Александр Афанасьев
Отягощенные злом. Огонь с небес

Жизнь в мгновенье пройдет, не вернуться назад,
День на небе зажжет свой последний закат,
Вспомни пройденный путь, и ты вовсе не рад,
Мысль как острый кинжал – нет дороги назад.
Нет дороги назад, все, что ты не успел,
То тебе не сказать, ведь всему есть предел,
Все, что ты потерял, то уже не найти,
Нет дороги назад, шепчет голос в ночи.
Ты остался один, ты остался один
В долгой страшной ночи,
Вихрь жизненных бурь все ж обратно манит,
Нет дороги назад – все в ночи замолчит.
Нет дороги назад, все что ты не успел,
То тебе не сказать, ведь всему есть предел.
Все, что ты потерял, то уже не найти,
Нет дороги назад, шепчет голос в ночи.
Ты остался один, ты остался один,
В долгой страшной ночи…

Нет дороги назад Т. Муцураев

Ночь на 03 марта 2017 года. Санкт-Петербург

Время еще есть…

На набережной уже была пробка, старый Петербург, а особенно на островах, к такому движению не был приспособлен. Было холодно. Усталые и злые дорожные полицейские регулировали движение…

– Проезжай, проезжай. – Увидев притормозивший «БМВ», полицейский раздраженно постучал жезлом по крылу.

Я опустил стекло.

– Извольте ознакомиться, сударь…

Многие дорожные полицейские, да и не дорожные тоже, в полицию идут из армии и с флота. А у меня при себе была моя офицерская карточка…

Полицейский посветил встроенным в рукоятку жезла фонариком, козырнул:

– Извините, Ваше Высокопревосходительство, не признал…

– Что случилось? «Скорая», смотрю…

– Так точно-с… На дом эмира Бухарского нападение было, бандиты какие-то. Не поспели, сейчас ищут. Супруга Его Высочества при смерти. – Полицейский поименовал Алишу привычным для себя образом, как и супругу Наследника Российского.

– А сам Наследник?

– Мертв, Ваше Высокопревосходительство. Убит наповал.

Я перекрестился.

– Я знал его. Царствие небесное…

Значит, Сноудон не соврал. Поразительно для англичанина.

– Царствие небесное. – Полицейский тоже перекрестился. – Видать, хороший человек был. Многие спрашивают…

– Многие? – я моментально заподозрил неладное. – А кто еще?

– Да был тут один полковник… из штаба округа… тоже соболезновал.

Времени играть уже не было. Я достал сотенную купюру, сложил вдвое.

– Кто? Удостоверение показал?

Полицейский посмотрел на купюру, затем на меня.

– Покорнейше прошу простить, не припомню-с… Хоть убейте.

– Но из штаба округа?

– Так точно-с… карточка у него была. Как у вас. Полковник званием…

Не послать ли нам гонца…

– Как выглядел?

– Среднего роста, усы. В цивильном был, ваше благородие, не в форме.

– Авто? Пеший?

– Никак нет-с, на авто. Бежевый «Рондо-Купе», последней серии, в номере три и две семерки. Это мы завсегда помним…

Понятно, дорожный полицейский.

Я протянул купюру.

– Кончится смена – помяните покойного…

– Дай вам Бог здоровья, Ваше Высокопревосходительство.

Какое здоровье, тут выжить бы…

Тронул машину, лихорадочно просчитывая варианты на ходу – хотя какие тут варианты, тут для начала не влепиться бы куда, движение из-за пробки как кисель, мосты разведены. Из штаба округа… это вселило в меня некоторую надежду… на герметичность заговора, так сказать. Если послали из штаба округа – значит, у них под рукой на тот момент не было ни одного полицейского, ни одного человека из служб безопасности. Полицейского или спецслужбиста, который не стал бы «поминать» на мосту – а просто прошел бы в дом, показал бы удостоверение и узнал все, что нужно, и даже больше. Это значит, что заговор не так широк, как может быть, и в нем только офицеры – скорее всего, гвардии, – решившие, что настал их час.

Эх, офицеры, мать вашу. Вы же присягу давали. Воруете, теперь еще и злоумышляете. Что же вы так-то…

На память вспомнил нужный телефон, натыкал на неудобной (какой идиот виртуальную клавиатуру придумал?!) клавиатуре коммуникатора номер телефона Ахметова – человека, которого я знал в МВД. К Путилову нельзя, его первого нейтрализуют, да и доверять ему не особо можно. А вот МВД – другое дело, это жандармерия. Сейчас самая серьезная сила в Петербурге после флота и гвардии – это МВД. Конечно, всех полицейских не хватит, чтобы остановить полк спецназа, но полки спецназа далеко – они на юге, а полиция – здесь. И неплохие антитеррористические подразделения у них тоже есть.

– Ахметов…

Сердце пропустило удар – не спит. Почему не спит? Работы много? Или обсуждает с кем-то внезапно поменявшиеся планы на завтрашний день?

– Здравия желаю, Воронцов.

Секундная заминка – уже лучше. Если он в заговорщиках, он бы не вспоминал, кто я такой, моя фамилия была бы у него на слуху.

– Ах да. Помню. Я полагал, вы на югах, сударь…

– В городе проездом. Нам нужно встретиться и переговорить тет-а-тет. Немедленно.

– В два часа ночи, сударь?

– Да, сударь, срочное и не терпящее отлагательств дело, связанное с эмиратом Бухарским, точнее – с наследником эмира Бухарского.

– Дело? А что с ним?

Я внезапно понял, что Ахметов не один, и те, кто у него сидит – он не хочет, чтобы они понимали, о чем идет речь.

– Он убит. Сегодня вечером. Неизвестными.

Если не знаешь – делай вид, что знаешь.

…Те люди, которые сейчас у вас, могут быть причастны к этому. Даже наверняка причастны. У них общие дела – как думаете, какие?

– Я… вас понял, сударь. Но, к моему сожалению, я сейчас несколько… не свободен. Если возможно, перезвоните завтра… на работу… с самого утра. Мы договоримся… об аудиенции…

Значит, он не на работе. Как бы сказал поручик Ржевский юной Наташе Ростовой – намек понял…

– Я вас понял. Я позвоню вам домой и постараюсь узнать ваше местонахождение. Потом я приеду. Если можно, задержите их.

– Да, хорошо. Договорились. До завтра…

Твою мать! Ненавижу плестись в хвосте событий! Тот, кто реагирует на события – уже наполовину проиграл.

Свернул к обочине – тут движение уже было позволительным, а говорить по телефону и вести машину я уже не мог.

Вышел в Интернет – зря, что ли, оплатил безлимит? В городской телефонной книге нашел домашний Ахметова, кроме домашнего был только один телефон – приемной. Префикс станции – пятьсот пятьдесят три – указывает на станцию правительственной связи. Сведений о владельце номера тоже мало: Ахметов Ф.Ф., тайный советник…

Надеюсь, Ксения, ты простишь меня за это.

– Алло… – голос заспанный, понял – хозяйка.

– Покорнейше прошу простить за поздний звонок, сударыня. Господина Тайного советника пригласите к телефону.

– Но… его нет.

– Сударыня, он нам срочно нужен. Телефонирует Зимний. У нас чрезвычайная ситуация.

Думаю, на телефоне постоянного товарища министра внутренних дел такие звонки не редкость. И надеюсь, что спросонья дама не посмотрит на определитель.

– Господи… он поехал в Парголово, на дачу… когда это все кончится…

Ясно: лодка любви наткнулась на мель повседневности. Среди чиновников, занимающихся вопросами безопасности, количество тех, у кого за плечами хотя бы один развод, либо не состоящих в браке – семьдесят процентов.

– Покорнейше прошу простить, сударыня, мы пошлем машину. Не соблаговолите ли напомнить номер дачи…

Женщина сказала номер дачи и бросила трубку.

Бинго… – как говорят североамериканцы, когда выигрывают миллион долларов в лотерею…

Теперь надо было разобраться с оружием.

У меня было пять пистолетов и револьвер, но ни одной снайперской винтовки или пистолета-пулемета, которые могут пригодиться. И оружейные закрыты, как назло – а до утра не ждет…[1]

За неимением гербовой – пишем на простой.

Армейская «беретта», тяжелый охотничий револьвер, миниатюрный «NAA», офицерский «кольт» и два германских «сиг-зауэра» с магазинами повышенной емкости. За неимением кобуры – «NAA» я сунул в носок, револьвер перезарядил патронами «45 кольт-револьверный» с плоской головкой – они охотничьи, кладут сразу и насмерть. Дозарядил «беретту», она была моя, и к ней были патроны и запасной магазин – в таком комплекте она продавалась. Она и будет основной. Длинный, тяжелый и точный пистолет, построенный не на схеме «браунинга» – потому он точнее. И пятнадцать патронов в магазине. «Кольт» – будет на всякий случай… пусть лежит в машине, под сиденьем. Вот… так, и сверху заложу. Офицерский «кольт» в бардачок, толка от него мало, как и патронов. Оба германских «сиг-зауэра»… стоп!

Мне вдруг пришла в голову мысль, что из одного из этих пистолетов только что было совершено убийство. И я, имея этот пистолет при себе, являюсь идеальным подозреваемым. Хуже того… если графу Сноудону придет в голову сыграть со мной по-настоящему злую шутку, на какую англичане великие мастаки, то это несложно будет сделать: анонимный звонок в полицию, описание меня и машины – а машину он видел; меня задерживают с шестью пистолетами в машине, в том числе и с тем, из которого совершено убийство. Полицейский, конечно, опознает доброго барина, который дал ему сто рублей на поминки покойного, а полицейские из Бухары припомнят, что у меня с покойным было небольшое собеседование по вопросам чести, касающееся Люнетты. И вот я уже главный подозреваемый в крайне неприятном деле об убийстве, в котором против меня все улики. Еще та девчонка у дома… когда я подстрелил этого британского шутника – она могла видеть и меня, и мою машину. И что мне было тогда делать? Стрелять в нее? Объяснять, что сей подстреленный мною субъект – британский шпион?

Хорошая мысля всегда приходит опосля.

Проверил, из какого пистолета стреляли – сделать это было нетрудно: запах пороха и нет двух патронов. САС стреляет двойками – их типичный почерк, мы стреляем одиночными, потому что патроны приходится носить на себе. Подумал – это все-таки доказательство в деле об убийстве… но эта мысль погасла, как свеча на ветру, едва появившись. Лично мне покойный ни разу не был симпатичен, и не только по причине нашей личной стычки, но и по причине того, что сказал граф Сноудон относительно последних минут жизни Наследника. Я ему поверил – просто потому, что долго пробыл на Востоке и знал, что там может происходить, а британцу выдумать такое просто не под силу.

Так что извините, Ваше Высочество, наследник эмира Бухары, но, похоже, ваше убийство останется нераскрытым.

Достал магазин – пусть будет запасным, лишним не будет, дозарядил его двумя патронами из пачки, которую купил для «беретты». Сам пистолет разобрал, благо разбирается он, как и все пистолеты конструкции «браунинга». Вышел – и скинул ствол в сливную решетку. А остальное выкину по дороге в Парголово из окна, предварительно протерев салфеткой…

Князь Воронцов снова был прав – Ахметов был не один, и у него были именно те люди, о которых он думал. Они пришли к нему, потому что несменяемому товарищу министра внутренних дел напрямую подчинялось Управление Санкт-Петербургской сыскной полиции, два полка жандармерии, расположенные вокруг города, и так называемое «Управление СМ» – силовых мероприятий. Сделано это было – специально под Каху Несторовича Цакаю – как возможный противовес влиянию и возможностям министра. Министр внутренних дел – человек более публичный – контролировал все, кроме самого главного – столицы. А потом, когда Кахи Несторовича не стало, решили ничего не менять…

Проблема была в том, что Ахметов не поверил этим людям с самого начала. Не поверил несколько дней назад, когда они вышли на него, явно прощупывая почву. Не верил и сейчас, когда они явно намеревались добиться своего любой ценой.

Ахметов был татарином по национальности, но – в этом гвардейцы просчитались – он был хуже любого русского в том смысле, что склонить его на переворот было просто невозможно. Предложить ему пост министра – было верхом идиотизма, на какой способен только гвардеец, военный, служащий при дворе и ни черта не знающий о реальной расстановке сил в МВД, становом хребте российской системы безопасности и контрразведки. Министр – человек публичный. Он назначается и смещается Его Величеством без каких-либо консультаций, но по факту, Его Величество не сможет держать на посту министра, например, человека, который восстановил против себя все санкт-петербургское общество. И не потому, что есть процедура отзыва министра Думой или отставки правительства голосованием в Думе, а потому, что Его Величество – тоже человек. Несмотря на практически безграничную власть, он, как обычный человек, живет в обществе, общается с его представителями, вынужден к нему и прислушиваться. Потому министр – фигура политическая, а всю грязную работу выполняет мало кому известный несменяемый товарищ министра, который до восьмидесятого года руководил таким одиозным органом, как Особое совещание[2]. Эти должности (несменяемые товарищи министра иностранных дел, внутренних дел, военного, военно-морского министров, премьер-министра и министра финансов) были введены в конце десятых годов после того, как произошли несколько расстрелов рабочих на фабриках, была кровью подавлена революция в Иваново и просвещенно-либеральная общественность, подзуживаемая из-за рубежа, перенесла всю тяжесть своего ядовитого презрения. По факту, власть тогда сделала гениальный ход, разделив ответственность в ключевых министерствах, подставив политиканов или просто дворян – которые имели крепкие нервы и которым было плевать на общественное мнение – под огонь, при этом выведя из-под огня профессионалов, которые и делали работу. Каждый из несменяемых товарищей министров – это было обязательное условие – рос ступенька за ступенькой в самом ведомстве, знал его от и до. Не исключением был и Ахметов: во время массовых беспорядков 1992 года он был полицеймейстером Казани и навсегда запомнил то, что там происходило. Понял истинный смысл слов «бунт», «мятеж», «народное возмущение». Он был типичным татарином – туповатым, но упорным, твердым как камень, из тех, кто вгрызается и уже не отпускает, знает мало, но именно то, что нужно. Русские не такие – они более порывисты, мечтательны, их можно соблазнить предложением «встать за правду». Татары же обеими ногами крепко стоят на земле, и в этом их сила.

Сейчас же… по факту, эти идиоты предложили ему перейти с практически непотопляемой должности теневого управителя министерства на свет, точнее – под огонь. Причем разговор шел так, что Ахметов реально понимал – к закону и положенному порядку престолонаследия задуманное имеет очень отдаленное отношение.

И их было трое, а он был один. Все они смотрели на него, и важно было ничем – ни словом, ни намеком, ни жестом – не дать понять, о чем был разговор.

Воронцова он помнил, и помнил о нем самое главное: выходец из спецназа, приближенный ко Двору.

Он нажал на кнопку разъединения и положил телефон на стол.

– Кто звонил? – спросил один из гостей.

– По работе. Расследуется одно сложное дело.

Про себя он подумал, что плохо то, что он сидит у окна. С другой стороны – если его хорошо видно, то можно стрелять так, чтобы пули его не задели.

– …так на чем мы остановились…

В следующее мгновение один из гостей выстрелил ему в грудь. Грохот оглушил всех, запахло дымом и кровью.

– Ты что творишь! – заорал второй, вскакивая с края кофейного столика, на котором он непринужденно устроился. – С ума сошел?! Ты что сделал?!

– Заткнись!

Тот, кто стрелял, в мгновение оказался у столика, схватил телефон, по которому только что разговаривал Ахметов, когда был жив. Но набрать номер не успел – второй схватил его за грудки.

– Ты что сделал, ублюдок!? Мы так не договаривались! За что ты его убил?!

– Отпусти…

– Ты что творишь, скотина, ты рехнулся?

Пытаясь высвободиться, он ударил своего товарища кулаком в лицо, но тот был выше, сильнее и ударил в ответ так, что тот полетел назад, сшибив столик и разбив вазу.

– Ты чего?!

– Он погубит все дело!

– Заткнись, придурок! – сказал убийца, поднимаясь с пола. – Ты знаешь, с кем он разговаривал?! Знаешь?!

– Какая разница?! За что ты его убил?!

– Не «за что», а «почему». Он дал сигнал тревоги, идиот!

– Какой сигнал тревоги?!

– Не знаю! Но дал! Ты думаешь, у товарища министра нет скрытой кнопки?!

– Но мы ничего не слышали.

– Дай телефон.

Тот, кто совершил убийство, работал по квартирмейстерской части, то есть в военной разведке, а потому знал, что говорит. И для двоих других его мнение по таким вопросам было все же важным.

Убийца взял телефон, посмотрел на список входящих вызовов, конечно же, запомнив номера, потом набрал перевызов последнего номера. Мелодичный сигнал – занято. С этого телефона прямо сейчас куда-то звонили.

– Что?

– Ничего. Это не коммутатор министерства. Это вообще частный номер.

– И что?!

– Он сказал, что звонили по делам. Если по делам, почему не через коммутатор министерства?..

– Господи, кто-то взял свой телефон и позвонил. И ты из-за этого убил человека?

– Да заткнешься ты или нет?

Он и сам был ни в чем не уверен. Но признаться в этом не мог. Просмотрев список предыдущих вызовов, кое-что понял.

– Вот. Почему телефон не определен? Человек звонил по работе – номер не определен. И это при том, что включен определитель.

– Уходим? – то ли спросил, то ли предложил третий.

– Нет. Надо посмотреть, кто приедет. Если группа физзащиты – уходим. А если кто-то другой – разберемся. Найди ружье.

– Какое ружье?

– Посмотри. Может быть. Я, кажется, видел там сейф.

Молчун вышел в соседнюю комнату.

– Помоги…

Вместе они устроили Ахметова в кресле-каталке так, что он казался живым. Пуля не разбила стекло, и со стороны казалось, что все нормально.

– Эй!

Молчун вышел из соседней комнаты с «фокстерьером» двенадцатого калибра в руках – обычный выбор для загородных домов. Пять патронов в магазине, сменный ствол – короткий и длинный, на птицу. Для самообороны тоже пойдет – все-таки двенадцатый калибр.

В другой руке были патроны.

– Пятерка, – несколько извиняющимся тоном сказал молчун. – На уток.

Пятерка – всего лишь дробь, причем мелкая. Для охоты на людей нужна картечь. Но ничего другого не было.

– Заряжай и пошли…

На съезде с диаметра я свернул на Гатчину. По нынешним меркам – считай, пригород. Обсаженные деревьями аллеи, парки, дорогие дачи венецианского, баварского, арабского стилей. Недорогих тут уже давно не осталось, недорогие отступали все дальше и дальше…

Ахметов, Ахметов…

Что-то мы расслабились. Стали жить не то что красиво – беззаботно. Если брать двадцатые – у любого, самого захудалого, чиновника был револьвер. И каждую субботу такой вот Акакий Акакиевич ходил в тир, щурился, морщился от дыма и грохота – и стрелял. Потому что студенты – эсеры и коммунисты, эти милые цветы жизни, порывистые и честные, горящие свободой, – ни много ни мало объявили государству войну. Юная бестужевская[3] барышня могла, улыбаясь, вытащить из муфточки револьвер и высадить тебе весь барабан в живот, в то время как ты лихорадочно думал, как познакомиться. Это за то, что ее кавалера вчера повесили на Лисьем Мосту за террор. В террор уходили столь же возвышенно-торжественно, как раньше на первый бал в Зимний ехали. Офицеров стреляли, как куропаток, боевики из бывших рабочих, и офицеры стреляли в ответ, маевки расстреливали из новомодных тогда «томпсонов», и совсем не по приказу государства. А сейчас ничего этого давно нет, беспокоит лишь исламский террор, да редкие (но, к сожалению меткие) выходки фанатиков. И вот люди, даже работающие в системе безопасности, начинали забывать, что их работа – это не игра интеллектуалов, и любой человек должен иметь возможность мгновенно и эффективно защититься от простого и грубого физического насилия. А Ахметов это забыл, несмотря на то, что работал, как говорят господа полицейские, «на земле»…

Дачи здесь стояли на улицах, улицы носили имена, дачи были номерными. Дача Ахметова, судя по номеру – третий, – стояла у самого начала улицы. Я нашел эту улицу, начал на нее поворачивать, и в этот момент фары высветили у деревьев слева нечто такое, что мне совсем не понравилось. Не понравилось настолько, что я остановил машину и толкнул дверь, воздавая хвалу Господу, что не забыл отстегнуть ремень безопасности. В следующее мгновение в ночи оглушительно загромыхало, осыпалось стекло и по кузову забарабанила дробь…

Я оказался на земле и в весьма выгодной ситуации: фары «БМВ» слепили стрелка, не давая ему увидеть результат своей стрельбы – он просто стрелял по водительскому месту, потом по пассажирскому. Но он быстро исправился, выстрелив дважды по фарам и погасив их – тем самым он поставил нас уже в равные условия. Впрочем, не совсем – он себя уже выдал стрельбой, а вот я – еще нет…

Из «беретты» я выстрелил семь раз по тому месту, откуда стрелял дробовик, перекатился и вскочил на ноги. В ответ кто-то открыл огонь из пистолета с глушителем, три пули пробили то место, где я только что был у машины, затем неизвестный начал бить наугад, простреливая все возможные точки, где я мог быть, – и одна пуля почти попала в меня.

Увидев, как из соседней улицы выкатывается машина, я… бросился бежать. Идиотов нет, что тут произошло – уже понятно, а сколько тут этих… что у них есть – не знаю, и знать не хочу. Но знаю, что сесть играть с шулерами и их колодой – верный проигрыш…

Эх, Ахметов…

Добежал до забора, перевалился через него с ходу – ищи ветра в поле. Брехали собаки, начали зажигаться окна… думаю, охота окончена. Мне в одну сторону, господа, а вам пока в другую…

Прощайте… человек, известный как Иванов. Тогда – я этого не знал.

– Что здесь?! – Выскочивший из машины водитель держал в руках пистолет.

Второй – тот, который и совершил убийство, – тащил к машине тело на плечах, выбивался из сил, но тащил.

– Помоги!

Они свалили тело на заднее сиденье, перепачкавшись кровью. Мертв… четыре пули попали в цель, одна – аккурат в переносицу.

– Поехали, живо!

Водитель, ни слова не говоря, сел на свое место, выжал газ. Машина покатилась по тихой улочке, ускоряясь.

– Направо. И не гони так.

– Что, ко всем чертям, произошло?

– Не знаю.

– Не знаешь?!

– Один человек. Возможно, я его подстрелил. Скорее всего – Воронцов.

– Воронцов?!

– Не ори так. Больше некому. Хорошо то, что он один. Останови.

Они остановились около огромного мусорного контейнера, из тех, которые используются для строительных отходов. Мусоровозы ездили сюда не каждый день, так что контейнеры для мусора тут были именно такими.

– Помоги.

– Ты… рехнулся… – водитель понял, что собирается делать убийца. Тот бросил вытаскивать с заднего сиденья убитого, молча подошел к водителю, хлестнул по щеке. Понятия дворянской чести этим как-то незаметно озверевшим, утратившим человеческое людям были совершенно неведомы, хотя платой за пощечину была дуэль.

– Ты достал меня своими причитаниями! Что ты как баба?! Как будто в Кабуле не убивал!

– Я духов убивал! А ты своих уже мочишь!

– Я его не убивал! Он уже мертв! И ты знаешь, кто его убил. Хуже не будет!

– Ты собираешься выбросить…

– Да, б…ь, собираюсь! А ты думал – как?! Ты думал, что можно сделать такое дело, не замарав своих красивых перчаток?! Во! – Убийца весьма профессионально показал «дулю», принятую в простонародье фигуру из трех пальцев. – Анархисты, когда им надо было, своих только так мочили и в сортире хоронили.

– И чего добились?!

– Так то они. Студенты. Короче – или помогай, или хотя бы заткнись…

Водитель выбрал второе. Молча они перевалили тело в контейнер, закрыли крышку, молча отъехали, как люди, совершившие преступное и предосудительное дело и ненавидящие и себя, и друг друга за это.

Убийца не забыл открыть окна, чтобы проветрить салон и затереть кровь, хотя ее и так было немного, достал из кармана флакончик мужских духов и обильно побрызгал сначала на себя, затем вокруг себя, чтобы заглушить запах в машине…

Когда они выехали на дорогу, по встречке – с мигалками, но без сирен – промчались три полицейские машины. Это значило, что полицейские не знают, скрывается ли убийца или уже скрылся, и потому не желают выдать себя сиренами.

– Останови… – сказал пассажир, увидев пост дорожной полиции.

Водитель притормозил у поста, пассажир вышел навстречу подбежавшему офицеру дорожной полиции, достал свою карточку. Тот вытянулся, козырнул.

– Здравия желаю, господин полковник! Чем могу служить?

– У вас есть связь, братец?

– А как же. Конечно есть.

– Проводи-ка нас. Кто здесь старший по званию, братец? Мы кое-что видели, это может быть очень важно…

Ловить машину было нельзя. Я не знал – разыскивают меня или еще нет…

Едва не став жертвой спущенного на ночь дога, приведя в относительный порядок одежду, через сорок минут я добрался до станции электропоездов Гатчина и дождался электропоезда. На ночных электропоездах люди ездят разные, начиная от падших по внезапной симпатии дам и заканчивая откровенными грабителями и хулиганами, так что в полупустом вагоне я был не самым странным персонажем. Хулиганы тоже были, но на меня внимания не обратили, и правильно сделали…

На Балтийском вокзале, куда прибыла электричка, как и положено, были установлены терминалы, с которых можно было заказать любой билет на любой рейс любого транспорта – очень удобно для путешественников. С такого вокзального терминала я оплатил электронный билет до Верного, а оттуда – до Кабула. Находясь здесь, я ничем и никому не помогу, тем более если буду арестован. А вот находясь в Кабуле и имея под рукой даже несколько десятков верных людей… Кроме того… подсказывает мне мое чутье, что совсем не просто так в заговоре был Наследник Бухарский, совсем не просто так. И известный, пользующийся определенным авторитетом человек на месте, способный выступить альтернативным центром силы.

Пистолеты я не выбросил в ретираду, а аккуратно положил в ячейку хранения, арендованную на максимальный срок – шесть месяцев. Как дело повернется – знает только дьявол, и возможно, они мне еще пригодятся. А не пригодятся – можно будет вернуться, тихо забрать и выбросить в Неву.

Вышел на площадь, постучал по стеклу ближайшего извозчика – приснул немного. На метро, возможно, и быстрее – но в метро камеры…

– Извольте, любезный… – извозчик быстро пришел в себя, – куда господин ехать изволят?

– В аэропорт, милейший. Да побыстрее. Поторопишься – не обижу.

– Сей секунд, господин хороший. Сей секунд…

03 марта 2017 года. Кабул

Вылетев из столицы Империи самым ранним утром, днем я уже был в Афганистане. В Кабуле…

В аэропорту было все спокойно, но я заметил, что рейс на Баграм (а был и такой, летал небольшой турбовинтовой самолет для специалистов) числится как отмененный. Подходить к администратору и спрашивать о причинах я не рискнул. Вместо этого я вышел на площадь, оглядел полусонных от жары усатых нафаров, кликнул такси и приказал везти в центр. В центре города у нас было что-то вроде секретной базы на территории, рядом с бывшим зданием «Радио и телевидение Афганистана» в охраняемом, так называемом «посольском», квартале. Секретной, конечно, для посторонних, для своих-то секретов не было – просто вывеска на здании обозначала не то, что было на самом деле. Совсем рядом был парк, разбитый на месте взорванного здания МВД Афганистана – он помогал помнить то, что необходимо было помнить каждую минуту.

Конечно же, в этом здании у меня был свой кабинет, как и у всех – только с номером на двери, без присутствия, без секретаря, без адъютанта. Я открыл его своим ключом, закрыл изнутри им же, наскоро проверил – чисто. Открыл сейф, включил машинку для уничтожения бумаг и принялся за дело…

Через какое-то время в дверь постучали.

Оно самое…

Я открыл дверь. Один человек…

Человек был мне знаком, но плохо. Молодой, с бакенбардами по старой моде… почему-то они снова стали входить в моду в последнее время… в форме полковника бронекавалерии… я где-то сталкивался с ним, но мы не были представлены лично.

– Чем обязан? – сухо спросил я, поднимаясь и протягивая руку, но без улыбки.

– Корнеев. Полковник Корнеев.

– А по имени-отчеству?

– Александр Ильич, будьте любезны.

Да… блестят глаза, блестят. Молодой… торжество скрывать не умеет. А надо уметь.

– Мы с вами не представлены, ведь верно?

Молодой человек сел напротив меня

– Верно. Но у нас есть общие знакомые, поэтому я счет нужным… не искать возможности, скажем так.

– Общие знакомые?

– Князь Абашидзе. Я имею в виду господина Аслана Абашидзе, ныне покойного.

Да, дорогой, это ты. Посланник…

– Припоминаю, припоминаю. Отставной генерал-губернатор Междуречья.

– И патриот.

– Ну, чувство патриотизма у него своеобразное… собственно, чем обязан?

– Чем обязан… в общем-то мы хотели просить вас о небольшой помощи.

– Какой именно, сударь?

– Одним днем ранее в Санкт-Петербурге вы убили Саида Алим-бека, ротмистра гвардейской кавалерии. Это прискорбно, но не смертельно, в конце концов, – незаменимых нет, верно ведь?

– Я не убивал ротмистра Алим-бека. Мне кажется, вы злоупотребляете гостеприимством, сударь…

– Убили, сударь, убили. Мне плевать, как и зачем вы это сделали, возможно, даже из каких-то праведных побуждений. Но мы хотим с вами дружить, вы сильно пригодитесь нам в будущем – и в ближайшем, и в отдаленном. Чтобы между нами не осталось недопонимания – вы ведь убиваете не первый раз, верно?

С этими словами полковник сунулся в карман и достал мобильный коммуникатор. Включив функцию воспроизведения видео, подтолкнул его ко мне.

Ну… этого следовало ожидать. Странно, что это не произошло раньше. Черная гвардия, кто ж еще. Тогда, на Востоке, я попытался противостоять ей, находясь в должности Чрезвычайного и полномочного посла в Персии и пытаясь найти концы в гибели своего друга, князя Владимира Голицына, который долгое время служил на Востоке, дольше, чем я, и первым заподозрил неладное. Тогда мне удалось выйти на генерал-губернатора Междуречья, князя Абашидзе, который и возглавлял самосудные расправы и террор. Ради того, чтобы стать одним из них, мне пришлось совершить убийство, причем убийство, которое засняли на видео. Но князь Абашидзе был убит, и нить на этом оборвалась. Дальше мы почти не копали, только нашли одного урода – профессора в Берлине, и, чтобы наказать его, забрали все его деньги, нажитые предательством. Но дальше копать не стали – а напрасно.

Теперь все это здесь. Это и в Персии было, я теперь уверен.

– Интересно… – сказал я, – и что вы с этим собираетесь сделать? Показать по телевидению?

– Как вариант.

– Да показывайте. Вы в курсе, что у меня есть североамериканское гражданство до сих пор?

Я не был уверен, есть оно у меня или нет на сей день… в САСШ много чего произошло. Но тут пришло в голову, что раз Майкл родился на североамериканской земле – по североамериканским законам и я, и Юлия имеем право претендовать на получение гражданства без испытательного срока…

Мысли в голову лезут…

А этот гаденыш… зашевелился… видимо, просто не рассчитывал на такое. Прорабатывал варианты переговоров – а на такое не рассчитывал.

Интересно, попытается взять на патриотизме? Или угрозами?

– Да, нам известно о вашей деятельности в Северо-Американских Соединенных Штатах, – сказал полковник, явно чтобы потянуть время.

– Вам ничего об этом не известно, – резко сказал я, – не врите. Кстати, Алим-бека я не убивал, но убил кое-кого другого из ваших. Это вас никак не смущает, когда вы предлагаете мне сотрудничество, нет? У вас не принято – один за всех и все за одного.

Думал «повысить градус» еще выше, но сразу, по непроизвольной реакции, понял, что допустил серьезную ошибку. Полковник улыбнулся, показав белые, как снег, зубы. Значит, либо совсем недавно здесь, либо и вовсе – прилетел утром. Зубы у всех здесь плохие – вода сказывается.

– Панкратова? Да скатертью дорога, ни дна ему ни покрышки. Он совсем ошалел от жадности, мразь. Позорил нас и наше движение. Для него деньги были целью, а не средством. Он был нам нужен – но, чтобы вы знали, мы все равно собирались расстрелять его, как только придем к власти. С такими нам не по пути. И ни с кем не путайте нас, сударь, не нужно. Наша мотивация вовсе не выражается в деньгах.

– И в чем же она выражается, позвольте спросить?

– Вам никогда не казалось, господин адмирал, что наша история неким образом… застряла в какой-то яме? Двадцать первый век на дворе, а у нас все еще абсолютная монархия. Право же, перед людьми стыдно.

– Предлагаете привести к власти Думу?

– Ну что вы, право. Конечно, я… не в тех чинах, чтобы говорить об этом, но все же рискну. Полагаю, вам известны настроения народа: все хотят ответственное правительство[4]. Но мы-то с вами понимаем, что такое Дума и каким может быть ответственное правительство. Дума – это сборище краснобаев, которым Его Величество в неизречимой мудрости своей дал трибуну, памятуя завет своего великого предка Петра – дабы тупость каждого видна была. Однако, население заражается вредными и угрожающими стабильности идеями именно оттуда. В свою очередь, ответственное правительство, назначенное Думой, будет не более чем сборищем агентов деловых кругов, каждый из которых будет преследовать свои собственные интересы.

– Я, собственно, не понял – так что же вы хотите поменять и ради чего?

– Охотно объясню. Народу бессмысленно что-то втолковывать, ему надо дать почувствовать это. Сейчас все больше и больше молодых людей заражаются вредными и политически ошибочными идеями демократизма. Интеллигенция влияет на умы масс. Но настроение толпы изменчиво. Через несколько месяцев, когда жить станет намного хуже, чем сейчас, а попытка демократизации придет в тупик, мы будем встречены овациями толпы, и толпа же выдаст нам своих вчерашних лидеров на расправу.

– Военная диктатура? – спросил я. – Желаете повторить аргентинский вариант?

– А почему бы и нет? В столицах немало людей, которые заслужили виселицу без суда и следствия. Да и в целом… это лучше, чем царствие велеречивой царственной проститутки…

Последнее полковник сказал очень и очень напрасно, потому что у меня в кабинете – старая, оставшаяся еще с Мексики привычка – под столом, прикрепленный широкой полосой скотча, ждал своего часа пистолет с глушителем. И сейчас он пригодился – я отодрал его и, прежде чем полковник успел что-то понять, выстрелил и убил его.

Зачем я это сделал?[5] Затем, что есть одно правило, которое не мешало бы помнить любому: если ты живешь по законам беспредела, не удивляйся, если и с тобой поступят по законам беспредела. И не веди себя так, как будто Бога нет над нами. Эти люди давно шагнули за грань допустимого, они на моих глазах бессудно и беззаконно расправлялись с людьми, они плели интриги, а теперь – умышляли на государственный переворот и свержение Монархии. Италия, Аргентина… а теперь и нам предстояло испить ту же чашу. Если кто-то их не остановит.

Если удастся предотвратить государственный переворот – я буду прав по определению, ибо присягал Его Величеству каждым своим действием и намерением укреплять Престол. А если не удастся… придется бежать, но мне, увы, не впервой…

За что же нам такое? Может, за то, что мы покусились на мировое господство? Кажется, из Библии – не убоюсь я зла…

Да, и еще. Терпеть не могу, когда Ксению Александровну кто-то называет проституткой, даже царственной. Одного борзописца я исхлестал в свое время за это плетью, а эту мразь, изволите видеть, просто пристрелил как собаку.

Первым делом я запер дверь – она запиралась изнутри, как и любые двери в этом здании. Второе – оттащил тело Корнеева в комнату отдыха и, отодвинув от стены диван, перевалил его туда. Третье – я открыл потайное отделение сейфа. Достал оттуда два паспорта, две офицерские книжки, несколько карточек – банковских и офицерского общества взаимного кредита, два пистолета, каждый из которых был чист и куплен лично мной нелегально. Кашида – арабский мужской головной платок, которым можно и лицо прикрыть, полный комплект одеяния пуштуна. Два сотовых телефона, верней, один сотовый и один коммуникатор – ни один из них никак не связан со мной, плюс еще набор предоплаченных сим-карт на всякий случай.

Рукоять того пистолета, из которого я только что стрелял, я протер, а сам пистолет разобрал, снял ствол и сунул в карман, остальное бросил в урну. Ствол выброшу потом, на улице, без ствола ничего не доказать. Больше он мне не нужен, а носить с собой пистолет, из которого только что совершил убийство… помилуйте.

В голову пришла полная сермяжной правды фраза: мятеж не может кончиться удачей, если закончится – его зовут иначе…

Мало кто знал, что из моей комнаты отдыха есть еще одна дверь – в кладовку, в которой держат пылесос и прочие вещи, которые не стоит держать на глазах…

Выходя из здания, я пристроился к довольно большой группе людей и, конечно же, заметил и людей, которые ждали Корнеева. Военная контрразведка. Ремеслу им не мешало бы поучиться – кто же берет на такое дело военный внедорожник? На меня они не обратили внимания… видимо, Корнеев приказал им ждать какое-то время, пока он переговорит со мной, и только потом приниматься за дело. Контрольный срок еще не вышел.

Через несколько минут я уже был на Майванде, полноводной торговой улице – главной улице Кабула. Традиционные дуканы и лавки, где торговали в основном золотом и украшениями, перемежались с бутиками самых известных брендов: вон там, например, – «Павел Буре». В Афганистане обычные часы еще поколение назад были роскошью, поэтому едва разбогатевший дукандор первым делом шел и покупал себе золотые часы.

Иногда даже соломинка может сломать спину верблюду… на Востоке это хорошо понимаешь…

Было больно и горько, осознание того, что на самом деле происходит, грызло изнутри как кислота. Да… вероятно, это моя судьба, от которой не уйти, как ни пытайся. Я до конца жизни останусь один…

У одного из дукандоров я купил еще два телефона. Подмигнул, добавил немного – и обзавелся еще и сим-картами. Здесь их продавали по документам, но, как и многое другое в Афганистане, это ни черта не исполнялось.

Набрал номер. Пошли гудки, сбросил. Зашел в турецкий ресторанчик, присел за столик…

– Бир бардак чай…

Через пять минут перезвонили. Звонок дошел до адресата…

– Я слушаю… – напряженный голос Тимофеева. Если все прошло нормально – он уже ушел из места своего расположения и лег на дно, и все его люди тоже, и базы данных – тоже все ушли.

– Как дела?

– Все штатно. Немного поругались с соседями.

– Сильно?

– Я же сказал – немного.

Ни он, ни я, конечно же, не сказали ни слова о своем местонахождении, не назвали ни одного имени, ни одного населенного пункта. Дураков нема.

– Это хорошо. Я тебе перешлю кое-что. Максимум через час. То, что поможет.

– Жду. Как с остальным?

– Все нормально. Нужно продержаться два-три дня. И все.

– Понял. До связи.

– До связи. С нами Бог.

– И за нами Россия.

Набрал еще один номер.

– Да?

– Ташкент.

– Я понял.

– Смотри по сторонам. Отбой.

Араб теперь тоже ляжет на дно. Похоже, началось движение.

Так… кому звонить, кому еще звонить…

Кронштадт!

Я подозвал дукандора. Подмигнул ему и купил еще два телефона с симками. А купленные ранее вернул ему. Здесь все всё понимали.

С одного из телефонов я набрал номер, установленный в Кронштадте. Это был единственный «верняк», который у меня на сегодня был.

Колька Пащенко был из простолюдинов, из простой семьи. Его прадед был в числе тех, кто в пятом году поднял мятеж против Его Величества на броненосце «Потемкин», его дед отличился при взятии Константинополя, а вот уже отец – окончил службу в чине контр-адмирала, командовал линейным крейсером, затем военной базой. Как и меня – Кольку отдали в Нахимовское, он попал в «штабной» экипаж и все время доказывал, кто он такой (чаще всего кулаками). В отличие от меня – он таки закончил Севастопольское нахимовское, но сейчас, насколько я знал, он был в Кронштадте.

Соединили не сразу, линии были перегружены. Еще один признак беды…

– Дежурный… – знакомый веселый, чуть несерьезный голос.

Вот так-так… Я даже не смел возблагодарить Господа за удачу. Дежурный офицер – царь и Бог, пока его не отстранили от дежурства, он имеет право принимать практически любые решения и в его руках – целая военная база. А Кронштадт – это такая твердыня, которую не возьмешь с наскока никакими силами.

– Колян. Это я… – сказал я, не называя своего имени. – Давай по именам.

На моей фамилии, может быть, уже стоит цифровой триггер. А Колян, Сашка… мало ли таких имен на всей Руси Великой…

– Постой-ка… Саша, ты, что ли?

– Я, брат, я…

Пащенко чуть замялся.

– Извини, тут у меня…

Понятное дело.

– Не клади трубку. База в боевой готовности?

– Так точно… – чуть растерянно сказал Пащенко, – внезапная проверка готовности, учения… Выходим в море.

Есть. Значит – они не в заговоре! Флот – не в заговоре! Выходим в море – значит, подальше от столицы, чтобы не иметь возможности вмешаться в борьбу за власть.

– Не такточничай. А слушай меня. Помнишь Севастополь?

– Конечно. А при чем тут это?

– Пока ты дежурный, Богом прошу – попробуй связаться с Дворцом. Нет, не так – вышли туда морских пехотинцев…

Пащенко засмеялся:

– Да ты что. Меня ж за это…

– Слушай меня! Дело неладно, понял? Я никого из вас никогда ни о чем не просил, но помогал, чем мог. Теперь – ты мне помоги. Спаси мою семью, понял? Мою семью. Вывези ее в Кронштадт. Им угрожает серьезная опасность – из-за меня. Сделаешь – ты для меня всегда прав, понял?

Задержав дыхание, я ждал ответа…

– Да что же ты, Саша, – весело сказал Пащенко, по-дворянски делая ударение на второй слог моего имени, – ты за кого нас держишь? Нечто мы позволим Ее Высочество обидеть. Все в лучшем виде сделаем, не сомневайся…

Сказано. Но ничего не исправишь. Главное – я почему-то был уверен, что Пащенко не переубедить, не «смазать». Не «протабанит» он, как у нас говорится. Даже среди нас он отличался чудовищной своевольностью и упрямством. Иначе, как и я, уже черные орлы на погонах бы носил…

– Спасибо тебе… братишка.

– Спасибо не булькает. На встречу выпускников приходи… брезгуешь, крендель?

– Непременно приду, брат. Всенепременно.

Последним – понимая, что телефон после такого звонка сразу поставят на контроль – я набрал номер Александровского дворца, который был установлен в кабинете, занимаемом Ксения. Как я и ожидал – телефон не отвечал. Ни гудков… вообще ничего.

Обтерев телефоны платком, я достал из них симки. Телефоны оставил на столе – исчезнут быстрее, чем я такси на улице поймаю…

На кабульском лихаче доехал до международного аэропорта по своим документам (в последний раз их использую), прошел в закрытую зону. Дошел до ангаров – там казаки грузили старый лицензионный «Дуглас ДС-3», но с современными турбовинтовыми моторами. Таких тут было полно, они сновали на небольшой высоте, опознавались лишь на границе. У них была своя полоса – и здесь, и в Ташкенте – и груз, и пассажиров они не декларировали. Это мне и надо.

– Казаки, попутным рейсом возьмете?

Здоровенный, наголо бритый казак смерил меня взглядом.

– Попутным ветер в ж… бывает. Куда надо?

– В Ташкент… – Я открыл прикрытое кашидой лицо.

Лицо казака изменилось.

– Простите, Ваше Высокоблагородие, не признали. Возьмем, конечно…

Вечер 03 марта 2017 года. Туркестан, Ташкент «Голубые купола»[6]

Таксист остановил свой «Фиат» на углу заполненной людьми площади. Уже отсюда, через зеленую шевелюру лип просматривалась башня старого Ташкентского телецентра – не путать с новым телецентром, вторым по высоте в регионе после Верного[7].

– Рахмат… – вежливо сказал я, прижав руку к сердцу. Проезд я с лихвой оплатил еще при посадке…

– Арзимайди, эфенди… – проявил ответную вежливость таксист. – Екимли иштаха…[8]

Все больше и больше похожу на местных – русского во мне уже не видят. Не знаю, плохо это или нет.

Одна из достопримечательностей Ташкента – не архитектурная, а кулинарная – это дни плова. Плов – настоящая жемчужина местной кухни: рис со специями, овощами и мясом. Есть более двухсот способов его приготовления. Место, где подают плов, можно найти в любом крупном городе Империи, но настоящий плов – это, конечно же, Ташкент.

Центры по приготовлению плова называются «ошхона», каждый день они готовят плов тоннами, в громадных, больше похожих на котлы казанах. Считается, что чем больше плова готовится в один раз в одном казане – тем он вкуснее. Этот плов не подают в ресторанах, в Ташкенте есть места, где его по традиции готовят прямо под открытым небом в определенные часы и тут же подают. Одно из этих мест как раз здесь, у старого телецентра и театра Алишера Навои. Гурманы и ценители плова специально приезжают в Ташкент ради того, чтобы попробовать плов не в ресторане, с тарелки, а здесь, с деревянного блюда. Плов здесь готовят «свадебный», на основе баранины или говядины. Конечно же, не свинины – большинство здесь мусульмане. Считается, что первый рецепт плова разработал известный математик, астроном и лекарь Ибн-Сина (Авиценна), которому дали задание разработать блюдо для армии эмира, которое можно готовить как единственное блюдо трапезы, которое готовится из хорошо хранимых, занимающих немного места продуктов, позволяет поддерживать силы во время долгих пустынных переходов и при приготовлении которого не требуется много воды. Из этого задания и появился плов.

Как и положено настоящему человеку с Востока – я отказался от вилки, которой плов едят цивилизованные люди. Заметил, что на раздаче мне положили порцию побольше, признали мусульманина, более того – человека, уважающего традиции. С пловом я заказал местный зеленый чай (неверные брали местное сухое вино) и немного сухой конской колбасы «казы». Ее тоже принято есть после плова.

Протискиваясь с блюдом, я нашел место рядом со средних лет бородатым человеком, который поглощал свою порцию, тоже руками, поджав под себя по-турецки ноги и оставив рядом с собой большую сумку с логотипом какой-то спортивной команды.

– Кечиразиз…[9] – сказал я, подходя ближе…

Бородач посмотрел на меня, потом убрал сумку, освобождая место. Я присел рядом, так же как и он – правда, менее ловко. Но не пролить чай мне удалось…

– Ишларингиз калай… – вежливо спросил я, поглощая руками чудесный, дымящийся ароматным парком плов.

– Рахмат, якхши… – ответил Араб, который свою порцию почти доел, – в сумке…

Я подвинулся, задел локтем сумку. Она не была застегнута на молнию. В проеме тускло блеснула вороненая сталь автоматов.

Всегда и везде – одно и то же.

– Следят?

– Нет. Не думаю.

– Не думаешь или знаешь?

– Я проверился три раза только за сегодня.

Араб сказал это громче, чем следовало, – пара человек на нас обернулось. Но главным, конечно, тут был плов, сюда приходили целыми семьями и потому – вернулись к своим делам. По-русски… так здесь все по-русски говорят.

– Хорошо… – сказал я, – за мной тоже не должны.

– Что в столице?

– Алим-бек убит, – сказал я.

– Вы?

– Нет. У него дома жили британские агенты. Один из них.

Араб почмокал губами, как делали на Востоке в знак неодобрения. Я наклонил тарелку.

– Возьми немного с моей…

Араб себя уговаривать не заставил – перевалил часть моего плова и принялся за еду.

– И я, кажется, в розыске, – сказал я, – за убийство. Возможно, и два. Ты – нет, ты пока чист.

– Иншалла…

– Я пристрелил одного урода в Кабуле, – сказал я, – в собственном кабинете. Он назвал Ее Императорское Высочество и мать моего ребенка проституткой и предложил мне участие в военном перевороте.

– В пользу кого?

– Не знаю. Явно не в пользу России. А до этого, задолго до этого, – я убил женщину. Связанную и лежащую на земле – собственно говоря, этим урод и пытался меня шантажировать. Рассказать, как так это получилось?

Араб отрицательно покачал головой

– Нет, не нужно.

– Уверен? Мы должны быть уверены друг в друге.

– Я уверен, – твердо сказал он, – для этого не надо знать. Иногда лучше наоборот – не знать. Но я в вас уверен, Ваше Высокопревосходительство. Как ни в ком другом не был уверен.

Тут надо было бы что-то сказать… патриотическое, что ли. Да слов уже нет.

– Твои новости?

– Веселые, как никогда. Отрубили связь с Санкт-Петербургом. Нет ни телевидения, ни Интернета – ничего.

Я едва удержался, чтобы не присвистнуть. Началось!

– И что слышно? Как местные к этому относятся?

– Да как бы ни относились… – Араб смахнул в рот последние крошки плова. – Час с небольшим назад кто-то обстрелял из минометов взлетную полосу ташкентского авиазавода и взорвал заправочный терминал в Ташкентском международном аэропорту. У них остается база стратегической авиации, но она неудачно расположена, и там нет достаточных сил стратегической авиации. И полагаю, в Бухаре аэропорт тоже взорван. Так что как бы тут кто к этому ни относился, сделать он ничего не может.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Для наших времен эти слова выглядят дико. А вот князь Воронцов, вероятно, сильно удивился бы тому, что офицер не может купить пистолет для ношения вне строя, что в полиции оружие выдают только на задержания, что на людей, желающих купить оружие, смотрят, как на потенциальных убийц. Он просто не понял бы, как такое вообще возможно – ведь в Российской Империи было принято доверять людям, а не подозревать в дурных помыслах без всякого на то основания. Так что – если бы это была не ночь, а день – князь спокойно пошел бы в оружейный магазин и по своему офицерскому удостоверению купил бы пистолет-пулемет.

Вернуться

2

Предтеча Особого совещания – НКВД. Правда, опыт этот, в отличие от времен товарища Сталина, не тиражировали по всей стране и права приговаривать к смертной казни не давали, не додумались и дела альбомами рассматривать. Это был реально существовавший и в нашем мире внесудебный орган, имевший право приговорить без суда к лишению свободы на срок до 5 лет, потом добавили еще лишение подданства с выдворением. В 1980 году – в рамках общей гуманизации – Особсовещание закрыли. Возглавлял его как раз не министр, а товарищ министра. В год рассматривалось несколько сот дел.

Вернуться

3

Бестужевские курсы – одно из высших учебных заведений для дам, там готовили спутниц жизни для дворян и высших сановников Империи. Сейчас курсы превратились просто в элитные курсы танцев и этикета, знаний там уже никаких не давали.

Вернуться

4

Ответственное правительство – правительство, ответственное перед Думой, а не перед Его Величеством, читай – перед олигархическим клубом. Требование ответственного правительства звучало начиная с двадцатого века и стало одним из требований Февральской революции в России. Чем это закончилось – рассказывать не надо.

Вернуться

5

Кому-то, наверное, это покажется простым убийством, но вот какая тонкость: в 1985–1991 годах вторую сверхдержаву мира убивали буквально на глазах у людей – у ее функционеров, у военных, у тех, кто должен был защищать ее и при необходимости положить жизнь на ее защиту, и никто – повторяю, ни один человек – не сделал ничего дельного, чтобы предотвратить это. В этом разница между настоящей, потомственной, в поколениях дворянской элитой и той, которая «академиев не кончала». Дворянин ЛИЧНО присягает Его Величеству блюсти его права, преимущества и интересы и ощущает ЛИЧНУЮ ответственность за то, что происходит в стране. Конечно, и дворяне бывают разные, но по сравнению с СССР…

Вернуться

6

Реальное место, культовое в восьмидесятых среди воинов-интернационалистов, но и до этого довольно известное – рядом, например, был детсад Туркестанского ВО. Вообще, Ташкент – больше русский город, чем узбекский, и страшная трагедия в том, что мы ушли оттуда, бросив все на произвол судьбы. Судьба же обычно жестока…

Вернуться

7

Алма-Ата – тоже русский город.

Вернуться

8

Не за что, господин. Приятного аппетита (узб.).

Вернуться

9

Извините (узб.). Если у кого-то возникнет вопрос, откуда г-н адмирал знает узбекский – напомню, что все сообщение с Афганистаном шло через Ташкент и сам он регулярно туда летал, чтобы оттуда перебраться в Бухару. Так что примитивно – язык он все-таки знал, на уровне пообщаться с извозчиком или половым.

Вернуться