Анне Якобс
Непокорная фрау Мельцер

Anne Jacobs

DAS ERBE DER TUCHVILLA

Печатается с разрешения автора и издательства Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH

© 2015 by Blanvalet Verlag, a division of Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, München, Germany

© Зубарева А., Усманова Е., перевод, 2024 © ООО «Издательство АСТ», 2024

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Сюжет и персонажи вымышлены.

Любое сходство с живыми или реальными людьми чисто случайно.

* * *

1

Сентябрь 1923 года

Лео торопился. На лестнице он оттолкнул первоклассников и протиснулся мимо группы болтающих девочек, где ему пришлось остановиться, потому что кто-то сзади схватил его за ранец.

– Не спеши, – с усмешкой сказал Вилли Абель. – Выскочки и друзья евреев – назад.

Эти слова были в адрес его отца. И Вальтера, его лучшего и единственного друга. Он был болен сегодня и не мог защитить себя.

– Отпусти или получишь! – предупредил Лео.

– Ну, слабак… давай, попробуй.

Он попытался освободиться, но его держали железной хваткой. Справа и слева мимо них по лестнице в школьный двор проносился поток детей младшего школьного возраста и дальше выливался на Роте-Торвалль-штрассе. Лео удалось протащить своего противника за собой до самого двора, и тут порвалась одна из лямок ранца. Ему пришлось быстро развернуться и схватить его, иначе в руках Вилли оказался бы школьный ранец вместе с книгами и тетрадями.

– Мельцер – собачья какашка! – усмехнулся Вилли и попытался расстегнуть пряжку на ранце Лео.

Лео покраснел. Он знал это оскорбление, особенно дети из рабочих кварталов любили кричать ему вслед подобные гадости. Потому что он был лучше одет, и Юлиус иногда забирал его из школы на автомобиле. Вилли Абеле был на целую голову выше Лео и на два года старше. Но сейчас это не имело значения. Сильный удар ногой в колено Вилли – и тот взвыл и выпустил добычу. Лео успел поставить на землю свой освободившийся ранец, когда соперник вновь набросился на него. Оба упали на землю. Удары сыпались на Лео, порвался рукав его куртки, он слышал, как тяжело дышит Вилли, и изо всех сил боролся с более сильным противником.

– Что здесь происходит? Абеле! Мельцер! Разойдитесь!

Изречение, что первые будут последними, оказалось верной, потому что Вилли, который лежал сверху как более сильный боец, первым почувствовал на себе карающую руку учителя Урбана. Лео, напротив, схватили за воротник и поставили на ноги – от должного подзатыльника его спас кровоточащий нос. Молча с перекошенными лицами оба мальчика слушали речь учителя о наказании; гораздо хуже были насмешки и перешептывания одноклассников, образовавших плотный круг зрителей вокруг драчунов. Особенно девочек.

– Он дал ему жару…

– Кто бьет младших, тот трус…

– Лео получил по заслугам – такой высокомерный…

– Вилли Абеле – собака…

Проповедь учителя Урбана тем временем пронеслась мимо них, не будучи услышанной. Все равно он всегда говорил одно и то же. Теперь Лео пришлось достать носовой платок и высморкаться. Рукав его куртки слегка порвался. Когда он вытирал лицо, то заметил сочувствующие и восхищенные взгляды девочек, которые его откровенно смущали.

Вилли продолжал утверждать, что Мельцер «лез без очереди», и получил второй подзатыльник от учителя Урбана. Хороший такой подзатыльник.

– А теперь пожмите друг другу руки…

Они знали о ритуале, который полагался после каждой драки и который не давал ни малейшего результата. Тем не менее они кивали на наставления учителя и обещали впредь ладить друг с другом. Германия, так сильно пострадавшая во время войны, нуждалась в рассудительных, трудолюбивых молодых людях, а не в хулиганах.

– Идите домой!

Это было спасением. Лео повесил пострадавший ранец на плечо и хотел уже побежать, но ни в коем случае нельзя было создать впечатление, что он убегает от своего противника, поэтому ему пришлось идти размеренным шагом до школьных ворот. Только тогда он начал бежать. На Рембольдштрассе Лео на мгновение остановился и с ненавистью оглянулся на большое кирпичное здание. Почему он должен был ходить в эту дурацкую начальную школу на Роте-Торвалль-штрассе? Отец говорил ему, что сразу пошел в гимназию Святого Стефана. В подготовительный класс. Там учились только мальчики из хороших семей, которым разрешалось носить разноцветные шапочки. Девочек там не было. Но Республика хотела, чтобы все дети сначала ходили в начальную школу. В Республике царил беспорядок. Все ругали ее, особенно бабушка. Она всегда причитала, что при кайзере все было гораздо лучше.

Он снова высморкался в носовой платок и понял, что кровь из носа, к счастью, больше не идет. Но теперь вперед, они, наверное, уже заждались. Вверх по холму мимо Сант-Ульриха и Афры, через несколько переулков к Мильхбергу, а затем на Максимилианштрассе… Он внезапно остановился. Звучала музыка на фортепиано. Кто-то играл знакомую мелодию. Глаза Лео скользнули вверх по серым оштукатуренным стенам многоквартирного дома. Мелодия доносилась со второго этажа, где была открыта створка окна. Он ничего не мог разглядеть, перед окном была задернута белая занавеска, но кто бы ни играл на фортепиано, звучало потрясающе. Где он слышал эту музыку раньше? Может быть, на концерте художественного союза, куда мама часто его водила? Это было так великолепно и в то же время там печально. Лео снова буквально вздрогнул, когда раздались аккорды. Он мог бы часами стоять и слушать, но сейчас пианист прервал свою игру, чтобы внимательнее воспроизвести какой-то отрывок. Он повторял его снова и снова, и от этого стало скучно.

– Вот он!

Лео вздрогнул. Это был звонкий, пронзительный, словно орган, голос Хенни. Ага, они вышли навстречу ему. Им повезло: с таким же успехом он мог бы свернуть в другой переулок. Держась за руки, девочки бежали по тротуару навстречу ему: Додо – с развевающимися светлыми косичками, Хенни – в розовом платье, которое сшила для нее мама. Маленькая губка все еще болталась на ее ранце, потому что Хенни только в этом году пошла в школу и все еще училась писать на школьной доске.

– Почему ты смотришь в небо? – поинтересовалась Додо, когда они, задыхаясь, остановились перед ним.

– Мы ждали тебя сто лет! – с упреком воскликнула Хенни.

– Сто лет? Ты бы уже давно умерла!

Хенни не приняла возражения. Она слышала только то, что ее устраивало.

– В следующий раз мы пойдем без тебя…

Лео пожал плечами и осторожно покосился на Додо, но она не собиралась его защищать. Однако все трое знали, что он встречает их только потому, что так захотела бабушка. По ее мнению, две семилетние девочки не должны ходить по городу без сопровождения, особенно в эти неспокойные времена. Поэтому Лео поручили сразу же после окончания школы отправиться в Сент-Анну, чтобы доставить сестру и кузину в целости и сохранности обратно на виллу.

– Как ты выглядишь? – Додо заметила порванный рукав. А также кровь, капнувшую на воротник.

– Я? Почему?

– Ты опять дрался, Лео!

– Фуууу! Это кровь? – Хенни коснулась воротника его рубашки вытянутым указательным пальцем. Трудно сказать, показались ли ей красные пятна отвратительными или будоражащими. Лео оттолкнул ее руку.

– Прекрати. Нам пора идти.

Додо все еще внимательно изучала его, ее глаза сузились, а губы сжались.

– Опять Вилли Абеле, да? – Он угрюмо кивнул. – Если бы я только была там. Сначала сильно дернула его за волосы, а потом… плюнула на него!

Она сказала это со всей серьезностью и дважды кивнула. Лео был тронут, но в то же время ему было неловко. Додо была его сестрой, она была храброй и всегда поддерживала его. Но она всего лишь девочка.

– Пойдемте! – крикнула Хенни, которая уже давно забыла про драку. – Мне еще нужно сходить к Меркле.

Это был крюк, на который нельзя было тратить время.

– Не сегодня. Мы опаздываем…

– Мама дала мне деньги специально, чтобы я купила кофе. – Хенни всегда хотела командовать. Лео решил быть очень внимательным, чтобы снова не попасться в ее ловушку. Но это было нелегко, потому что Хенни всегда находила разумную причину. Как сегодня: покупка кофе! – Мама не может жить без кофе! – добавила она.

– Ты хочешь, чтобы мы опоздали на обед?

– Ты хочешь, чтобы моя мама умерла? – возмущенно спросила Хенни в ответ.

У нее снова получилось. Они направились на Каролиненштрассе, где в маленьком магазинчике госпожа Меркле предлагала «кофе, джемы и чай». Не все могли позволить себе такие деликатесы. Лео знал, что многие его одноклассники получали на обед только тарелку ячменного супа, школьный завтрак они вообще не приносили. Ему часто было их жалко, и иногда он делился своим бутербродом с колбасой. Обычно с Вальтером Гинзбергом, своим лучшим другом. У его матери был магазинчик на Карлштрассе, где продавали ноты и музыкальные инструменты. Но дела шли плохо. Папа Вальтера погиб в России, и была инфляция. Все становилось дороже и дороже, и как говорила мама, деньги больше ничего не стоили. Вчера госпожа Брунненмайер, повариха, жаловалась, что ей пришлось заплатить 30 000 марок за фунт хлеба. Лео уже умел считать до тысячи. Это было тридцать раз по тысяче. Хорошо, что после войны почти не осталось монет, а только купюры, иначе Брунненмайер, наверное, пришлось бы нанимать лошадь с телегой.

– Смотри – магазин фарфора Мюллера закрылся. – Додо указала на витрины, заклеенные газетами. – Бабушка будет расстроена. Она всегда покупает здесь кофейные чашки, если какая-нибудь разобьется.

Такое уже не было чем-то необычным. Многие магазины в Аугсбурге были закрыты, а те, что еще работали, выставляли на витрины только старые, бывшие в употреблении товары. Папа недавно за обедом сказал, что эти мошенники придерживают хорошие товары, ожидая лучших времен.

– Смотри, Додо. Здесь танцующие медведи…

Лео презрительно наблюдал, как девочки прижимались носами к витрине булочной. Липкие танцующие мишки из красного и зеленого мармелада его не интересовали.

– Купи наконец кофе, Хенни! – взмолился он. – Меркле прямо там, напротив.

Он запнулся, потому что только сейчас понял, что рядом с маленьким магазинчиком фрау Меркле находился магазин сантехники Хьюго Абеле. Он принадлежал родителям Вильгельма Абеле. Вилли, того самого школьного хулигана. Интересно, был ли он уже дома? Лео прошел еще несколько шагов и заглянул через дорогу в витрину магазина сантехники. Там не было ничего особенного, только несколько шлангов и кранов, лежавших у самого окна. Позади возвышался матово-белый фарфоровый унитаз. Лео прикрыл глаза от косого сентябрьского солнца и заметил, что на этом изысканном предмете, во-первых, был синий логотип компании, а во-вторых, он был уже довольно пыльным.

– Хочешь купить унитаз? – спросила Додо, которая шла за ним.

– Нет.

Додо теперь тоже посмотрела через дорогу и сморщилась.

– Это же магазин родителей Вилли Абеле, верно?

– Мм…

– Вилли там внутри?

– Может быть. Он всегда помогает им.

Брат и сестры посмотрели друг на друга. В серо-голубых глазах Додо что-то промелькнуло.

– Я зайду туда.

– Зачем? – спросил он с тревогой.

– Спрошу, сколько стоит унитаз.

Лео покачал головой.

– Нам не нужен унитаз.

Но Додо уже перебежала дорогу, и через мгновение послышался звонок колокольчика. Додо исчезла за входной дверью.

– Что она делает? – поинтересовалась Хенни, поднося к лицу Лео бумажный пакет, полный лакричных конфет и мармеладовых мишек. – Ой, похоже, на кофе не останется денег.

Он взял лакричную конфету, не сводя глаз с сантехнического магазина.

– Она спрашивает про унитаз…

Хенни возмущенно уставилась на него, затем достала из пакета зеленого танцующего медведя и сунула его в рот.

– Ты, наверное, считаешь меня глупой, – обиженно произнесла она.

– Тогда спроси ее сама…

Наконец дверь магазина открылась, Додо сделала вежливый реверанс и вышла на улицу. Ей пришлось немного подождать, потому что мимо прогрохотала запряженная лошадьми телега, затем она подбежала к ним.

– Папа Вилли в магазине. Большой, с седыми усами. Он выглядит так смешно, как будто хочет тебя съесть.

– А Вилли?

Додо усмехнулась. Вилли сидел сзади и сортировал винты в маленькие коробочки. Она быстро повернулась к нему и показала язык.

– Наверное, он разозлился. Но поскольку там был его папа, не решился ничего сказать. А унитаз стоит двести миллионов марок. По льготной цене.

– Двести марок? – спросила Хенни. – Это очень дорого для такого уродливого унитаза.

– Двести миллионов, – уточнила Додо. Никто из них не мог сосчитать такие цифры.

Хенни нахмурила брови и задумчиво посмотрела на витрину магазина, в которой теперь отражалось яркое полуденное солнце.

– Я тоже спрошу…

– Нет! Ты останешься здесь… Хенни! – Лео попытался схватить ее за руку, но она ловко проскользнула мимо двух пожилых женщин, и Лео остался смотреть ей вслед. Покачав головой, он стоял и наблюдал, как светловолосая Хенни в маленьком розовом платье исчезла за дверью магазина. – Да вы что, спятили? – ворчал он на Додо.

Они прошли, держась за руку, через улицу и заглянули в витрину магазина. Действительно, у папы Вилли были седые усы, и он действительно выглядел очень смешным. Может быть, у него воспалились глаза? Вилли сидел в самом конце магазина за столом, который был полностью завален маленькими и большими картонными коробками. Видны были только его голова и плечи.

– Меня прислала мама, – прощебетала Хенни и подарила господину Абеле свою лучшую улыбку.

– А как зовут твою маму?

Хенни улыбнулась еще шире. Этот вопрос она просто проигнорировала.

– Моя мама хотела бы знать, сколько стоит унитаз…

– Тот, что в витрине? Триста пятьдесят миллионов. Хочешь, я запишу цену?

– Это было бы очень мило с вашей стороны.

Пока господин Абеле искал листок бумаги, Хенни быстро повернулась к Вилли. Что она делала, было не видно, но глаза Вилли выпучились, как у рыбы. С клочком бумаги в руке Хенни гордо вышла из магазина, с возмущением обнаружив, что Додо и Лео наблюдали за ней через витрину.

– Дай посмотреть!

Додо взяла лист бумаги из рук Хенни. На нем цифрами было написано 350, а за ними слово «миллионы».

– Вот мошенник! Минуту назад было двести миллионов! – возмущенно произнес Лео.

Хенни не умела считать даже до ста, но то, что этот человек был обманщиком, она поняла. Какой негодяй!

– Я снова зайду туда! – решительно воскликнула Додо.

– Лучше не надо, – предупредил Лео.

– Теперь уж точно!

Лео и Хенни остались стоять перед магазином и заглядывали внутрь через стекло. Им пришлось подойти очень близко и заслонить стекло обеими руками, потому что солнечный свет сильно отражался от витрины. Изнутри послышался задорный голос Додо, затем густой бас господина Абеле.

– Чего ты опять хочешь? – прорычал бас.

– Вы сказали, что унитаз стоит двести миллионов.

Он уставился на нее, и Лео представил, как шестеренки в мозгу господина Абеле медленно приходят в движение.

– Что я сказал?

– Вы сказали двести миллионов. Это верно, не так ли?

Он посмотрел на Додо, затем на дверь и наконец на витрину, где стояла белый фарфоровый унитаз. В эту секунду он заметил двух детей, прильнувших к окну снаружи.

– Негодяи! – сердито прорычал он. – А теперь убирайтесь отсюда! Я не позволю вам меня дурачить… Убирайтесь, или ноги вам повыдергиваю!

– Но я права! – бесстрашно настаивала Додо.

Она быстро повернулась, потому что господин Абеле угрожающе приблизился и даже протянул руку, чтобы схватить ее за косы. Он чуть не поймал ее у входной двери, если бы не Лео, который быстро распахнул дверь, чтобы защитить свою сестру.

– Негодяи, черт бы их побрал! – взревел господин Абеле. – Решили сделать из меня дурака, да? Держись, парень.

Лео увернулся, но господин Абеле поймал его за воротник куртки, и оплеуха пришлась по затылку.

– Не смей бить моего брата! – закричала Додо. – Или я плюну на тебя!

Она действительно плюнула на пиджак господина Абеле, но, к сожалению, попала и в затылок Лео.

В это время в магазине появилась мама Вилли, маленькая стройная женщина с черными волосами, за ней бежал он сам.

– Они показали мне язык, папа! Это Лео Мельцер. Из-за него учитель дал мне сегодня подзатыльник!

Услышав имя «Мельцер», господин Абеле остановился. Лео яростно вертелся, потому что его держали за воротник.

– Мельцер? Мельцер с виллы, наверное? – уточнил господин Абеле и повернулся к Вилли.

– О боже! – воскликнула его жена, прикрывая рот руками. – Не накликай беды, Хьюго. Отпусти ребенка. Я прошу тебя!

– Ты Мельцер с виллы? – рявкнул на Лео владелец магазина. Мальчик кивнул. Тогда господин Абеле отпустил воротник его куртки.

– Тогда никаких обид, – проворчал он. – Я был неправ. Унитаз стоит триста миллионов. Можешь сказать своему отцу.

Лео потер затылок и поправил куртку. Додо со злобой смотрела на огромного мужчину.

– У вас, – величественно сказала она, – мы точно не купим унитаз. Даже если бы он был из золота. Пойдем, Лео!

Лео все еще был в оцепенении. Без возражений он позволил Додо взять себя за руку и повести по улице в сторону ворот Святого Якова.

– Если он расскажет об этом папе… – заикался он.

– Да ладно! – успокоила его Додо. – Он сам испугался.

– Где же все-таки Хенни? – спросил, остановившись, Лео.

Они нашли Хенни в магазине фрау Меркле. На оставшиеся деньги она купила целую четверть фунта кофе.

– Потому что мы очень хорошие клиенты! – сияла она.

2

Мари оторвалась от своего рисунка, когда неожиданно открылась дверь.

– Пауль! О боже – уже полдень? Я совсем забыла о времени!

Он встал у нее за спиной и поцеловал волосы, бросив любопытный взгляд в блокнот для рисования. Вечерние платья, которые она создавала. Очень романтичные. Мечты в шелке и тюле. И это в такие времена…

– Я не хочу, чтобы ты заглядывал мне через плечо, – запротестовала она, закрыв обеими руками лист для рисования.

– Но почему бы и нет, дорогая? Твой рисунок прекрасен. Немного… игриво, возможно.

Она подняла голову, прижавшись к его шее, и он нежно коснулся губами ее лба. Даже спустя три года они чувствовали, что это большое счастье – снова быть вместе. Иногда она просыпалась ночью от ужасной мысли, что Пауль все еще на войне, тогда она прижималась к его телу, чувствовала его дыхание, его тепло и снова спокойно засыпала. Она знала, что Пауль чувствует то же самое, потому что он часто брал ее за руку, прежде чем они засыпали, как будто он хотел, чтобы она тоже была с ним во сне.

– Это бальные платья. Они могут быть игривыми. Хочешь посмотреть на костюмы и юбки, которые я разработала? Глянь… – Она вытащила папку из стопки.

С тех пор как Элизабет переехала в Померанию, Мари стала использовать ее бывшую комнату как рабочий кабинет, где она рисовала свои эскизы, а также шила ту или иную одежду. Однако в основном это были работы по починке и ремонту, для которых она пользовалась швейной машинкой.

Пауль делано восхищался ее эскизами и утверждал, что они чрезвычайно оригинальны и очень дерзкие. Он только недоумевал, почему все платья получаются такими длинными и узкими. Словно она создавала свои наряды только для тощих дам.

Мари засмеялась. Она привыкла к колкостям Пауля о ее работе, зная, что он на самом деле гордится ею.

– Новая женщина, мой дорогой, очень стройная, она носит короткие волосы, у нее плоская грудь и узкие бедра. Она пользуется ярким макияжем и курит сигаретку с длинным мундштуком.

– Ужас! – вздохнул он. – Я надеюсь, что ты никогда не возьмешь эту моду за образец, Мари. Достаточно того, что Китти носит мужскую стрижку.

– О, короткие волосы мне бы точно подошли.

– Пожалуйста, не надо…

Он сказал это так умоляюще, что она чуть не рассмеялась. У нее были длинные волосы, которые она заплетала в косы. Но вечером, когда они вместе ложились в постель, Мари садилась перед зеркалом, чтобы распустить прическу, а Пауль наблюдал, как она это делает. На самом деле ее любимый муж был довольно старомоден в некоторых вещах.

– Дети еще не пришли? – спросила Мари. Она посмотрела на настенные часы с маятником. Это одна из немногих вещей, оставленных Элизабет, – другую мебель она забрала с собой, кроме дивана и двух маленьких ковриков.

– Ни дети, ни Китти, – с упреком произнес Пауль. – Внизу, в столовой, мама сидит одинокая и всеми покинутая за обеденным столом.

– О боже!

Мари захлопнула папку и поспешно встала. Алисия, мать Пауля, в последнее время часто болела и жаловалась, что ни у кого нет на нее времени, даже на детей, которые играли в парке с малышами Августы, и никто не заботился об их воспитании. Девочки, в частности, стали уже совершенно «дикими», считала она. В ее время нанимали молодую женщину, которая следила за воспитанием девочек, учила их разным полезным вещам и заботилась о духовном развитии.

– Подожди минутку, Мари! – Пауль преградил ей путь к двери, хитро улыбаясь, словно собирался сделать какую-то шалость. Она рассмеялась. Ох, как она любила эту его мимику! – Я хотел тебе кое-что сообщить, моя дорогая. Только между нами, без свидетелей.

– Да? Только между нами? Секрет?

– Никакого секрета, Мари. Но сюрприз. То, чего ты давно хотела…

«Боже мой, – подумала она. – Чего бы я хотела? На самом деле я абсолютно счастлива. У меня есть все, что мне нужно. Особенно он, Пауль. И дети. Ну, мы надеялись на третьего ребенка, но это обязательно рано или поздно произойдет…»

Он с нетерпением смотрел на нее и был немного разочарован, когда она только пожала плечами.

– Ты не догадываешься? Подсказка: игла.

– Игла. Шитье. Нитка. Наперсток…

– Холодно, – улыбнулся он. – Очень холодно. Витрина магазина.

Игра показалась ей забавной, но в то же время ее беспокоило, что внизу их ждала мама. Кроме того, уже слышались детские голоса.

– Витрины магазинов. Цены в магазинах. Булочки.

Колбасы…

– Боже мой! – воскликнул он со смехом. – Ты все время ошибаешься. Дам тебе еще одну подсказку: ателье.

Ателье! Теперь она поняла. О господи, разве это возможно?

– Ателье? – прошептала она. – А… ателье моды?

Он кивнул и притянул ее к себе.

– Да, моя дорогая. Настоящее маленькое ателье мод для тебя. Над входом будет надпись «Женская мода Мари». Я знаю, как давно ты мечтала об этом.

Он был прав, это была ее большая мечта. Но из-за всех перемен, которые возникли после возвращения Пауля с войны, она почти забыла о ней. Она испытала счастье и облегчение, когда смогла снять с себя ответственность за фабрику, чтобы полностью посвятить себя семье и мужу. Да, вначале она продолжала участвовать в деловых разговорах, это было необходимо, чтобы ввести Пауля в курс дела. Но потом Пауль ласково, но настойчиво дал ей понять, что отныне судьба текстильной фабрики Мельцера снова будет в его руках и руках его партнера Эрнста фон Клипштайна. Это было правильно, тем более что время поджимало и нужно было принимать важные решения. Пауль повел себя очень мудро – его отец гордился бы им. Они обновили станки, заменили все сельфакторы на кольцепрядильные машины, сконструированные по планам ее отца. На оставшийся капитал, который фон Клипштайн вложил в фабрику, Пауль приобрел землю и два дома на Каролиненштрассе.

– Но как это вдруг стало возможным?

– Фарфоровый дом Мюллера закрылся. – Пауль вздохнул, жалея двух стариков.

В то же время Мари понимала, что закрытие не было неожиданным. В течение нескольких лет магазин почти не приносил доходов, а теперь галопирующая инфляция нанесла последний удар…

– И что теперь с ними будет?

Пауль поднял руки и снова опустил их в знак покорности. Он разрешил супругам жить на верхнем этаже дома. Тем не менее они будут испытывать нужду, потому что даже сумма от продажи дома будет быстро съедена инфляцией.

– Мы будем помогать им понемножку, Мари. Но торговые помещения и комнаты на втором этаже будут твоими. Там ты сможешь осуществишь все свои мечты.

Она была так тронута, что едва могла говорить. О, это было таким доказательством его любви к ней! И в то же время она чувствовала себя виноватой, что строит свое профессиональное будущее на несчастье пожилой пары. И тут она снова подумала, что да, она будет заботиться о них, что, возможно, даже для стариков это счастье, которое не случалось со многими другими, оказавшимися в похожей ситуации.

– Неужели ты совсем не рада? – Он взял Мари за плечи и с легким разочарованием смотрел ей в лицо.

О, Пауль должен был ее знать. Она была не из тех, кто так быстро даст волю чувствам.

– Конечно, рада. – Она с улыбкой прислонилась к нему. – Мне просто нужно немного времени… Я все еще не могу в это поверить. Неужели это правда?

– Так же, как то, что я стою здесь.

Он хотел поцеловать ее, но в эту секунду дверь резко распахнулась, и они отстранились друг от друга, словно застигнутые в грехе.

– Мама! – укоризненно воскликнула Додо. – Что вы здесь делаете? Бабушка очень сердится, а Юлиус сказал, что суп скоро будет холодным!

Лео лишь бросил быстрый взгляд на родителей и скрылся в ванной, в то время как Хенни дергала за одну из косичек Додо.

– Дура, – прошептала она, – они же хотели поцеловаться.

– Это не твое дело, – огрызнулась Додо. – Потому что они мои родители!

Мари взяла дочь и племянницу за плечи и направила их прямо по коридору в сторону ванной комнаты. Раздался обеденный гонг, в который настойчиво звонил Юлиус.

Китти вышла из своей комнаты и громко запричитала, что в этом доме нельзя и пяти минут позаниматься творчеством, не будучи потревоженным этим глупым «бим, бам, бам».

– Хенни, покажи мне свои руки! Они же липкие. Что это такое? Леденцы? Быстро беги в ванную и вымой руки… Где Эльза? Почему она не смотрит за детьми? О, Пауль, ты сияешь, как медовый пряник. Дай-ка я тебя обниму, братец.

Мари пропустила Пауля и Китти вперед и быстро побежала с Хенни и Додо в ванную, где Лео стоял перед зеркалом и, критически оглядывая себя, вытирал лицо полотенцем. Ее опытный материнский глаз сразу же заметил, что он заправил воротник рубашки внутрь.

– Дай мне посмотреть, Лео. Ага. Беги и надень другую рубашку. Быстро. Хенни, не надо брызгать по всей ванной. Додо, это мое полотенце, твое висит вон там.

Если еще мгновение назад она думала об изысканном шлейфе черного шелкового вечернего платья, то теперь полностью погрузилась в роль матери. Лео снова подрался! Она не хотела обсуждать это в присутствии Додо и Хенни, да и за столом об этом говорить не следовало. Но она должна была поговорить с ним наедине. Она знала по собственному детству в приюте, какими жестокими и злыми могут быть дети друг с другом. Тогда она была совершенно одна. Этого никогда не должно повториться с ее детьми.

Когда они вошли в столовую, Пауль и Китти уже сидели на своих местах. Паулю удалось рассеять раздражение матери. Для этого требовалось совсем немного: маленькая шутка, ласковое замечание – Алисия таяла, как только сын обращался к ней. Китти когда-то так же влияла на отца, она была его любимым ребенком, его радостью, его маленькой принцессой, но Иоганн Мельцер ушел из жизни уже четыре года назад. У Мари то и дело возникало ощущение, что эта чрезмерная отцовская любовь и снисходительность плохо подготовили Китти к жизни. Она очень любила Китти, но ее невестка, вероятно, навсегда останется избалованной, капризной принцессой.

– Давайте помолимся! – торжественно предложила Алисия, и все послушно сложили руки для молитвы.

Только Китти подняла глаза к украшенному лепниной потолку комнаты, что, по мнению Мари, было не очень разумно, учитывая присутствие детей.

– Господи, благодарим за дары, которые мы получили сегодня, давайте съедим наш обед с радостью, а также не забудем о бедных. Аминь.

– Аминь! – повторил семейный хор, в котором голос Пауля звучал громче всех.

– Приятного аппетита, мои дорогие…

– Мы желаем тебе того же, мама…

В прошлом, когда Иоганн Мельцер был еще жив, этого ежедневного ритуала за столом не было, но теперь Алисия настаивала на застольной молитве. Якобы ради детей, которым нужен был установленный порядок, но Мари, как и Китти с Паулем, знала, что Алисия привыкла к такому ритуалу с детства и теперь, будучи вдовой, находила в этом утешение. После смерти мужа она носила черное и совершенно потеряла всякое удовольствие от красивой одежды, украшений и ярких цветов. К счастью, если не считать обычных мигреней, она, казалось, была в добром здравии, но Мари решила позаботиться о свекрови.

Появился Юлиус с супницей, поставил ее на стол и начал разливать суп. Он работал слугой на вилле уже три года, но все не мог сравниться с Гумбертом по популярности среди хозяев и персонала. До этого он работал в одном богатом доме в Мюнхене и смотрел на прислугу виллы с некоторым высокомерием, что не вызывало к нему особой симпатии.

– Опять ячмень? Да еще и с репой, – жаловалась Хенни. – На осуждающие взгляды бабушки и дяди Пауля она ответила безобидной улыбкой, но когда Китти нахмурилась, то опустила ложку в суп и начала есть. – Я просто говорю, – пробормотала она, – потому что репа всегда такая… такая… мягкая.

Мари видела, что на самом деле она хотела сказать «мерзкая», но из предосторожности сдержалась. Какой бы великодушной и легкомысленной ни была Китти в роли матери, но когда она так хмурилась, Хеннилейн знала, что лучше не спорить. Лео проглотил ложку ячменя и, казалось, глубоко задумался, Додо то и дело поглядывала на него, словно хотела что-то сказать, но молчала и задумчиво жевала маленький кусочек копченого бекона, который плавал в ее супе.

– Почему Клиппи больше не приходит к нам на обед, Пауль? – спросила Китти, когда Юлиус убирал тарелки. – Неужели наша еда ему не нравится?

Эрнст фон Клипштайн был деловым партнером Пауля в течение нескольких лет. Эти два человека, давно знавшие друг друга, прекрасно ладили. Пауль занимался деловой стороной, а Эрнст фон Клипштайн брал на себя управление административными и кадровыми вопросами. Мари никогда не рассказывала Паулю, что фон Клипштайн довольно откровенно выказывал ей свои чувства еще тогда, когда был тяжело ранен и лежал в лазарете на вилле. Теперь это уже не имело значения и только нарушило бы хорошее взаимопонимание между двумя мужчинами.

– Мы с Эрнстом договорились, что он остается на фабрике, пока я буду обедать. А во второй половине дня уже его черед идти на обед. Так будет лучше для рабочего процесса.

Мари промолчала, Китти покачала головой и заметила, что бедный Клиппи становится все тоньше и тоньше, и Паулю следует позаботиться о том, чтобы его партнера в один прекрасный день не унесло ветром. Алисия, однако, восприняла как личное оскорбление то, что господин фон Клипштайн не заходит на виллу пообедать.

– Ну, он взрослый человек и живет своей жизнью, мама, – пояснил Пауль с улыбкой. – Мы, правда, не говорили об этом, но я думаю, что Эрнст рассматривает возможность снова создать семью.

– О нет! – взволнованно воскликнула Китти. Ей было трудно удержать язык за зубами, пока Юлиус подавал основное блюдо. Шупфнудель[1] с квашеной капустой – любимая еда всех детей. Пауль тоже с большим удовольствием смотрел на свою тарелку, заметив, что госпожа Брунненмайер была мастером по части квашеной капусты.

– Позвольте добавить, господин Мельцер, – заметил Юлиус, резко втянув носом воздух, что было его привычкой, – я сам нашинковал эту капусту. Фрау Брунненмайер затем положила ее в горшки…

– Мы ценим это, Юлиус, – улыбнулась Мари.

– Большое спасибо, фрау Мельцер!

Юлиус особенно полюбил Мари, возможно, потому что она всегда успешно улаживала вспыхивающие споры между прислугой. Алисия была только рада уступить ей решение этих вопросов, она находила, что заниматься ими утомительно.

В прошлом ее дорогая Элеонора Шмальцлер, бывшая экономка, обеспечивала слаженное сотрудничество между слугами, но госпожа Шмальцлер вышла на заслуженный отдых и теперь жила в своем доме в Померании. Между Алисией и ее бывшей экономкой велась регулярная переписка, но она мало рассказывала об этом семье.

– Я сейчас лопну. – Додо запихнула в рот последний шупфнудель.

– А я уже лопнула, – перебила ее Хенни. – Но это неважно. Мама, можно мне еще немного шупфнуделей?

Китти была против. Хенни сначала должна была доесть квашеную капусту, оставшуюся на ее тарелке.

– Но я ее не люблю. Мне нравятся только шупфнудели.

Китти покачала головой и вздохнула, удивляясь, откуда у ребенка эта склонность капризничать. Она действительно была очень строга с Хенни.

– Конечно, – мягко подтвердила Мари. – По крайней мере… часто.

– Боже мой, Мари! Я не плохая мать и позволяю ей достаточно много. Особенно вечером, когда она не может уснуть, я просто позволяю ей побеситься, пока она не устанет. Или сладости, здесь я тоже не против. Но когда дело касается еды, тут я очень строга с ней.

– Это правда, – подтвердила Алисия. – Но это одна-единственная сфера, где ты ведешь себя как разумная мать, Китти.

– Мама, – вмешался Пауль, быстро взяв Китти за руку, когда та собиралась возразить. – Давайте больше не будем спорить на эту тему. Особенно не сегодня. Пожалуйста!

– Не сегодня? – изумилась Китти. – А почему именно не сегодня, Пауль? Неужели сегодня какой-то особенный день? Я что-то пропустила? У вас с Мари, может быть, годовщина свадьбы? Ах нет, она в мае.

– Это начало новой бизнес-эры, мои дорогие! – торжественно произнес Пауль, улыбаясь Мари. Мари было неприятно, что Пауль хочет объявить об их совместном предприятии вот так, на глазах у всей семьи, но она понимала, что он делает это ради нее, поэтому улыбнулась ему в ответ. – Мы собираемся открыть ателье моды, мои дорогие. – Пауль весело посмотрел на изумленные лица.

– Нет! – вскричала Китти. – У Мари будет ателье. Я сейчас сойду с ума от волнения. Ах, Мари, моя дорогая Мари, ты давно это заслужила. Ты будешь создавать чудесные изделия из ткани, и все модницы в Аугсбурге будут носить твои модели…

Она вскочила со стула и обняла Мари. О, это была Китти! Такая импульсивная, такая безудержная в своей радости, никогда не стесняющаяся в выражениях. Все, что она думала и чувствовала, просто вырывалось из нее. Мари терпела ее объятия, улыбалась ее восторгу и была очень тронута, когда Китти даже прослезилась от радости.

– О, я хочу оформить все стены в твоем ателье, Мари. Оно будет выглядеть как Древний Рим. Или ты предпочитаешь греческих юношей? На Олимпийских играх, знаешь, они состязались совсем без всяких одеяний…

– Не думаю, что это было бы уместно, Китти, – нахмурившись, заметил Пауль. – В остальном, я думаю, твоя идея очень хорошая, сестренка. Мы должны украсить хотя бы часть стен, как ты думаешь, Мари?

Мари кивнула. О боже, она плохо представляла эти помещения. Она была только в заставленном полками магазине Мюллеров на первом этаже, а комнаты на втором этаже она вообще не видела. Все случилось слишком быстро. Она уже боялась той большой задачи, которую Пауль так просто возложил на нее. Что, если ее эскизы никому не понравятся? Что, если день за днем она одна будет сидеть в своем ателье и ни один клиент не появится?

Тем временем дети тоже заговорили.

– Что такое ателье, мама? – поинтересовался Лео.

– Ты будешь зарабатываешь большие деньги, мама? – спросила Додо.

– Хочешь моей квашеной капусты, дядя Пауль? – Хенни решила воспользоваться удобным случаем.

– Ладно, маленькая шкодница. Давай!

Пока Пауль объяснял, что он уже нанял людей для уборки помещений и хотел бы навестить вместе с Мари Финкбайнера по поводу краски для стен и обоев, Хенни, довольная, жевала оставшиеся в тарелке шупфнудели. Целых пять штук. Однако она с большим трудом справилась с десертом, который состоял из небольшой порции ванильного крема с каплей вишневого варенья.

– Теперь мне плохо, – простонала она, когда бабушка подала знак, что можно вставать из-за стола.

– Ну и дела! – возмутился Лео. – Ты наедаешься до отвала, и тебе становится плохо, а другие дети даже не могут пообедать.

– Ну и что? – Хенни пожала плечами.

– Мы ведь молились, чтобы не забывать о бедных, не так ли? – поддержала Додо своего брата.

Хенни смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Она выглядела наивной и беспомощной, но на самом деле она просто оценивала ситуацию, чтобы сохранить свое преимущество. Она рано усвоила, что близнецы всегда держатся вместе даже против нее.

– Я все время думала о бедных детях и съела за них несколько шупфнуделей.

Паулю показался этот ответ забавным, Китти тоже улыбнулась, только Алисия нахмурилась.

– Думаю, в словах Лео есть доля правды, – тихо, но убедительно заговорила Мари. – Мы могли бы значительно сократить расходы на питание. И нам не обязательно каждый день подавать десерт.

– О, Мари! – воскликнула Китти, с восторгом прижимаясь к ней. – Ты такое доброе создание! Ты, наверное, хотела бы поголодать и отдать свой десерт бедным. Боюсь только, что ни один человек не насытится им. Пойдем, моя дорогая, я покажу тебе, как представляю себе рисунки на стенах. Пауль, когда мы сможем осмотреть это место? Уже сегодня? Нет? Ну когда же?

– В ближайшие дни, Китти… Какая ты нетерпеливая, сестренка!

Мари вышла вслед за Китти в коридор, где уже ждала Эльза. В ее обязанности входило присматривать за детьми, которые после обеда должны были делать уроки. После этого у них было несколько часов на игры. Посещения одноклассников должны были быть заранее одобрены матерями.

– Я хотел бы навестить Вальтера, мама, – попросил Лео. – Он заболел и не был в школе.

Мари остановилась и посмотрела в сторону столовой, дверь которой все еще была открыта. Пауль сейчас собирался вернуться на фабрику, но пока он разговаривал с Алисией. Ей придется принимать решение самостоятельно.

– Но только ненадолго, Лео. После домашних заданий Ханна проводит тебя.

– А мне нельзя пойти одному?

Мари покачала головой. Она знала, что Пауль и Алисия не одоб-рят это решение, оба были не в восторге от дружбы Лео с Вальтером Гинзбергом. Не потому, что Гинзберги были евреями – Пауль, по крайней мере, относился к этому совершенно спокойно. Но обоих мальчиков объединяла непреодолимая страсть к музыке, и Пауль боялся – в глазах Мари это была глупая мысль – что его сын может проникнуться идеей стать музыкантом.

– Пойдем, Мари. Всего несколько минут… Я должна срочно заехать к дорогой Эртмуте по поводу моей выставки в художественном союзе. Юлиус, машина готова? Мне она скоро понадобится.

– Конечно, госпожа. Позвольте вас подвезти?

– Спасибо, Юлиус. Я сама поведу машину.

Мари последовала за Китти вверх по лестнице в ее комнату, которую та превратила в художественную студию. Китти также присоединила бывшую спальню своего отца, на что Алисия согласилась только после долгих колебаний. Но, конечно, бедная Китти не могла спать среди незаконченных картин и вдыхать ночью ядовитые запахи красок.

– Слушай, я могла бы нарисовать для тебя английский пейзаж. Или вот: Москва в снегу. Нет? Ну да. Но Париж – это то что нужно. Собор Парижской Богоматери и мосты через Сену, Эйфелева башня… О нет, это сооружение действительно слишком уродливо.

Мари некоторое время слушала плоды безудержной фантазии Китти, затем сказала, что это все замечательные идеи, но нужно помнить, что она хочет демонстрировать свои платья, поэтому фон не должен быть слишком доминирующим.

– Ты, конечно, права… Как насчет того, чтобы я нарисовала для тебя звездное небо? А на стенах пейзаж в тумане, такой загадочный в пастельных тонах.

– Давай сначала посмотрим на комнаты, Китти.

– Хорошо… Мне все равно пора идти. Ты укоротила мою синюю юбку? Да? О, Мари – ты просто сокровище. Моя золотая Мари.

Последовал поцелуй, объятия, затем Мари освободилась от любвеобильного внимания невестки и снова стояла в коридоре. Она прислушалась: Пауль все еще был в столовой, был слышен его разговор. Как замечательно, она проводит его через прихожую до входной двери и еще раз скажет, какую радость он ей доставил. Ранее он был немного разочарован тем, что она не пришла в восторг от его подарка, но не следовало уносить это впечатление с собой на работу.

Мари дружелюбно кивнула Юлиусу, когда он поспешил к служебной лестнице, чтобы вывести машину из гаража для госпожи, и когда уже собиралась открыть неплотно запертую дверь в столовую, остановилась.

– Нет, мама, я не разделяю твоих опасений, – услышала она голос Пауля. – Я полностью доверяю Мари.

– Мой дорогой Пауль. Ты знаешь, что я тоже высоко ценю Мари, но, к сожалению – и это не ее вина – она не была воспитана как молодая дама нашего социального положения.

– Я не нахожу это замечание проявлением хорошего вкуса, мама!

– Пожалуйста, Пауль. Я говорю это только потому, что беспокоюсь о твоем счастье. Когда ты был на фронте, Мари сделала многое для нас всех. Об этом не следует забывать. Но по этой самой причине я боюсь, что модное ателье потянет ее в неправильном направлении. Мари амбициозна, талантлива и… Пожалуйста, не забывай, кем была ее мать.

– Хватит! Извини, мама, я выслушал твои опасения, я их не разделяю и не хочу дальше это обсуждать. Кроме того, мне нужно на фабрику.

Мари услышала его шаги и сделала то, за что ей было очень стыдно, но что было лучшим решением в тот момент. Она тихо открыла дверь кабинета и скрылась за ней. Ни Пауль, ни Алисия не должны были знать, что она подслушала их разговор.

3

– За здравие, за здравие поднимем три раза!

Этот праздничный хор звучал довольно неоднородно, особенно выделялись бас Густава и девичье сопрано Эльзы, но Фанни Брунненмаер была тронута. В конце концов, пение ее друзей шло от сердца.

– Спасибо, спасибо…

– Пусть у нее будут дети, пусть у нее будут дети, – продолжал невозмутимо петь Густав, пока его не заткнула локтем Августа. Он с усмешкой огляделся вокруг, довольный тем, что по крайней мере рассмешил Эльзу и Юлиуса.

– Я лучше оставлю детей вам двоим, Густав! – сказала Фанни, повариха, глядя на Августу, которая опять была в положении. Но четвертый ребенок, как они решили, будет последним. Учитывая, что уже и так тяжело было накормить три голодных рта.

– Да ладно, я только вешаю брюки на кровать, а моя Августа уже беременна.

– Кому это интересно? – Эльза покраснела.

Фанни Брунненмайер не обратила внимания на болтовню и подала знак Ханне налить кофе. Длинный кухонный стол в этот вечер был празднично украшен разноцветными астрами и оранжевыми ноготками. Ханна постаралась, и стол госпожи Брунненмайер даже был украшен венком из дубовых листьев. Юбилярше сегодня исполнилось шестьдесят лет, и этот солидный возраст был совершенно не заметен. Только волосы, собранные в тугой узел, за последние годы поседели, но лицо оставалось таким же румяным, полным и гладким, как всегда.

На столе были расставлены тарелки с бутербродами, а позже должен быть подан настоящий торт со сливками и засахаренными вишнями, фирменное блюдо Брунненмайер. Все эти деликатесы были предоставлены хозяевами, чтобы Фанни Брунненмайер могла достойно отметить свой особенный день. Утром наверху в красной гостиной уже было небольшое угощение, на которое были приглашены все слуги. Там госпожа Алисия Мельцер произнесла речь в честь Фанни Брунненмайер, поблагодарив ее за 34 года верной службы, и назвала ее «восхитительным мастером» своего дела. По этому случаю повариха надела свое черное праздничное платье и нацепила брошь, которую получила в подарок от хозяев дома десять лет назад. Она чувствовала себя очень неуютно в этом непривычном наряде, да еще со всеми почестями и подарками, и была рада, когда вернулась на кухню в своем повседневном платье и кухонном фартуке. Нет, господские комнаты были не для нее, там она всегда боялась, что может опрокинуть вазу или – что было бы еще хуже – споткнуться о ковер и упасть на пол. Но здесь, внизу, в подсобных помещениях, она была как дома, здесь она безраздельно господствовала над кладовой, погребом и кухней и собиралась делать это еще долгие годы.

– Угощайтесь, мои дорогие. Пока есть запасы! – с усмешкой предложила она и взяла один из аппетитных бутербродов с ливерной колбасой, которые Ханна и Эльза украсили нарезанными солеными огурчиками.

Никому не нужно было повторять дважды. В течение следующих нескольких минут на кухне кроме шипения чайника на плите было слышно только тихое чавканье, когда кто-то из присутствующих делал маленькие глотки горячего кофе.

– Эта померанская ливерная колбаса – поэма, – пробормотал Юлиус, вытирая рот салфеткой, прежде чем взять второй бутерброд.

– Копченая колбаса тоже неплоха, – вздохнула Ханна. – Как нам повезло, что фрау фон Хагеман всегда снабжает нас посылками с продуктами.

Эльза задумчиво кивнула. Она жевала только левой стороной, потому что у нее уже несколько дней болел зуб справа. Однако пока что она не хотела идти к стоматологу, потому что чертовски боялась вырывать зуб и надеялась, что боль когда-нибудь пройдет сама собой.

– Интересно, счастлива ли она там, в Померании, среди коров и свиней, – с сомнением сказала Эльза. – В конце концов, Элизабет фон Хагеман урожденная Мельцер и выросла здесь, в Аугсбурге.

– Почему Лиза не должна быть счастлива? – Ханна пожала плечами. – У нее есть все что нужно.

– Конечно, – со злостью бросила Августа. – Муж и любовник. Возможно, именно с ним она и будет коротать время…

Под сердитым взглядом поварихи Августа опустила голову и взяла последний бутерброд с ливерной колбасой. Юлиус, любивший рассказывать пикантные истории, подмигнул Ханне, которая, однако, сделала вид, что ничего не заметила. Юлиус уже несколько раз пытался смутить ее двусмысленными замечаниями, но она благоразумно не реагировала.

– А как дела в садоводстве, Густав? – перевела тему Брунненмайер. – Много работы?

Два года назад Густав Блиферт начал свое собственное дело, заведя небольшое садоводческое хозяйство. Вовремя, до того, как инфляция полностью поглотила сбережения Августы, супруги купили луг недалеко от виллы Мельцеров, построили сарай и поставили парники. Пауль Мельцер разрешил молодой семье и дальше жить в садовом домике, так как доходов на съемную квартиру им пока не хватало. Весной Густаву удалось неплохо заработать на продаже свежих овощей, потому что и сейчас большая часть населения Аугсбурга жила за счет продукции собственных огородов. Даже в городе люди использовали каждый клочок земли, чтобы вырастить морковь, сельдерей или несколько кочанов капусты.

– Все довольно уныло, – тихо произнес Густав. – Только венки для усопших и гирлянды для церковных праздников…

Юлиус недовольно заметил, что в садоводческом хозяйстве нужно уметь вести бухгалтерию, чем заслужил сердитый взгляд со стороны Густава. Конечно, все знали, что Густав не был конторским работником. И даже Августа, которая раньше работала горничной на вилле Мельцеров, так и не научилась точно и без ошибок записывать расходы и доходы.

Однако именно Августа заботилась о том, чтобы в доме оставались деньги, потому что три раза в неделю по полдня работала на вилле. Ей было нелегко, теперь приходилось выполнять всю оставшуюся работу, в том числе и ту, которая не входила в обязанности горничной, например заготавливать дрова для печи или мыть полы. Поскольку ребенок, скорее всего, родится в декабре, она уже подсчитала, что к Рождеству ее заработок будет скудным.

– Это просто беда, – ворчала она. – Сегодня хлеб стоит 30 000 марок, завтра 100 000, а сколько он будет стоить на следующей неделе, одному небу известно. Кто будет сейчас покупать цветы? И потом, нам нужны стекла для новых парников. Лучше всего была бы настоящая, большая теплица. Но где ее взять? В наше время нельзя ничего накопить. То, что заработаешь сегодня, завтра уже ничего не будет стоить.

Фанни Брунненмайер с пониманием кивнула и пододвинула Густаву тарелку с бутербродами. Бедняга был голоден. Августа, по крайней мере, могла подкрепиться на вилле, иногда ей позволяли взять кувшин молока, или повариха давала ей банку с консервированными продуктами. Для Лизель и двух мальчиков. Но Густав сдерживал аппетит. Он отдавал все детям и сам оставался голодным.

Августа видела благие намерения Брунненмайер, но ей не нравилось, что ее мужа кормят как голодающего. Всего несколько лет назад Августа громогласно заявляла, что время горничных и камердинеров прошло, скоро не будет больше домашней прислуги, поэтому Густав теперь уволится и откроет свое дело. К сожалению, за прошедшее время стало очевидно, что быть наемным работником на вилле Мельцеров все еще выгодно. Здесь у тебя был стабильный доход и ты жил без мучительных забот о будущем.

– Некоторые потеряли все. – Августа пыталась забыть о своих переживаниях, размышляя о чужом горе. – В Аугсбурге закрываются один магазин за другим. На MAN тоже увольняют рабочих, военным просто не нужны больше пушки. А что касается фондов, даже самых благочестивых, их деньги в банках просто растаяли… Разве вы не слышали, что приют тоже разорился?

Нет, эту новость они не знали, и она произвела сильное впечатление.

– Приют «Семи Мучениц»? – с тревогой в голосе спросила Фанни Брунненмайер. – Им придется закрыться? Куда же денутся эти бедные сироты?

Августа налила себе остатки из кофейника и добавила в стакан хорошую порцию сливок.

– Все не так уж плохо, Брунненмайер. Монахини Святой Анны продолжат управлять приютом. Благочестивые сестры делают это во славу божью. Но Йордан скоро окажется на улице, потому что денег на ее зарплату больше нет.

Много лет назад Мария Йордан работала горничной на вилле, но потом вынуждена была уйти с этой должности и благодаря удачному стечению обстоятельств взяла на себя руководство сиротским приютом «Семи Мучениц». Теперь с этим, вероятно, будет покончено. Фанни Брунненмайер не была подругой Йордан, в бывшей горничной ее особенно раздражали эти карточные гадания и фальшивый спектакль с якобы виденными сновидениями. Тем не менее она испытывала к ней жалость. Мария Йордан не была человеком, которому что-то легко доставалось в жизни, что отчасти объяснялось ее собственным непростым характером, а также различными несчастьями, в которых она не была виновата. Но она была бойцом, выкрутится и на этот раз.

– Возможно, скоро у нас будет приятный визит, – усмехнулась Эльза, которой Йордан никогда не нравилась. – А еще мы сможем заглянуть в наше будущее, у нее наверняка будут с собой карты…

Юлиус презрительно рассмеялся. Он не очень-то верил в эти фокусы-покусы, как он их называл. По его мнению, это был всего лишь ловкий способ обмануть доверчивых глупцов и выманить у них деньги.

– Она теперь говорит правду, – тихо возразила Ханна. – В кои-то веки точно. Но вопрос в том, стоит ли вообще знать ее, правду. Не лучше ли не знать…

– Правду? – Юлиус со снисходительным выражением лица повернулся к ней. – Ты же не думаешь, что эта мошенница имеет хоть малейшее представление о том, каким будет наше будущее? Она просто говорит людям то, что они хотят услышать, и забирает свои деньги.

Ханна покачала головой, но ничего не ответила. Повариха прекрасно знала, что у нее на душе. В свое время Йордан предсказала Ханне черноволосого молодого возлюбленного, а также то, что с ним случится горе. Оба предсказания сбылись, но что это доказывало?

– Йордан говорит чистую правду! – воскликнула Августа и рассмеялась. – Все здесь это знают. Не так ли, Эльза?

Эльза в гневе прикусила больной коренной зуб и поморщилась.

– Ты счастлива только тогда, когда можешь говорить гадости о других людях, верно? – огрызнулась она на Августу.

Все сидящие за столом знали, что Йордан уже трижды предсказывала Эльзе большую любовь. Однако до сих пор ни один подходящий принц не появился, и шансы на это не слишком увеличились из-за злополучной войны. Молодые и здоровые мужчины были редкостью в стране.

– Большая любовь! – Юлиус презрительно поднял брови. – Что это вообще такое? Сначала они готовы умереть друг за друга, а потом не могут жить вместе.

– Господи, господин Кронбергер! – воскликнула Августа и насмешливо улыбнулась. – Вы прекрасно это сказали.

– Барон фон Шницлер, мой бывший хозяин, выражался подобным образом. – Юлиус изо всех сил стараясь не выдать своего раздражения. – Кстати, дорогая Августа, разрешаю вам обращаться ко мне по имени.

– Посмотрите на это, – начал было Густав с оттенком ревности. Домашний слуга уже завоевал репутацию назойливого, хотя и не очень удачливого бабника.

– Конечно, это не относится к вам, господин Блиферт. Вы ведь больше не работаете на вилле!

Густав покраснел, потому что Юлиус задел еще одно больное место. Конечно, он жалел, что так легкомысленно бросил работу. Его дедушка, умерший год назад, предупреждал внука.

«Всю мою жизнь, Густав, Мельцеры всегда заботились о нас, – говорил старик. – Не надейся и оставайся тем, кто ты есть». Но он послушал Августу, и теперь у него были проблемы.

– Я только своих друзей называю по имени, – сердито процедил он сквозь зубы. – И вы к ним не относитесь, господин фон Кронбергер!

– Хватит! – крикнула Фанни Брунненмайер и стукнула кулаком по кухонному столу. – Сегодня мой день рождения – никаких ссор. Иначе я буду есть свой торт в одиночестве!

Ханна тоже заметила, что это стыдно, особенно в день чествования госпожи Брунненмайер, и не должно быть ссорящихся людей. При этом она смотрела не на Густава, а только на Юлиуса.

– Ты права, Ханна. – У Эльзы показались слезы на глазах. Она держалась за правую щеку, потому что боль никак не утихала. – Если бы наша добрая госпожа Шмальцлер все еще была с нами, она бы не допустила, чтобы среди работников вообще возникли такие разговоры.

Густав что-то невнятно пробурчал себе под нос, но потом быстро успокоился, потому что Августа нежно погладила его по спине.

Юлиус задрал нос и несколько раз фыркнул. Он говорил, что не имел в виду ничего плохого, просто некоторые люди слишком чувствительны.

– Если вас послушать, эта госпожа Шмальцлер, должно быть, обладала чудодейственной силой, а? – Юлиус взял ироничный тон, потому что его раздражало постоянное упоминание легендарной экономки.

– Госпожа Шмальцлер знала, как найти ключ к каждому из нас, – объяснила Фанни Брунненмайер с присущей ей решительностью. – Она была уважаемым человеком. Но в хорошем смысле, понимаете?

Юлиус потянулся за чашкой кофе и поднес ее ко рту, затем заметил, что она пуста, и поставил обратно на стол.

– Конечно… – сказал он с показным дружелюбием. – Великая пожилая дама. Я понимаю. Пусть она наслаждается заслуженной пенсией еще долгие годы.

– Мы все желаем ей этого, – добавила Ханна. – Госпожа постоянно получает от нее письма. Я думаю, что госпожа Шмальцлер часто думает о нас. На днях госпожа положила в конверт фотографии внуков.

Августа, которая никогда не была близкой подругой экономки, заметила, что, в конце концов, госпожа Шмальцлер ушла по собственному желанию. И если теперь тоскует по вилле, то в этом виновата только она сама.

– И раз уж мы заговорили об этом, то на днях вы тоже получили письмо, госпожа Брунненмайер. Из Берлина. И если я не ошибаюсь, в нем были фотографии.

Повариха прекрасно понимала, к чему клонит Августа. Однако ей не хотелось показывать фотографии Гумберта на кухне, потому что Юлиус, в частности, ничего бы не понял. Гумберт выступал в берлинском кабаре в образе женщины. И, кажется, с большим успехом.

Фанни Брунненмайер знала отличный способ избежать эту неприятную тему.

– Ханна, принеси большой нож и лопатку для торта. Эльза! Чистые тарелки. И вилки для торта. Сегодня мы будем есть, как самые изысканные люди. Юлиус, поставьте на стол горшок с водой, чтобы я могла окунуть нож, когда буду резать торт.

При виде этого чуда из белого пышного крема, украшенного шоколадными лепестками и надписью «Юбиляру» настроение сразу изменилось. Все обиды и раздражения были забыты. Юлиус достал зажигалку – подарок своего бывшего хозяина – и зажег шесть красных восковых свечей, которые Ханна воткнула в торт. По одной на каждое десятилетие жизни.

– Шедевр, дорогая госпожа Брунненмайер!

– Вы превзошли себя, Брунненмайер!

– Даже жалко его есть!

Фанни Брунненмайер с удовлетворением смотрела на свое творение, которое торжественно сияло в свете горящих свечей.

– Вы должна их задуть! – воскликнула Ханна. – На одном дыхании!

Все наклонились, чтобы посмотреть, как Фанни Брунненмайер выполняет это важное действие. Повариха дула с таким рвением, словно ей нужно было погасить не шесть, а целых 60 свечей, и все дружно аплодировали. Затем она достала нож и приступила к делу.

– Ханна-детка, передай тарелки!

– Это бисквит, – прошептала Августа. – И консервированные вишни. С вишневой водкой. Чувствуешь, Густав? И прослойка с вареньем…

Наступила благоговейная тишина. Ханна принесла дополнительный кофейник, который держали теплым на плите. Каждый сидел перед своим куском торта и наслаждался сладким лакомством. Такой торт обычно подавали только господам, да и то лишь на больших приемах или в праздники. Если кому-то из слуг везло, ему мог достаться маленький кусочек, который оставался на тарелке, или можно было тайком облизать лопатку для торта на кухне.

– Я уже пьяная от вишневой водки, – хихикала Ханна.

– Как мило, – заметил Юлиус с насмешливой ухмылкой.

Эльза не получила всего удовольствия от торта, потому что ее больной зуб не переносил сладкого. Тем не менее она не стала возражать, когда именинница положила каждому по второму куску. На тарелке с тортом остались только шесть полусгоревших свечей – Эльза позже их протрет и положит обратно в коробку. Кто знает, может быть, на газовом заводе снова объявят забастовку и придется сидеть в темноте.

– Уже десять. – Августа соскребла остатки торта из своей тарелки. – Нам пора идти: Лизель вполне справляется с мальчиками, но я не хочу оставлять ее одну надолго.

Густав допил чашку и встал, чтобы взять свою куртку и плащ Августы. Стало холодно. Снаружи, в парке, ветер гнал мелкую морось и разносил первые осенние листья по дорожкам.

– Подождите, – попросила их повариха, – я собрала кое-что для вас. Корзину можешь принести обратно завтра утром, Августа.

– Пусть Бог вознаградит вас, госпожа Брунненмайер, – поблагодарил Густав, смутившись. – И за приглашение тоже спасибо!

Ему было немного трудно ходить, но только когда он долго сидел. В остальном он постоянно утверждал, что прекрасно справляется с протезом на ноге и больше не чувствовал боли от шрама. Его левая нога осталась в Вердене. Но ему все равно повезло, потому что многие товарищи оставили там свои жизни.

Эльза тоже попрощалась, сказав, что ей нужно было выспаться, чтобы завтра рано утром встать и разжечь печь в столовой.

Ханна и Юлиус еще некоторое время сидели за столом. Они болтали о маленьком Лео, которого Ханна вчера проводила к его другу Вальтеру Гинзбергу.

– Он играл там на фортепиано. – Ханна глубоко вздохнула. – Госпожа Гинзберг дает ему уроки, и – о, мальчик такой музыкальный. Как прекрасно он играет! Я никогда не слышала ничего подобного.

– А хозяин знает? – с сомнением спросил Юлиус.

Ханна пожала плечами.

– Я не скажу ему, если он не спросит.

– Лишь бы не было проблем…

Фанни Брунненмайер подперла голову рукой, так как внезапно она устала. Неудивительно. Это был долгий, утомительный день, особенно волнительно было наверху в красной гостиной выслушивать лестные речи в свой адрес.

– Я хотела сказать тебе кое-что еще…

– Разве это не может подождать до завтра, Ханна, детка? Я устала как собака. – Ханна колебалась, но когда Брунненмайер посмотрела на нее, то поняла, что, вероятно, девушка хочет сказать что-то важное. – Говори же!

Юлиус зевнул, прикрыв рот рукой.

– Ты собираешься выйти замуж? – пошутил он.

Ханна покачала головой и нерешительно уставилась на свою пустую тарелку. Затем она взяла себя в руки и глубоко вздохнула.

– Дело в том, что молодая госпожа хочет, чтобы я работала швеей в ее ателье… Открытие должно быть перед Рождеством.

В одно мгновение Брунненмайер проснулась. Ханна всегда была любимицей Марии Мельцер. Теперь она хотела сделать из нее портниху. Но Ханна вообще не умела шить. Хотя если госпожа Мельцер так решила, значит, так оно и будет.

– Ну и дела! – Юлиус покачал головой. – А кто тогда будет помогать на кухне?

Оставалась только Августа, и она скоро родит.

– Наступили новые времена, – буркнула Фанни Брунненмайер. – Здесь больше не осталось служанок, Юлиус. Господа сами будут чистить картошку.

4

Китти положила письмо в сумочку – она прочтет его позже. В конце концов, Жерар всегда писал одно и то же: у него было много работы на шелковой фабрике, его мать болеет, а отец – тяжелый человек. Сестра в ближайшие недели во второй раз станет матерью. Как он рад за нее. Обычные клятвы в любви. Он день и ночь думает о своей очаровательной «Катрин» и твердо решил сделать ей предложение в наступающем году.

Но он говорил об этом еще в прошлом году. Нет – великая страсть, которую они когда-то испытывали друг к другу, теперь сильно угасла. Китти больше не рассчитывала на Жерара Дюшана.

В целом ей нравилась та свободная жизнь, которую она вела сейчас. Никто не имел над ней никакого влияния – ни муж, ни отец, только брат Пауль время от времени пытался вмешаться. Или мама. Но Китти было все равно, она делала то что хотела. И твердо решила помочь своей невестке Мари стать более самостоятельной. По ее мнению, Мари превратилась в послушную домохозяйку с тех пор, как Пауль снова стал руководить на фабрике. Конечно, все они были рады и счастливы, что дорогой Пауль вернулся с этой ужасной войны здоровым и – если не считать глупого случая с плечом – невредимым. Но это не означало, что ее любимая невестка Мари должна была бросить все свои таланты коту под хвост. Тогда, когда Китти была в ужасном состоянии, получив известие о гибели Альфонса, и от отчаяния не хотела больше жить, именно Мари приложила все усилия, чтобы напомнить Китти о ее таланте.

– Дар, данный с рождения, это обязанность, от которой нельзя уклоняться, – сказала ей тогда Мари.

То же самое касалось и Мари. Она была дочерью художницы, рисовала удивительно красивые вещи, но главное – создавала великолепные наряды. Элегантные, экстравагантные, смелые или совсем простые – Китти часто спрашивали, где она покупает свои платья.

– Наша Мари – художница, Пауль! Ты не можешь вечно держать ее взаперти здесь, на вилле. Она зачахнет, как больная птичка.

Пауль поначалу возражал, заявив, что Мари вполне счастлива в роли матери и жены. Но Китти не сдавалась, и – о чудо – теперь ее усилия принесли плоды. О, она знала: Мари получит свое ателье! Ее брат Пауль был таким замечательным мужем! Жаль, что она сама не могла выйти за него замуж.

Однако сейчас дом на Каролиненштрассе все еще производил довольно жалкое впечатление. Сразу после завтрака Китти уговорила Мари поехать с ней в город для «осмотра местности», решив, что это отличная идея. При виде пустых витрин и обветшалой двери магазина она пожалела о своем поспешном решении и попыталась исправить неудобную ситуацию.

– Какой красивый дом! – воскликнула она, обнимая Мари. – Смотри, здесь даже три этажа, если считать квартиру под крышей. А эти маленькие фронтоны под крышей на фоне голубого неба – разве это не мило? Обе витрины, конечно, нужно увеличить. И центральный вход в магазин тоже должен быть стеклянным. И над ним золотыми буквами будет надпись: «Ателье моды Мари».

Мари, казалась, была менее шокирована, чем опасалась Китти. Она тихонько рассмеялась, слушая взволнованные речи своей невестки, а затем сказала, что еще многое предстоит сделать, но уверена, что открытие могло бы произойти до Рождества…

– Конечно… обязательно. Лучше всего в начале декабря. Чтобы твои модели уже лежали на столе с рождественскими подарками.

Она, как и Мари, знала, что это будет очень трудно – если инфляция будет продолжаться такими темпами, то столы с подарками будут выглядеть совсем пустыми. Но они еще были в хорошем положении. Хенни рассказывала об одноклассниках, которые редко получали горячую пищу и носили только заштопанную одежду. После этого Китти собрала старую одежду Хенни и поручила Ханне отнести вещи сестрам Святой Анны. Они хотели передать одежду нуждающимся семьям.

– Давай зайдем внутрь, – предложила Мари, которая получила ключ от Пауля.

– Но будь осторожна. Там, наверное, очень грязно.

Она была права. Бывший магазин фарфора выглядел ужасно. До них доносился затхлый запах клея, картона и старого лака для пола. Когда Мари попыталась включить электрический свет, лампа на потолке не зажглась.

– О, боже, – Мари оглянулась вокруг, – здесь сначала нужно все убрать.

Китти провела пальцем по одному из старых столов и нарисовала на пыли слова «Ателье моды Мари». Она засмеялась.

– Фу! Это все дрова, Мари. Только посмотри на этот шатающийся хлам… А вот там, сзади, помещение, его надо присоединить к магазину. Там есть еще комнаты?

Мари открыла дверь – предстали старый письменный стол, стулья, темные стенные шкафы, в которых все еще хранились папки и картонные коробки.

– У них здесь была контора. Смотри: даже есть телефонная связь. Как удобно, тебе это пригодится, Мари… Ой, это паутина на потолке. Наверное, она висит там уже много лет. Интересно, а мыши здесь тоже есть?

– Возможно.

Китти кусала губы. Зачем она болтает такие глупости? Мыши! Конечно, здесь были мыши, но не следовало сейчас заострять на этом внимание!

– Он гораздо больше, чем я думала! – воскликнула Мари, которая обнаружила еще несколько комнат.

Сзади, в другой части дома, был даже зимний сад, довольно очаровательная конструкция из кованых железных стоек и стекла. К сожалению, шпаклевка в нескольких местах уже осыпалась, и два стекла, выпав из рам, валялись разбитыми на полу.

– Здесь нужно срочно что-то делать, – размышляла Мари. – Было бы очень обидно, если эта красивая конструкция придет в упадок.

Китти протерла куском газеты небольшой участок на грязном стекле и заглянула в зимний сад.

Маленький сад, казалось, полностью зарос.

– Какие там дебри, придется позвать Густава…

Китти замолчала, потому что послышались шаги. Обе женщины с волнением посмотрели друг на друга.

– Разве ты не закрыла за нами дверь, Мари? – спросила Китти шепотом.

– Я об этом не подумала…

Они стояли неподвижно и слушали с бьющимися сердцами. Шаги приближались, затем незваный гость чихнул и остановился, чтобы высморкаться.

– Фрау Мельцер? Мари? Вы там? Это я…

– Клиппи! – укоризненно воскликнула Китти. – Как вы нас напугали. Мы уже подумали, что здесь крадется убийца.

Эрнст фон Клипштайн выглядел искренне изумленным и заявил, что не рассчитывал на такой эффект.

– Я случайно проезжал мимо и увидел, как две дамы заходят в здание. Тогда-то у меня и возникла идея, что я могу быть вам полезен.

Он подкрепил эти слова коротким поклоном по-военному. Несмотря на то, что он уже несколько лет жил в Аугсбурге, Эрнст фон Клипштайн во многом оставался прусским офицером.

– Что ж, – с усмешкой заговорила Мари. – Раз вы здесь, могли бы сопроводить нас на верхние этажи. Но предупреждаю: как только Китти увидит паука, она упадет в обморок на месте.

– Я?! – возмущенно воскликнула Китти. – Какая чушь, Мари! Я не боюсь ни пауков, ни шмелей, ни ос, ни муравьев. Даже комаров. Максимум мышей. Но только когда они бегают под ногами…

Эрнст фон Клипштайн заверил их, что подхватит каждую даму на руки, если они упадут в обморок, и сам отнесет обратно на виллу.

– Тогда мы можем смело подниматься по лестнице, – решила Мари.

На втором этаже Мюллеры когда-то хранили товары, и там до сих пор стояли пустые ящики и картонные коробки. Две комнаты некоторое время сдавались студентам, там все еще стояли кровати и старая мебель. Все выглядело угнетающе и печально. Здесь же находились две небольшие квартиры: в одной жила пожилая чета Мюллеров, другая была пуста. Ее снимала семья, которая недавно съехала.

– Врач, – рассказал фон Клипштайн, – до войны работал в городской больнице. Во время войны был санитаром и погиб в России, жена еле сводит концы с концами, шьет для себя и двух мальчиков. Она не могла платить за квартиру и теперь живет где-то в старом городе.

– Эта проклятая, бессмысленная война, – прошептала Мари, качая головой. – Неужели Пауль выселил эту женщину?

Фон Клипштайн покачал головой. Это сделали Мюллеры еще до продажи дома.

Задумчивые, они спустились по лестнице, и теперь Китти пришлось подбодрить Мари:

– О, боже мой, Мари! Не делай такое грустное лицо. В жизни так бывает: иногда ты идешь вверх, а потом вниз… Может быть, ты сможешь нанять эту женщину швеей? Это поможет всем, верно?

Мрачное выражение лица Мари немного прояснилось.

– Это была бы хорошая идея, Китти… Да, я могу это сделать. При условии, конечно, что она действительно хорошо шьет…

– Уж точно не хуже Ханны.

– Ханна учится у меня, Китти. Я думаю, она может делать больше, чем мыть посуду и замешивать тесто. Если она станет хорошей швеей, то сможет зарабатывать на жизнь самостоятельно.

– Все в порядке, моя дорогая, заботливая, сердечная Мари, которая думает о благе всех людей. Пусть Ханна станет швеей, раз ты так хочешь. Почему бы тебе не повесить ей на шею золотую цепь и не подарить замок… Принцесса Ханна белошвейка.

– О, Китти!

Мари не смогла удержаться от смеха, Китти и Эрнст фон Клипштайн тоже заулыбались. Всем троим это пошло на пользу, мрачное настроение, охватившее их при виде запущенных внутренних помещений, улетучилось. Китти предложила покрасить два ветхих деревянных стола с резными ножками в белый цвет. Это будет привлекать внимание.

– В общем, мы должны покрасить стены не в белый цвет, а в нежный кремовый. Ты понимаешь, Мари? Это выглядит более элегантно. Кремовый с золотом – это по-королевски. Тогда ты сможешь запрашивать за свои модели в два раза большую цену.

– Ох, Китти, – вздохнула Мари и с беспомощным видом оглядела пустой магазин. – Кто в эти трудные времена будет покупать модельные платья?

– Я мог бы назвать вам список людей, которые могут позволить себе целый гардероб модельных платьев, – вежливо возразил Эрнст фон Клипштайн. – Вы должны верить в свой проект, Мари. Я уверен, что он будет успешным.

Неужели он говорил это только для того, чтобы подбодрить Мари? Китти прекрасно понимала, что бедный Клиппи все еще влюблен в ее невестку, хотя знал, что надежды нет.

– Просто… Паулю предстоит вложить еще столько денег в это ателье. Ремонт. Обстановка. А потом ткани. Зарплата швеям… Иногда у меня кружится голова, когда я думаю об этом.

Китти закатила глаза. Да, что же это такое? Мари управляла текстильной фабрикой Мельцера всю войну, вела переговоры, заключала сделки, проталкивала производство бумажных тканей… А теперь она боится открыть это крошечное ателье мод!

– Поверьте мне, Мари, – настойчиво убеждал фон Клипштайн. – Эти инвестиции – лучшее, что Пауль может сделать с деньгами. Инвестирование – волшебное слово в настоящее время. Кто просто держит при себе деньги, никуда их не вкладывая, тот уже проиграл. – Мари бросила на него благодарный взгляд, на что Эрнст фон Клипштайн ответил счастливой улыбкой. Китти подозревала, что добрый Клиппи, вероятно, будет вспоминать эту секунду еще несколько месяцев. – Могу я отвезти вас обратно на виллу? Или в другое место? Моя машина стоит прямо перед магазином.

Фон Клипштайн уже некоторое время был владельцем подержанного лимузина Opel Torpedo. Клиппи приобрел машину скорее из практических соображений, поскольку в отличие от Пауля не был одержим автомобилями. Он вырос в имении своих родителей и был отличным наездником, пока не получил ранение на войне. После этого ему пришлось повесить сапоги для верховой езды. Он старался не упоминать, что у него до сих пор были боли при ходьбе и даже когда он сидел. Автомобиль для него был самым удобным способом передвижения по Аугсбургу.

Мари отказалась – у них были еще дела, и они планировали позже вернуться на трамвае.

– Тогда я желаю вам приятного дня.

Пока Мари тщательно закрывала дверь магазина, Китти смотрела, как уезжает фон Клипштайн. Он был довольно симпатичным мужчиной, неженатым, совладельцем вновь процветающей текстильной фабрики и владельцем автомобиля в придачу. Тот мужчина, которого называют «хорошей партией».

– Что Клиппи вообще делает здесь, в городе, в такое время? – удивилась она. – Разве не должен он был сидеть в своем унылом офисе на фабрике?

Мари неуверенно дернула дверь магазина – она была хорошо закрыта.

– Возможно, он хочет купить подарок своему сыну, – сказала она, – у него скоро день рождения. Думаю, ему исполнится девять лет.

– Верно, у него сын от бывшей жены – как там ее зовут… А, неважно. Он должен унаследовать имение. Бедный Клиппи. Думаю, он хотел бы видеть, как растет его сын.

– Адель, – вспомнила Мари. – Ее зовут Адель.

– Точно. Адель. Ужасный человек. Хорошо, что он избавился от нее… Боже правый, сейчас начнется дождь. А у меня нет зонтика.

Мари раскрыла свой черный зонт, который когда-то принадлежал Иоганну Мельцеру, и они направились в магазин кофе и джема, купили фунт кофе и пакет сахара, а затем пошли к трамвайной остановке.

– Было бы гораздо приятнее в лимузине Клиппи, – сердито заметила Китти и посмотрела на свои мокрые ботинки.

– В любом случае мы бы не промокли, – согласилась Мари.

Они подождали некоторое время, а когда трамвай так и не появился, решили воспользоваться одним из конных экипажей, которых в городе оставалось еще много. В конце концов, никто не выиграет от того, что они простудятся.

Аппетитный запах жареного мяса с майораном и луком наполнил прихожую виллы – на плите у Брунненмайер готовился обед. Эльзе уже несколько дней нездоровилось, и по непонятным для Китти причинам ей приходилось постоянно уходить наверх, в свою комнату. Юлиус был на месте – он взял их мокрые пальто и шляпы и подготовил сухую обувь. Промокшие уличные ботинки он отнес в прачечную, где они могли сохнуть на слое газеты. Позже он обработает их различными веществами, состав которых знал только он и которые придадут коже эластичность и свежий вид.

– Госпожа ждет вас в красной гостиной.

Он обращался к Мари, но Китти, которая уже догадывалась о причине, твердо решила принять участие в разговоре. Мама становится все более странной в старости, подумала она. Новая эпоха прошла мимо нее, что неудивительно, если учесть, что дорогой маме было уже за шестьдесят.

Алисия Мельцер ждала свою невестку, стоя у окна с видом на широкую подъездную дорожку и большую часть парка. Когда Китти вошла в комнату вместе с Мари, Алисия нахмурилась.

– Хенни только что спрашивала о тебе, Китти. Может, лучше пойдешь к ней наверх…

– О, я думаю, Ханна позаботится о ней.

Алисия раздражено вздохнула. Она не хотела проявлять настойчивость, зная упрямый характер Китти.

– Мне нужно кое-что обсудить с Мари.

Китти устроилась в кресло и улыбнулась матери, а Мари с невозмутимым выражением лица села на стул рядом с ней. Алисия выбрала диван.

– Сегодня я услышала, что Лео уже дважды побывал у Гинзбергов. Хорошая знакомая – госпожа фон Зонтхайм – видела там Ханну с мальчиком. Я спросила у Ханны, она признала, что сопровождала туда Лео. Более того – и это больше всего меня тревожит – Лео брал там уроки игры на фортепиано.

Ей пришлось сделать паузу, чтобы перевести дыхание. Видимо, этот вопрос сильно ее расстроил. В последнее время мама все чаще страдала от одышки.

– Ханна сделала это по моему указанию, мама, – тихо, но твердо произнесла Мари.

– Я не знала, что Лео учится у нее игре на фортепиано. Жаль, что мальчик делает это за нашей спиной, хотя я не вижу ничего плохого в том, что ребенок хочет уметь играть на фортепиано.

– Ты прекрасно знаешь, Мари, – нетерпеливо проговорила Алисия, – что Паулю не нравится эта склонность. Как жаль, что ты не поддерживаешь своего мужа в данном вопросе.

– Это касается Пауля и Мари, не так ли, мама? – вмешалась Китти. – И если кому-то интересно мое мнение, то чем сильнее вы пытаетесь запретить что-то мальчику, тем больше он будет сопротивляться.

Выражение лица Алисии не оставляло сомнений в том, что мнение Китти ее совершенно не интересовало. Однако поскольку Мари упорно молчала, она перешла к другому вопросу.

– Кажется, уже решено, что Ханна скоро будет работать вне дома. К сожалению, меня никто не спрашивал, и я не хочу казаться обиженной. Ханна, несмотря на начальные трудности, отлично справлялась с работой помощницы на кухне, ее можно было использовать и для других задач, особенно что касается детей. Если она теперь уйдет, мы лишимся важного работника.

– Вы абсолютно правы, мама, – быстро согласилась Мари. – Я считаю, что нам следует нанять не только кого-то на кухню, но и надежного человека, который сможет заботиться о детях…

– Очень хорошо, что мы пришли к единому мнению, Мари! – перебила ее Алисия. Все накопившееся недовольство исчезло, теперь она даже улыбалась. С тех пор как весной уволилась няня, Алисия пыталась убедить Мари, что детям нужна хорошая гувернантка, но Мари до сих пор сопротивлялась. Ни Додо, ни Лео, ни Хенни не любили строгую няню, поэтому, когда она ушла, все трое словно обрели свободу.

– Ну, для кухни я бы предложила Герти, – вмешалась Китти. – Она раньше работала у Лизы на Бисмаркштрассе, смышленая девушка. Кажется, она какое-то время служила у Кохендорфов, но ей там не понравилось.

– Хорошо, – одобрила ее идею Алисия. – Мы свяжемся с агентством, к счастью, там нет недостатка в молодых женщинах, желающих работать.

Китти кивнула и решила при первой же возможности выяснить, где сейчас Герти. Не стоит оставлять все на волю случая.

В коридоре прозвучал гонг, означавший, что Пауль пришел с фабрики, а Юлиус готов подавать на стол. Следом послышались торопливые шаги – это Ханна побежала за детьми.

– И что касается гувернантки, – продолжала Алисия, в то время как Мари уже поднималась, чтобы помочь справиться Ханне. – У меня есть на примете одна женщина из хорошей семьи, которая помимо прекрасного воспитания умеет обращаться с молодыми людьми.

У Китти было плохое предчувствие, потому что мамины представления о хорошем воспитании были совершенно устаревшими.

– И кто же эта замечательная дама?

– О, вы хорошо ее знаете, – улыбнулась Алисия. – Это Серафина фон Доберн, урожденная фон Зонтхайм. Лучшая подруга Лизы. – Алисия выглядела так, как будто только что вручила им замечательный рождественский сюрприз.

Китти была в шоке. Все подруги Лизы были ужасными интриганками, но Серафина была самой первой среди них. Когда-то она возлагала надежды на Пауля, а потом вышла замуж за майора фон Доберна, чтобы, как говорят, обеспечить себя. Бедняга фон Доберн пал под Верденом.

– Не очень хорошая идея, мама!

Алисия объяснила, что бедная Серафина испытывает проблемы с деньгами после героической смерти мужа, и, к сожалению, даже мать не может ей помочь. Лиза в одном из своих писем рассказала о печальном положении подруги.

«Лиза, конечно же», – сердито подумала Китти. Это было так похоже на нее. Навязывает нам свою обременительную подругу.

– Нет, мама! – решительно заявила она. – Ни на секунду я не доверю этой женщине свою Хенни!

Алисия молчала. Было очевидно, что у нее совершенно другое мнение.

5

Ноябрь 1923 года, Померания, район Кольберг-Кёрлин

Элизабет с дрожью втянула плечи и попыталась прижать спереди отороченный мехом воротник куртки. Если бы она только надела шубу, сидя на козлах этой старомодной кареты без защиты, то не оказалась бы во власти ледяного ветра. Она бы, конечно, предпочла устроиться в задней части фургона среди покупок, но тетя Эльвира заявила, что это сделает ее посмешищем. Невероятно, как спокойно тетя сидела рядом, болтала, смеялась и гнала лошадь по имени Йосси. Она держала поводья без перчаток, и казалось, что ее пальцы даже не окоченели.

– Посмотри туда, девочка. – Тетя Эльвира, подняв подбородок, указала Элизабет направление, куда надо смотреть. – Вон там, в Гервине возле старой деревянной церкви несколько лет назад в новогоднюю ночь видели дьявола. Он ползал вокруг церкви, злодей. Он был весь черный, а на лице была жуткая гримаса!

Элизабет прищурилась и увидела в далеком тумане домики и старую фахверковую церковь деревушки Гервин. Они приехали из Кольберга, и, к счастью, до имения Мейдорн было уже недалеко. Было всего пять часов пополудни, но небо тяжело нависало над землей. Уже чувствовалось приближение ночи.

– Весь черный? Тогда как они вообще увидели его в темноте?

Эльвира презрительно фыркнула. Ей не нравилось, когда люди сомневались в ее рассказах о потусторонних силах. Ее расстраивало, когда приходилось что-то объяснять. Тогда она становилась очень раздражительной. Элизабет до сих пор не понимала, придумывает ли тетя Эльвира эти истории, чтобы поразить своих слушателей, или она сама в них верит.

– Была полная луна, Лиза. Поэтому все могли хорошо его видеть, этого жуткого гостя. Он хромал, его левая нога была не человеческой. Это было лошадиное копыто…

Элизабет хотела бы возразить, что у дьявола на самом деле козлиные ноги, но передумала. Она потуже затянула платок и прокляла ухабистую дорогу, которая раскачивала фургон так, что бутылки звенели в задней части повозки. Ей хотелось бы засунуть озябшие пальцы в карманы куртки, но она была вынуждена держаться, чтобы не упасть с козел на дорогу.

– Мы забыли спички, тетя!

– Черт побери! – выругалась Эльвира. – Разве я не говорила тебе утром, что мы должны помнить о спичках? У нас осталось всего три коробка, скоро они закончатся.

Эльвира обуздала лошадь, потому что та уже чувствовала приближение дома, кормушку и бежала все быстрее и быстрее.

– Все было бы не так плохо, если бы господин Винклер не расходовал так много спичек и лампового масла. Разве это нормально, когда здоровый человек проводит половину ночи в библиотеке, сидя за чтением книг? Он больной. Не телом, а головой. И всегда такой гладкий и вежливый. Что бы вы ни сказали, он всегда сияет словно медный грош.

– У него просто хорошие манеры.

– Он лицемер. Не говорит, что думает. Держит свои мысли внутри, но я прекрасно знаю, что у него там бродит.

– Хватит, тетя…

– Не хочешь слушать? Я все равно скажу тебе, Лиза. Он смотрит на тебя, прекрасный книголюб с хорошими манерами. Я не хотела бы знать, что ему снится по ночам, это могут быть довольно странные вещи.

Элизабет разозлилась. Усадьба на многие годы отстала от технического прогресса, здесь не было ни электричества, ни газа, по вечерам люди сидели у старой доброй керосиновой лампы, а зимой просто рано ложились спать, как куры. Это была нелегкая работа для бедного Себастьяна, который обычно писал какие-то трактаты, тем более что у него было плохое зрение. О, он написал так много прекрасных и полезных произведений, особенно о пейзажах и людях здесь, в Западной Померании. А также небольшую книжку о старых обычаях и легендах, о пасхальной воде, всаднике на серой лошади и гороховом медведе, а также о дикой охоте, которая бушевала в лесах холодными ноябрьскими ночами и которой следовало остерегаться. Элизабет прочитала все его произведения, отметила карандашом на полях мелкие ошибки или несоответствия, а позже помогла ему с чистовым вариантом. Он говорил ей, что она была для него незаменимым помощником. Себастьян также сказал, что она его муза.

Светлый образ, который помогал ему в темные дни. Ангел. Да, он даже это часто повторял.

– Вы ангел, фрау фон Хагеман. Добрый ангел, посланный мне небесами.

Что ж, тетя была в чем-то права. Библиотекарь не был очень смелым, он боялся собственной тени. Себастьян улыбался, чистил очки и был похож на маленькую грустную собачку.

Элизабет была рада, когда в конце ухабистой дороги показалось усадьба. Мейдорн было красивым имением. Его территория включала несколько сотен гектаров полей, лугов и лесов. Летом здания были скрыты за буками и дубами, но сейчас, когда на деревьях почти не осталось листьев, сквозь них проглядывали крыша и кирпичные стены. Стали видны высокий амбар, вытянутое здание конюшни и крытое соломой строение, где жили поденщики и слуги. Чуть дальше находился двухэтажный господский дом с двускатной крышей. Плющ взбирался вверх по кирпичным стенам. Справа и слева от входной двери были посажены вьющиеся розы, которые уже давно отцвели.

– Риккарда снова затопила печь. Мне понадобилось вдвое больше дров с тех пор, как вы приехали в усадьбу. Но это не страшно. Я рада, что больше не приходится быть одной.

В самом деле, из трубы усадьбы поднимался серый столб дыма, вероятно, от изразцовой печи в гостиной внизу. Риккарда фон Хагеман легко простужалась, зимой горничной приходилось класть в ее постель несколько грелок, иначе она не могла уснуть.

Поначалу Элизабет опасалась, что между ее свекровью и тетей Эльвирой могут возникнуть жаркие споры, ведь обе они отличались строптивым характером. Но к ее огромному удивлению, они прекрасно ладили друг с другом. Возможно, именно душевная открытость тети Эльвиры с самого начала остудила пыл Риккарды. В любом случае, они быстро разграничили свои области ответственности: Риккарда занималась прислугой и кухней, Эльвира делала покупки и, кроме того, предавалась своему увлечению лошадьми и собаками. Элизабет, в свою очередь, ясно дала понять, что претендует на определенные области, такие как домашний бюджет и организацию больших праздников, на которые приглашались гости. Библиотека также находилась под ее началом, как и библиотекарь в лице Себастьяна Винклера, который работал там уже три года и зарплату которого тетя Эльвира не раз называла «лишней тратой денег».

Когда они наконец въехали на широкий двор и в нос Элизабет ударил знакомый запах свежего коровьего навоза, Лешек резво вышел им навстречу, чтобы отвязать лошадь. Польский конюх хромал с детства, в свое время пахотная лошадь вывихнула ему бедро и, вероятно, сломала таз. В те времена люди не придавали значения таким вещам, бедро срослось, но хромота осталась.

– Хозяин уже вернулся? – спросила Элизабет, с трудом слезая с повозки, потому что руки и ноги окоченели.

– Нет, госпожа. Он все еще в лесу. Идет продажа древесины, так что будет поздно.

Тетя Эльвира позволила Лешеку помочь ей сойти, а потом приказала не давать Йосси овса, иначе она слишком растолстеет.

Тетя Эльвира ездила верхом с детства, лошади и собаки были для нее всем. Злые языки даже утверждали, что в свое время она приняла ухаживания Рудольфа фон Мейдорна только потому, что у него в имении было более 20 тракененских лошадей. Но это были лишь глупые сплетни. Элизабет знала, что дядя Рудольф и тетя Эльвира очень любили друг друга. Каждый по-своему.

– Ну и скряга же твой муж, – с улыбкой заметила она Элизабет. – Я вспоминаю моего доброго Рудольфа. Он всегда посылал работника продавать дрова…

«…который большую часть клал в собственный карман, – мысленно добавила Элизабет. – Вот почему в доме никогда не было денег на новые покупки. А если они и появлялись, дядя Рудольф тут же тратил их на портвейн и бургундское».

Элизабет торопилась попасть в гостиную, куда манили теплая изразцовая печь и чашка горячего чая. В кресле у печи в шерстяной домашней куртке и войлочных тапочках сидел Кристиан фон Хагеман. Он держал газету и, читая ее, незаметно задремал. Элизабет тихонько взяла заварочный чайник с печи, налила себе чаю, добавила сахар и размешала. Кристиана фон Хагемана эти ее действия не разбудили. За последние три года свекор Элизабет набрал несколько килограммов, что объяснялось его страстью к сытной пище и хорошему вину. Гнетущие его денежные заботы остались в прошлом, он наслаждался спокойной деревенской жизнью, передал все полномочия сыну и хозяйкам дома и заботился исключительно о собственном благополучии.

Греясь у зеленой изразцовой печи и потягивая горячий чай, Элизабет подумала о том, что у нее еще есть время перед ужином для короткого визита в библиотеку. Риккарда наверняка была на кухне и разбирала продукты вместе с тетей Эльвирой и поварихой. Различные специи, мешок соли, сахар, сода, глицерин, крем для обуви и уксус. Кроме того, мешок риса, сушеный горох, шоколад, марципаны, две бутылки рома и несколько бутылок красного вина. Маленький светло-голубой флакончик духов Элизабет купила в парикмахерской и спрятала его в сумочку, пока тетя Эльвира болтала с соседкой. Аромат был цветочный и очень интенсивный – хватило бы капельки за ушами. Но у Серафины совсем не было денег, и она не могла послать ей даже красивую помаду, пудру или модные духи из Аугсбурга. Ей не хотелось просить Китти или Мари о таких вещах, они слишком хорошо знали, кого она пытается обольстить. И уж точно не следовало обращаться к маме.

Аромат из флакона был настолько сильным, словно запах от вульгарной женщины. Элизабет постаралась смыть его наверху, в ванной, иначе Себастьян подумает о ней неизвестно что. Тихонько, чтобы не разбудить спящего свекра, она поставила пустую чашку и вышла из комнаты. В коридоре было очень холодно, надо было взять с собой шаль. Конечно, старые деревянные ступени страшно скрипели; ковровая дорожка, которую она постелила в позапрошлом году, мало что изменила. Она с раздражением подумала, что тетя и дядя позволили этому прекрасному старому дому прийти в такой упадок из-за равнодушия и расточительства.

Здесь даже не было двойных окон. Зимой против сквозняка на подоконники клали толстые полосы из войлока и наблюдали, как на стеклах распускаются «ледяные цветы».

Единственной роскошью была ванная комната – дядя Рудольф в свое время придавал ей большое значение. Белые кафельные стены, ванна на четырех изогнутых львиных ножках, раковина с зеркалом и унитаз из настоящего фарфора со съемной белой лакированной деревянной крышкой. Элизабет смочила фланелевую тряпочку и попыталась смыть аромат духов. Безрезультатно. Запах стал еще сильнее. Она могла бы сэкономить деньги на этих вонючих духах. Вздохнув, она привела в порядок волосы. Она снова отпустила их до плеч и уложила в традиционную прическу – здесь в деревне даже дочери помещиков не носили боб. Да и Себастьян, похоже, не очень-то жаловал эту новую моду. Для сторонника социалистов он во многом был удивительно консервативен.

На всякий случай Элизабет постучала в дверь. У него никогда не должно быть ощущения, что с ним обращаются как с подчиненным.

– Себастьян?

– Госпожа, пожалуйста, входите. Я только что видел, как вы въезжали во двор со своей тетушкой. Покупки в Кольберге были удачными?

Конечно, он не растопил печь и сидел за рабочим столом в свитере и толстой домашней куртке, с повязанным на шее шарфом. Он не решался разжечь печь, потому что тетя Эльвира недавно жаловалась на большой расход дров. Скоро, наверное, ему придется надеть перчатки, чтобы карандаш не выпадал из замерзших пальцев.

– Покупки? О да, кроме спичек, к сожалению, мы их забыли. Но это не страшно, их можно купить и в Гросс-Жестине.

Она закрыла за собой дверь и медленно подошла к столу, чтобы заглянуть ему через плечо. Он выпрямил спину и поднял голову, как ученик, которого только что вызвал учитель. Несколько раз раньше она клала руку ему на плечо, совершенно невинно и как бы случайно, но чувствовала, как его тело напрягалось от прикосновения. С тех пор она перестала это делать.

– Все еще работаете над хроникой Гросс-Жестина?

– Конечно, насколько это возможно без доступа к архивам фон Мантейфеля. Я поговорил с пастором, и он был так добр, что предоставил мне доступ к церковным книгам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Шупфнудель (нем. Schupfnudeln – букв. «скатанная лапша») – блюдо южнонемецкой кухни; мучные или картофельные шупфнудели имеют форму пальчиков.

Вернуться