрю на Прекрасную Ферроньеру и вижу, какая она молодая. Это разбивает мне сердце. Теперь я подобралась к ней так близко, что могу самостоятельно изучить картину и узнать, что она скрывает, а не читать чужие исследования. Надеюсь, она простит меня и даст ответы, которые я так долго искала.

– Все ответы? – спрашивает Джек, его улыбка гаснет. – Уверена?

– Уверена, что больше так не могу, – говорю я. – Не могу постоянно гадать, не зная наверняка.

– На мой взгляд, знание сильно переоценивают, – говорит Джек. Я замечаю в его голосе грусть и что-то еще, что-то еле уловимое. – Когда никакой загадки нет, становится скучно, уж поверь.

Я наклоняю голову набок и изучаю его чуть внимательнее.

– Так зачем ты на самом деле приходишь и убеждаешь меня нарушить где-то с сотню правил техники безопасности? – спрашиваю я.

Он глубоко вздыхает и опирается на балюстраду. Его бокал, теперь уже пустой, опасно покачивается, грозя выпасть из элегантных пальцев.

– Набираюсь смелости пойти посмотреть твою выставку, – наконец произносит Джек. – Не могу же я пропустить работу всей твоей жизни, верно? Думал, что начну здесь и постепенно спущусь. Наверное, понадобится целая бутылка вина… Или две.

– Ты не обязан, – говорю я. – Я все понимаю. Это больно.

– Если бы не он, мы бы не познакомились, – отвечает Джек. – Прошло столько времени с его смерти, я не хочу позволять ему иметь столько власти надо мной из могилы, что я не могу пойти посмотреть работы да Винчи. Это жалко. Мне уже даже не нравится думать о нем, все это в прошлом. И все же, наверное, я боюсь, что выставка напомнит мне, как сильно я любил его когда-то. Напомнит, что раньше я был молод, падок на приключения и… – он выдерживает паузу, подыскивая подходящее слово, – и у меня была вера. Я так долго выстраивал стену цинизма не для того, чтобы все труды пошли насмарку.

Он смотрит на меня.

– Не хочу вдруг обнажить перед всем миром потаенные уголки своего сердца. Предпочитаю тщательно их оберегать.

Улыбаясь, накрываю его руку своей.

– Давай ты вернешься после закрытия выставки, и я пройдусь с тобой? Только мы вдвоем.

– Не сегодня, – он долго смотрит на меня, потом слегка пожимает плечами. – Мне нужно поработать над этим с алкоголем разной крепости. Возможно, следующий на очереди будет коньяк.

– Я здесь, – говорю я.

– Ты всегда здесь, – отвечает он, осматриваясь. – Хотелось бы, чтобы так и оставалось.

– Ты же знаешь, о чем я.

– Да, но ты можешь снова стать частью всего этого, – в тысячный раз говорит он и кивает на город. – Проживала бы жизнь на полную, а не наблюдала со стороны. Ты можешь все вернуть, если захочешь.

– Но я не хочу. Мы с тобой разные.

Джек обожает своих любовниц на любой вкус. Непохожесть будоражит и увлекает его, как и секс, и хаос, приходящие вместе с ней. Но с меня хватит. С тех пор, как появился Доминик, мне это больше не интересно. Я позволяю своему сердцу очерстветь и совсем не жалею – оно приносит только боль.

– Обо мне не волнуйся, я в порядке.

– Я же не предлагаю тебе удариться в гедонизм, – говорит Джек. – Такая жизнь утомляет, и порою мне становится одиноко, хоть я и пытаюсь восполнить все, чего мне не досталось, – на мгновение он отводит взгляд. – Я пытаюсь сказать, что «в порядке» – это не лучший вариант. Существовать – значит бросаться в гущу эмоций, а не… плыть по течению, – внезапно он хватает меня за руку и притягивает ближе к себе. – Пойдем потанцуем. Только мы, как в старые добрые, но еще лучше. Позволь мне снова тебя осчастливить.

– Боюсь, мне слишком нравится плыть по течению, – поддразниваю я Джека и отталкиваю его ладонью. – Это мое призвание.

– Ты невозможна, – он глубоко вздыхает.

– Не невозможная, просто очень уставшая, – говорю я. – Мне нужно, чтобы это закончилось, Джек. Очень нужно.

– Все рано или поздно кончается, – отвечает он. – А что-то даже не начинается.

Меня удивляет скорбь в его голосе.

### Глава девятая

Я так заплутал в собственных мыслях, что не сразу понял, что стою столбом перед кафе в склепе Святого Мартина. Выжидаю минутку. Приступов боли нет, голова не кружится, вижу нормально, хотя очки сидят немного неустойчиво. Я голоден и хочу пить. Спускаюсь по ступенькам в прохладное пространство с арочным сводом за чашкой чая и жареным сэндвичем с сыром.

Странно обнаружить когда-то безмолвное и мрачное место упокоения мертвых забитым болтающими людьми, которые ходят туда-сюда по надгробиям в полу. Прячусь в укромном уголке. Я так и не позвонил маме. Не знаю, как ей солгать, не знаю, как сказать правду. Это несправедливо по отношению к ней и Китти, но стоит мне лишь представить, что я им все расскажу, и вся смелость тут же испаряется.


Обо мне не переживай, просто привожу голову в порядок. Позвоню позже. Не забудь, Пабло любит спать со своим плюшевым мишкой. х


Я отправляю сообщение и выключаю телефон, чтобы она мне не звонила.

### Глава десятая

С воспоминаниями мы все равно что некроманты: день за днем воскрешаем мертвых. Возможно, их стоит оставить в покое, – но как, если призраки – это все, что осталось? После пикника на крыше с Джеком и его рассуждений о днях минувших призрак Доминика сопровождает меня, когда я пробираюсь через густую толпу, возвращаясь из Национальной портретной галереи. Он, как и присуще воспоминаниям, материализуется внезапно, из ниоткуда. Сначала он смеется, темные глаза сверкают. Потом в голове возникает расплывчатая картинка: он хватает меня за руку и подносит ее к губам, заставляя сердце пропустить удар.

Образ настолько правдоподобен, что я чуть не спотыкаюсь о девчушку лет четырех с красными лентами в косичках. На ее милом личике сияет безграничная радость. «Автобус! Черное такси! Голубь!» – она поражается каждой банальной вещи. Мама виновато смотрит на меня, когда ее дочь снова принимается прыгать передо мной. Она тянет женщину за руку и настойчиво просит сфотографировать ее сидящей на голове льва.

# Notes

1

Деятельность социальной сети Instagram запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (здесь и далее).