Лена Сокол
Любовь по обмену; Разрешите влюбиться

18+

Любовь по обмену

Дорогие читатели!

Любое мнение, высказанное в данном произведении любым из героев, не претендует на то, чтобы быть истиной в последней инстанции. Также просим учитывать тот факт, что обе описываемые страны – очень большие, и быт, традиции, предпочтения жителей (и даже описываемые товары в магазинах) могут отличаться в зависимости от регионов и обозначенных географических областей.

1

Зоя

– Если не хочешь, я не поеду. – Слава переминается с ноги на ногу, стараясь скрыть свое раздражение.

Последние полгода я только и слышала о том, как он мечтает поехать в Калифорнию. Жить в американской семье, посещать колледж, подтянуть язык, изучить традиции, быт. Какое уж тут «не поеду».

– Что ты… – Умело уворачиваюсь от его поцелуя.

Папа смотрит на нас ястребом и привычно хмурит брови. Мы со Славой встречаемся почти год, но это не такой уж приличный срок, чтобы можно было безнаказанно целовать его дочь у него же на виду.

– Я очень хочу, чтобы ты поехал. – Дважды киваю, заглядывая Славе в глаза. – Правда-правда. – Крепче сжимаю его руки. – Просто немного взгрустнулось. Мы же… расстаемся.

– Малыш. – Он поправляет сумку на плече и обнимает меня за талию. – Не забывай: видео-звонки, голосовые сообщения и электронные письма. Каждый вечер. Да?

Послушно киваю и натягиваю на лицо улыбку.

– К тому же, с тобой будет Челси! – Продолжает Слава и смачно целует меня в нос.

Вот об этом-то я и беспокоюсь. Как привычная к достатку и роскоши американская студентка будет выживать в заурядном российском городке, в небольшом доме с минимумом удобств, да еще и в одной комнате со мной?

– Всё! Хватит лобызаний! – Мой брательник врывается в пространство между нами, беспощадно разрушая трогательный момент прощания.

Он светится, улыбка тянется у него от уха до уха. Еще бы: мой брат Стёпа – настоящий везунчик. Ему предстоит прожить ближайшие полгода в Сан-Диего, на берегу Тихого океана, в шикарном особняке, принадлежащем семье моей подруги по переписке – Челси Реннер.

– Люблю тебя, – шепчет мне Слава.

Ему повезло чуточку меньше: остановиться придется в доме Розы и Хуана Мартинезов, американской пары мексиканского происхождения со средним достатком, любезно согласившихся приютить студента по обмену из России.

– И я, – отвечаю тихо, чтобы папа не услышал.

Ему очень трудно смириться с мыслью, что его крошка Зоя встречается с «патлатым переростком» – так он называет Славу.

– Уже скучаю, – все-таки запечатлев над моей верхней губой короткий поцелуй, Слава делает шаг назад.

Стискиваю до боли его пальцы и неохотно отпускаю. Брат красноречиво косится на нас, на отца, затем морщит лицо и толкает бедного Славу в плечо:

– Давай, Славян, шевели окорочками.

Он буквально отталкивает парня от меня, берет его под локоть и тащит за собой в зону вылета.

– Я тоже уже скучаю… – Бросаю на прощание, робко махнув рукой.

Мама подходит сзади и обнимает меня:

– Зайка, не грусти. – Прижимается и больно давит подбородком в плечо. – Сейчас встретим Челси, приедем домой, и вам, двоим, будет очень весело, вот увидишь. – Она старательно выделяет слово «очень», и это начинает беспокоить меня еще сильнее. Мамино желание понравиться американской гостье реально пугает.

– «Хэллоу, май нэйм из Людмила». – С улыбкой во все тридцать два зуба повторяет она, пока мы втроем медленно движемся к зоне прилета. – «Вэлкам ту Раша!»

Таланта к языкам у нее примерно столько же, сколько у нашего министра спорта. Может, даже чуть меньше, поэтому маман обзавелась новым планшетом, на который Стёпа установил ей онлайн-переводчик.

– Нужно было написать табличку с именем Челси, – поздно, но спохватываюсь я. – Чтобы видно было издалека. Так все нормальные люди делают.

– Не переживай, – успокаивает меня отец. От него за версту несет одеколоном – к встрече с гостьей он тоже готовился основательно. Причесался, надел новый свитер, погладил брюки. – Вы же договорились: ты будешь в красной водолазке. Тем более, вы сто раз видели друг друга на фото и даже пару раз в скайпе.

– Угу, – мычу я, чтобы не разреветься.

Перед глазами все еще стоит Слава. Вот он закидывает сумку на плечо, торопливо удаляется по коридору и машет на прощание. И мой брат с ним. Действительно, если бы не приезд Челси, я бы совсем расклеилась.

– Вэлкам ту Раша, – повторяет мама, точно попугай.

Мы дружно топчемся на месте, разглядываем людей в толпе, сверяем часы. Так проходит час. Затем и второй. Папа жутко нервничает, мама зачем-то продолжает разминать губы своим «хэллоу», а я пытаюсь сообразить, где ошиблась. Не тот рейс? Час, день? Почему она не прилетела? А если прилетела, почему мы не видели ее?

– Зайка, позвони в деканат, – просит маман, когда мы уныло плетемся к машине в вечерних сентябрьских сумерках. – Пусть они выяснят, что произошло.

– Я забыла телефон дома, прости. Как только доберемся, позвоню. И отправлю Челси сообщение.

– Может, девчонка передумала? – Ворчит отец, забираясь в автомобиль. – Зачем гонять людей в аэропорт, если решила не лететь? Трудно было предупредить?

– Я не знаю, пап, не знаю. – Бормочу, устраиваясь на заднем сидении.

– Трудно было созвониться утром? – Продолжает он, заводя мотор.

Но я уже не слышу. Пристегнувшись, откидываю голову назад и любуюсь медовым золотом, которым налилась листва на деревьях.

– «Вэлком ту Раша», – как-то уже безрадостно шепчет мама себе под нос.

Отец, качая головой, включает радио.

Всю дорогу мы молчим, стараемся не смотреть друг на друга. Я уже скучаю по Славе и брату, сознаюсь сама себе, что чувствую облегчение – Челси не будет, а, значит, не придется переворачивать свой мир с ног на голову, чтобы показать пресловутое русское «гостеприимство».

– А это еще кто? – Спрашивает папа, притормаживая у подъездной дорожки.

Подскакиваю, пытаясь вытянуть шею, чтобы увидеть. Замечаю лишь темную фигуру на крыльце. Машина сворачивает во двор, останавливается возле гаражных ворот, двигатель глохнет. Отстегиваю ремень, выпрыгиваю наружу и застываю от неожиданности.

На ступенях сидит незнакомый парень. Судя по всему, очень высокий – ноги длиннющие, размер кроссовок, не меньше сорок третьего. В вытертых на коленях джинсах и тонкой футболке в такой прохладный вечер. Ткань черного цвета еле скрывает перекатывающиеся под ней стальные мышцы.

Волосы парня растрепаны: темные, выгоревшие на кончиках почти до соломенного цвета. Губы пухлые, сжатые в линию в каком-то брезгливом выражении. В ушах наушники, в зубах дымится сигарета. Он сидит в расслабленной позе, наклонившись локтем на большую спортивную сумку, затягивается, выпускает дым, а затем… стряхивает пепел в стоящий рядом горшок с мамиными петуниями.

Матушка вылезает из машины и хватается за сердце, папа демонстративно хмыкает и быстрым шагом направляется к незнакомцу. Я стою на месте и не могу оторвать взгляд от его синих глаз, сумасшедше ярких, с застывшим в них оттенком злости и пренебрежения.

– Вы кто? – Громко спрашивает отец, подойдя к крыльцу.

Парень не спешит вставать. Он неспешно оглядывается по сторонам и, не увидев урны, тушит окурок в горшке с цветами. Затем достает из кармана листок и протягивает папе.

– Здесь… наш адрес, – недовольно говорит отец, когда мы с мамой подходим ближе.

Парень сверлит меня холодным взглядом и медленно поднимается. Мне приходится затаить дыхание – он выше меня почти на голову.

– Джастин. – Говорит незнакомец, хмыкнув. Одним взглядом, небрежным и презрительным, дает мне понять, что я – пустое место, которое ему совершенно не интересно. Смотрит на моего папу и протягивает ему руку: – Джастин Реннер. – Его голос низкий и теплый, с мягким южным калифорнийским акцентом.

Отец растерянно жмет протянутую ладонь, затем передает мне листок бумаги. Пытаюсь вглядеться, но буквы скачут перед глазами. Кажется, там действительно написан наш адрес.

Джастин… Джастин Реннер? Голова начинает кружиться. Челси пару раз говорила, что у нее есть брат. Но почему он здесь?

– Джастин? – Мама выглядит очень беспомощной и растерянной. – Вэлкам ту Раша… – Жмет руку незнакомца. Ее маленькая ладонь тонет в его огромной лапище.

– Челси не смогла приехать, вместо нее здесь я. – Парень, вроде как, и сам не рад тому, что оказался здесь. Он закидывает сумку на плечо, прячет руки в карманы узких джинсов и хмурится.

Мама с папой переглядываются и молчат.

– Они что, не понимают меня? – Спрашивает парень, приподнимая бровь.

– Нет. – Отвечаю я. – То есть… No… – Опасливо поднимаю на него взгляд.

– Окей, ну, объясни им тогда по-быстренькому. – Он кивает головой и тут же напускает на себя скучающий вид. – Как там тебя?

– Зоя. – Выдыхаю, чувствуя себя кроликом перед удавом.

– Зоуи? – Явно насмехаясь, переспрашивает он.

– Нет. Зо-я.

– Ага. Ясно. – Он хитро щурится и еще раз ехидно произносит: – Объясни им, Зо-у-и.

Джастин

«Первосортный засранец и третьесортный спортсмен!» – эти слова Челси всплывают в памяти всякий раз, стоит мне только вспомнить, в какой жопе по ее вине я оказался. Если бы сестра не сдала меня предкам, хрен бы очутился в этой дыре.

Убогая страна, угрюмые люди, холодина жуткая. Как они, вообще, выживают здесь?

Немая сцена затягивается.

– Э… эм… ну… – Девчонка явно не слишком умна, долго собирается с мыслями и выглядит обескураженной.

– Я смотрю, ты мастер поддержать разговор? – Сочувственно гляжу на нее, затем на часы. – У меня не так много времени, и я ужасно устал после перелета. Давай без лишних «бла-бла», скажи своим предкам, пусть покажут мне мою койку, где можно будет перекантоваться, пока меня не выпрут обратно в Штаты. О’кей?

– Я… – Эта Зоуи краснеет, как перезрелый томат. Явно собирается выдать что-то наанглийском со своим забавным акцентом. – Я не очень хорошо поняла, что ты сказал… – Блеет она, заламывая пальцы. – Не мог бы… ты… говорить помедленнее?

Мне хочется ударить себя в лоб. Попал, так попал.

Ее родители смотрят на меня, как на инопланетянина, неизвестно зачем решившего почтить своим присутствием их бунгало, а она и двух слов связать не может.

– О’кей. – Говорю, наклоняясь к этой малявке. Разжевываю по слогам: – Я буду у вас жить. Обрадуй родителей. По-нят-но?

– Ан-дэс-тэнд, – сквозь зубы, явно обидевшись, рычит она, поворачивается к предкам и долго что-то объясняет на фирменно-русском: грубоватом, холодном и жестком языке.

Все сказанное звучит, будто повторенное многократно: «Сталин-Путин-Гор-ба-чев», но мне почему-то нравится наблюдать в этот момент за ее губами. Они мягкие, розовые, пухлые и так красиво складываются трубочкой, когда она раз за разом повторяет какое-то «ON». Что бы значило это слово? Даже интересно было бы посмотреть в словаре.

Поймав себя на этой мысли, трясу головой. Единственная моя задача – сделать все, чтобы в максимально короткие сроки свалить отсюда.

Наконец, родители девчонки кивают головой, еще раз жмут мне руки и, очевидно, представляются. Вряд ли я когда-нибудь смогу повторить их имена, даже если очень постараюсь. Для меня все сказанное сливается в непрерывное «Zhazhuzhctevstvsvtsda» – один большой хаос, от которого вскипают мозги.

Они натужно улыбаются и затем приглашают меня в свое жилище. Двухэтажный домишко квадратов на сто пятьдесят изнутри оказывается вполне пригодным для жизни местечком, светлым и даже уютным. Как если бы меня заселили в семейный придорожный мотель эконом класса.

Папаша сразу бежит к телефону, а мамаша останавливает меня в коридоре, пытаясь что-то объяснить. Видимо, женщине чем-то не угодили мои кроссовки, она тычет в них пальцем и жестами разыгрывает какую-то пантомимическую сценку.

– Пожалуйста, – тихо просит Зоуи за моей спиной, – сними обувь.

– Это еще зачем? – Спрашиваю.

– У нас так принято.

Оборачиваюсь и опаляю ее злым взглядом.

– Ни за что!

Девчонка поджимает губы, явно что-то обдумывает, затем смотрит на мать и что-то быстро говорит. Та кажется вполне удовлетворенной ее словами и отходит назад, пропуская меня в гостиную. Бросаю с размаху сумку на пол, падаю на диван и оглядываю обстановочку: стол, два кресла, телевизор на стене. Комната совмещена с кухней, где они, очевидно, и обедают. М-да…

– Что ты сказала ей? – Спрашиваю у Зоуи, которая продолжает вздрагивать, едва слышит мой голос.

Ее огромные голубые глазищи хитро сужаются.

– Сказала, что ты переживаешь… – Она снова старательно подбирает слова и аккуратно складывает их в предложения. – Что запах твоих носков… напугает ее. – Набирает в грудь больше воздуха и гордо вздергивает носик. – И что ты обещаешь ей потом вымыть за собой пол.

Мое лицо вытягивается от удивления. Что ж, девчонка не так проста, как кажется на первый взгляд. Эта кроха с характером, а, значит, вдвойне приятнее будет утереть ей нос.

– Черт, – бормочу, замечая, что кроссовки, и правда, оставили на полу грязные следы.

И где я успел так вляпаться?

Хозяйка дома скидывает плащ, продолжает что-то суетливо говорить дочери, хватает швабру и лихо протирает за мной пол. Ее муж меряет шагами кухню, громко общаясь с кем-то по телефону. Мы с Зоуи играем в гляделки. Я – развалившись на диване, бесцеремонно разглядываю ее щуплую фигурку, она – видя это, хватает ртом воздух и вспыхивает еще сильнее. Кожа на ее лице и шее становится почти того же цвета, что и шерстяная водолазка.

– Ты… – Наконец, решается снова заговорить она. – Ты же… должен хоть немного понимать по-русски, разве нет?

Я?! Вот такого уж точно не было в моих мечтах.

– Нет. – Морщусь.

– Но… – Теперь Зоуи опять похожа на перепуганного олененка Бэмби. Как же это забавно, и нравится мне все больше. Она задумчиво смотрит на мои кроссовки, покусывая губу.

– Что?

– Ведь таковы условия программы обмена… – Она запинается и косится на родителей. Хлопает длиннющими ресницами. – Изучать язык, быт, традиции, хорошо учиться в университете принимающей стороны.

– Нет. – Усмехаюсь. – Этого я делать точно не собираюсь.

Женщина со шваброй уже возле меня. Смущенно улыбается и жестом просит поднять ноги, чтобы она могла протереть под ними.

Господи, да проще было снять эти чертовы кроссовки! Сумасшедший дом…

– Но… ведь если ты не будешь всего этого делать, тебя исключат из программы и отправят домой. – Бормочет Зоуи, теребя тонкий золотой браслет на запястье.

Встаю, иду к двери, снимаю обувь и возвращаюсь в гостиную в одних носках.

– Детка, в этом-то вся и фишка. – Недобро улыбаюсь, подмигиваю и перевожу взгляд на наручные часы.

Дома сейчас раннее утро. Эта долбанная разница во времени ужасно меня напрягает.

2

Зоя

– Джастин! – Радостно вопит мама, распахивая объятия к этому неандертальцу. – Ты снял кроссовки!

Похоже, он сразу догадывается, чему она так рада. И не мудрено: мама проговаривает слова отчетливо, артикулирует и жестикулирует так отчаянно, будто пытается обучить шимпанзе членораздельной речи.

– Йес, мэм, – кивает Джастин, сторонясь ее.

– Мам, он тебя не понимает. – Бросаю с досады. – Совсем. Даже чуть-чуть.

И тут же запинаюсь о его огромную сумку, лежащую на полу посередине гостиной. Лечу вперед с вытянутыми руками и еле удерживаю равновесие, остановившись всего в метре перед гостем-иностранцем. Парень протягивает свою огромную ручищу, чтобы помочь мне устоять на ногах, но я лучше схвачусь за гремучую змею, чем за его руку. Стискиваю зубы и поджимаю ушибленные пальцы ноги.

У него что там, внутри этой котомки, кирпичи?

– Правда? Ничего не понимает? – Мама совсем не кажется расстроенной. Она продолжает с улыбкой: – По правде говоря, это молодой человек ужасно не воспитан. И я не знаю, что мы будем с этим делать.

Ей явно доставляет удовольствие возможность говорить про человека, когда он находится рядом и ничегошеньки не понимает.

– Осторожнее, – Джастин многозначительно вздергивает брови. Между нами все еще меньше метра. Он наклоняется ко мне: – Ты слишком спешишь в мои объятия, детка.

– Что? – Бормочу на русском, опешив от такой наглости.

Как сказать по-английски «вот еще» или «больно мне надо»?!

Так и не придумав, возмущенно надуваю губы и отворачиваюсь.

– Надеюсь, вышла досадная ошибка, и его отправят обратно. – Срываюсь с места и иду на кухню к единственному человеку, который может помочь нам во всем разобраться. – Этот парень не просто не воспитан, он – настоящая самовлюбленная задница!

В эту секунду отец как раз заканчивает говорить по телефону. Поворачивается ко мне, и я вижу мечтательное выражение, застывшее на его лице. Он кажется довольным, его глаза хитро блестят, уголки губ приподнимаются в улыбке.

– Зайка, почему ты не говорила мне, что отец Челси – известный бейсболист?

Борясь с желанием разбить что-то из посуды, застываю у обеденного стола.

– А это имеет какое-то значение?

– Да… – Папа бросает заинтересованный взгляд в сторону гостиной. – Очень большое значение…

– И что изменит факт того, что этот хам из богатой семьи?

Он кладет руку на мое плечо и несколько раз похлопывает:

– А то, что мы покажем этому иностранцу всю мощь русского гостеприимства. И сделаем все, чтобы он освоился. – Папа ласково касается подушечкой указательного пальца кончика моего носа. Будто бы мне пять лет, а не восемнадцать. «Что за детский сад?» – А ты поможешь ему с учебой, зайка. Поняла?

Что?! Чего это ради?! У меня чуть дар речи не пропал.

– Но почему? – Только и смогла выдавить, косясь на чужестранца, презрительно морщившего нос при взгляде на обстановку нашего дома.

– Потому что отец Джастина щедро оплатит наше терпение. Вот почему.

– Но он ведь не собирается учиться! – Я сама не заметила, как повысила голос. – Этот Джастин собирается сделать все, чтобы быстрее уехать назад! Его вышвырнут, и я не смогу поехать в следующем году в Штаты. Мне просто не позволят, потому что я «не оказала теплый прием и не создала должных условий» для студента по обмену!

– Значит, мы сделаем все, чтобы он остался здесь на ближайшие полгода. – Папа потирает ладони, натягивает на лицо широкую улыбку и следует в гостиную.

– Ради чего? Ради денег? И сколько он тебе пообещал?

Но мой протест ничего не значит для моего отца, когда перед ним маячит возможность покрыть все наши долги.

– Сынок, – он подходит к Джастину и указывает на лестницу. – Пойдем, посмотрим твою комнату!

– Не трудись, – ворчу, тяжело вздохнув, – он не понимает абсолютно ни шиша.

Приближаюсь к гостю:

– Бери свои вещи. – И киваю наверх. – Твоя комната. Там.

Мне так обидно. Я злюсь. На папу, на американца, на себя и на безвыходность всей ситуации. Поэтому стараюсь не смотреть в сторону Джастина. К тому же заранее знаю, что увижу в его глазах – чувство собственного превосходства, не знающее никаких границ.

Поднимаюсь вверх по лестнице самой первой, а когда, наконец, оборачиваюсь, вижу все ту же самодовольную ухмылочку на его лице.

Вот же наглец!

Отворачиваюсь и ускоряю шаг.

– Мы ведь не можем поселить его в комнате с нашей дочерью? – Беспокойно спрашивает мама, откуда-то из-за спины.

– Конечно же, нет, Люда! – Отвечает папа. Его голос, как растопленный мед. Я не вижу его лица, но знаю, что он продолжает «гостеприимно» улыбаться. – Пацан поживет в комнате Степана.

– Да. – Мне не удается удержаться, чтобы не съязвить. – Пусть разнесет там все к чертям. – Поворачиваю по коридору и толкаю дверь в комнату брата. – И не забудь поставить ему там пепельницу, а то все горшки с цветами загадит! А нам выдай противогазы!

– Не переживай, дочь. – Папа проходит мимо меня и радостно указывает гостю на комнату. – Сделаем мы из него человека, и не таких перевоспитывали. – Заметив, что парень замешкался, потрясает рукой. – Ну, входи, входи. Вэлкам! Правда, здесь всего одно окно, и нет отдельной ванной комнаты, зато имеется неплохой компьютер. И вид прямо на улицу. Тебе будет не скучно. – Цыкает на меня. – Переводи, переводи!

Медленно поворачиваюсь к Джастину и устало произношу:

– Папа говорит, что мы хотели поселить тебя в сарае, но, к сожалению, у нас его нет. – Взмахиваю рукой. – Поэтому, вот.

– Будь, как дома! – Подсказывает папа, улыбаясь.

– Курить в доме строго запрещено. – Перевожу я.

– Проходи, сынок. – Снова папа.

– Отбой в одиннадцать. – Я.

– Смелее. – Он.

– Шевели ногами. – Я.

Смерив нас по очереди недоверчивым взглядом, парень входит в комнату.

Боже, как же мне нравится следить за его реакцией. В ней всё – обреченность, мольба, трагедия, ужас.

Да, милый, тебе придется несладко. Это тебе не роскошный папенькин особнячок у моря с прислугой, кинотеатром, тренажеркой и бассейном. Это комната моего разгильдяя-брата.

И это – Россия, детка!

Джастин

Непостижимо.

Еще вчера единственной моей неприятностью было нежелание отца слушать и слышать меня, сегодня – вот, все это. Темная комнатка размером с гардеробную, низкие потолки, узкая кровать, стол со старым компьютером на нем, простой деревянный стул и осенняя хмарь за окном. Точнее, десятки разношерстных домов, выстроившихся вдоль кривой серой улочки.

Смотрю через стекло и не верю своим глазам. Как живут все эти люди? Им самим приятно смотреть в окна? Почему все такое… разное? Разве никто не контролирует внешний вид строений?

Соседский дом, виднеющийся из-за забора, – просто мини-амбар. Деревянный, маленький, всего два окна. Следующий – натуральный скворечник в три этажа. Дальше по улице – ассорти из каменных замков с коваными заборами и понатыканных друг на друге замысловатых клетушек. И у каждого во дворе какие-то холмики. Что это? Может, грядки? Они что, выращивают… овощи?

Самое интересное – все вокруг кажется ужасно неухоженным у одних и картинно роскошным у других. У нас такого не встретишь: каждый район обычно выдержан в собственном стиле, оговорены все мелочи, начиная от высоты, цветовой гаммы и материалов, используемых в строительстве специально нанятой фирмой, заканчивая высотой и формой газона перед домами. Проложили тебе пешеходную дорожку перед домом – получаешь счет на оплату, провели освещение, поставили почтовый ящик – то же самое. Никто тебя и не спрашивает. Порядок, демократия.

А тут что? Мрак. Не удивительно, что в этой стране никто почти никогда не улыбается. Кроме родителей Зоуи – те все еще старательно делают вид, что ужасно рады меня видеть.

Достаю смартфон, щелкаю серый пейзаж за окном и отправляю в Инстаграм. Не забываю и о геолокации – пусть она будет вместо ответа на десятки пропущенных звонков, сообщений в мессенджеры и твиттер. У меня нет сейчас ни сил, ни желания общаться ни с кем из парней.

Я зол. Ужасно зол.

Оборачиваюсь.

Родители Зоуи все еще здесь. Стоят на пороге комнатенки, улыбаются. Отец поглаживает тыльной стороной ладони гладко выбритую щеку, мать нервно теребит край сиреневой кофточки. Забавные. Он – высокий, подтянутый для своего возраста, светловолосый мужчина, она – худенькая брюнетка, ростом доходящая ему до плеча. Надо будет спросить у девчонки, как их все-таки зовут. Хотя незачем. Я же не собираюсь здесь задерживаться, ведь так?

Они что-то говорят, пытаются объяснить, указывают на мой багаж. Хмурюсь, пытаясь понять, что же именно. Кажется, это что-то вроде «располагайся» или «будь, как дома». Наверное.

Пожав плечами, склоняюсь над сумкой, лежащей на кровати. Открываю замок, достаю оттуда скейт. Предки Зоуи тихо перешептываются. Ее мама не верит своим глазам, подходит ближе и заглядывает внутрь.

На дне сумки остаются лежать четыре одинаковых черных футболки, три простых белых, кепка, две кофты и джинсы. Три одинаковых пары. Еще где-то в боковом кармане должно быть нижнее белье. А, вот и самое главное – наушники. Достаю их, всовываю в уши, подключаю к телефону и врубаю музыку громче.

Мама Зоуи о чем-то переговаривается с мужем, указывает на мои вещи, картинно хватается за сердце. А я ложусь на постель и тупо закрываю глаза. В этой стране, видимо, никто не знает о понятии «личного пространства». Может, хоть так догадаются.

Вскоре фоновые звуки стихают – кажется, они ушли.

А я все лежу и пытаюсь понять, что такого могла найти здесь Челси. Почему изучала этот странный, немелодичный язык, вечерами изводя всех своим р-р-рычанием на русский манер. Зачем обложилась учебниками истории, разговорниками, все гуглила что-то, пытаясь узнать все больше и больше. Почему рвалась сюда и почему так радовалась, когда ей звонила эта угловатая невзрачная девчонка с почти прозрачными, как океан, голубыми глазами.

Черт. Океан. Как же мне не хватает тихого шелеста волн, соленого воздуха и горячего золотистого солнца, обжигающего кожу.

– Эй, – чья-то рука мягко ложится на мое плечо. – Эй.

Меня мягко укачивает, засасывая в сон. Но эти прикосновения к моей коже становятся все настойчивее и жестче. Наконец, вылетевший из уха наушник заставляет открыть глаза.

– Что? – Хватаю непрошеную гостью за запястье, прищуриваюсь, смотрю злобно.

И Зоуи, склонившаяся надо мной, снова забавно вспыхивает. Ее зрачки расширяются, по лицу разливается густой румянец.

– Тебя жду внизу. – Вырывает руку. – Ужин… в честь твоего приезда.

Девчонка не дает ответить. Роняет наушник мне на грудь, выпрямляется и, судорожно вздохнув, убегает из комнаты.

Ее уже нет, но я продолжаю чувствовать исходивший от нее аромат – корица, ваниль, свежая выпечка. Почти физически ощущаю, как кончики ее волос все еще касаются моей шеи. Закрываю глаза, усмехаюсь, и вдруг чувствую, как в джинсах поднимается самое настоящее восстание.

Неплохая реакция. Даже немного необычная. Давненько со мной такого не бывало. Вроде, девчонка как девчонка, ничего особенного, а у меня от одного запаха ее волос по стойке смирно. Сажусь на кровати, сдергиваю наушник и прикусываю щеку изнутри. Возбуждение настолько сильное, что срочно хочется под ледяной душ.

Еще раз оглядываю комнату. Какое же все унылое. Они-то ясно, зачем к нам все ломятся. Но Челси… девушка из приличной семьи с хорошим достатком, получающая образование в престижном университете. Что? Что ее могло здесь заинтересовать?

Беру с тумбочки фотографию в рамке. На ней смеющиеся и обнимающиеся Зоуи с каким-то темноволосым парнем. Они очень похожи. Видимо, это ее брат.

Рассматриваю саму девушку. Легкое белое платье, подчеркивающее точеную талию, светлые волосы, рассыпанные по плечам, слегка вздернутый носик и все тот же яркий румянец. Она улыбается во все тридцать два ровненьких белых зуба, кажется счастливой и довольной. Аккуратная такая, маленькая, как фарфоровая куколка.

Провожу по фотографии пальцем. Эмоции на ней такие живые, что, кажется, вот-вот оживет и сама картинка. Мы с Челси так не обнимались уже, наверное, лет сто. Наши отношения дали трещину сразу после окончания школы. А если быть точнее в тот момент, «когда ты стал таким идиотом, Джастин».

Улыбаюсь, вспоминая наши с ней перепалки. И мне в первый раз становится по-настоящему стыдно. Каким бы диким мне здесь все вокруг не казалось – это была ее мечта. Побывать в России, посмотреть на местный быт, людей. Никогда не видел, чтобы она желала чего-то так страстно. Называла свое будущее путешествие «настоящим приключением». А я ее этого лишил. Придурок.

Встаю и хожу из угла в угол, пытаясь унять свою мужскую природу. Стараюсь думать только о том, как выбраться из этой ловушки. Едва ураган в моих штанах успокаивается, первая же мысль о Зоуи и ее милом испуганном личике, мягких округлостях, обтянутых водолазкой, и ладной упругой попке вновь возвращает его в боеготовность.

Когда же я, наконец, спускаюсь вниз, дом встречает меня тишиной и ароматом горячей пищи. Все трое – Зоуи, ее мама и папа, сидят на кухне за столом, заставленным блюдами с разнообразной едой. И все трое, как по команде, при виде меня натягивают на лицо улыбки.

Вру. Не трое – Зоуи бросает взгляд на часы и устало закатывает глаза. Ее явно напрягает мое присутствие.

Ну, что ж. Придется немножко потерпеть, крошка.

– Что тут у нас? – Спрашиваю громко и сажусь на свободный стул.

Потираю ладони.

– Руки помыл? – Ехидно спрашивает девчонка и кивает в сторону раковины.

Ее губ касается легкая довольная ухмылочка.

3

Зоя

Джастин не переоделся. И его бицепсы все так же плавно перекатываются под рукавами футболки, пока он моет руки. А, может, и переоделся. Кто его знает? Мама сказала, что парень додумался приехать в холодную Россию без теплой одежды, зато зачем-то притащил с собой скейтборд. Где он собирается здесь на нем кататься? На первой же выбоине упадет и сломает свой надменный, высоко задранный от наглости нос.

Одинаковые футболки, одинаковые пары джинсов – ну, это, вообще-то, многое объясняет. Я недоумевала, отчего Челси в каждом видео-чате предстает передо мной в одной и той же одежде. Вроде, не из бедной семьи. Но, оказывается, все гораздо прозаичнее: американцы просто берут понравившиеся вещи оптом.

Вообще, им в этом смысле больше повезло, чем нам. Особенно южанам. Пока мы закупаемся одеждой весенней, летней, зимней, обувью на каждый сезон и на любые капризы погоды, они имеют возможность тратить эти же деньги на что-то более полезное. Еще и на отдых остается. Интересно, а как этот умник запоет, когда у нас похолодает? Или когда выпадет первый снег?

Хотя… он же собирается быстрее свалить. Вот и пусть валит. Скатертью дорожка!

– Джастин, – мама опять подскакивает. Ей не терпится увидеть его реакцию, когда он попробует угощения, над которыми она колдовала все утро. – Рашн фуд. Я старалась.

Мне ее, правда, жаль. Разве этот хлыщ способен оценить ее труды?

– Садись, сынок. – Улыбается папа. После разговора с руководством университета он так и сияет. А уже мне ли не знать, с каким бы удовольствием он свернул в бараний рог это любителя подымить. Степе частенько попадало солдатским ремнем в детстве и даже в юности. – Угощайся.

Кстати, странно… Челси вроде говорила мне, что в Америке редко можно встретить курильщиков. Это занятие считается пагубным, и «только идиоты добровольно портят свое здоровье». М-да. А еще она упоминала, что ее брат – спортсмен. Какой же он спортсмен, если дымит, как паровоз?

– Челси сама выбрала блюда для своего первого русского ужина. – Сообщаю я, когда Джастин, сев за стол, начинает сканировать недоверчивым взглядом содержимое тарелок и салатниц. Он испуганно сглатывает и даже слегка морщится, увидев «сельдь под шубой». – Жаль, что она так и не попробует. Для нас, русских, собираться за столом всей семьей – хорошая традиция. Мы празднуем, общаемся и делимся новостями. Это называется «за-сто-лье».

Папа довольно кивает и выжидающе оглядывает гостя. Всем своим видом он говорит «только попробуй, не попробуй».

Мама снова подскакивает:

– Начнем с горячих блюд? – Наливает из пузатой кастрюльки половником в глубокую тарелку борща с зеленью и кладет сверху щедрую ложку сметаны. Ставит перед Джастином. – БорЩ. – Улыбается она.

На лице мамы застывает почти детский восторг. На лице парня – настоящий ужас. Папа подвигает к нему ложку и тарелку с хлебом.

– Bortsch… – Лепечет американец.

Я даже вижу, как перед его глазами проносится вся его жизнь. Пара секунд сомнений, и три пары глаз, уставившихся на него, делают выбор неизбежным. Видимо, парень все-таки знаком с хорошими манерами, потому что, не смея отказаться, он берет ложку и зачерпывает немного супа.

– Горячий, жидкий салат… из свеклы? – Спрашивает Джастин, косясь в мою сторону.

Но все ждут, когда он попробует.

– Суп, – ехидно улыбаюсь я.

– Ты с хлебом, с хлебом, – подсказывает ему отец и подает здоровенный кусок.

Джастин в это время совершает подвиг – берет в рот ложку борща и с трудом проглатывает.

– Вкусно? Вкусно? – Нетерпеливо спрашивает у него мама, наливая и нам с папой супа.

– Вкусно? – Перевожу я, победно вздергивая бровь. – Или уже хочется бежать в МакДональдс? Ты только не рыдай. – Приступаю к еде. – У моих родителей все строго – не съел, из-за стола не выпустят.

Джастин растерянно кивает и честно пытается съесть, а папа собственным примером показывает ему, как нужно прикусывать хлебом. Мне, конечно, жалко парня, но внутри все торжествует.

– Челси говорила, что у вас в основном едят крем-суп или куриный с лапшой. – Замечаю я. – Но попробовать борщ было ее мечтой.

– Глупая мечта. – Не глядя на меня, ворчит американец.

– Привыкай. – Ухмыляюсь. – Здесь не будет никаких бургеров и картошки фри. Разве что только… арахисовая паста. Но только за хорошее поведение.

– Твоя мама… сама все это приготовила? – После минутной паузы спрашивает он.

– А ты видишь здесь прислугу? – Откладываю ложку в сторону. – Конечно, сама.

Челси говорила, что ее мать давно не готовит сама. Все делает приходящая повариха. Кстати, у них в Америке принято добавлять сахар почти во все блюда, даже в супы и в салаты. Ох, и нелегко придется Джастину, если ему придется здесь задержаться. Кулинарный пыл моей матери не под силу унять никому.

– Оливье. – Мама бухает на плоскую фарфоровую тарелку здоровенную ложку салата. На свободный край кладет «шубу». – Селедка под шубой.

– У вас это называется Russian salad. – Усмехаюсь я, видя смятение в пронзительных синих глазах американца. – А вот это красное, это «шуба».

– Выглядит странно, а пахнет просто ужасно. – Признается он вполголоса.

Ему еще крупно повезло, что мои родители его не понимают.

– Ты ешь, ешь. – Подбадриваю я. – Тебе понадобятся силы, чтобы пережить русскую зиму.

– Нет уж, спасибо. – Его вилка зависает над салатом в нерешительности.

– И не забывай хвалить, маме это важно. Иначе, я не скажу тебе, где у нас находятся фастфуд-рестораны.

Бросив на меня злой взгляд, Джастин кладет салат на кончике вилки в рот. Жует медленно, осторожно, будто липкую ириску вот рту перекатывает.

– Вкусно? – Спрашивает мама. Она в приятном предвкушении: если парню понравится, она в самое ближайшее время познакомит его с винегретом, салом и гречкой. Последнюю и вовсе многие из американцев и в глаза-то не видывали.

– Йес. – Неуверенно кивает Джастин, но после того, как во рту у него оказывается «селедка под шубой», выражение лица парня заметно меняется.

– Только попробуй, выплюнь. – Предупреждаю я. – Глотай, если хочешь жить. Папа такого не простит.

– Может, надо было пельменей сварить? – Переживает мама, глядя, как парень силится проглотить непривычный для него продукт.

– Завтра. – Улыбаюсь я.

А сегодня пусть сполна вкусит безвыходность своего положения.

– А какие у вас национальные блюда, Джастин? – Спрашивает отец.

Парень беспомощно устремляет взгляд на меня. Так уж и быть, переведу ему вопрос.

– Какие национальные блюда в Штатах?

– Э… хм… – на его лице написаны смущение и тяжелый мыслительный процесс одновременно. – Пицца…?

– Пицца – это еда итальянских бедняков, которые запекают с тестом все, что давно завалялось в холодильнике. – Категорично заявляет папа, услышав ответ.

Разумеется, его не волнует, что пиццу давно едят во всем мире. И даже в нашей семье. И я оставляю его замечание без перевода, чтобы не травмировать неустоявшуюся нежную психику гостя.

– Бедный мальчик. – Качает головой мама. – Он же совсем не знает, как пахнут свежие продукты. Одни сэндвичи там, у себя, лопают с усилителями вкуса да с консервантами! Ну, ничего, мы его выходим. За полгода станет у нас на человека похож!

Ее решительность обычно пугает меня, но сейчас вызывает скорее улыбку. Такой здоровый бугай, а она его выхаживать собралась.

– Что это? – Стонет Джастин, когда мама ставит перед ним тарелку с окрошкой.

И я теряюсь, как назвать это блюдо. Может «о, крошка», это типа «oh, baby» или вроде того. И тут же краснею, заметив, как гость разглядывает меня, ожидая ответа.

– Это такой… холодный суп. – Тщательно подбираю слова. – Салат, который заправляют…

– Содовой? – Парень зачерпывает ложкой окрошку, нюхает и морщится. – Пивом?

– Это… хлебный напиток. – Наконец, говорю я. – Называется «квас».

Он будто размышляет, стоит ли попробовать, или ему все еще хочется жить.

– Ох, уж эти русские… – Бормочет, складывая свои пухлые губы утиным клювиком и осторожно пробуя на вкус окрошку. – Почему ж не водкой сразу?

– Ах, да. – Вспыхиваю я. – Пойду, наверну водки, накормлю своего ручного медведя, потом надену лапти и сяду играть на балалайке. Так вы о нас думаете, да?

– Слушай, Зоуи, – теперь он даже выглядит виноватым. – Я против стереотипов. Честно. – И его лицо внезапно озаряется самодовольной ухмылкой. – Но мне нравится, как ты злишься.

– Тогда попробуй вот это. – Сама уже не зная, на что злюсь, восклицаю я. Ставлю перед ним прозрачную емкость с холодцом. – Тебе понравится!

Парень хмурится, вглядываясь в содержимое стеклянной мисочки.

– Желе из… мяса? – Его брови ползут вверх. – Ты серьезно, Зоуи?!

– Ну, вы же едите сладкое желе? Это такое же. – Поджимаю губы. – Только соленое.

Парень, кажется, пятнами скоро пойдет. Ест медленно, почти не дыша, видимо, боится, что его вытошнит прямо на заставленный едой стол. Мои родители не отрывают от него глаз, а я кайфую – подобная пытка сбивает спесь даже с самых закоренелых самовлюбленных идиотов.

– А теперь налей Джастину чая, пожалуйста. Да погорячее. – Подсказываю маме, когда испытание «русским гостеприимством» подходит к концу.

Не могу удержаться, очень хочется посмотреть на его ошарашенный фейс. Американцы почти не пьют чай, а тем более горячий. По умолчанию в любом кафе вам подадут чай или кофе со льдом. Если только заранее не попросить «noice».

– А это еще что? – Нижняя челюсть гостя медленно отъезжает вниз.

– Чай. Обычно мы пьем его от двух до пяти раз в день. Тебе понравится. Очень согревает. – Не могу удержаться от довольной улыбки. – Это ты еще кисель не пробовал. Ммм, пальчики оближешь! – Поворачиваюсь к маме. – И молочка ему плесни, мамуль.

Никогда еще наши семейные посиделки не проходили так весело.

Джастин

Это было жестоко.

Даже не знаю, Челси это мне так отомстила своим меню «первого ужина» или сами хозяева, но мне сейчас реально дурно. Не может быть, чтобы эти сумасшедшие русские питались так каждый день.

Горячий суп, холодный суп. Мерзкого вида рыба с вареными овощами под розовым соусом – как вспомню тот запах, так все съеденное моментально подкатывает к горлу. А желе из мяса… бррр… Этой гадостью можно пытать людей. Как они, вообще, это едят? А, главное, зачем?

Хотя, нужно отдать должное: как бы противно не выглядела русская еда, на вкус она вовсе не так плоха. Особенно «борт»…? «Броч»? «Боршщш»? Если есть его с закрытыми глазами и не вспоминать про свеклу. Я видел этот овощ всего три раза в жизни, один из которых был на картинке в каком-то журнале моей сестры.

– О, Боже мой…

Поднимаюсь по лестнице, захожу в свою новую комнату и падаю на кровать лицом вниз. Белье свежее, пахнет цветами и морозной свежестью. Но меня мутит даже от этого запаха. Отважно сражаюсь с самим собой, стараясь думать о чем-то отвлеченном.

Достаю из кармана мобильник и проверяю почту. Челси поставила «лайк» под моим фото: даже через экран чувствую, как сильно ей хочется меня придушить. Если бы не деньги отца и его дикая ярость, никто бы, конечно, не взял меня в программу вместо сестры. Еще и так быстро, даже экстренно. Мне очень жаль, но Челс сама виновата – сдала меня отцу. Вот и осталась теперь без путешествия, подружки Зоуи и «бортчщ»…

О, нет, нет, нет, нет…

От одного воспоминания о застолье меня прошибает пот. Смахиваю холодные капельки со лба, стараюсь дышать глубоко и часто, хватаюсь за живот. Так плохо мне не было даже, когда мы с парнями из команды решили перекусить мексиканскими чимичангами – тогда я провел в туалете почти двое суток.

Оу, Боже мой…

Утыкаюсь лбом в подушку и сглатываю. Во рту столько слюны, что можно затопить ею всю постель. Это, вообще, нормально? Или я уже умираю? В области живота появляется невыносимая тяжесть, а затем неприятная навязчивая резь. Будто кто-то тычет ножичком в солнечное сплетение – наверное, это Зоуи, мстит мне за что-то. Только вот за что?

Снова вытираю пот со лба. В голову стучится запоздалая мысль о том, что пора бы пойти разыскать уборную. Но перед этим я снова в темноте комнаты смотрю на дисплей смартфона: две сотни лайков и дюжина комментариев в духе «Боже, как тебя туда занесло?», «Джастин, это что, шутка?», «Не завидую», «Крепись, бро».

Открываю гугл-переводчик и ввожу английскими буквами слово «zadnitsa» – так сказала Зоуи, показав на меня пальцем. Не проходит и секунды, как в графе «перевод» отображается слово «zadnitsa». Черт.

Ну, а что ты хотел? Нужно писать русскими буквами, а их я не знаю. Попробую спросить завтра у хозяина дома или его жены. Они ведь мне теперь должны: после такого приема еще неизвестно, быстрее сам отсюда свалю, или эти люди меня прикончат своей пищей.

4

Зоя

Переодеваюсь в пижаму: коротенькие шортики, тонкий топ на бретельках. И забираюсь с ногами на постель. Конечно, мне немного стыдно, но только самую малость. Не стоило его заставлять доедать все блюда до конца. Предполагалось, что Челси просто попробует все, о чем так давно мечтала. Но видеть смесь ужаса и безвыходности в глазах ее братца – это поистине бесценно. И лишь самую малость компенсирует мою досаду от того, что благодаря ему я лишаюсь возможности поехать в Штаты на будущий год.

Достаю телефон. На экране большими буквами высвечивается сообщение от Ч. Реннер: «Прости, что так вышло. Это все отец – он очень разозлился на брата. Решил, что в ссылке он одумается бросать бейсбол»

Отвечаю: «Он невыносим».

Ч. Реннер: «Знаю(((Сорри, сорри, сорри(((Держи меня в курсе всего, ладно? Завтра созвон. Я на учебу»

Ах, да. У них же около одиннадцати часов дня. Челси в это время всегда выходит из своего частного общежития для состоятельных студентов и едет на машине двести метров до Университета.

Ну, ладно. Зато можно позвонить Славе. Набираю. Сначала в трубке что-то шуршит, затем повисает оглушительная тишина. Сбросил, что ли? Ну, и правильно. Дорого же. Наверное, сейчас перезвонит по скайпу или ватсаппу.

Но звонок не раздается ни через минуту, ни через десять.

Пишу сообщение: «Все в порядке? Как там USA?»

Гипнотизирую глазами телефон. Десять минут, двадцать, тридцать. Начинаю нервно тереть пальцем дисплей. «Лучше мозги себе потри, глядишь, заработают» – приходит очевидная мысль. Человек первый день на новом месте. О, Господи!.. Да он же еще в самолете! Степка говорил, что им лететь больше десяти часов. Вот я дурочка…

Закидываю телефон под подушку, выключаю свет и выхожу из комнаты в темный коридор второго этажа. Крадусь на цыпочках в полной тишине. Когда до ванной комнаты остается всего пара метров, любопытство берет верх. Останавливаюсь и делаю два шага назад.

Дверь в комнату брата прикрыта не плотно. Свет не горит, но в вечерних сумерках даже через узкую щель видны голые ноги гостя, торчащие у изножья кровати. Он лежит на животе, не шевелится. Надо же, уснул. И так быстро.

Слушаю его мерное дыхание и качаю головой. Выносливый попался нам постоялец. Глядишь, все не так плохо, как кажется. Может, он даже не такой мерзавец, каким кажется. Хотя, вряд ли. Вот это точно – вряд ли.

«Зоя, даже не мечтай!»

Набираюсь смелости и приоткрываю дверь шире. В свете только набирающей силу прозрачной луны его ступни кажутся идеальными: ровными, аккуратными, даже красивыми, несмотря на гигантский размер. И пальчики – такие кругленькие, подушечки мягкие, а пяточки… Даже захотелось потрогать…

«Ой-ёй-ёй-ёй! Неужели, квас в голову ударил?»

Захлопываю с размаху дверь и бегу в ванную. Первый взгляд в зеркало подтверждает мои опасения – щеки опять горят. Возмутительно, бесстыдно, невозможно горят! Прямо как красное знамя – только дурак не заметит.

Дрожащими руками закрываюсь на замок, включаю воду, жду с полминуты, пока немного нагреется, и лезу под душ. Освежиться. Смыть с себя все эти мысли. Жаль только, голову не прополощешь – было бы сейчас, как нельзя, кстати.

Добавляю холодной воды. Еще немного. И еще. Пока терпеть ее становится почти невозможно. Зубы стучат, сердце колотится, как бешеное, а передо мной опять эти ступни – сексуальные до невозможности. И бицепсы, и волосы эти, слегка тронутые солнцем на кончиках, и кожа загорелая с оливковым оттенком. И глаза – до невозможного синие, хитрые и отчаянно наглые.

«Слава. Слава. Слава. У меня есть Слава» – Повторяю как мантру, направляя душ себе прямо в лицо.

Это просто временное помешательство. Только и всего. Ну, и почему так тяжело выкинуть этого Джастина из головы? Пяточки, пяточки, ммм… Не знала, что они могут быть такими притягательными и красивыми.

«Окстись!» – как сказала бы мама.

И я неловким, почти импульсивным движением выключаю воду и принимаюсь судорожно обтирать себя махровым полотенцем. Лицо, шею, плечи, грудь. Когда все тело высыхает, мысленно уверяю себя в том, что завтра все пройдет. Обязательно. Вот только поговорю со Славой. Да и этот американец, наверное, не выдержит и свалит. Так что все пройдет. Пройдет.

«Ну, вот, смотри, как же легко выкинуть его из головы»

Натягиваю пижамный костюм, распахиваю дверь и со всей дури впечатываюсь холодным носом в горячую грудь Джастина. Бам! Беззвучно, но мое сердце останавливается, издав именно такой последний несчастный стук. Жалобный и жалкий.

Меня тут же отбрасывает назад от удара. Теряю равновесие, по инерции взмахиваю руками, но не успеваю даже охнуть от неожиданности произошедшего, как сильные мужские руки обхватывают в темноте мою талию – Джастин решительно притягивает меня к себе.

Боже… Он в одних штанах. А его грудь такая горячая и твердая, что я чувствую каждую его мышцу. Замираю на мгновение и какого-то черта позволяю ему удерживать меня так – требовательно и даже излишне крепко. Мое дыхание обрывается, а его опаляет меня таким жаром, что щеки опять мгновенно вспыхивают.

Проходит секунда или двенадцать тысяч секунд прежде, чем в голову приходит мысль о непристойности происходящего. Понимаю, что пора бы уже начать вырываться и возмущенно взмахиваю руками в попытке оттолкнуть наглеца, как он вдруг отшвыривает меня в сторону. Бесцеремонно и небрежно, словно тряпичную куклу. Затем быстро забегает в ванную комнату, открывает резким движением крышку унитаза, склоняется, сгибаясь почти пополам, и с громким утробным звуком избавляется от всего, что было съедено сегодня за ужином.

Джастин

Освободив желудок, сразу чувствую облегчение. Нажимаю кнопку слива и оборачиваюсь к двери. Зоуи все еще здесь. Стоит в проеме и смотрит на меня глазами полными ужаса.

– Ох, – вздыхает она и затем громко сглатывает. – Blin…

– Что такое «blin»? – Спрашиваю, ощущая небольшую слабость в ногах.

– Неважно. – Она решительно шагает ко мне. – Как ты?

Мне значительно лучше. Особенно при виде ее хрупкого тельца, облаченного в тонкий шелковый костюмчик, не способный скрыть от посторонних глаз упругих округлостей и изящных линий. Но, пожалуй, не стоит в этом признаваться прямо сейчас. Чувство вины – отличный рычаг давления.

Девчонка стоит босыми ногами на холодном кафеле. Ее светлые волосы, еще влажные после душа, стелятся по дрожащим плечам тонкими атласными лентами и слегка завиваются на кончиках. Впадинки над ключицами кажутся глубокими, а кожа на них настолько белой, почти прозрачной, что мне хочется прикоснуться к ней губами.

Сам поражаюсь своим мыслям. Давно со мной такого не было. Еще пару дней назад мне ничего не стоило уболтать хорошенькую блондиночку на вечеринке, а через час и не вспомнить, как ее звали. А теперь я, как пришибленный, разглядываю кожу этой чужестранки и пугаюсь сам себя.

– Ты пыталась убить гражданина США. – Говорю насмешливо. – Это очень серьезно.

Пару секунд смотрю на то, как расширяются от ужаса ее зрачки, затем разворачиваюсь и иду к раковине. Уборная у них совмещена с ванной, как и все уборные у нас в особняке, только вот меньше она раза в три, и, похоже, единственная во всем доме. Включаю воду и наклоняюсь, чтобы попить.

– Подожди, стой. – Зоуи подходит сзади и опускает рычажок крана вниз.

Она кажется не на шутку встревоженной.

– Джастин, у нас не пьют… – не может подобрать слов, поэтому просто показывает пальцем на кран. – Подожди, я принесу воды из кухни. Там фильтр.

– О’кей. – Соглашаюсь.

Зоуи убегает, а я не удерживаюсь от того, чтобы посмотреть ей вслед. Затем снова включаю воду и несколько раз ополаскиваю лицо. Прохлада быстро приводит меня в чувство, да и дышится уже гораздо легче. Смотрю на себя в зеркало и с досады качаю головой.

Вспоминаю Челси… В детстве сестра повсюду ходила за мной хвостом. А я только и делал, что искал способы от нее избавиться. А теперь мы выросли, и мне впервые хочется узнать ее поближе, понять, поговорить, спросить совета, но она далеко. Между нами тысячи километров. И я совершенно потерян и не знаю, как поступить.

Беру полотенце с вешалки, сажусь на край ванной и неспешно обтираю лоб, щеки, шею. Когда моя маленькая, коварная мучительница возвращается, замечаю, что на ее щеках вновь горит привычный румянец. Так ей больше идет, чем с нездоровой бледностью от испуга.

– Держи. – Она подает мне воду, кладет какие-то коробочки на край раковины, затем садится рядом и переплетает свои тоненькие пальчики в замок. Дожидается, пока я сделаю пару глотков, и быстро говорит: – Прости меня, я так виновата… Вот, тут лекарства. Надеюсь, помогут.

Ставлю стакан рядом с принесенными ею таблетками.

– Не расстраивайся из-за ерунды. – Замолкаю на пару секунд, чтобы прислушаться к своему организму. Кажется, позывов к рвоте больше нет. – Я парень крепкий, все в порядке.

– Нет, – она размыкает руки и закрывает ладонями лицо, – я же тебя заставляла. Столько непривычных продуктов… И вообще… Предполагалось, что ты просто попробуешь то, что сам захочешь…

– Так я все-таки не понял, – вытягиваю ноги и тяжело вздыхаю, – ты так огорчилась, что мне не хочется у вас остаться? – Шутливо толкаю ее плечом. – Или решила таким способом быстрее от меня избавиться?

Зоуи стонет в ладошки. Бормочет:

– Прости, прости, прости…

– Было вкусно. – Хмыкаю. – Но, думаю, именно сырая рыба во всем виновата.

– Соленая, – всхлипывает она, убирая руки от лица.

– Ну, то есть не вареная? Не печеная, не жареная?

– Нет. – Ее плечи печально опускаются.

– Значит, сырая.

– Нет, она соленая. – Голос Зоуи звучит жалобно и надломлено. Даже ее ужасный акцент кажется теперь таким же милым, как и ее чувство вины. – Это другое. Такую рыбу можно есть.

– Я должен был предупредить, что у меня слабый желудок. Но твоя мама так радовалась…

Она впервые улыбается. Сдержанно, робко, но мне хватает и этой малости, чтобы утвердиться в том, что ее улыбка просто очаровательна.

– Спасибо, что проявил к ним уважение. Даже больше, чем нужно. Я не ожидала, что ты, вообще, станешь что-то пробовать.

– Ну, извини, так уж воспитан. – Даже если по мне этого не скажешь.

Грудная клетка Зоуи высоко поднимается на вдохе, и я ловлю себя на мысли, что не могу оторваться от выреза на ее топе.

– Это ты меня прости… Мы не такие. И я… – Вздыхает девчонка. – Вроде… Просто что-то сегодня пошло не так…

Тереблю в руках полотенце, затем вешаю его на плечо.

– Не думаю, что мой план по срыву программы обмена должен сильно отразиться на твоей репутации. Но если это так, извини, другого выхода у меня нет. И моя цель останется прежней – улететь домой.

– Ничего. – Зоуи поджимает ноги, кладет руки на дрожащие колени. – Негативную оценку, как принимающая сторона, я теперь заслужила в полной мере. Чуть не отравила тебя. – В отчаянии опускает голову.

Волосы блестящими прядями падают ей на лицо, и мне почему-то очень хочется дотронуться до них и снова убрать за ухо.

– Ладно, все. – Говорю, прочистив горло. – Мне уже хорошо. Пойду заниматься своими делами.

Встаю, закидываю полотенце на вешалку и выхожу, не оборачиваясь. Мы и так слишком мило поболтали. Не хватало еще привязываться к людям, гостеприимством которых я собираюсь пренебречь.

5

Зоя

Мне так и не удалось нормально выспаться сегодня. Крутилась, крутилась в постели почти до рассвета, временами проверяла телефон и никак не могла отогнать от себя дурные мысли. В голове все перепуталось. И виной всему был парень, который спал в соседней комнате. Точнее, мое отношение к нему: негативное или положительное – вот тут никак не получалось определиться.

Наглый, временами даже хамоватый, с колючим, недоверчивым взглядом, он казался таким далеким, чужим, непонятным. Но там, в ванной, когда мы сидели так близко друг к другу, между нами целых пять минут не было совершенно никаких барьеров. Мы просто разговаривали, и тон его голоса больше не казался насмешливым. Он был мягким и добрым.

И едва мне тогда показалось, что общий язык найден, как Джастин резко встал и вышел, оставив меня одну, утопающую в чувстве вины и недоумении. Вот и понимай, как хочешь. Что у него там на уме…

Встаю с постели и выключаю будильник. Потягиваюсь, затем проверяю телефон – от Славы до сих пор ни весточки. Наверное, еще устраивается на новом месте. Надо бы написать ему сообщение о том, чтобы не налегал в первый день на мексиканскую пищу, а то его ждет судьба нашего американского гостя.

Долго думаю. Затем просто пишу «Доброе утро» и отправляю. Подхожу к окну. Солнце светит еще по-летнему, но все больше и больше деревьев укрывается покрывалом из золота. Листья желтеют, наливаются янтарным и медовым, красным и даже шоколадно-коричневым. И мне становится жалко, что скоро вся эта красота облетит, оставив ветви голыми, и осень неумолимо уступит место зиме.

Убираю спутанные волосы за уши, надеваю мягкие тапочки и плетусь, полусонная, в ванную. В коридоре тихо. Из комнаты брата доносится тихая музыка. Немного замедлившись возле двери, пытаюсь подслушать, что за мелодия, но так и не узнаю ее, поэтому иду дальше. Подавив смачный зевок, включаю в ванной свет и вхожу.

Отражение в зеркале немного пугает меня. Лицо припухло, волосы похожи на птичье гнездо, глазенки маленькие, точно две крохотные точки на фоне массивного носа. Боже, кто это? Да тебе не мешало бы выспаться…

Включаю кран, наклоняюсь, набираю в ладошки воды и несколько раз умываюсь. Прохлада быстро приводит кожу в тонус, а меня в чувство. Беру щетку, выдавливаю на нее пасту, кладу в рот, выпрямляюсь и едва не взвизгиваю – за моей спиной стоит Джастин.

– Ой, – щетка чуть не вываливается у меня изо рта.

На американце из одежды опять лишь спортивные штаны.

– Прости, – он смущенно помахивает перед моим лицом электрической зубной щеткой. – Ты забыла закрыться. Я только возьму пасту и уйду.

Прочищаю горло.

– Ты мне не мешаешь. – Отступаю на шаг вправо, чтобы он мог подойти к раковине.

Внимательно следя за каждым его движением, чищу зубы. Руки, как назло, совершенно отказываются мне подчиняться. Господи, как там? Вверх, вниз, вверх, вниз, по часовой стрелке. Зубная паста непривычно остро морозит внутреннюю поверхность щек, сильно пенится и попадает в горло.

Джастин, стоя плечом к плечу со мной, включает свою щетку. Теперь мы чистим зубы вместе, глядя друг на друга в зеркало.

Он чертовски высокий. Там, где виднеется моя макушка, начинается его плечо. Я для вида шевелю во рту щеткой, правда, все медленнее и медленнее, а сама воровато разглядываю каждую мышцу на его груди, сильные бицепсы и загорелую кожу.

Американцу не приходится так активно орудовать во рту щеткой – она у него электрическая, щетинки вращаются сами. Поэтому, пока мне приходится активно шевелить рукой, он просто стоит и пялится на меня, прищурив глаза. И я опять не понимаю, какие эмоции скрывает этот холодный взгляд.

Сплевываем мы синхронно. Я открываю кран, смываю пену, закрываю и выпрямляюсь. Игра продолжается. Мы молчим, чистим зубы и переглядываемся через зеркало. Никто из нас не знает, что это значит, и когда должно подойти к концу. Но мы снова сплевываем, выпрямляемся, сплевываем и чистим.

С первого этажа доносится звук телевизора и мамин голос с кухни. Мне становится не по себе. Если папа поднимется, ему вряд ли понравится, что мы с Джастином находимся в ванной комнате вместе, да еще и в таком виде. Честно – я в этой пижаме даже перед братом стеснялась появляться.

Чистим.

Еще немного, и мои десны не выдержат. Это должно уже когда-нибудь закончиться. Не знаю, как там у них, в Америке, но мои русские зубы были чистыми еще пять минут назад. Мы снова синхронно сплевываем, выпрямляемся, и я вижу на губах Джастина легкое подобие улыбки. Мы обмениваемся многозначительными взглядами, и одновременно, как по команде, споласкиваем щетки под напором воды.

Наши кисти нечаянно соприкасаются, и у меня перехватывает дыхание. Нужно бежать. Срочно спасаться бегством. Мамочки…

– Спасибо за компанию. – Говорю торопливо, бросаю щетку в стакан, обхожу его и удаляюсь прочь.

Ужасно хочется обернуться, но я и так знаю, что он смотрит мне вслед. Когда же я все-таки поворачиваю голову и смотрю через плечо, дверь в ванную комнату уже закрыта, и оттуда доносится звук льющейся воды – Джастин решил принять душ.

– Бедный мальчик, – причитает мама, накрывая на стол. Мой рассказ о вечерних приключениях американца стал для нее откровением. – А ведь как хорошо кушал, мне даже жаль было его одергивать. Так и знала, что что-то подобное может случиться.

– Ой, да ладно, не преувеличивайте. – Сидя перед телевизором, отец смотрит на часы. – Он ведь мужик. Подумаешь, вырвало.

– Он также сказал, – замечаю я, наливая чай в свою любимую кружку с зайцем.

– Вот. Мужик! – Кивает папа, не отрываясь от экрана.

– Доброе утро, сэр. – Вдруг раздается со стороны лестницы.

Мы все оборачиваемся.

– О, Джастин, гуд монин, сынок. – Улыбается папа.

– Гуд монинг, – вторит мама.

А у меня глаза на лоб лезут. Парень уже успел переодеться в джинсы, белую футболку, толстовку и даже, кажется, причесался – его волосы все так же взлохмачены, но теперь уже в другую сторону и более креативно.

– Как тебе спалось? – Спрашивает мама на английском.

И я замечаю у нее на столе листок с русской транскрипцией нужного предложения. Подготовилась. Только вот, как она собирается понять ответ?

– Все хорошо, мэм. Спасибо. – Джастин показывает «палец вверх» и немного теряется между кухней и гостиной.

– Садись, позавтракаем. – Приветливо указываю ему на стул.

– Эм… – В его глазах мелькает паника.

– У нас есть хлопья, – улыбаюсь я. – Если вдруг тебе хочется чего-то привычного.

Его взгляд продолжает блуждать в растерянности по комнате.

– О, это английская премьер-лига, сэр? – Зрачки американца расширяются.

Папа, кажется, даже разобрал в его речи несколько знакомых слов.

– Э… – Поймав взгляд американца, устремленный на экран, он кивает. – Да-да, Манчестер Юнайтед – Ливерпуль. Повтор матча. – Хлопает по дивану рядом с собой. – Ты, садись-садись. – Поворачивается к нам. – Девочки, тащите все сюда.

Джастин садится рядом с папой, и они оба с неподдельным интересом начинают наблюдать за происходящим на зеленом поле.

Мама вздыхает. И я понимаю, о чем она сейчас думает. С тех пор, как отец со Степой поссорились, футбол стал в этой семье запретной темой.

– Кофе, – говорю я, ставя на журнальный столик чашку с тарелкой. – И пирог. – Не придумала лучше названия для манника.

– Спасибо, – бормочет американец, не отрываясь от телевизора.

Им с папой явно хочется обменяться мнениями по поводу происходящего на поле, они периодически переглядываются, взмахивают руками, но объясниться не могут – языковой барьер. Мы с мамой пьем чай и молча наблюдаем за ними. Кажется, Джастину нравится манник. Я тревожно смотрю на часы и все еще не знаю, чего ожидать от этого дня.

– Нужно ехать, а то опоздаем. – Наконец, говорит отец и встает. – Буду ждать вас в машине.

– Хорошо.

Когда он выходит, мы все начинаем собираться. Я накидываю ветровку, беру сумку и спрашиваю Джастина:

– Ты взял документы? – Ему ведь нужно оформиться сегодня в Университете.

– Угу. – Бросает он, проходя мимо.

– Мой отец отвезет нас.

Он надевает кроссовки и поворачивается ко мне.

– А ты сама разве не водишь автомобиль?

– Я? – Пожимаю плечами. – Нет. Мне вообще нравится ходить пешком и любоваться природой.

– Пешком? – На его лице написано недоумение.

– Да. – Улыбаюсь. – Отсюда недалеко, я обычно добираюсь до места учебы минут за двадцать.

– Оу. – Выпячивает губу и кивает, хотя явно скептически отнесся к услышанному.

Правильно, чем здесь любоваться, в России?

Мы выходим, мама закрывает дом на ключ. Дружно садимся в машину.

– Первый день в Универе. – Бодро говорит отец, глядя в зеркало заднего вида на Джастина, лениво разлегшегося на сидении. – Тебе понравится, вот увидишь.

– Что он сказал? – Спрашивает гость.

Отрываюсь от созерцания осени за окном:

– Что ты быстро освоишься на новом месте.

– Угу. – И Джастин тоже утыкается лицом в стекло, за которым резкий порыв ветра срывает листья с деревьев, и те разлетаются по воздуху в разные стороны.

– Ну, удачи, ребята! – Бросают родители нам на прощание.

– Спасибо, – отвечаю, закрывая дверцу.

А Джастин, кажется, их уже не слышит. Он сосредоточенно разглядывает все вокруг: дома, улицы, людей, птиц на тротуаре.

– Ну, ты готов? – Тереблю ремень сумки.

Американец перестает вращать головой по сторонам и смотрит теперь вслед удаляющейся машине моего отца.

– Да. – Кивает он и убирает руки в карманы. – Тебе счастливо отучиться, а я пошел.

– Что? – Судорожно сглатываю я.

Мимо нас проходят группы студентов, спешащих на пары.

Американец хмурится, пинает носком кроссовка желтый лист:

– Пойду, посмотрю достопримечательности.

Я набираю в грудь больше воздуха.

– Ты не пойдешь со мной в Университет?

– Нет. – Кривоватая ухмылка, очевидно призванная выглядеть, как улыбка, выдает его нервозное состояние. – Скажешь им, чтобы отправляли меня домой, потому что учиться здесь я не собираюсь. Ясно?

Стою на краю дороги и ошарашенно хлопаю ресницами. Хотя, чего удивляться? Он предупреждал меня об этом, как только приехал.

– Счастливо, Зоуи.

– Но… – Осекаюсь, когда он поворачивается на пятках и уже шагает в противоположную сторону. – Ты же потеряешься…

– Не переживай, у меня есть записка с адресом, – отвечает он, не оглядываясь, и ускоряет шаг.

А я так и стою, растерянно наблюдая, как он закуривает, выпускает струю дыма изо рта и быстро исчезает за углом здания. Меня начинает знобить, а внутри все сжимается от предчувствия надвигающихся неприятностей.

6

Зоя

Через пару минут я, все-таки, отхожу от замороженного состояния и бреду вдоль главного здания универа. Смотрю по сторонам в надежде увидеть высокую фигуру в темной толстовке и облаке из сигаретного дыма. Но среди десятков студентов, разгуливающих между корпусами, так и не нахожу нужного.

Смылся.

Вот же дурень. Он все еще на американском номере, который я не знаю. И мы даже не успели приобрести ему местную симку. Не представляю, что он будет делать один в незнакомом городе. В чужой стране. Дурень! Самоубийца!

И почему я чувствую сейчас себя виноватой?

Прячу руки в карманы и плетусь в здание, не отрывая ног от асфальта. Мне нужно посоветоваться с ребятами. Они обязательно что-нибудь подскажут. Как теперь поступить? Как объяснить случившееся руководству? Родителям?

Смотрю на круглые часы, висящие на стене в фойе. Пятнадцать минут до пары. Тяжело выдыхаю и обвожу глазами первый этаж. Кажется, мне налево. Через пару минут блуждания по коридорам нахожу, наконец, нужную аудиторию и вхожу.

Наши, как обычно, рассредоточились на могучие кучки и болтают каждый о своем. Мажорики возле окна громко обсуждают вчерашние гонки за городом, их девушки (наша «элита») во главе с Викой Старыгиной шепчутся о чем-то необычайно интересном – о какой-нибудь новой сплетне, разумеется. Остальные рассредоточились по аудитории и уткнулись носами в свои гаджеты.

Разумеется, здесь никому и дела нет до учебы. И дипломы нужны им всем только в качестве «бумажки» – будет и замечательно. Работу все равно искать не придется, мама с папой устроят у себя под теплым крылышком. А сам иностранный язык интересен только мне. Ну, и разве что Машке Суриковой.

А вот и она. Точнее, они с Димой.

Ребята входят в аудиторию, и шепотки замолкают. За лето никто, очевидно, так и не привык, что эта парочка теперь вместе. Скромная девочка-тень из обычной семьи и татуированный в хлам красавчик – сын владельца крупной сети кафе нашего города. Но это, пожалуй, самый гармоничный и крепкий союз из тех, что я знаю. И да, про таких ребят нужно не рассказывать, а писать книги.

С Машей никто не общался, и ее практически не замечали в группе до появления новенького – Димы Калинина. Трудно сказать, почему так вышло. Просто она приходила, садилась на свое место, а после занятий сразу уходила. Мы не лезли к ней в душу, а Маша – к нам. Так бы и продолжалось, если бы татуированное чудо под метр девяносто ростом не появилось в один прекрасный день у нас на паре.

Все тогда с ума посходили от новенького, девчонки будто с цепи сорвались: бегали за ним, приглашали на свидания, прихорашивались. Вика даже бросила Игоря, своего верного ухажера, чтобы сделать ставку на богатого наследника-неформала. Но Дима сразу сел за парту к нашей Машке и больше уже не отходил ни на шаг.

Если честно, мне ужасно нравится смотреть на них. Это что-то сродни смешению стихий. Калинин со своей неуемной энергией будто вытащил Машку из ее скорлупы, вселил в нее уверенность в себе, и та расцвела. Ну, и Сурикова, в свою очередь, стала для этого парня спасательным кругом, вырвавшим его из прошлой, не совсем приглядной жизни[1].

А вот мы со Славкой никогда так не смотрелись. Даже завидно немного. Мы с ним оба – серые. Просто учились вместе, просто дружили, и даже встречаться начали просто так – потому что все наши знакомые разделились на парочки, а нас с ним осталось двое. Никаких стихий. Никаких сбивающих с ног чувств. Тихо, спокойно, уютно. Нам вместе, по сути, так и было.

– Приве-е-ет! – Восклицает с порога Дима и протягивает мне ладонь.

– Привет…

Отбиваю «пять», и он сразу спешит поздороваться с парнями. А Машка подходит ближе и крепко обнимает меня. Теперь, кажется, и остальные обратили внимание на наше появление.

– Ой, Зойка! – Машет мне Вика. – А где же Челси?

Ее подружки, косясь на нас, продолжают перешептываться.

– Не приехала. – Пожимаю плечами.

– Да? Жа-алко.

Но на ее лице написана совсем не жалость. Вика рада. Потому что кто-то из наших парней недавно, глядя на фото Челси, говорил, что она симпатичная. А конкуренции Старыгина не терпит. Поэтому и подруг себе подобрала под стать – вылитые курицы, только крашеные. Диана в розовый, а Танька обесцвеченная блондинка с густыми черными бровями. Вроде при деньгах, а вкуса у обеих – никакого.

– Пойдем, – Маша тянет меня к столу.

Мы садимся и отворачиваемся от всех.

– Ну, что? – Спрашивает она, распахивая глаза широко-широко. – Проводила Славку?

Воздух из меня вылетает, как из спущенной шины:

– Ага.

– Ох, бедная, не расстраивайся так. – Она гладит меня по плечу. – Уже скучаешь, да?

– Ну… – Пожимаю плечами. – Конечно, скучаю.

– Жалеешь, что отпустила?

– Не-е-ет. – Говорю неуверенно.

– Слушай, а что за история с Челси? Вроде ведь все договорено было, ее здесь ждали.

– Ох, это. – Кладу руки на стол и роняю на них голову. – Вместо Челси приехал ее брат Джастин.

– Что? – Оживляется Машка. – Правда? И где он?

– Маш, это такая длинная история…

И я рассказываю все по порядку. А Дима, присоединившийся к нам и севший на край стола, тоже внимательно слушает.

– Ну, и как он? Как? – Из-за спины Калинина вдруг появляется голова Вики.

И как только не стыдно подслушивать!

– Что как? – Хмурюсь.

Она рисует пальцами в воздухе, пытаясь что-то изобразить.

– Как он? Красивый?

Маша, бросая в сторону Вики тяжелый взгляд, вздыхает.

– А что? – Возмущается Старыгина, хитро улыбаясь. – Нормальный вопрос.

– Не знаю. – Говорю я. – Парень как парень. – И чувствую, как мое лицо затягивает предательский румянец. – В его присутствии мне кажется, что я совершенно не знаю языка. Пытаюсь что-то говорить, и он, кажется, даже понимает. Но смотрит так, словно ему все время хочется надо мной посмеяться.

– Ну, это точно глупости. – Замечает Дима. – Мне кажется, у тебя лучший английский в нашем потоке. – Поворачивается к своей девушке. – Если не брать в расчет мою Марью.

– Господи! Что это?! – Чересчур восторженно взвизгивает Вика, хватая Машкину руку.

Вытягиваю шею, чтобы тоже посмотреть.

– Это… – Теряется Сурикова, пытаясь отдернуть руку обратно.

– Божечки! – Охает Старыгина, рассматривая бриллиант на Машкином пальце.

– Я сделал вчера Маше предложение. – Поясняет Дима и притягивает растерянную подругу к себе. – Зимой у нас будет свадьба.

Вике с трудом удается проглотить вставшую комом в горле зависть и натянуть на лицо картонную улыбку:

– Поздравляю!!! Какие вы молодцы!!!

– Спасибо, – Маша смущенно отводит взгляд, принимаясь доставать тетради из сумки.

– Что там? Что там? – Охают Викины подружки.

– У нашей Маши кольцо!

Улей кипит. Слюна Вики брызжет в разные стороны.

В этом шуме я наклоняюсь к подруге и тихо говорю:

– Маш, я очень рада за вас.

Она поднимает взгляд от сумки и благодарно кивает.

– Спасибо…

В аудиторию входит преподаватель, и все рассаживаются по местам. Я сажусь позади Димы, чтобы не привлекать внимания. Больше всего боюсь, что меня спросят про американца. Но этого не происходит: лекция начинается рутинно, продолжается так же скучно и монотонно и заканчивается только через пару часов.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь спросить у друзей, как мне лучше поступить в связи с исчезновением гостя, у меня в кармане вибрирует телефон. Достаю и смотрю на экран. Сообщение от Славы: «Зоя, мне пока некогда. Бонита, дочка хозяев, показывает мне океан. Встретимся в скайпе вечером. У меня уже будет утро)))»

Долго гипнотизирую глазами дисплей, затем пишу брату сообщение:

«Как дела?»

Степа: Привет, я сейчас с Челси. Она приехала проведать меня из общежития.

Я: Как ты устроился?

Степа: Здесь круто.

Я: Джастин живет в твоей комнате.

Стоит ли пугать их тем, что он удрал?

Степа: Тогда у меня к тебе будет просьба.

Я: Какая?

Степа: Нужно кое-что перепрятать)

Я: Пиво? Травка? Что-то хуже?

Степа: В шкафу, в коробке из-под обуви. Выкинь, пожалуйста, пока папа не увидел.

Внутри все холодеет, когда я понимаю, о чем идет речь.

Я: Степа! Как ты мог?! Почему ты не выкинул это раньше?!

Степа: Не знаю. Прости…

Я: Ты собирался вернуться к этому? Ты же обещал! Мне, маме, отцу!

Степа: Больше никогда, клянусь. Просто найди и уничтожь.

С силой свожу зубы, выключаю телефон и принимаюсь массировать пальцами виски. Что ж за день-то такой?! За что мне все это?

Джастин

Если в мире где-то существует умиротворение, то оно не во мне. Далеко от меня. В моей же груди пылает сейчас адский пожар. Голову будто тисками давят: «Что делать? Что делать?». Самое время для гениального плана, но его все нет и нет. Все мысли все равно сводятся к панике.

Эта страна, этот город, эти люди – это все совсем не то, чего я хотел. Сам загнал себя в угол, и теперь, куда не ткнись, везде тупик. Как не поступи – все дороги ведут к отцу, который непременно скажет: «Во-о-от, я же говорил тебе, кусок дерьма, ты без меня никто. Засунь уже свои желания себе в задницу и действуй, как Я скажу».

Ни за что. Не сдамся. Только не снова. Не в этот раз.

Я уже второй час блуждаю по улицам в поисках магазина, где можно бы было купить адаптер. Мое зарядное устройство, оно с простой американской вилкой, а в этой стране, будь она не ладна, все розетки совершенно другие. Аккумулятор на телефоне практически разряжен и вот-вот сдохнет, а я ругаю себя, что не попросил помощи у этой девчонки, Зоуи.

Да. Жалко было смотреть на нее, когда уходил. Похоже, она все воспринимает всерьез: глазищи огромные, перепуганные, нижняя губа дрожит. Может, и правильнее было договориться с ней, а не пугать своим побегом, но мне очень нужно было побыть одному, чтобы все обдумать.

Докуриваю последнюю сигарету и понимаю, что за последние полкилометра не видел еще ни одной урны. Окурок обжигает пальцы. Матерюсь и сворачиваю к какому-то парку, вот там-то скамейки и ящики для мусора почти на каждом шагу.

Сажусь на первую попавшуюся скамью, прячу руки в карманы и долго наблюдаю за людьми, неспешно прогуливающимися мимо. Многие из них разодеты так, будто собрались отмечать какой-то праздник: надели самое лучшее, нацепили сразу все украшения. Особенно женщины в возрасте: они обильно накрашены, их прически уложены лаком. Вот только никто не улыбается. Идут, глядя перед собой, смотрят под ноги сосредоточено, точно роботы. И ни до кого им дела нет.

И только молодежь здесь выглядит более расслабленно. Светлые лица, удобная одежда ярких тонов, даже тон их разговоров кажется веселым и более непринужденным. Девчонки, проходя возле моей скамьи, поглядывают и хихикают. И смех их не злой – он дружелюбный с долей смущения и заинтересованности.

Опускаю взгляд на кружащиеся по асфальту листья, наклоняюсь, беру в руку один, вытягиваю перед собой и долго рассматриваю. В кармане опять звонит телефон. Если мама будет так настойчиво трезвонить, она окончательно посадит мне аппарат.

Достаю смартфон и долго туплю, рассматривая экран. Рука предательски дрожит, зубы сводит, точно от зубной боли. «Фло» – написано рядом с фотографией миловидной брюнетки.

– Что? – Спрашиваю, наконец, снимая трубку.

– Не очень-то ты рад меня слышать, – говорит она.

И я представляю, как Фло капризно надувает губки. Всегда так делает, когда хочет добиться желаемого.

– Ты что-то хотела? – Пальцы свободной руки сами сжимаются в кулак.

– Слушай, Джас… – Она вздыхает. – Видела сегодня твое фото. Оттуда. Ну, из этой дыры…

Оглядываюсь по сторонам. Теплый ветерок тихонько катит по асфальту клубок из желто-красных листьев, деревья колышутся, поливая все вокруг приятным расслабляющим «ш-ш-ш».

– И? – Начинаю терять терпение.

Неужели, позвонила, чтобы посочувствовать? Так мне всего этого дерьма не надо. Обойдусь уж как-нибудь.

– Знаю, ты сейчас будешь психовать, но я все равно скажу.

– Валяй. – Рычу я.

– Я знаю, как все уладить.

– Что именно?

– Я поговорю с твоим отцом, и он вернет тебя домой. Подожди, не отвечай. – Ее голос слегка дрожит. – Тебе придется принять его условия, но ведь мы с тобой снова будем вместе, а это самое важное.

– Фло, мы с тобой расстались! – Цежу сквозь зубы. – Напомнить из-за чего?

– Джастин, не будь столь категоричен. У нас с тобой просто небольшие разногласия. Все можно уладить.

– Ты поставила мне ультиматум! Либо я с тобой и возвращаюсь в бейсбол, либо иду к черту.

– Я просто думала о твоем будущем! О нашем будущем!

Меня захлестывает новая волна негодования.

– Ты говоришь, как мой отец. Вам обоим нужно все контролировать, всем диктовать свои условия. А кто-нибудь из вас интересовался, чего я-то хочу?

– Джастин, это все блажь. Ты же взрослый парень. После окончания учебы тебя ждут в Национальной лиге. А ты собираешься просто подарить свое место кому-то?

– А ко мне… Ты ко мне хоть что-то чувствовала, Фло? Забудь сейчас о бейсболе, о бабках? Я. – Сжимаю крепче телефон. – Что Я для тебя значу?

– Джас… – Она не может подобрать нужных слов. А ведь все давно уже ясно. Мы были вместе только потому, что наши родители много лет подталкивали нас друг к другу. Не было никаких чувств. – Джастин, я люблю тебя.

– Хм, – усмехаюсь. – Ну, тогда к чему нам условия?

– Не будь дураком! Ты сам все прекрасно понимаешь! Твой гребаный соккер в этой стране никому не нужен, ясно? Бросай эту дурь. Я поговорю с твоим отцом, и ты сможешь вернуться.

– Нет, Фло. – Шумно выдыхаю. – Мне незачем возвращаться. Пока.

И едва я успеваю сказать это, как в трубке становится тихо. Экран гаснет. А у меня в душе вместо пожара теперь бушует настоящий ураган. Срываюсь с места и быстрым шагом иду по дороге. Выхожу на какую-то оживленную улицу и дергаю дверь в первое попавшееся заведение.

– Кофе, пожалуйста. – Бросаю официанту.

Парнишка долго смотрит на меня, затем достает блокнот и уточняет:

– А…американо?

– Эм… О’кей. – Киваю и достаю из заднего кармана джинсов мятую двадцатку. – И пачку каких-нибудь сигарет.

Сажусь за свободный столик и понимаю, что в помещении воцарилась оглушительная тишина. Мало того, что посетители прекратили общение меж собой, так еще и официант уставился на меня, как на пришельца.

– Что? – Спрашиваю. – Кофе. Сигареты. Пожалуйста.

Может, у меня в волосах листья запутались? Вряд ли.

– Онли… – блеет парнишка, указывая в мою двадцатку кончиком шариковой ручки, – онли… рашн мани. – Виновато улыбается, затем добавляет: – Плиз.

Вот же черт. И как мне это сразу в голову не пришло? И что теперь делать?

Шарю по карманам, достаю папину кредитку. Долго смотрю на нее и затем прячу обратно в карман. Не потому, что процент за обмен банк возьмет бешеный – это все ерунда. А потому что он сказал, что я без его денег не проживу. А мне жутко хочется доказать обратное.

– Простите, – встаю, убираю деньги в карман.

Придется уйти.

– Нет-нет, подождите. – Раздается со спины низкий мужской голос. – Я заплачу за вас. Можно?

– Не стоит. – Качаю головой, разглядывая его.

Незнакомец говорит с легким акцентом. Ему около сорока, он прилично одет, у него модная стрижка и хорошие, дорогие часы.

– Садитесь. Пожалуйста. – Он улыбается, затем поворачивается к официанту и что-то быстро говорит по-русски. Парнишка, кивнув, убегает выполнять заказ. Мужчина склоняет голову набок в легком полупоклоне. – Мне приятно было помочь вам.

– Спасибо… – Теряюсь я.

– Дальше по улице имеется обменный пункт, можете воспользоваться им, чтобы не попадать в такие ситуации.

– О, благодарю.

– Турист? – Оглядывается он, прикладывая карту к терминалу за барной стойкой.

– Вроде того.

Мужчина понимающе улыбается.

– Ну, тогда счастливого пребывания в России! – Убирает карту в кошелек, салютует мне, как военный, и, развернувшись, уходит.

– Спасибо, – говорю я его спине, которая еще видна сквозь прозрачную дверь.

А здесь живут довольно милые люди. Надо же.

Все продолжают пялиться на меня, поэтому я прочищаю горло и поворачиваюсь к телевизору, висящему на стене. Смотрю на экран внимательно, будто все понимаю и боюсь пропустить что-то важное. Кажется, идет какое-то шоу про врачей, потому что в зрительный зал затаскивают огромный макет женского детородного органа, обшитого розовой тканью. Двое мужчин в карнавальных масках, радостно размахивая руками, изображают кого-то вроде защитников организма, прогоняя микробов. А люди в голубых форменных халатах и еще одна забавно одетая женщина в очках рассказывают что-то с серьезным видом.

Благодаря им интерес ко мне быстро ослабевает, и дышать становится легче. Посетители кафе хихикают, поглядывая на экран, затем канал меняется на музыкальный, а я замечаю, что кофе, принесенный официантом, оказывается не так уж плох. Чего не скажешь о сигаретах: едва закурив на крыльце, выйдя из кафе, я сплевываю – их будто духами нарочно облили. Как они это курят?

Проявляя упорство характера, я все-таки докуриваю эту мерзость по пути в обменник, который… так и не нахожу. Несмотря на то, что многие вывески пестрят иностранными названиями, нужное мне так и не появляется. Зато, свернув куда-то с главной улицы, я вдруг натыкаюсь на целый комплекс спортивных сооружений: стадион с искусственным покрытием, рядом поле поменьше, беговые дорожки, спортивные снаряды, перекладины, тренажеры за ограждением.

Я двигаюсь медленно, обхожу стадион вдоль сетки по кругу. Вокруг никого. На поле стоит тишина. Поэтому направляюсь к дальней маленькой площадке, где несколько парней играют в так называемый «квадрат». На них зауженные спортивные штаны, голубые футболки с какой-то надписью на спине, белые носки и бутсы.

Они не выглядят профессиональными игроками, еще и потому, как ведут себя – у них явно не тренировка, парни просто прикалываются, гоняя в квадрате двух «зайцев», то есть водящих игроков, которые пытаются отобрать мяч. А, значит, вполне можно и попроситься сыграть с ними.

Едва приближаюсь, в душе просыпается знакомый азарт. И даже невозможность объясниться не сможет меня остановить. Спорт – это универсальный язык, мощный инструмент укрепления мира и взаимопонимания, который объединяет людей, несмотря на границы, культуры и религии, ведь он учит терпимости и примирению.

Мяч, отлетающий от ноги одного из игроков и несущийся прямо мне в лицо, прерывает ход моих мыслей. Вытягиваю руки перед собой, растопыриваю пальцы и ловким движением перехватываю его. Игра останавливается, теперь все смотрят на чужака – на меня. Подхожу ближе, опускаю мяч на траву и останавливаю ногой.

– Можно… Могу я… поиграть с вами?

Ребята примерно моего возраста, может, чуть младше. Они подтягиваются, чтобы посмотреть на меня, и никто, кажется, не понимает, что я только что сказал.

– Можно мне, – объясняю на пальцах, – поиграть с вами?

– Америкос? – Это единственное, что мне удается разобрать, потому что далее идет набор непонятных грубоватых слов, которые могут обозначать абсолютно, что угодно, от «добро пожаловать» до «пошел к черту».

По их хитрым лицам трудно догадаться, как именно они настроены. Парни долго что-то обсуждают, спрашивают меня о чем-то, но мне приходится лишь знаками давать понять, что я ничего не понимаю.

– Ladna, – наконец, говорит один из них, – idi tuda.

И указывает на ворота. Они хотят, чтобы я встал в рамы? О’кей.

– Tuda, – повторяю на автомате и, счастливый, встаю в створ.

Парни почему-то не спешат делиться на команды. Они собираются возле линии штрафной. Один из них приносит еще пару мячей.

– Эй, а мы не будем играть? – Спрашиваю.

Но им, конечно же, совершенно непонятно, о чем я спросил. Не проходит и секунды, как в меня летит первый мяч. Не нужно даже делать шаг в сторону, чтобы поймать его – они будто специально целятся в меня. Ловлю его, чувствуя тяжелую отдачу в грудь, обхватываю крепко и под свист и смех возвращаю назад.

Удар, плотный и сильный, и в меня летит следующий снаряд. Пытаюсь сгруппироваться, но все равно получаю в живот. Мышцы протестующе ноют. Едва я разгибаюсь и отпускаю мяч, как вижу следующий. Они решили просто меня расстрелять. Ясно.

Сжимаю зубы и продолжаю принимать подачи. Мячи, летящие с невероятной скоростью, похожи на гири. Они оставляют пыль на одежде и синяки на коже. В грудь, в ногу, в плечо – удары становятся чаще и только сильнее. Но я не жалуюсь, не девчонка же. Сам виноват, что согласился. Не ожидал вот только, что они просто решат поиздеваться.

Не успеваю поднимать взгляд: едва принимаю один мяч, как выпрямляюсь и получаю вторым. Попадает больно, даже слишком. Юные футболисты ржут все громче, и я опять слышу обидное «америкос», и у меня уже скулы сводит от гнева. Думаю, бесполезно пытаться им что-то говорить, но свалить с позором – тоже не мой вариант.

И я продолжаю обороняться. В какую бы сторону не отклонялся, мячи летят точно в корпус.

– Гол! Гол! – Радостно кричат они.

Звери.

Шумят и свистят, дают друг дружке «пять» и спорят, кто следующий в очереди. Когда мне все это надоедает, развожу руками.

– С меня хватит, – говорю.

Но тут мне прилетает прямо в лицо. Искры из глаз, привкус крови во рту, и я понимаю, что разбита губа. Облизываю ее, но совершенно не чувствую – та моментально немеет.

– Все парни, – поднимаю руку вверх, – может, теперь сыграем?

Но вместо ответа следующий мяч прилетает прямо в пах. Дружный хор голосов и свист вторят моей нестерпимой боли. Складываюсь пополам и сжимаю зубы, чтобы не застонать в голос. Чувствую, как они по очереди, смеясь, подбадривают меня хлопками по плечу.

– Muzhik, – это слово они зачем-то повторяют дважды.

7

Зоя

Я сижу на крыльце. На той самой ступеньке, на которой увидела вчера впервые этого несносного американца. Где он теперь? Жив ли? Что задумал? Куда пошел? Никто, кроме него самого, не знает. Быть может, еще утром нужно было сообщить о его исчезновении руководству университета, Челси или моим родителям. Но я этого не сделала. Дурочка.

И теперь сижу на лестнице, провожаю беспокойным взглядом каждый проезжающий мимо автомобиль и сгрызаю заусенцы почти под корень.

Нужно было нам сесть и серьезно поговорить. Нужно было, в конце концов, известить чету Реннеров о планах их непутевого сыночка. А если он больше не вернется? Если потеряется? Если попадет в беду? Я и только я буду в этом виновата.

В тот момент, когда от страшных мыслей, лезущих в голову, у меня перехватывает дыхание, возле дома вдруг останавливается такси. Вскакиваю и со всех ног бегу навстречу. Из задней двери выходит Джастин. Его одежда вся в пыли, волосы всклокочены, на губе запекшаяся кровь.

– Расплатись, пожалуйста, – бросает он на ходу и проходит мимо меня.

– Что? – От растерянности у меня даже руки опускаются.

Американец оборачивается:

– У меня только доллары. – И ленивым шагом, вразвалочку, идет к двери. – Расплатись.

– Сколько мы вам должны? – Спрашиваю у водителя, наклоняясь к окну.

У меня трясутся руки.

– Тысяча. – Бормочет усатый таксист.

Шарю по карманам, достаю купюру и вручаю ему.

– А… откуда вы его привезли?

– Подобрал недалеко от университета. – Мужчина включает первую передачу, намекая, что разговор окончен.

– Спасибо, – тихо говорю я, делая шаг назад. – Но тогда почему так дорого?!

Но автомобиль уже сорвался с места и несется прочь от моего дома. Разворачиваюсь и бегу к двери. Джастин стоит, навалившись на стену, и гипнотизирует взглядом замок.

– Где ты был?! – Спрашиваю, чувствуя, как внутри меня тревога перемешивается со злостью.

– Открывай. – Безразлично говорит он, указывая головой на дверь.

– Я открою. Только скажи сначала, что произошло? – Протягиваю руку к его лицу, но парень отворачивается. – Что с твоим лицом?

– Я в порядке. Ясно? – Теперь синие глаза мечут в меня молнии.

– А что я скажу родителям? Как объясню твой внешний вид? Где ты был сегодня?

– Ты не сказала им, что я не ходил на занятия? – На его лбу множатся складочки.

– Нет. Никому не сказала.

– Зря. – Он снова отворачивается. – Давай, открывай.

– Сначала скажи мне, что произошло.

Тяжелый вздох.

– Все нормально, Зоуи. Просто открой чертову дверь и дай мне пройти!

Его густой бас пугает меня. Съеживаюсь.

– Тебе нужно обработать рану. – Говорю надломлено.

– Мне просто нужно в душ.

Я поворачиваю ключ в замке, дверь открывается, и мы входим внутрь. Дома никого, мама вернется только через полчаса, не раньше. У нас есть возможность поговорить без свидетелей, но Джастин остервенело сдирает с ног кроссовки, наступая себе на пятки, и поднимается наверх. Слышно, как хлопает дверь в его комнату.

«Что происходит?»

«М-да, расскажу родителям все, как есть. Пусть сами решают, как поступить с ним дальше»

Снимаю обувь и поднимаюсь к себе. Переодеваюсь. Солнышко за окном светит по-летнему ярко, но уже совсем не греет. Открываю форточку и долго всматриваюсь в пейзаж за окном. Становится вдруг так одиноко, что хочется выть. Разворачиваю к себе ноутбук, открываю и включаю музыку.

Слава обещал позвонить утром. Сейчас у них около шести утра. Буду ждать. Ждать.

Когда на экране вдруг начинает мигать входящий видео-вызов, в комнату неожиданно заглядывает мама.

– Привет, зайка, а где Джастин?

Все мои мысли только о том, чтобы ответить на вызов, пока звонок не сорвался.

– У себя должен быть. – Машу маме рукой и заношу палец над нужной кнопкой.

– Я заходила, его нет.

– Наверное, он в душе. – Предполагаю я.

– Ну, хорошо. Я пойду готовить ужин. – Она пожимает плечами, но не уходит. – Как первый день?

– Все нормально, мама. Расскажу потом, ладно? Мне Слава звонит.

– А… Ну, привет, ему.

И она скрывается за дверью.

Поправляю волосы, выпрямляюсь и нажимаю «принять вызов».

На экране появляется светлое пятно. Белая стена, рядом окно, на нем жалюзи. Больше ничего. Смотрю, недоумевая, чтобы это значило, но вот передо мной, наконец, появляется Слава. Поправляет одежду, садится и смотрит на меня.

– Привет, – улыбается он.

– Ты постригся? – Первое, что приходит мне в голову.

Я даже не сразу узнаю его. Привыкла к волосам, забранным на затылке в тонкий хвостик. К легкой небритости, выпирающим скулам на худом лице. А теперь передо мной сидит какой-то едва узнаваемый человек, коротко стриженный, гладко выбритый и совершенно далекий. Даже голос его кажется теперь чужим и незнакомым.

– Нравится? – Спрашивает Слава, поворачиваясь то одним боком, то другим.

– Э… да… – бормочу. – Только я, сколько ни уговаривала тебя постричься, ты не хотел, а тут…

– Здесь адски жарко! – Довольно восклицает он. – К тому же, Бонита учится на парикмахера и сделала это бесплатно. По-моему, у нее талант. Да?

– Бонита… – вздыхаю я, стараясь не забывать улыбаться.

– Да. Она милая. – Глаза Славы светятся. – Тебе бы понравилась.

– Даже не сомневаюсь…

– Точно тебе говорю, – кажется, он не расслышал сарказма в моей реплике.

– Как ты там устроился? – Провожу пальцем по экрану.

Жаль, нельзя провести так по его коже.

– Все замечательно! Сегодня иду первый раз в университет.

– Удачи тебе…

– Я и не переживаю. Бонита сказала, что главное для студентов по обмену – посещать все занятия. А пересдавать экзамены потом, в случае чего, можно будет аж трижды.

«Бонита. Бонита. Бонита». Улыбка сползает с моих губ. Становится жутко интересно глянуть, что там за девица.

– Как твои дела? Как Челси? – Интересуется мой парень.

Зачем-то вздрагиваю, как от испуга.

– А Степа не сказал тебе?

– Что? – Слава хмурится. – Мы с ним еще не виделись.

– Челси не приехала. Вместо нее здесь ее брат Джастин. – Говорю и жду какой-нибудь реакции, но Слава только зевает, глядя на наручные часы.

– Понятно. А так можно?

– Видимо, да…

– И как он?

Действительно… Чтобы такого о нем сказать?

– Не знаю… – Пожимаю плечами я. – Обычный.

– Ну, ты помогай ему с учебой, куда деваться. – Слава улыбается. – Заодно и английский подтянешь.

– Разумеется, – смущаюсь я, подпирая рукой подбородок.

– Как я уже по тебе скучаю! – Произносит он мечтательно.

И мне сразу становится та-а-ак хорошо… Вот он, мой Слава, который умеет одним взглядом успокоить, одним словом поднять настроение.

– И я по тебе… – мурлычу и вдруг осекаюсь, потому что совершенно отчетливо понимаю, что что-то за окном перекрывает теперь поток света с улицы.

Медленно поворачиваю голову и, как ошпаренная, подскакиваю на стуле. За стеклом, прямо на крыше веранды, проходящей под моими окнами, стоит Джастин в одних коротких шортиках… Мамочки, да он же просто в трусах! Недовольно хмурит брови, затем протягивает руку и стучит костяшками пальцев в стекло.

Тук, тук!

Судорожно поворачиваюсь к экрану. Слава улыбается. Поворачиваюсь направо – Джастин хмурится и требовательно стучит в окно. Слева – Слава, он уже заинтересовался тем, что такое у меня происходит. Справа – Джастин. В трусах. И его стук все настойчивее.

– Что там? – Спрашивает Слава, продолжая улыбаться.

Видимо, не замечает испуг в моих глазах. Я молчу. Но новый стук заставляет меня вздрогнуть. Джастин злится и беззвучно требует его впустить. Выхода нет. Послушно встаю, поворачиваю ручку окна и открываю створку.

Полуголый американец ловко подтягивается, забирается на мой подоконник, а затем, минуя стол, спрыгивает сразу на пол и, молча, выходит в дверь. Трясущимися руками закрываю окно. Испуганно поворачиваюсь к ноутбуку. Моя нижняя челюсть отвалилась и больше не собирается захлопываться, но ужас, написанный на лице Славы, заставляет меня всю пойти красными пятнами.

– Это. Еще. Что?! – Выкатив глаза, восклицает он.

8

Джастин

Если она думает, что это было смешно, то зря. Посмотрим, как она посмеется, если ее закрыть на крыше в одних трусах в такой ветреный день.

Сжимая и разжимая кулаки, топаю к себе в комнату. По телу разбегаются мурашки. Захожу и громко хлопаю дверью. Бросаю зажигалку на стол, беру спортивные штаны и только принимаюсь их натягивать, как в коридоре раздаются громкие и частые шажки. Топ-топ-топ-топ. А за ними сразу стук – бам-бам! И Зоуи, не утруждая себя правилами этикета, распахивает дверь в мою конуру.

– Что это все значит?! – Восклицает она, деловито упирая руки в бока.

Вижу, что мой внешний вид все еще смущает девчонку – щеки ее розовеют и наливаются красным.

Покачиваясь на одной ноге, натягиваю штанину и делаю вид, что не слышу. Пусть еще помучается. Месть от этого только слаще.

– Мне повторить вопрос? – Зоуи делает решительный шаг вперед.

Лучше бы ей не знать, что мой язык тоже может быть острее бритвы. Я ведь тоже зол. Даю малышке подойти ближе, еще ближе. Теперь мы с ней смотримся рядом как огромный сердитый лев и маленький взбешенный кролик. Хотя нет, с этим выражением лица она больше напоминает саблезубую белочку – опасное животное, того и гляди, вцепится в глотку своими острыми зубками.

Беру со стула футболку и неспешно натягиваю.

– Джастин! – Девчонка просто взбешена моим равнодушием. – Это что, вообще, такое?!

Ее руки тонкие и цепкие, они ложатся мне на грудь и легонько толкают. Но единственное, что я могу чувствовать – это их жар. Тепло каждого маленького пальчика. И силу, потому что меня вдруг поводит назад. Еле удерживаюсь на ногах и смотрю на нее ошарашенно.

Лицо Зоуи напряжено, оно едва не перекошено от гнева. Она смотрит на свои руки, которые только что толкнули меня и словно не может поверить в то, что сделала это.

– Ты… Ты… – бормочет она. – Ты такой…

– Что? – Спрашиваю, взъерошивая волосы всей пятерней.

– Какого черта сейчас… это было? – Зоуи поднимает руку и указывает в сторону своей комнаты. – Я разговаривала по видео-связи со своим парнем, а тут ты! В трусах! Ломишься в мое окно!

Слова про ее парня вдруг неприятно режут слух. Мне должно быть все равно, но что-то внутри вдруг начинает свербеть, заставляя сжимать челюсти до хруста в зубах.

– Ну, прости, – усмехаюсь, возвышаясь над ней сверху. – Если бы ты не закрыла мое окно, мне бы не пришлось разгуливать по крыше в одних трусах!

– Твое что? – Девчонка кажется удивленной. Смотрит теперь то на меня, то на створки окна за моей спиной.

– Ну… ты же меня закрыла, когда я был снаружи. Так?

– Я?! – Теперь она смотрит на меня без гнева. Без ненависти, без раздражения, просто задумчиво и слегка ошарашенно.

– Да. Ты. – Указываю на зажигалку, которая лежит на столе. – Я после душа вылез в окно, чтобы покурить, а ты пришла и закрыла его.

И тут уголки ее губ ползут вверх. Бросает взгляд на меня, затем в сторону окна и снова на меня.

– Мама спрашивала, где ты. Возможно, она зашла в комнату, не нашла тебя и решила повернуть ручку. Мы окна открытыми в такое время года не оставляем – холодно.

Зоуи видит мое вытянутое от смущения лицо и начинает беззвучно хихикать. Но уже через секунду прикусывает губу с досады:

– Мой парень Слава в ужасе… Что теперь будет?

У меня в памяти проплывает картинка с каким-то чуваком на экране ее ноутбука. Я даже не помню, как он выглядел, но теперь почему-то мне становится очень интересно.

– Объяснишь ему как-нибудь. – Развожу руками я и отворачиваюсь.

Меня такие мелочи мало волнуют.

– Как-нибудь… – Тихо повторяет она и тяжело вздыхает. Подходит к окну. – Кому, вообще, могло прийти в голову вылезать на крышу, чтобы покурить? Это же… – тщательно подбирает слова и, наконец, выдает – сумасшедшая вещь!

Обожаю ее английский.

– Пойдем, покажу. – Хватаю ее за руку и тащу к окну.

– Net! – Вскрикивает она по-русски, а затем переходит на привычный мне язык: – Нет, ни за что! Я… боюсь высоты…

Продолжаю тянуть ее за руку.

– А ты не смотри вниз. – Запрыгиваю на подоконник и помогаю ей подняться. Зоуи неохотно, но подчиняется. – Вот так. Идем, не бойся.

Осторожно спускаюсь на покрытую мягкой резиной под небольшим уклоном крышу. Чувствую, как дрожит девчонка. Мягко поддерживаю ее, когда она влезает на подоконник вслед за мной. Протягиваю обе руки, собираясь подхватить, но Зоуи не торопится – не доверяет мне. Держится одной рукой за раму, другой за подоконник, аккуратно свешивает вниз ногу.

– Я держу, не бойся.

Но на ней тонкое шелковое платьишко до колена, которое развевается на ветру. Она опасливо озирается по сторонам и придерживает подол. Читаю ее мысли – хочет скатиться вниз, чтобы спрыгнуть. Но так у нее возрастают шансы ободрать ее хорошенькую попку. Поэтому, не дожидаясь, когда она наделает глупостей, беру ее подмышки, поднимаю и крепко прижимаю к себе.

– Ой! – Срывается с ее губ, едва девчонка оказывается в невесомости в моих руках.

Ее сердечко стучит быстро и гулко, ощутимо пиная меня в ребра. Зрачки испуганно расширяются, тонкие светлые реснички хлопают в два раза быстрее обычного, а маленькие кулачки упираются в мою грудь. Вдохнув невольно приятный сладкий аромат, доносящийся от ее шеи, ставлю Зоуи на ноги. Теперь ее глаза, как два огромных блюдца – ей, и правда, страшно.

– Все хорошо, видишь. Посмотри. – Улыбаюсь.

Боже, до чего же она забавная. Маленькая трусишка!

Вцепилась пальцами в край моей футболки и застыла. Боится даже перевести взгляд с моего лица на что-то другое. Наконец, любопытство берет верх, и Зоуи оглядывается. Отсюда, с крыши, открывается прекрасный вид на район. Она должна была знать, ведь из ее окна видно примерно то же самое. Вот только здесь, где над крышей нависает огромная ветка яблони, еще уютнее – так и тянет присесть, чтобы полюбоваться приближающимися сумерками.

Здесь они, надо признаться, совсем другие, никак над океаном. Здесь вообще все другое: солнце, луна, закат, рассвет, небо. Даже Зоуи – она совершенно особенная. Правда, я еще не разобрался, почему. Но обязательно разберусь.

– Вот, – указываю на маленькую дощечку, уложенную на скате крыши рядом с яблоневой веткой. – Я нашел это здесь.

Мелкими шажками Зоуи приближается к этому импровизированному сиденью. Смотрит вверх, где край крыши нависает над этим сооружением, создавая козырек от дождя и ветра. Затем бросает взгляд на пепельницу, сделанную из старой консервной банки и прикрепленную гвоздем к стене. Внимательно все рассматривает с открытым от удивления ртом, и я понимаю, что она не знала об этом тайном месте ее брата.

Непостижимо.

Зоуи наклоняется, садится на доску, обхватывает колени и молча смотрит вдаль. Присаживаюсь рядом.

– Красивый вид, правда? – Выдаю.

– Да, – отвечает она на американский манер. Небрежно проглатывая окончание. И до меня доходит, что девчонка уже невольно копирует мое произношение. Какие-то два дня, а оно вон как – уже само у нее выходит.

– И удобно. – Продолжаю нести бред. – Не нужно спускаться на улицу, чтобы покурить.

– Угу. – Задумчиво кивает Зоуи. – Только вот я не знала, что Степа… бывал здесь.

Вытягиваю ноги и медленно вдыхаю прохладный вечерний воздух. Опять хочется курить.

– Неловко вышло с твоим парнем.

– Да. Очень. – Она поворачивается и долго смотрит на меня, а затем обхватывает свои предплечья руками, чтобы не мерзнуть. – Где ты был сегодня, Джастин?

Ее взгляд скользит по моему лицу и останавливается на разбитой губе.

– А почему в вашей стране никто не улыбается? – Спрашиваю я вместо ответа.

Зоя

Ну, если честно, этот вопрос совсем не удивителен. Я ожидала нечто подобное еще с того момента, как Челси рассказывала мне про small-talk: мало того, что американцы улыбаются всем подряд, так у них еще действует правило короткой светской беседы. Это когда ты приходишь в магазин, парикмахерскую, стоишь в очереди в какое-то учреждение и обмениваешься ничего не значащими, бессодержательными фразами со случайными людьми.

Разговоры о пустяках, о погоде, о своей семье – неотъемлемая часть этикета в Штатах и Старом Свете. Поболтать с незнакомыми людьми или кассиром в супермаркете – это проявление вежливости и учтивости. Даже если ты торопишься, даже если нет настроения – обменяться хотя бы парой дежурных фраз приходится.

Для моей страны – это, конечно, непривычно. И это еще мягко сказано. Одно дело, когда ты знаешь продавца в магазине возле дома, и совершенно другое – когда спрашиваешь у первого встречного кассира: «Хэй, привет, как дела? Не правда ли, сегодня ужасно холодно и ветрено?» Я даже представляю выражение лица, с каким на тебя посмотрят после этой фразы. Самое щедрое, на что ты можешь рассчитывать в ответ, это сдержанное: «угу».

И дело тут не в воспитании, а в менталитете.

– Понимаешь, – начинаю я, и меня все еще потряхивает после случившегося во время разговора со Славой. – Сначала это кажется грубостью… но, думаю, русские просто более искренни в своем отношении к другим людям. Мы не унылые, мы – серьезные. Нас часто настораживает, если человек улыбается без причины. – Разглаживаю складочки на платье и замираю, когда на мое запястье вдруг садится большая бабочка. Она наряжена в идеально белое одеяние с крупными черными пятнышками, а по краям крылышек, словно кто-то пеплом присыпал – тянется красивая черная окантовка. – Мы не улыбаемся, потому что так нужно или так принято. – Говорю с придыханием. – Если россиянин тебе улыбнулся, значит, он реально хорошо к тебе относится.

Я боюсь дышать. Не хочу, чтобы она улетала. Розовый закат, пробивающийся через ветви яблони, причудливо отражается в узорах ее тонких, хрупких крыльев. Моя рука заметно дрожит. Медленно поворачиваюсь к Джастину. Одними только глазами.

Он тоже смотрит. Завороженно, удивленно затаив дыхание. Его рот приоткрыт, черные ресницы колышутся, привлекая внимание к блестящим в лучах заката пытливым зрачкам. Когда парень громко сглатывает, его кадык дергается вверх-вниз, и это вызывает у меня улыбку, потому что я, кажется, впервые вижу его таким искренним. Ни морщинки на напряженном лице, ни самоуверенной ухмылки, ни злости в ярко-синих глазах. Изумление. Чистейшее, кристально прозрачное, открытое, будто и он сам сейчас распахнут душой наружу.

– Вот так? – Вдруг спрашивает он, переводя на меня взгляд.

– Что? – Хмурюсь я, вновь уставившись на подрагивающую крыльями на моей руке бабочку.

– Я про твою улыбку. – Шепчет он. – Это я ее заслужил? Или махаон?

Встряхиваю головой, потому что кожи на моем предплечье касается что-то горячее. Это его рука. Жар рождается где-то глубоко в груди и поднимается выше, ударяя краской в лицо, в шею и даже в уши. Смотрю, как бабочка готовится взлететь, и осторожно тяну ноздрями влажный прохладный воздух.

О, Боги… Джастин так близко, что я почти ощущаю запах геля для душа, исходящий от его кожи. Кедр и бергамот – видела сегодня тюбик на полочке в ванной.

– Махаон. – Говорю одними губами, и бабочка взлетает.

И как же я позабыла это название? Однажды в детстве бабушка в деревне показывала мне ее. «Что со мной? Почему я думаю о запахе какого-то постороннего парня, когда у меня есть мой Слава? Он далеко, но думает обо мне, скучает, ждет-не дождется, когда мы снова встретимся. А тут этот грубиян, его недвусмысленные намеки, губы идеальной формы… Боже, какие губы…»

– Значит, я еще не заслужил твоей улыбки? – Говорит Джастин, выхватывая меня из водоворота опасных мыслей. Мы оба следим за тем, как бабочка, плавно двигая крыльями, улетает прочь.

Поворачиваюсь и гляжу на него через плечо:

– Ты продефилировал перед моим парнем в одних трусах!

Мне дико страшно, что Слава не примет моих объяснений во всей этой ситуации, но я все равно улыбаюсь. Невозможно смотреть в лицо Джастину и сопротивляться его мальчишескому обаянию.

Он опускает голову в ладони, смеется и взбивает пальцами еще слегка влажные после душа волосы.

– Прости, прошу, прости. Куда мне было деваться?

И мы хихикаем вместе, как школьники. Будто и не было еще десять минут назад между нами злости, шока и взаимных претензий.

Я успокаиваюсь первой. Меня опять гложет чувство вины от того что, когда смотрю на этого парня, внутри просыпается что-то неправильное, порочное, неизведанное. Непреодолимое желание поцеловать его, и это нужно душить в себе на корню. И скорее.

– Джастин, – говорю едва слышно. – Расскажи мне, что с тобой случилось сегодня? Мы же… не враги друг другу. – Вижу его замешательство и тихонько вздыхаю. – Кто сделал это с тобой?

– Что именно? – Он на глазах превращается в ежика. Укрывается своей неприступностью и холодностью, точно колючками.

Прикусываю нижнюю губу, затем говорю:

– Я о твоем лице.

Джастин не отворачивается. Он долго сканирует меня взглядом, затем улыбается, словно думает о чем-то очень приятном.

– Это я играл в футбол. – Признается он, наконец, и улыбается все шире.

Пожимает плечами, давая понять, что ничего серьезного не случилось.

Но у меня уже все внутри неприятно холодит. Почему слово «футбол» в моей жизни всегда ассоциируется только с кровью, болью и жестокостью?

– Где? – Спрашиваю. – Где ты играл?

Я ему не верю. Мне не спокойно оттого, что он мне врет. Боится сказать, что его просто избили.

– Не знаю. – Закатывает глаза и снова улыбается. – Я куда-то забрел. Большой стадион, искусственное покрытие, трибуны…

Качаю головой. Выдумщик. Мужчинам всегда тяжело признаться, что они получили «люлей», а этот еще врет так складно да мечтательно улыбается. Точно все мозги ему отбили! Иначе, не стал бы потом в одних трусах по крышам бегать.

– Скажи мне правду, Джастин. – Прошу, заглядывая ему в глаза. – Кто тебя избил?

– Они меня не били. – Отмахивается. Теперь его взгляд снова серьезен. – Я просто пришел, увидел, как какие-то парни в форме играют, попросился с ними. Ну… и они поставили меня в ворота, устроили что-то вроде проверки на прочность…

Господи, да он сам не уверен!

– Они что, били по тебе мячом?! – Говорю я и тут же прокручиваю в мозгу, что сказала. У меня от ужаса слова в предложения не складываются.

– Да, но потом мы славно поиграли в футбол, так что все нормально.

Если бы я стояла, то сейчас тихонечко скатилась бы по стеночке. Мои коленки начинают трястись, руки сжимаются в кулаки.

– Кто они? Нужно выяснить, где это произошло, и позвонить в Полицию.

Теперь Джастин хлопает ресницами и в недоумении разглядывает меня.

– Вот уж нет. – Твердо говорит он.

– Еще хорошо, что ты не попал на… gang – Слово «банда» кажется мне единственно уместным в определении гопников, на которых мог нарваться этот сумасшедший. – Те бы на тебе живого места не оставили, ограбили бы. Тебя ведь не ограбили, нет?

Джастин смотрит на меня снисходительно. Он поджимает губы и странно лыбится, точно хочет пожалеть. Меня это жутко бесит. Переживаю за него, а ему все смешно!

– Все в порядке, Зоуи. – Хлопает меня по плечу, и это прикосновение обжигает, как горячие щипцы для завивки. – Мне никто не причинил вреда. Контактный спорт всегда будет жестоким. Не важно, где все происходит: в школьном дворе или в профессиональной лиге. Это я еще с детства уяснил.

У меня перед глазами проносятся кадры фильма про хоккеиста Харламова, где он стоит в воротах, а в него одна за другой с огромной скоростью летят тяжелые шайбы. Я вся сжимаюсь от страха, и эти картинки уходят, уступая место воспоминаниям, когда Степа возвращался домой с разбитым лицом и прятался у себя в комнате, чтобы отец ничего не заметил. А его руки… они были в крови… в чужой крови…

– Это ужасно. Отвратительно. – Трясусь я. – То, как люди обращаются друг с другом. И то, чем они это оправдывают.

Джастин смотрит на меня с интересом.

– Зоуи, а что такое «amerikos»?

– Они называли тебя так? – Вспыхиваю я.

– Да.

– Это значит… американец… – Убираю волосы за уши. – В несколько обидном смысле. Совсем немного, но так и есть. Не знаю… как если бы они сказали «янки» или что-то вроде того. И обидно, и вроде нет.

А сама прокручиваю в голове другие оскорбительные словечки, которые слышала за свою жизнь, и проглатываю их, так как вслух точно никогда не смогу сказать.

– Ты думаешь, все из-за моей национальной принадлежности? – Удивительно, но в его лице нет злобы или печали, он просто интересуется.

– Думаю, что нет. – Тяжело вздыхаю. – У агрессии нет национальности. Они бы так вели себя с любым чужаком. Или даже с любым из своих…

– Зоуи, а что такое «muzhik»?

– Мужик? – Мои брови лезут на лоб.

– Muzhi-i-i-ik, – старательно тянет Джастин, подражая кому-то.

Я снова улыбаюсь, ведь он говорит это почти без акцента, так басовито и по-деловому.

– Этокак… ma-a-a-a-an по-вашему, – предполагаю я. – Настоящий мужчина.

Однажды слышала в каком-то фильме, как они произносят это «ma-a-an» – совсем как мы.

– Оу, – задумчиво выдает он.

– А что такое «sinok»?

Я на секунду теряюсь, пытаясь разгадать, о чем он говорит.

– «С… сынок»?

– Да, – кивает американец, – твой отец так говорит мне.

– Ааа… – Довольно хмыкаю. – Ну, это он тебя сыном называет.

– Оу… – Джастин что-то обдумывает, глядя вдаль.

– А почему твой отец отправил тебя сюда? – Спрашиваю прямо в лоб.

Он так тихо и медленно выдыхает, что я вся покрываюсь мурашками. Мне хочется дотронуться до него и снова почувствовать тепло его рук, но приходится в который раз напоминать себе, что мне это не нужно. Нет, ни в коем случае. Не нужно.

Но мое тело со мной несогласно. Близость этого парня греет меня, заставляя забывать о ветре, влажной прохладе и высоте крыши. А сердце бьется все быстрее и быстрее.

– Потому что… – Джастин смотрит на меня, словно не решаясь, стоит ли делиться этим со мной. – Потому что…

– Если не хочешь, не говори.

Он сжимает и разжимает кулаки, сопит, будто трудно дышать.

– Ему нужно все контролировать. – Произносит, наконец. – Моему отцу. – Тяжело вздыхает. – У меня не было особых успехов в бейсболе. Мне никогда не нравилось, понимаешь? Но он заставлял меня снова и снова. Нужно продолжать традиции, нужно реализовывать его амбиции. И слышать ничего не хотел о том, чтобы я ушел оттуда. Подсуетился насчет контракта, все организовал. А мне оставалось только делать вид, что это – моя мечта. Но я не смог… Не смог…

– И что ты сделал?

– Год назад я случайно попал на тренировку нашей студенческой команды по soccer – это ваш, европейский футбол. Мне понравилось, и передо мной встал выбор, как поступить. Отец и слышать ничего не захотел про это. Тогда я стал заниматься и футболом, и бейсболом одновременно. Конечно, долго утаивать это не удалось: о моей усталости и постоянных пропусках занятий быстро доложили родителям. Папа угрожал, но я сделал ему наперекор – бросил бейсбол официально.

– А он?

Джастин уперся локтями в колени и принялся массировать виски.

– Он взбесился. Устроил все так, чтобы меня выгнали из футбольной команды, поставил мне ультиматум. Когда я отказался возвращаться, он рвал и метал. Мне казалось, что отец перебесится, и все встанет на свои места, но вышло по-другому. Сутки он молчал, а затем взял мои документы и оформил в программу по обмену вместо сестры. Хотел проучить, сказал, что я не проживу без его денег, что никуда не пробьюсь, что должен «хлебнуть горя» и одуматься.

– И вот ты здесь… – Сглатываю я.

– Да. – Кивает Джастин, оглядывая округу через ветви яблони. – Мне стыдно, но я подчинился. Испугался его. И теперь… просто запутался… Ненавижу себя.

– За что?

Мне приятно все это слышать, хотя бы уже потому, что русские мужчины, в отличие от американцев, обычно не признаются так легко в своих слабостях и неудачах, а этот парень пересиливает себя и делится сейчас самыми тяжелыми переживаниями со мной.

– За то, что столько сопротивлялся ему, чтобы потом… просто сдаться. За то, что хочу обратно, но не знаю, зачем. Просить у него прощения? Никогда. Вернуться в бейсбол? Не хочу. Попытаться вернуться в soccer? Да он ведь заплатил, чтобы меня вышвырнули оттуда! Я даже сам не знаю, что мне делать, если вернусь! Я же просто… в ловушке. Понимаешь? В ловушке!

Набираюсь смелости и кладу свою ладонь на его предплечье. Мышцы у него под футболкой твердые, будто камень, и у меня на секунду перехватывает дыхание.

– Ты просто запутался, Джастин. Чувствуешь, что нужно что-то делать, но не знаешь, что именно. Позволь тебе помочь?

Опускаю руку.

– Вроде того. Запутался. – Он поворачивается и смотрит на меня недоверчиво, настороженно.

– Я могла бы сказать, что в нашей стране у тебя больше шансов добиться чего-то, но это не так. Здесь тоже все решают деньги. Мальчишки идут заниматься в футбольную – они все равны, но в итоге, спустя несколько лет, играют именно те, чьи родители готовы платить за это тренеру. Заплатил – играешь, нет – сидишь на скамье запасных. Исключения есть, но и они закономерны: если видно, что парень экстраординарный, новый Месси или что-то вроде того, тогда он играет в команде, но и то только потому, что в нем видят потенциал и надеются продать потом подороже. От этого футбол в стране не развивается.

Он смотрит на меня, открыв рот. Я виновато улыбаюсь.

– А что если ты примешь эти полгода просто как… перерыв? – Продолжаю, вздохнув. – Понимаю, что для спортсменов это подобно смерти, но мы могли бы что-то придумать… У нас в группе есть парень, отец которого может устроить тебя в местную команду, чтобы тренироваться вместе с футболистами… Ты поживешь, подумаешь о своей жизни… Вдруг тебе здесь понравится? Я могла бы помочь тебе освоиться…

Джастин обхватывает голову руками и выдыхает так шумно, что мне становится неловко. Это действительно бред – то, о чем я сейчас ему толкую.

Мы молчим. Я не готова навязываться, он продолжает все взвешивать. Мы оба понимаем, что это не самое лучшее решение для него, но хотя бы какое-то. Пусть временное.

– Я никогда не выучу ваш язык, – говорит он, наконец, со скрипом сжимая зубы.

А я почему-то ликую. Он ведь не сказал «нет»? Не сказал!

– Но ты ведь можешь попробовать…

Джастин хмурится, нервно чешет лоб, прячет руки в карманы штанов, затем достает их и сильно хлопает себя по щекам. От этого треска я даже вздрагиваю.

– Я не смогу. – Он истерически смеется. – Зачем мне все это? Боже, ну, что за…

– Сможешь. – Моя ладонь снова на его предплечье.

Не навязывайся. Не навязывайся. Перестань.

Американец замирает, уставившись на мои пальцы. Смущенно отдергиваю руку.

– Это сумасшествие… – Шепчет он, облизывая разбитую губу и качая головой.

– У тебя получится. – Настаиваю я, переводя взгляд на яблоню.

– Почему ты так думаешь?

– Ты – упрямый. – Улыбаюсь.

– Во что же я вляпался…

В неприятности. В Россию. В меня, в конце концов.

– Русский язык не такой уж сложный. – Говорю.

Вру, вру, вру. Но пусть он узнает об этом потом, не сейчас.

– Не знаю, Зоуи…

Прокашливаюсь, выпрямляюсь и строго смотрю на него.

– Начнем, пожалуй, с самого главного.

Джастин обреченно выдыхает и жалобно ноет:

– И с чего?

– Зоя. Меня зовут Зо-Я. – Произношу делано-учительским тоном.

Ему нравится. В синих глазах пляшут хитрые чертики.

– Зо…у… – набирает в легкие больше воздуха и выдыхает: – я. Зо-я.

Облегченно выдыхаю.

– Прекрасно.

И по спине снова бегут ошалелые мурашки.

Мы улыбаемся друг другу в вечерних сумерках, почти как старинные приятели, но в этот момент вдруг слева слышится отчетливый щелчок, и свет в комнате Джастина гаснет. Мы переглядываемся.

Мама иногда тоже бывает очень упрямой: она только что снова выключила свет и закрыла окно в комнате Степы.

9

Джастин

– Черт! – Ругаемся мы шепотом, синхронно и сразу на двух языках.

Я понимаю это по тому, как она вдруг смотрит на меня удивленно и ошарашенно, а затем пытается унять улыбку, так и лезущую на лицо.

– Одновременно, – говорит Зоя, поджимая губы, и вскакивает.

Уже достаточно темно, и мне не видно, покраснела ли она. Хотя и так знаю – конечно. Эта ее особенность, краснеть через каждые пять минут, ужасно милая и забавная, а еще почему-то заводит меня не на шутку.

– Blin! – Выдает девчонка, прислонив ладони к стеклу.

Мне плевать, что окно снова закрылось. В душе я рад, как глупый мальчишка, потому что мы с ней теперь наедине на этой крыше, и никто не может мне помешать пялиться на развевающийся на ветру подол ее платья. Мне отчего-то совершенно плевать на все. На Фло с ее попытками всё «уладить», на отца, пытающегося доказать всему миру, что он самый крутой, на то, что мои мечты вдруг в одночасье разбились. Плевать на весь мир, который больше не существует и стал для меня невидимым.

Потому что я спятил.

И это совершенно очевидно. Просто спятил. У меня нет ни прошлого, ни будущего. Стою на краю этой крыши, как на краю собственной жизни, и ныряю в неизвестность. Я только что сам согласился на сумасшествие. На то, что никогда не планировал, и то, отчего готов был отпинываться и руками, и ногами, и всем телом сразу.

Потому что она мне предложила, а я так засмотрелся на ее голубые глаза, что не смог отказаться. Все слушал, как она произносит мое имя – тихо, шепотом, будто катает его, как леденец, на своем языке, и хотел слышать его из её уст еще и еще.

Точно, идиот. Говорю вам.

Идиот, которому все равно, что мы оказались заперты на крыше. Ведь главное – вдвоем. И у меня теперь есть абсолютно законный повод находиться рядом, стоять к ней плечом к плечу и чувствовать, как внутри тела взрываются огненные фейерверки, стоит лишь нам соприкоснуться нечаянно руками.

Я схожу с ума. У меня еще никогда такого не было. Что это?

– Что еще за «blin»? – Спрашиваю, наклоняясь и тоже прислоняя ладони к стеклу.

Зоя печально опускает плечи – окно действительно закрыто.

– Трудно объяснить. – Говорит она, закусывая губу. Убирает руки. – Это как черт, только съедобное… – И прячет лицо в ладонях, сквозь которые тут же слышится ее стон. – Что я говорю? Blin!

– Blin… – Повторяю я, выпрямляясь. – Мне нравится это слово. Blin. Blin.

Осторожно двигаюсь вдоль крыши, то и дело поглядывая вниз. Похоже, придется нам звать кого-нибудь на помощь.

– Есть у нас такое блюдо. – Слышится тоненький голосок Зои. – Вроде ваших панкейков. Тоненькие, круглые лепешки. Сладкие. – Слышно, как она злится сама на себя за то, что не может подобрать нужных слов. – И когда мы ругаемся, тоже говорим blin. Господи, да я даже не знаю, почему!

– Blin. – Улыбаюсь я. Встаю на колени и свешиваю голову вниз, чтобы отыскать что-то подходящее, чтобы спуститься. – А как сказать «черт»?

– «Ch’ort» – Отзывается Зоя.

Пытаюсь повторить и слышу, как она хихикает.

– Что? – Выпрямляюсь.

– Ничего, – мотает головой девчонка, пытаясь выглядеть серьезной. – И что нам теперь делать?

– Я, кажется, нашел кое-что. – Ложусь на живот, подтягиваюсь к краю и проверяю рукой на прочность старую деревянную лестницу, прислоненную к стене. Внизу, под нами, на первом этаже горит свет. – Можно попробовать спуститься.

За моей спиной раздается ворчанье. Зоя уже подползла к краю, сидит рядом и боится взглянуть вниз.

– Что? – Усмехаюсь. – Если хочешь, можем спуститься по дереву.

– Под нами кухня. – Ее голос хрипнет от волнения. – Мама нас увидит.

– И? Она будет недовольна?

– Хм… Даже не знаю. – Глаза Зои распахиваются, когда она видит, что я спускаю вниз ноги. – Ей будет интересно, чем мы здесь занимались.

– А мы делали что-то плохое?

– Вроде нет. Если не считать, что ты… курил.

– У вас что, не курят? – Ставлю ногу на верхнюю ступеньку, осторожно переношу на нее вес всего тела. Та скрипит, но выдерживает.

– Не все. – Она комкает подол платья, глядя, как я, спускаясь вниз, исчезаю в темноте. – И точно не при родителях.

– Хочешь сказать, твой отец не знал, что твой брат тусуется на крыше? У него ведь даже пепельница здесь к стене привернута.

– Я вот не знала… – Голос Зои кажется печальным, и мне приходится задержаться, чтобы попытаться выхватить из темноты черты ее лица. Так и есть – уголки рта опущены вниз, лоб нахмурен. – Видимо, у нас не самые лучшие отношения с братом.

– Бывает. – Говорю, невольно вспоминая о Челси, и делаю еще пару шагов вниз.

– А разве спортсмены курят? – Пищит она, выглядывая с края крыши.

И дрожит, как заяц, боясь высоты.

– Бывает. – Хмуро повторяю я.

Те сигареты, что были у меня с собой, когда я сюда приехал, достались мне от Фло. Помню, выхватил пачку у нее из рук, когда она в очередной раз хотела закурить, чтобы не отвечать мне и избежать неприятных объяснений. Та так и лежала в кармане, а обнаружил я ее только несколько дней назад. Тогда и закурил впервые. Можно сказать, с горя.

– Это же вредно. – Зудит Зоя с крыши полушепотом. – Как ты бегаешь тогда на поле?

– Нормально. – Спрыгиваю в траву как раз в тот момент, когда в окошке света хозяйка дома подходит к плите.

– Но ведь футболисту за время игры приходится делать столько… – она задумывается, – толчков? Ээ… тяги? Всплесков? Буксир?

– Рывков? – Подсказываю я шепотом.

– Да. – Выдыхает она смущенно.

И я вижу, как мелькают в темноте на крыше пряди ее светлых волос.

– И эта женщина еще собирается учить меня своему языку… – Пытаюсь ее подколоть.

– Да, придется туго… – соглашается Зоя, вздыхая.

– Жёстко? – Усмехаюсь я.

– Плотно? – Не сдается она.

– Сильно?

– Тяжело! – Это слово срывается с ее губ почти победоносно.

– Оу, да мы начинаем понимать друг друга! Нужно это отпраздновать. – Обхватываю обеими руками лестницу и шепчу: – А теперь слезай.

– Что?! – Ее глазищи делаются такими огромными от ужаса, что мне даже отсюда виден их блеск.

– Слезай, говорю!

– Ни за что… – шепчет.

Так можно препираться сколько угодно, но вот ее мама за окном уже поглядывает на часы.

– Быстрее!

– Нет, иди, поднимись и открой мне дверь! – Просит Зоя.

– Нет. – Улыбаюсь я. – Сейчас зайду, сяду за стол, а тебя оставлю здесь.

– Не-е-ет. – Не может поверить девчонка.

– Не будь трусишкой, Зо-я, слезай.

Она рычит. Натурально! Рычит, изрыгает какие-то русские ругательства и, громко копошась, спускает ноги вниз.

– Давай, детка! – Подбадриваю я.

Но в ответ Зоя снова ворчит. Встает на ступеньку, спускается ниже, вцепляется руками в лестницу и что-то говорит по-русски. Кажется, это проклятья. Она проклинает меня, всю мою семью, мою страну, затем весь мир. Похоже, с ее подачи нас ждет апокалипсис!

– Еще немного, еще. Ты молодец!

Припадаю к лестнице всем телом и смотрю вверх. Розовенькие. Ммм, как же это по-девчачьи. Так мило…

– Эй, куда ты смотришь?! – Восклицает вдруг она, остановившись.

– Кто? Я? – Прочищаю горло. Мне бы сейчас и холодный душ не помешал, если честно. – Беспокоюсь, как бы ты не упала, детка.

Когда остается всего две ступеньки, Зоя спрыгивает вниз. Ее мягкие тапочки тонут в траве, а маленькие цепкие кулачки ударяют мне в грудь.

– И не зови меня деткой, понял?

Отступаю назад.

«Розовенькие. Они розовенькие. – Стучит в висках и разносится жаром по всему телу. – Интересно, а бюстгальтер у нее такого же цвета?»

Не успеваю ничего сказать, как Зоя обходит меня и, яростно топая, направляется к входной двери. Едва поспеваю следом.

– Научишь меня грязным русским словечкам? – Спрашиваю ехидно, почти касаясь губами ее уха.

Зоя отпрыгивает и активно трёт ухо плечом – ей щекотно.

– Чего? – Морщится, будто лимон проглотила.

Играю бровями.

– Ну, ты так ругалась, я даже завелся…

Ее лицо вытягивается от удивления, рот приоткрывается.

– Я молитву читала! – Несколько слов по-русски, затем: – Чтобы не упасть и не сломать себе руки и ноги!

– Правда? – Хмыкаю, когда она тихонько приоткрывает входную дверь.

– Да! – Шепчет она и приставляет палец к губам. – Детка… Blin…

И, качая головой, входит в дом. Стараясь не шуметь, следую за ней. Из гостиной доносится звук телевизора. На диване уже восседает ее отец, и отсюда хорошо видна его начинающая лысеть макушка.

– Представляю тогда, как ты ругаешься… – Мечтательно произношу я.

Зоя бросает на меня уничтожающий взгляд и шумно выдыхает. Затем мы крадемся, как два вора, по направлению к лестнице. Ступаем осторожно и тихо. Но что нужно признать однозначно – нам весело. Обоим. Когда мы оказываемся за спиной у ее отца, за диваном, беру девчонку за локоть и резко разворачиваю к себе.

Она замирает и таращится на меня. Шикает беззвучно и угрожает одними глазами, но мне так смешно, что я еле сдерживаюсь.

– Что? – Спрашивает Зоя, разыгрывая передо мной целую пантомиму.

И я тоже все время спрашиваю себя об этом. Что? Что я делаю здесь на самом деле. Почему мне больше не хочется уезжать? Почему нравится все, что здесь вижу? А особенно – она.

Приказываю своему мозгу заткнуться, но все бесполезно. Мысли опять предательски крутятся вокруг ее простенького личика и тонкой, хрупкой фигурки.

– Вот что. – Достаю запутавшийся в светлых девичьих волосах яблоневый листочек и протягиваю ей на ладони.

Зоя пожирает меня взглядом. Уставилась, как на умалишенного, и плотно смыкает губы, чтобы не рассмеяться. Или не психануть. Не знаю.

Она медленно протягивает руку, чтобы взять желтоватый листик с моей руки, а я тотчас перестаю дышать. Сердце в груди толкается так, будто ощущает сильный прилив адреналина.

И в эту секунду слышится радостный возглас ее мамы. Она нас увидела. Мы вздрагиваем, и я быстро прячу находку в карман штанов.

– Мама рада, что мы, наконец, спустились к ужину. – Переводит Зоя, прячет глаза и кивает в сторону кухни. – Пойдем.

– Привет, как дела? – По привычке говорю я ее родителям, на ходу поправляя растрепавшиеся на ветру волосы.

Догадываюсь, что нас приглашают за стол. Отец Зои здоровается со мной за руку и тоже следует на кухню. Мы, молча, моем руки и затем садимся за стол. Они все втроем что-то оживленно обсуждают. Мне остается только догадываться, что именно.

– Им интересно, что же такое произошло с твоим лицом. – Поясняет Зоя, отчаянно стараясь сохранять спокойствие.

Ее руки до сих пор в мурашках с прохладного вечернего воздуха.

– Ну, расскажи. – Пожимаю плечами.

Родители переглядываются и качают головами, а мой личный переводчик долго что-то им объясняет. Немного поохав, мама Зои успокаивается и накладывает мне в тарелку какие-то кусочки теста, которые, надо признаться, приятно пахнут. Даже догадываюсь, что это.

– Pel’meni, – гордо провозглашает отец семейства.

Послушно киваю и втягиваю носом поднимающийся от блюда пар. Пахнет мясом. Вкусно. И, конечно же, ко мне подвигают тарелку с хлебом. Видимо, здесь так принято – все есть с хлебом. Хозяин дома, внимательно глядя на меня и активно жестикулируя, что-то говорит.

– Папа спрашивает, как прошел твой первый день в университете, – вздыхает Зоя.

Она не на шутку раскраснелась.

– Ну, так скажи, что я там не был.

– Эм… О’кей. – Соглашается.

Девчонка берет вилку и с улыбкой что-то им рассказывает. Ее родители довольно кивают и дружно подвигают мне емкости с соусами. Мама Зои, широко улыбаясь, на своем примере показывает, как именно нужно правильно макать в них горячие pel’meni.

– О’k, pel’meni, – повторяю я и беру вилку.

Хозяева дома чуть ли в ладоши не хлопают, слыша, как я это сказал. Примерный мальчик, ничего не скажешь. Все рады.

Замахиваюсь столовым прибором над тарелкой и вдруг застываю. Меня осеняет. Смотрю на Зою, которая следит за каждым моим движением, и тихо произношу:

– Ты не сказала им, что я не был на занятиях, да?

– Da. – Хитро улыбается она, помахивая вилкой а-ля «ну, же, смелее, пробуй». – Вот выучишь русский и сам расскажешь. – Протыкает самый толстенький кусочек теста с мясом, хмыкает. – Если сможешь, конечно.

Я бы злобно прищурился, да на меня все еще пристально смотрят ее родители. Не хочу их расстраивать. Поэтому натягиваю улыбочку и насаживаю на вилку pel’meni.

– Сомневаешься, значит? – Спрашиваю, не глядя в сторону Зои.

– О, да. – Звучит в ответ.

Макаю в соус. В один, затем сразу в другой.

«Она думает, что мне слабо»

– Вызов принят. – Говорю и отправляю блюдо в рот.

Глаза на лоб лезут – такое оно горячее. Выдыхаю пламя, как огнедышащий дракон, и утираю выступившие слезы. Русские громко перешептываются, и мама виновато подает мне стакан питьевой воды.

– Спасибо, мэм.

Прожевываю, глотаю, запиваю, беру еще одно. Делаю в этом странном комочке из теста дырочку зубами и выпускаю наружу бульон. Дую и затем уже кладу в рот и жую.

– Мммм… – Прикрываю веки и признаюсь: – Вкусно…

– Vkusna. – Подсказывает Зоя.

Неумело повторяю за ней русское слово, и на меня вдруг обрушивается чуть ли не шквал аплодисментов. Удивленно хлопаю глазами – в последний раз кто-то так радовался моим успехам, когда я научился ходить на горшок.

10

Зоя

Родители слишком бурно реагируют на любое движение Джастина, но плюс в том, что они не переигрывают – действуют искренне, ведь этот парень почему-то реально им нравится. Хорошо хоть их устроило объяснение, что он разбил лицо, навернувшись со скейта. Не представляю, как кудахтала бы мама, узнай она, что над ним издевались незнакомцы в первый же день пребывания в чужой стране.

– Дочь, скажи ему, что пельмени – это ерунда. – Отец отламывает большой кусок хлеба. – Другое дело – уха! Да на природе, на костре, в котелке!

Пельмень застревает у меня в горле. «Нет, папа, только не это. Не сейчас».

– Чем тебе пельмени не угодили? – Морщится мама.

– Я возьму парня с собой на рыбалку. – Отец гордо ударяет кулаком по столу, хлеб выпрыгивает из его пальцев и, прокатившись по столу, ныряет в чашку с соусом.

– Не-е-ет, – умоляет мама. Она устало откладывает вилку в сторону.

Джастина здесь никто даже не спрашивает. Парень еще не знает, что ему грозит опасность – он преспокойно жует свой ужин.

– Переводи, дочка, переводи! – Отец не на шутку заводится. – Поедем с ним на природу, наловим рыбы, сварим. – Выбрасывает вперед руку с выпяченным вверх большим пальцем. – Во будет!

– Ээээ… – Теряюсь я.

– Какая рыбалка, Миша? – Терпение мамы лопается. – Ты с рыбалки сам возвращаешься никакусенький, да еще и без рыбы! Этим летом, вообще, сапог потерял…

– С рыбой! – Не унимается папа. – Вспомни того сома в прошлом году. На семь килограмм вытянул, еле в ванной поместился.

– Ага. Скажи еще, что это ты его поймал.

– Ну, так привезли его ко мне домой? Да. Значит, я. – Отец поворачивается к Джастину. – Сом, знаешь, какой наваристый был? Жирный, вкусный! – Затем ко мне. – Ты не молчи, доча, переводи.

– Напоите мне парня до поросячьего визга, будет возле палатки валяться, даже удочек не увидит. Знаю я вашу рыбалку! Рыбу из магазина привозите, чтобы не позориться.

Папа темнеет – задето его самолюбие.

– Знает она! Ты меня перед иностранным гостем пьяницей не выставляй.

– Да я твоих удочек сто лет не видела, – усмехается мама. – Они у тебя, вообще, есть? Нет?

– Удочки мои в гараже все лежат. Что их таскать-то домой?

– В твоем гараже сам черт ногу сломит, тащишь туда всякий хлам и складируешь.

Джастин оживает: он услышал знакомое слово – «черт». Кажется, до него доходит, что за милым перебрасыванием фразами кроется настоящая перепалка.

– Да дай ты мне пацана приобщить к мужскому делу! – Папины брови сходятся на переносице.

Мне уже совсем не по себе.

Мама тоже не собирается сдаваться:

– Сына уже приобщил! Хватит. Бежит теперь от тебя с твоими рыбалками, как от огня.

– Пф! – Отец и здесь не теряется. – Степка наш в твою породу, в бабскую. А тут сразу видно – мужик. – Указывает в сторону Джастина. – Первый день в России, а уже по морде получил!

– Папа… – Сглатываю я, растерянно втягивая голову в плечи.

– А что? Будешь мне и дальше сказки рассказывать про скейт? Да его покатушки бы в двадцати метрах от дома закончились, до магазина по нашим дорогам не доехал бы.

– Миша… – Мама обмахивается салфеткой и виновато улыбается, косясь на американца. – Ты чего такое говоришь?

– В чем дело? – Аккуратно интересуется Джастин.

– Папа собирается взять тебя на рыбалку… – поясняю.

– Оу, круто. – Он мотает головой. – Мой папа только в офисе сидит. Да иногда в гольф играет. Рыбалка интереснее.

– Видишь? – Улыбается отец. – Он рад. Молодец, сынок. Тебе у нас понравится. Мы с тобой еще на охоту съездим – вот это точно самое мужское занятие, которое только бывает. – Мечет в мою сторону хитрый взгляд. – Давай, зайка, переводи.

– И на охоту… – добавляю я по-английски.

Лицо Джастина оживляется.

– Видел, как наш президент Путин на медведе скачет? – Папа гордо выпячивает грудь. – Вот, мы с тобой также будем.

Мама отчаянно фейспалмит. Зарывается лицом в ладони и качает головой.

– Охотник хренов, – теперь она смеется, – да у тебя ведь даже ружья нет!

– Эх, Людка, – он смотрит на нее по-отечески снисходительно. – В охоте же не ружье важно, а состояние души.

– Да. – Мама поджимает губы. – Толик твой сходил уже на охоту. Завалил лося, теперь до конца жизни будет штраф выплачивать.

Отец надувается, как мяч для фитнеса.

– Это не он. Это мы все завалили. Коллективно. Просто он мужик – взял на себя всю ответственность, иначе бы мы как организованная браконьерская группировка пошли под суд.

– Мужик, мужик… тьфуй. – Злится мама, возвращаясь к ужину.

– Заблажила… – Закатывает глаза папа.

Я сгораю от стыда. Прямо чувствую, как на мне сейчас вспыхнет платье.

– А на футбол он меня не хочет с собой взять? – Интересуется Джастин, как будто ни в чем не бывало.

– Что? Что он сказал? – Оживляется отец.

– На футбол с тобой просится. – Вздыхаю я.

Лицо папы сияет, как у кота, который только что налакался сметаны.

– С удовольствием! Сыно-о-ок, как раз сезон начинается!

– Знаем мы ваш футбол… пиво, семечки… – начинает мама и, видя угрожающий папин взгляд, тут же прикусывает язык.

– Вообще-то, они любят друг друга, – говорю я, опуская взгляд в тарелку. – Вроде…

Джастин кивает, и дальше мы едим молча.

Когда ужин подходит к концу, американец помогает нам с мамой убрать посуду со стола.

– Почему вы не пользуетесь? – Удивленно интересуется он у нее, указывая на посудомоечную машину.

Я в замешательстве, но перевожу вопрос. Мама смотрит на Джастина так, словно он сморозил какую-то глупость.

– Потому что я вымою посуду лучше. – Отвечает она и включает в раковине воду.

А что, все очевидно. И даже логика присутствует. Перевожу ее ответ американцу, и того, кажется, тоже он устраивает. Поблагодарив маму еще раз, парень поднимается к себе.

Я тоже иду в свою комнату. Со страхом открываю ноутбук и пытаюсь дозвониться Славе. Он не отвечает – ничего удивительного, я бы тоже обиделась. Пишу длинное письмо, отправляю и всю ночь ворочаюсь в постели, то проваливаясь в сон, то снова просыпаясь. Вот только снится мне не мой парень, а крыша в вечерних сумерках, розовый закат, желтоватые листочки яблони и нечаянные прикосновения рук Джастина к моей коже.

* * *

Когда утром я иду в ванную, в комнате гостя тихо. Принимаю душ, одеваюсь, снова возвращаюсь к его двери. Набираюсь смелости и стучусь, чтобы сказать, что нам пора на учебу, но никто мне не отвечает. Открываю дверь – пусто. Американца уже нет. Тогда я спускаюсь вниз и замираю на последней ступеньке.

Происходящее на кухне кажется идиллией. Джастин сидит на стуле, перед ним стоит большая тарелка с блинами. Рядом – чашки со сгущенкой и вареньем. Выключив плиту, мама поворачивается к американцу и показывает, как нужно скатать блин в трубочку или сложить треугольником, а потом макнуть в одну из чашек.

– Нравится? – Спрашивает мама, нажимая костяшкой пальца на экран планшета.

– Do you like it? – Отзывается электронным голосом онлайн-переводчик.

– О, да. – Кивает Джастин, прожевав кусочек, а затем (держите меня, семеро) говорит: – Спа-сы-ба!

Мама чуть не подпрыгивает на месте от радости. Пишет что-то в планшете, читает внимательно, а затем выдает:

– Ай эм вери хэппи!

Парень, сворачивая очередной блин, улыбается ей.

Круто.

А меня мучает только одна мысль: нужно научить его проговаривать букву «р». А маму – отучить.

– Всем привет, – говорю, тихо входя на кухню.

Оба смотрят на меня.

– Привет, – отзывается мама.

– Привет, – вторит на английском Джастин.

Беру чайник, кружки, расставляю их на столе, кидаю внутрь чайные пакетики и завариваю кипятком.

– А теперь на русском, пожалуйста. – Улыбаюсь, не глядя парню в лицо.

Он не обижается. Усмехнувшись, пытается произнести:

– П… Пуи… При… – С буквой «р» ему еще долго не удастся справиться, зуб даю. – При-вэт.

– При-вет. – Подсказывает мама. – Приии-вет.

Я довольна. Еще минут двадцать мы пьем чай с блинами, пытаясь научить его произносить «привет», «спасибо» и «хорошо», хотя следовало бы начать со всемогущей фразы «извините, я не говорю по-русски». Но легкие пути ведь не для нас.

* * *

– Давай пройдемся пешком, Зоу… – спотыкается Джастин, желая, видимо, по привычке исковеркать мое имя и тут же исправляется: – Зоя.

– Пешком? – Переспрашиваю, надевая обувь в прихожей.

Сегодня на мне джинсы, свитер и тонкий плащ – на улице прохладно.

– Да. – Отзывается парень уже с крыльца и, поежившись, застегивает толстовку под самое горло. – Ты говорила, что здесь недалеко.

– Хорошо. – Пожимаю плечами, беру сумку и выхожу за ним следом.

– Наконец-то собрались! – Усмехается папа.

Они с мамой уже ждут нас в машине.

– Пап, мы сами дойдем. – Говорю, бросая взгляд на американца. – Джастин хочет прогуляться.

Тот в подтверждение моих слов отчаянно кивает.

– Правильно. – Соглашается отец. – Пусть посмотрит достопримечательности.

– Хорошего дня! – Желает мама.

И они, помахав на прощание рукой, отъезжают от дома.

Надо признаться, без них мне как-то неловко в обществе Джастина. После вчерашнего разговора он кажется более расслабленным, будто решил открыться мне, довериться или что-то вроде того. А, может, у него просто нет выхода, и нет никого, кто был бы рядом, мог помочь ему освоиться на новом месте и хоть как-то пережить предстоящие несколько месяцев.

Указываю направление, и мы начинаем движение в сторону университета. Я – по бордюру, он – рядом, слева, спрятав руки в карманы и задумчиво водя глазами по каждому из стоящих в ряд домов. Идет, стараясь пнуть носком кроссовка каждый попадающийся по пути опавший с дерева листочек – ну, точно мальчишка!

– Ты поговорила со своим бойфрендом? – Спрашивает он, наконец, после недолгого молчания.

Моя жизнерадостность моментально улетучивается. Кажется, что серые тучи, проплывающие над городом, улеглись мне на плечи и давят, давят.

– Нет. – Отвечаю ему по-русски.

За завтраком мы договорились о том, что таким образом будем пополнять его словарный запас. Пусть привыкает.

– Нет. – Категорично и жестко повторяет он. Его все еще беспокоит, что наш язык звучит достаточно твердо и строго. Затем добавляет: – Да, я бы на его месте вообще с ума сошел. Такой красавчик, атлетически сложенный, подтянутый, в одних трусах и врывается в комнату к его девушке.

Джастин говорит это на полном серьезе, поэтому мне приходится вытянуть шею, чтобы убедиться – он улыбается. И я тоже расплываюсь в улыбке. Иногда его шутки выглядят излишне самоуверенными и даже пошлыми, но я ценю попытки поднять мне настроение.

– Все образуется, – отвечаю, пытаясь успокоить в первую очередь саму себя.

Вдыхаю ярко раскрашенный и увядающий запах осени, и мне почему-то жутко хочется узнать, каково это – идти и держать этого парня за руку. Я уже знаю, что его ладони большие и горячие, а еще мне теперь известно, каким он может быть – уютным, спокойным, рассудительным, когда никто не видит и не лезет ему в душу.

Реннер – настоящий раздолбай, да, но уверена, что это просто маска. Потому что мне удалось вчера случайно заглянуть под ее завесу и увидеть там настоящего Джастина.

– Зоя, а что такое «[zay-ka]»? – Парень поворачивается, и его взгляд цепляется за меня тысячами маленьких невидимых крючков так, что невозможно становится отвернуться. Смотрю в его глаза и чувствую, что теряю себя.

– Это… – Задумываюсь, и тут же чуть не падаю с бортика. Не стоит забывать о безопасности, пока строишь глаза парням. Восстанавливаю равновесие и замечаю, что лицо Джастина уже совсем близко – всего в нескольких сантиметрах от моего. Он бросился, чтобы подхватить меня. – Это… – Смущенно улыбнувшись, прячу взгляд. Выпрямляюсь и осторожно ступаю дальше. – Брат так называл меня в детстве. Не Зоя, а «Зойка». Это вроде как… обидно. И мама с папой постоянно одергивали его, а потом стали называть меня созвучно – «Зайка», что значит «заяц». Это слово в нашем языке звучит ласково, даже влюбленные часто друг друга так называют. Похоже на ваше «hunnybunny», не знаю, с чем еще сравнить…

Краснею. Жутко, дико, отчаянно краснею, и ничего не могу с этим поделать.

– Значит, ты… zay-ka… – Парень странно прищуривается, и мне не удается понять, о чем он думает.

Принимаю прохладный ветерок, налетевший вдруг ниоткуда, за благословение. Надеюсь, хоть щеки немного остынут.

– А что такое… [zad-nit-sa]? – Громко выдает Джастин, делая почему-то ударение на букве «i».

Проходящая мимо пожилая женщина вздергивает брови, сурово глядя на нас.

Я в недоумении пялюсь на Джастина.

– Что? – Спрашивает тот. – Неправильно произнес? Ты вроде сама это слово говорила.

– Лучше скорей забудь его, – прошу я, хихикая.

– Так и знал, что это что-то оскорбительное, – наигранно обижается он и опускает взгляд на свои намытые до идеального блеска белые кроссовки.

Уж я-то знаю, не успеем мы до универа дойти, они станут грязно-серыми. Каждая проезжающая по дороге машина тянет за собой столько грязи, что, гуляй мы целый день, на нас вечером были бы плащи из пыли толщиной в сантиметр.

– Не оскорбительно. – Закусываю щеку изнутри. – Это значит… – Перехожу на шепот, бросая в его сторону короткое: – Попа.

– Что?

Понимаю, что он не врубается и начинаю перечислять все синонимы, какие приходят в голову:

– Ass, booty, butt, cheek[2]…

Хлопаю себя по соответствующему месту и краснею еще пуще.

– Blin, – восклицает американец, глядя на меня. – А покажи еще раз, как ты это делаешь. Мне нравится!

Его глаза загораются. Напряжение снято, и мы хохочем, отворачиваясь друг от друга. Мне с ним реально легко. Интересно только, как долго это продлится?

Первым успокаивается Джастин:

– Вряд ли у меня получится. Учеба, русский и все такое. – Он качает головой.

Спрыгиваю с бордюра. Теперь между нами снова около тридцати сантиметров в росте. Просто бездна! Мы как волк и заяц из «Ну, погоди» – смех, да и только.

– А что ты теряешь? – Набираю смелости и толкаю его плечом, чем вызываю очередной удивленный взгляд. – Прими это не как испытание, а как веселое приключение, например. Как отдых. Будет сложно, но весело. Это я тебе обещаю. Здесь нет океана, здесь девять месяцев в году холодно, но в этой стране люди умеют веселиться.

– У вас тоже есть фратернити? – Спрашивает он безрадостно.

– Ты про студенческие братства, в которых у вас обычно напиваются до беспамятства на вечеринках?

– Да.

Щурюсь, глядя, как из-за тучки выглядывает солнышко. Его лучи уже не греют, но все равно приятно.

– У нас нет фратернити. – Улыбаюсь. – Мы сами себе фратернити. У нас в каждой группе по пять таких братств. Неофициальных. Мы просто дружим и отрываемся вместе по выходным. Парни и девчонки – вместе. Никаких разделений, взносов, клятв, испытаний и правил. Но зато с русским размахом.

Джастин притормаживает и смотрит на меня в упор.

– Кроме того, что мне нужно будет учить русский, придется заняться и основными предметами. Я этого у себя дома толком не делал, Зоя. Понимаешь?

– Я уже поняла, что ты… – Не могу подобрать ничего похожего на «разгильдяй». – Не важно. – Останавливаюсь и смотрю на него снизу вверх. – У нас все проще. Вот, смотри.

Отворачиваюсь, и мы снова идем вдоль улицы. Впереди уже маячат высотки. Тот район города более оживленный, и парню будет на что поглазеть. И, вообще, неплохо было бы организовать ему настоящую экскурсию на днях.

– У вас меньше лекций, больше самостоятельной работы. – Продолжаю. – У нас – наоборот. Много лекций, но после них мы отдыхаем дома. Задания для самостоятельной работы у вас присылают по почте, у нас редко – и обычно прямо в руки. Групповые работы, презентации – тоже не так часто, как у вас.

– Но учиться все равно надо.

– Конечно. – Беру за локоть и тяну его в сторону пешеходного перехода. – Но тебе будет интересно, как наша система обучения отличается от вашей. Сравнишь, есть плюсы и минусы. – Когда загорается зеленый, мы переходим на другую сторону улицы. Показываю рукой направление, вдали уже виднеется университетская площадь. – Предметы и дисциплины, которые хотим изучать, в отличие от вас, мы не выбираем. У нас есть учебники, мы их изучаем, но все экзамены сдаем в основном по материалу, который дают на лекциях. Поэтому тебе придется много писать.

Изо рта Джастина вылетает ругательство, которое мне доводилось слышать разве что в кино.

– Не переживай, тебе помогут. – Успокаиваю. – Преподаватели, ребята. Я, наконец. – Замираю, когда наши локти случайно соприкасаются. – С утра ты будешь ходить с нами на лекции, в одиннадцать у тебя изучение русского языка, далее иностранный курс – там вы с другими студентами будете изучать профильные предметы на английском.

– Много у вас студентов из других стран?

– Да. Но все в основном русско-говорящие: из Казахстана, Узбекистана, Беларуси и стран ближнего Зарубежья. Даже среди тех, кто имеет российское гражданство, много студентов разных национальностей. У нас многонациональная страна.

– Да в Сан-Диего также.

– Оценки у нас не от Fдо А, от 1 до 5. Что еще? – Перебираю в уме информацию, решая, что могло бы быть полезным для иностранца. – В наших университетах тоже есть библиотеки, кафе, спортзал, но они не круглосуточные, и мало напоминают ваши кампусы – маленькие городки. Здесь все гораздо скромнее.

Мы останавливаемся возле главного корпуса. Джастин оглядывается вокруг, и его взгляд падает на стоящий в отдалении большой университетский стадион.

– О, – Глаза парня загораются. – Кажется, здесь я и играл в футбол. Надо же.

Ничего себе. Значит, он все это время вчера кружил поблизости.

Смотрю на часы.

– Ты готов?

Но он застывает на месте. Выглядит удрученным, ссутуленным, смотрит в одну точку и дышит тяжело, точно приговоренный к смерти.

– Нет. – Уголки его губ опускаются. И повторяет уже по-русски: – Нет.

– Эй, – подбадриваю я, вставая на цыпочки, чтобы поймать его взгляд. – Ты чего?

Джастин вздыхает. Смотрит на меня. Синие глаза полны обреченности.

– Может, не надо? – Спрашивает после недолгой паузы.

– Надо, Джастин, надо! – Смеюсь я.

11

Зоя

Мы оформили нужные документы, и теперь идем в аудиторию.

– Помещения для лекций бывают большими, – говорю я, – там преподавателя слушает сразу несколько групп одного потока. Либо маленькими, как это, где сегодня заниматься будем только мы. – Поправляюсь. – Только наша группа.

Указываю на кабинет. Направляемся к нему, и чем мы ближе, тем медленнее Джастин передвигает ноги.

– Ну, вот, пришли.

Кто-то, очевидно, залил американцу бетон в толстовку, потому что он застыл и не достает рук из карманов. Даже не моргает, смотрит на меня сосредоточенно, отчего ярко-синие глаза кажутся огромными, почти безграничными. Как океан.

– Вау, – усмехаюсь. – Такой большой мальчишка, а струсил.

– Я?! – Наконец, оттаивает он, и его руки выбираются из плена кофты. – Это не страх. – Проводит ладонью по лицу. – Я просто в ужасе…

Его лицо так напряжено, что мне хочется взять его за руку и успокоить. Но не могу. Для меня это кажется очень опасным. И несправедливым по отношению к Славе. Ведь и так, (и нужно это признать), о Джастине я думаю слишком часто – гораздо больше, чем полагается девушке, у которой есть парень.

– А где тот крутой спортсмен, который приехал к нам два дня назад, а? Который тушил сигареты в горшке с цветами и смотрел на меня… – Гляжу на него исподлобья, насколько это вообще возможно с позиции моего роста. – Вот так!

Его губы растягиваются в невольной улыбке.

– Вот. Вижу. – Кладу ладонь на ручку двери и тяну на себя. – Такой Джастин как раз подойдет.

Открываю дверь и заглядываю внутрь. Нам повезло – препода еще нет. Ребята оживленно болтают о своем.

– Нет, – громко говорит Вика, усаживаясь на подоконник, – я туда больше ни ногой. Что там делать? Комаров кормить? Или ногти ломать на канатном мосту? Пусть ботаники едут, им полезно: спорт, и все такое.

– Поддерживаю, – соглашается Диана. – Я на турслет в этом году ни ногой.

Открываю дверь шире, выдыхаю и делаю первый шаг внутрь. Оборачиваюсь и показываю жестом Джастину, чтобы входил. Он медлит. Вижу, как будто по мановению волшебной палочки, его лицо опять становится суровым – парень напускает на себя жесткий, неприступный вид. А мне-то казалось, сейчас он включит улыбчивого американца сих привычным «howareyou» или «what’sup», но не тут-то было.

– Всем привет! – Объявляю, взглянув на собравшихся одногруппников.

И мой подопечный делает первый, несмелый шаг в аудиторию.

– Знакомьтесь, это Джастин. Он из Сан-Диего, и будет учиться с нами ближайшие несколько месяцев.

Все взгляды устремляются на новичка.

Американец молча входит и окидывает группу взглядом. Не спешит пойти и занять свободное место, видимо, ждет от меня хоть каких-то инструкций. Ребята смотрят на него во все глаза, кто-то приглушенно охает.

– Привет, – вдруг бросает он самоуверенно.

По-английски.

– Привет. Привет. Привет! – Раздается в ответ хор голосов.

Все улыбаются. Девчонки начинают шептаться. Бьюсь об заклад – каждой из них кажется, что он поздоровался именно с ней.

– Джастин не понимает по-русски. – Обвожу взглядом в первую очередь парней. – Так что прошу проявить к нему понимание и помочь, кто чем может.

Аудитория взрывается гулом голосов. Первым к незнакомцу спешит Дима. Крепко жмет ему руку:

– Добро пожаловать! – Хлопает по плечу.

– Спасибо, – Джастин удостаивает его сдержанной улыбкой.

И тут Калинин начинает задавать ему вопросы с такой скоростью, что я почти перестаю понимать, о чем они ведут беседу. Три года в Нью-Йорке для него не прошли даром – он владеет английским в совершенстве, и по лицу американца становится заметно, как это его поражает.

– Совсем-совсем не понимает? – Интересуется Танька, подойдя ко мне ближе.

Довольно киваю, видя, как наши парни по очереди подтягиваются вперед, чтобы познакомиться с новичком.

– Совсем.

– Ни словечка? – Глаза девушки расширяются.

Ее подружки уже окружили меня кольцом.

– Привет, пока, спасибо. – Пожимаю плечами. – Это все, что мы успели вчера выучить.

А еще «задница», «зайка» и прочее, но об этом умолчим.

Диана, поправляя розовые локоны, не сдерживается – громко и радостно взвизгивает:

– Ой, а хорошенький какой! Губастенький!

– Высокий, – мечтательно подхватывает Танька.

– Слушай, Градова, – подходит ко мне Вика. Ощущение такое, что ко мне только что королевская кобра подползла. – Он что… у тебя дома живет?

Она неотрывно смотрит на американца.

– Да, – говорю я. – Джастин – брат Челси Реннер, приехал вместо нее.

Кобре больше не интересно, что я ей скажу. Она медленно двигается в сторону будущей жертвы. Мне на секунду даже кажется, что слышу ее шипение, и по спине пробегают мурашки.

– Привет, как дела? – Королева группы протягивает ему руку. Парни расступаются, и ее губ касается довольная улыбка. Она любит эффектные появления.

У них с Джастином не такая большая разница в росте. Хорошо смотрятся. К тому же, парень явно заинтересованно смотрит на нее. Жмет руку, и я вижу, как в его глазах автоматически включается режим «охмурителя».

– Привет, все прекрасно.

– Меня зовут Вика. – Она кокетливо поводит плечом, изображая смущение.

– Я – Джастин, очень приятно.

Их контакт глазами слишком затягивается.

– Ого, – шепчет Машка, подлетая ко мне сбоку.

– Угу, – соглашаюсь я.

Мне уже ясно видится, как змеюка вонзает свои острые зубы поближе к голове и умерщвляет свою жертву, впрыскивая под кожу сильнейший токсин. Не отпускает, удерживает и прикусывает снова и снова.

– Он… интересный, – качая головой, выдает Сурикова.

– А? Кто? – Спрашиваю я, с трудом оторвав взгляд от Джастина, окруженного толпой страждущих пообщаться.

– Кто-кто? Твой новый жилец.

– Я вот только одного понять не могу, – вклинивается Никита Медведев, который уже успел поздороваться с новичком и отошел подальше, чтобы не мешать остальным. – Почему в параллельной группе три тренажера, а нам только одного выделили.

– Это иностранный студент, болван, а не тренажер. – Злюсь я.

И пусть он имеет в виду английский, на ум мне сразу приходит вчерашнее приключение американца. Хорошо вчера на нем потренировались, на губе, вон, до сих пор след виден.

– Да я ж по-доброму, – смеется Никита, бросая сумку на стол.

Прислушиваюсь к разговору.

– Тебе у нас понравится, – уверяет Вика, строя глазки Джастину. – Вот увидишь. Здесь нет феминисток, харасмента и прочих вещей, к которым вы привыкли. Здесь можно свободно ухаживать за девушками, подавать им руку, чтобы помочь выйти из машины, оказывать знаки внимания и…

– Ты, правда, думаешь, это первое, что нужно знать иностранцу, который приезжает в Россию? – Насмешливо спрашивает ее Дима, переходя на русский.

Вика продолжается натужно улыбаться – этим ее не прошибешь. Даже бровью не повела. Смотрит на Джастина, как ни в чем не бывало:

– Мы все тебе поможем с учебой. Обращайся. Я вот могу заниматься с тобой русским языком после учебы.

«Языком она может. Ну, это не новость» – думаю я, сжимая зубы.

– Давай, мы сами как-нибудь разберемся, ладно? – Настойчиво отодвигает ее Дима. Парню нужно освоиться. – Переходит на английский. – Пойдем, подыщем тебе местечко, Джастин.

Тот радостно кивает и следует за ним.

– А через две недели у нас выезд на природу всей группой! – Не унимается Вика. Видимо, ей нравится орать им в спину. – Специальное мероприятие для иностранных и наших студентов под названием «Межкультурный диалог». – Растерянно оборачивается к подружкам. – Девочки, кто знает, как перевести на английский слово «турслёт»?

– Давай, потом? – Устало выдыхает Дима, оборачиваясь к ней.

Вика злобно прищуривается. Не привыкла, чтобы ее отшивали, тем более прилюдно. Поправляет светлые локоны, садится на свое место и разворачивается так, чтобы видеть новенького.

– Здесь тебе будет удобно. – Говорит Калинин, указывая иностранцу на парту в конце возле стены.

– А Зоя? – Оглядывается американец и, увидев меня, машет рукой, подзывая.

У меня внутри порхают бабочки. Надо же, вспомнил обо мне…

– Вспомнил про свои костыли, – ворчит Вика, – теперь пока русский не выучит, от Зойки не отстанет.

Теперь у меня все обрывается. А ведь так и есть: я просто помощница, без которой Джастину ни учителя понять, ни обед в столовке купить не получится. Только почему вдруг так обидно это осознавать?

– Так мы и поможем ему, – упирая подбородок в раскрытые ладони, усмехается Диана. – Позанимаемся…

Смотрю на них и качаю головой. «Курицы».

Вика улыбается, заметив мой взгляд:

– Поможем ему провести эти полгода весело и с пользой, чтоб не заскучал там, у Градовой в гостях.

– Ты бы прикусила уже свой язык, Старыгина. – Вмешивается Никита, поворачиваясь к ней. – Вон, и твои костыли уже прибыли. – Кивает на дверь, в которую заходят Игорь, ее бывший, и его приятель, обладатель шикарной кучерявой шевелюры, Макс Данилов по кличке Лысый.

– Привет, – сухо здоровается Вика и тут же напускает на себя скучающий, отстраненный вид.

Между этими двумя еще не все решено, это очевидно. До сих пор точат зуб друг на друга.

– Привет, Зой, – игнорируя бывшую, бросает мне Игорь и следует к своему месту. Останавливается. – Опа. А это у нас кто?

Удивленно вскидывает брови, глядя на американца, окруженного толпой ребят, пробующих себя в английском, общаясь с ним.

– А это у нас Джастин, иностранный студент.

– Круто. – Замечает он, и они с Максом идут знакомиться с новеньким.

Неторопливо иду к своему месту. Наблюдаю за ними. Мой подопечный выглядит довольным, улыбается, он рад, что все присутствующие здесь его понимают. Подхожу ближе, останавливаюсь и нерешительно топчусь на месте, слушая, как Дима обещает американцу провести завтра экскурсию по городу.

– Всем добрый день! – Раздается мужской голос.

Станислав Вячеславович пришел – наш преподаватель грамматики перевода.

Все тут же дружно подрываются и начинают занимать свои места. С облегчением наблюдаю, что рядом с Джастином стул пустует. Сажусь и чувствую, как он смотрит на меня, будто ждет, что я ему что-то скажу.

Достаю из сумки тетрадки, ручки, кладу на стол. Шум постепенно стихает. Поднимаю глаза и вижу, что Вика сидит вполоборота и смотрит на нас. Заметив мой взгляд, неохотно отворачивается.

– Ну, что? Как ты? – Спрашиваю шепотом у Джастина.

Медленно поворачиваюсь к нему.

Он глядит пристально, будто душу планирует из меня вытянуть одним взглядом. Между нами всего несколько десятков сантиметров, поэтому я непроизвольно съеживаюсь. Сердце начинает грохотать от волнения.

– Русские… доброжелательны. – Выдает он, наклонившись к моему уху.

Я перестаю дышать, а он, как ни в чем не бывало, сканирует взглядом аудиторию.

Все сидящие вокруг пялятся на него, как стадо баранов на новые ворота. И даже Маша с Димой, сидящие теперь перед нами, устроились вполоборота, чтобы удобней было смотреть на Джастина.

– О, я смотрю у нас новенький. – Замечает Станислав Вячеславович, складывая руки в замок.

– Да, – произношу еле слышно. – Это Дж… Джастин. Прошу любить… – «Любить. Любить. Любить. – Стучит в висках». Прочищаю горло. – И жаловать…

Вся покрываюсь краской. От ушей до кончиков пальцев ног.

Так начинается наше первое совместное занятие.

12

Джастин

Старался быть сильным и не паниковать. Днем, на занятиях. И после, когда мы с Зоей получали мои новые учебники и тащили их домой. И за ужином, когда меня по третьему разу спрашивали, нравится ли мне здесь.

Нравится? Да. Да так нравится, что с утра хочется петь, а к вечеру застрелиться.

Меня пугает буквально все, но я, конечно, никогда в этом не признаюсь открыто. Пугают их дома, улицы, люди, обычаи. С ума сводит их язык, который кажется просто изощренной пыткой – в нем все сложное, начиная от букв и заканчивая произношением слов. Любых. Потому что все они, кажется, созданы именно для того, чтобы вывернуть или завязать узлом мой язык.

Лежу в темноте на своей кровати. Большой, здоровый детина, которому хочется выть, как девке, от безысходности и усталости. Меня будто тихоокеанская волна пришибла со всей дури. Хочется встать, послать их всех подальше, собрать вещи и свалить. Но что-то держит, не отпускает. Какой-то невидимый якорь, тяжелый и крепкий.

Зоя вечером предлагала помощь в изучении алфавита. Отказался. Захлопнул дверь прямо у нее перед носом. В моем поступке мало приятного, но я злился, мне так хотелось побыть одному. Знал ведь, что будет трудно, что не раз захочется опустить руки, все бросить… и все равно ввязался в эту авантюру!

А она… Она, кажется, переживала даже больше меня. На занятии пыталась переводить мне шепотом, писала на бумажке слова-подсказки, ободряла. Хотя и преподаватели у них понимающие: тоже старались объяснять все так, чтобы и мне было понятно, много говорили на английском.

Вот же черт…

Ударяю кулаком в подушку и встаю. Иду на кухню, завариваю кофе. Она так старалась. На каждом шагу пыталась меня уберечь от ситуаций, где бы я ничего не понял. Все показывала, рассказывала, объясняла. А я вместо того, чтобы принять ее помощь в выполнении самостоятельного задания, просто захлопнул дверь.

Идиот.

Нужно скорее все исправить.

В доме тихо, все уже легли спать. Беру кофе, поднимаюсь с ним наверх. Захожу в свою комнату, закрываю на дверь на замок. Открываю окно, выкидываю на крышу плед с кровати, беру кружку с дымящимся напитком и вылезаю вместе с ней наружу. Осторожно прикрываю за собой створку.

На улице ветрено. Луна стоит высоко над домом. Крадусь на цыпочках к окну Зои, свет там не горит. Голые пятки прилипают к поверхности крыши – вечером моросил дождик. Холодно.

Наклоняюсь, встаю на колени и долго всматриваюсь в черный прямоугольник, пытаясь выхватить из темноты ее очертания, свет мобильника или хотя бы что-то, но, похоже, Зоя спит.

Вот черт. Черт. И уже вслух и по-русски: «черт»!

А на их языке мне даже больше нравится ругаться. Русский словно для этого и создан: получается смачно, хлестко, ярко и звучно.

С досады шумно выдыхаю, и вдруг в окне появляется ее силуэт. Узкие плечики с рассыпанными по ним светлыми волосами, распахнутые от удивления глазищи, тонкая талия, которую так умело подчеркивает маечка на бретельках. И губы. Бледные, но так притягательно припухшие, будто она спала или ревела…

– Что? – Спрашивает Зоя одними глазами.

От моего дыхания на стекле расползается белая дымка:

– Выходи. – Прошу, состроив свое самое виноватое и просящее лицо.

Поднимаю вверх кружку с кофе.

Мне хочется сказать dinnerdate[3], но это было бы слишком. Хотя и выглядит это как свидание, и мне хотелось бы, что бы так оно и было, если честно. Но нет. Нужно выбросить эту дурь из головы.

Зоя что-то берет со стола, накидывает легкую кофточку, распахивает окно и вылезает. Подаю ей руку, она хватается за нее и спрыгивает. От вида ее голых ножек в шортиках моя мужская природа просыпается, поэтому, едва девчонка оказывается на крыше рядом со мной, передаю ей кофе и отворачиваюсь.

– Пойдем. – Говорю. Сам уже спешу к ветке яблони, где валяется плед.

«С ума сойти можно, у нас с ней уже есть свое собственное тайное место»

– Не спится? – Спрашивает она едва слышно.

– Да. – Поднимаю плед, несу его к дощечке, служащей сидением, кладу сверху и жду, когда Зоя подойдет. – Садись.

Держу его так, чтобы она села, и еще хватило длины, чтобы накрыть ее плечи. Мог бы согреть ее своим телом, без проблем, но эта девочка не из таких. Она вообще другая. И только с ней впервые за последние месяцы я не чувствую себя неудачником и не думаю о Фло или об отце.

– Спасибо за кофе, – тихо благодарит Зоя, и я вижу, как ее щеки розовеют в отблесках лунного света.

– Не стоит.

Сажусь рядом и укрываюсь свободным концом пледа.

Молчим. Мне впервые ужасно неловко наедине с девушкой. Это очень интимно, вот так сидеть вдвоем, в опасной близости под теплым пледом, вдыхать свежий, почти морозный воздух, любоваться только появляющимися на небосводе звездочками и чувствовать рядом ее горячее плечо.

– Прости, что… – начинаю неуклюже.

– Не надо. – Отвечает она, касаясь губами края кружки. – Все в порядке.

– Мне просто стыдно было признаться самому себе, что я нуждаюсь в твоей помощи. Без тебя я, вообще, вряд ли выживу здесь.

– Это тебе. – Зоя, наконец, достает то, что прятала все это время подмышкой.

Это маленькая баночка колы.

– О… – восклицаю я. – Вау… Спасибо…

Беру банку, открываю и жадно пью. Напиток прохладный, он мало похож на колу со льдом, которая продается у нас на каждом шагу, но я этого почти не замечаю. На пару секунд оказываюсь на берегу океана с доской для серфа в руке. Мне хорошо. Я слышу плеск волн, щурюсь от лучей обжигающего солнца и улыбаюсь. Широко и искренне улыбаюсь.

Еще глоток, и вот я снова рядом с ней – в России. И мне почему-то все еще хорошо.

– Вот. – Она протягивает мне что-то маленькое и черное. – Тоже тебе.

– Что это? – Разглядываю штуковину, кручу в руках и вдруг понимаю: – Адаптер для моего смартфона? Но как…

– Пока ты был на занятиях по русскому, сходила и купила. Думала, тебе пригодится.

Мне очень хочется ее поцеловать, но я опять сдерживаюсь. Зоя отворачивается и смотрит на небо, будто тоже боится, что я могу это сделать.

– Спасибо, Зоя. – Продолжаю разглядывать ее белую в свете луны кожу, каждую черточку и колышущиеся на ветру пряди волос.

– Пожалуйста.

Сидим. Пьем каждый свой напиток. Молчим.

– Зоя, а что такое «yopaninasos»? – Решаюсь спросить.

И зря. Кофе сразу идет у нее носом. Она трясется, не в силах сдержать смех, и вытирает руки и лицо пледом.

– Что? – Спрашивает, хихикая.

– Дима велел у тебя это спросить вечером, когда мы останемся вдвоем.

– Он такой, он может. – Кивает она и продолжает смеяться.

– Прикольный чувак. – Соглашаюсь.

И мы хохочем вместе.

Наконец, Зоя признается:

– Это непереводимое выражение. Нецензурное. Вроде того, что «черт, как это могло произойти» по-вашему… или «вау, вот это да»… Не знаю… Мало что из русского мата можно перевести. И наоборот – одно слово можно перевести десятью разными способами.

– Зачем он просил меня сказать это тебе?

Она так резко поворачивается и смотрит мне в глаза, что сердце перестает биться.

– Наверное, хотел, чтобы я посмеялась. Ты ведь сохранил интонацию, поэтому вышло очень забавно.

– Рад, что все получилось. – Выдыхаю с трудом. – И что ты… улыбаешься…

Она, конечно же, прячет взгляд. А я думаю о ее парне. Что за парень еще? Меня совершенно не волнует наличие какого-то там парня, кем бы он ни был.

– Я сегодня разрезал банковскую карту отца. – Признаюсь.

– Ого. – Произносит Зоя. – Тогда у тебя обратного пути нет.

– Да. Теперь мне придется подрабатывать на руднике или валить лес.

– Ну… Это вряд ли. Здесь для тебя все бесплатно, – высоко поднимает кружку, – в том числе и кофе.

– А если я захочу пригласить тебя в кафе, например?

Она не успевает скрыть удивление, ее брови взлетают вверх.

– Тогда… рудник, другого выхода нет. – Шутит, быстро взяв себя в руки.

Но я уже видел в ее глазах то, что хотел – она не против, даже если станет это отрицать.

– Зоя, а что такое… ту… т… – Тщетно пытаюсь воспроизвести услышанное утром слово. – Этот выезд на природу, о котором все говорят.

– Ааа, – она легко произносит его и затем пожимает плечами. – Это такое мероприятие, вроде тимбилдинга. Чтобы студенты сплотились, пообщались. Мы выезжаем на природу, живем сутки в маленьких деревянных домиках, участвуем в конкурсах: полоса препятствий, армрестлинг, ориентирование и прочее. Поем песни, жарим мясо на костре, много гуляем. Не переживай, это весело.

– Скаутинг? Что-то вроде, да?

– Хм. – Зоя хихикает. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

– Наверное.

– Меня беспокоит другой вопрос. – Она потягивается, глубоко выгибая спину, совсем как кошка, и зевает. – Во что мы тебя оденем? Нужно что-то похуже, и явно не эти твои, белые сникерсы. Замараются.

– Да, я уже думал, что мне нужна новая одежда, у вас тут становится холодно.

– Да погоди ты с новой. – Зоя встает. – Можно взять что-то у Степы, у него полно… – подбирает слово, – барахла. Пошли!

Она идет к моему окну. Я оборачиваю плед вокруг тела и думаю только об одном: эта девушка хочет зайти ночью в мою комнату. Как не наброситься на нее? Связать, что ли, себе руки за спиной?

Через полминуты мы уже стоим посреди комнаты. Горит свет, и Зое уже не так комфортно – она понимает, что предстает передо мной полураздетой в своей пикантной пижамке. Выхватывает из моих рук плед и накидывает сверху.

– Так, посмотрим, – говорит шепотом, открывая шкаф. Слева висят мои вещи, справа – ее брата. Зоя быстро перебирает одежду и выносит приговор. – Не то. – Садится на корточки и выдвигает ящик. – Вот здесь была куртка. Держи. – Подает мне. – Сейчас поищем еще.

Бросаю куртку на кровать.

– В другом шкафу я видел обувь, может, там что найдется? – Иду к противоположной стене, открываю створки низкого шкафа и вытаскиваю несколько коробок.

– Черт, – доносится вдруг со спины.

Но я уже снял крышку с самой нижней коробки и в недоумении уставился на ее содержимое.

13

Зоя

До боли вцепляюсь пальцами в плед, который прикрывает мои плечи.

«Степа, Степа….»

Я тоже – та еще балда. Нужно было проникнуть в комнату, пока никого не было, перепрятать эти вещи, как того просил брат, а еще лучше вообще сжечь их. Но волнение из-за Славы, который не берет у меня трубку, из-за учебы и, что уж тут скрывать, из-за парня, который поселился у нас, умело отвлекли меня от его просьбы.

Джастин садится на пол, складывает ноги по-турецки и продолжает рассматривать содержимое коробки одними глазами, не прикасаясь и ничего не говоря. Опускаюсь рядом на колени, и улыбка испаряется с моего лица, как огонек свечи, задутой ветром.

Не то, чтобы было стыдно. Понятное дело, у каждого имеются свои скелеты в шкафу, но меня с головой сейчас накрывают неприятные воспоминания прошедших лет. Съеживаюсь и с трудом выдыхаю. Мой брат – такой, какой он есть, и его ничто не оправдывает, да. Так что Джастин может реагировать на увиденное, как сочтет нужным. Но я не хочу, чтобы родители наткнулись однажды на эти штуки, и скандал разгорелся с новой силой.

– Это… принадлежит твоему брату? – Хмурится американец.

– Да. – Признаюсь.

И мне хочется закрыть коробку крышкой, чтобы больше не видеть ее содержимого.

– Полагаю, он не играет в бейсбол… – Надтреснуто говорит он, косясь на шкаф.

Прослеживаю его взгляд и с огорчением замечаю в глубине, за коробками длинную деревянную рукоять. Это Степкина бита… Та самая…

У паники неприятный, металлический привкус. Мне становится плохо, в висках пульсирует, дыхание перехватывает.

– А это… – Джастин снова смотрит внутрь коробки.

Слышу, как он сглатывает. Мужчин обычно не пугают такие вещи, и держится он ровно, но кричащие в глазах непонимание и смятение заставляют меня чувствовать себя виноватой, хотя я тут совершенно не при чем.

– Это… в прошлом. – Говорю и сама себе не верю. Мне так страшно, что этот ужас опять повторится, вернется в нашу жизнь, как непрошенный гость, что спина покрывается холодным потом. – И мама с папой не должны этого видеть. Не знаю, зачем Степа это все хранит… – Бормочу себе под нос.

– Можно? – Парень протягивает руку к коробке.

Его глаза излучают спокойствие, и мне даже удается медленно и осторожно выдохнуть. Киваю.

Джастин перебирает вещи, которые лежат внутри. Не торопясь, внимательно разглядывает и негромко хмыкает.

Одежда с символикой футбольного клуба, с тщательно замытыми на ней бурыми пятнами, шарф болельщика, армейские ботинки на толстой подошве, массивный кастет и принтованная балаклава с изображенным на ее поверхности оскалившимся черепом.

– Ультрас… – Тихо говорит парень. – Да?

И это слово режет меня, как острое стекло. Кажется, что, произнесенное почти шепотом, оно разрывает вдруг тишину дома, словно взрыв. Панически прислушиваюсь, и мне уже мерещится топот ног по коридору, а перед глазами встает взбешенный отец, который, задыхаясь от бессилия, орет и орет на брата. И мама рядом – плачет, и ее слезам, таким горьким и безнадежным, нет ни конца, ни края.

Невольно оглядываюсь на дверь. Там никого, она плотно закрыта. Но кровь все равно отливает от моего лица – мне страшно, неприятно и мерзко.

– В первый раз мы услышали об этом два года назад… – Гляжу, как Джастин примеряет кастет, и замираю. – Я услышала. – Понижаю голос до еле слышного шепота. – Степа пришел домой поздно, весь в синяках, лицо было разбито. Я зашла, чтобы что-то спросить у него, и увидела, как он в спешке раздевается и прячет испачканную одежду в шкаф. Думала, что случилось что-то серьезное, но он был так весел… энергичен…

Парень сжимает руку в кулак и ладонью другой руки гладит неровную поверхность кастета, ударяет легонько, потом сильнее. Останавливается, смотрит на меня виновато, снимает железяку и бросает обратно в коробку.

– Прости.

– И это стало повторяться все чаще и чаще. – Кутаюсь в плед, меня знобит. – Родители заподозрили неладное, но брат каждый раз отвечал, что просто подрался. Правду знала только я. Он говорил мне, что в их группировке нет хулиганов, все участники взрослые, образованные люди. Студентов хватало, но были среди них и юристы, и инженеры, и даже предприниматели. Он заверял, что они не бьют витрин, никого не провоцируют, просто поддерживают свою команду, посещают все матчи, устраивают перформансы на трибунах. И даже о драках с другими группировками они якобы договариваются заранее и придерживаются правил – никакого оружия, только кулаки.

– Я уже видел эту символику. – Джастин крутит в руках шарф. – На стадионе. На форме тех парней, с которыми играл в футбол.

– Да. Это наша команда. – Киваю и указываю на вещи. – А такая вот у них «группа поддержки». – Едва шарф возвращается на место, беру крышку и закрываю злосчастную коробку. – Старый порт Марселя. Чемпионат Европы по футболу. Массовые беспорядки и драка российских болельщиков с английскими.

– Две тысячи шестнадцатый. Помню.

– Да. – Смотрю на Джастина пристально. – Степа тоже там был. Чудом не попал в лапы полицейских. А когда вернулся, радостно рассказывал, что жители Европы благодарили их за усмирение британских ультрас, которые каждый год громят магазины, и никто не может найти на них управу. А они вроде как смогли. Герои. Думаю, именно тогда он и вошел во вкус.

Оглядываюсь, пытаясь придумать, куда бы пока деть коробку, чтобы завтра вынести из дома и уничтожить.

– Полгода назад. – Говорю монотонно, будто выпуск новостей пересказываю. – Он пришел домой весь в крови. Шокированный, бледный, оглушенный. Помню, папа рвал на себе волосы и все отчитывал его, отчитывал. Мама вообще чуть с ума не сошла. Степа закрылся в ванной и долго не открывал, а я слышала, как он там тихонько всхлипывает. Как трет мылом одежду снова и снова, шоркает, а потом разбивает стаканчик для щеток о кафельный пол и тихо стонет, собирая осколки. Я ждала почти до утра, чтобы поговорить с ним и узнать, что произошло. В ту ночь… убили его лучшего друга. Никто до сих пор не знает, кто это сделал и как именно.

Закрываю дверцы шкафа, наваливаюсь на них спиной и продолжаю:

– Парень получил удар по голове и умер. Когда поднялась паника, лидер их группировки не позволил Степе остаться рядом с телом, они просто выволоклимоего брата оттуда за шкирку, как щенка. Сбежали. Не хотели нести ответственности. А потом началось расследование. К нам приходили, допрашивали брата, родителей, меня. Снова и снова. Папа каждый раз повторял, что Степа был в этот день дома. И брат ненавидел себя за эту ложь. Он хотел найти виновных, но никто из его «собратьев» не хотел поднимать шума. Ему пригрозили, чтобы держал язык за зубами, а после похорон он и вовсе замкнулся. Винил во всем себя. Отец, боясь, что сын возьмется за старое, велел вплотную заняться учебой, записал в программу по обмену…

– И его тоже отправили подальше от дома. – Джастин сжимает челюсти, на его шее, дергаясь, пульсирует вена. «Два парня из разных стран. Он и Степа. Оба отправлены в ссылку вместо того, чтобы получить отеческое тепло, совет и психологическую помощь». – Так они его спасти хотели? Или наказать?

Он качает головой и шумно выдыхает.

– Степа… выглядел довольным. – Задумываюсь я, глядя на него. – Кажется. – Собираюсь с мыслями, затем делаю предположение: – Возможно, он понял, что это может стать шансом, чтобы отвлечься, решить, что важно в этой жизни. Шансом, чтобы… все забыть и попробовать начать сначала.

После того, как я поделилась с кем-то этим грузом, мне становится намного легче. Я рада, что Джастин меня выслушал. Благодарна ему за то, как спокойно он реагирует. За то, что он согревает своим вниманием мой вечер, прячет свои колючки и выглядит таким настоящим, таким искренним сейчас, в тишине этой комнаты.

Мы замолкаем, и вдруг слышим легкие шаги за дверью.

– Мама! – Догадываюсь я.

Становится тихо.

– Джастин, – раздается снаружи, и она вежливо стучит несколько раз. – Мама… Э… Тут твоя мама звонит… Телефон!

Трудно объясниться, когда вы говорите на разных языках, а под рукой нет даже словаря. Еще труднее сделать это через закрытую дверь.

Быстро перевожу парню ее слова, и Джастин подскакивает:

– Еще бы. У меня ведь телефон сутки выключен! – Помогает мне подняться, забирает плед и подсказывает: – Окно.

Я не могу вылезать в окно, пока он на меня пялится. Только не это. Блин! Мои шортики такие короткие, что их и шортиками-то назвать стыдно. Но выхода нет – едва створка открывается, молча запрыгиваю на стол, перелезаю на подоконник и осторожно выпрыгиваю на крышу.

– Белые, – бормочет себе под нос американец.

– Что? – Спрашиваю, обернувшись.

Стук в дверь повторяется.

– Ничего, – отмахивается он. – Спокойной ночи, Зоя.

И закрывает окно прямо перед моим носом. Еще секунду смотрю через стекло, убеждаюсь, что Степина коробка надежно спрятана в шкафу, и только тогда делаю шаг в сторону и прячусь в темноте.

Вижу, как Джастин открывает дверь и берет из рук моей матери телефон. Дольше не жду, крадусь по крыше и возвращаюсь в свою комнату. В ней прохладно. Поэтому, едва коснувшись подушки, я крепко засыпаю.

Мне снится… нет, не угадали.

Мне снится Слава.

– Ты меня любишь? – Спрашивает он.

Его глаза недоверчиво сощурены, плечи заметно напряжены.

– Я… я… – кто-то лишает меня способности говорить. – Я… – Натягиваю на лицо улыбку, беру его за руку и пытаюсь улыбнуться. – Конечно, люблю…

Джастин

На часах 3 p.m.[4].

Наконец-то, я перевел стрелки, и теперь живу по местному времени. За окном светит солнце, его лучи жидким золотом отражаются от купола собора, расположенного на горе недалеко от здания университета. Мои пальцы немеют – никогда еще не приходилось столько записывать. Кажется, даже намечается мозоль.

Снова гипнотизирую циферблат. Скорее бы, конец занятия. Монотонный голос преподавателя вгоняет меня в сон, а я и так не выспался – зарядил вчера телефон и долго не мог вылезти из соцсетей. Люди, которым, на самом деле, малоинтересно, что вообще со мной происходит, закидали меня сообщениями: «Где ты, чувак?», «Как там?», «Уже пробовал водку?», «Видел снег?», «Правда, что они ходят с каменными, злыми лицами?», «С медведем сфоткался?».

Первый раз в жизни не хотел отвечать. Никому.

Поразительно, но всего неделю назад я мог поржать вместе с друзьями на эту тему, но теперь все их вопросы о России казались мне такой чудовищной дикостью – почти оскорблением, что мне становилось за них стыдно.

Никто не спрашивал, как я тут устроился, как себя чувствую, чем занят. Их больше интересовало, сколько русских цыпочек успел отыметь за время пребывания в стране балалаек, матрешек, пьющих мужчин-коммунистов, целующихся друг с другом взасос, и женщин в меховых шапках, танцующих прямо на улице балет. А мой бывший партнер по команде Брайан даже умудрился спросить, не познакомился ли я с хакерами, которые повлияли на выборы в США. Вот же цирк.

Качаю головой и вспоминаю, что обнаружил на почте больше десятка писем от Фло. В одних она обвиняла меня в эгоизме, в других взывала к здравому смыслу. Все ее послания начинались с воспоминаний о наших лучших днях, продолжались признаниями в любви и заканчивались попытками заставить одуматься и заключить с отцом мировую. Эта девушка маскировала свои угрозы под высокопарными фразами и в конце тирады официально и сухо подписывалась – «Флоренс». Эффектные выступления – ее фишка.

Жаль только, Фло не замечала, что все ее слова, как и она сама, были насквозь пропитаны фальшью. Да я и сам долгое время предпочитал делать вид, что не вижу этого. Мы же так хорошо подходили друг другу. Наши семьи дружили, отцы были деловыми партнерами, родители тактично, но настойчиво подталкивали нас друг к другу чуть ли не с детства. Но только сейчас я почему-то начинал осознавать, на что обрек бы себя, если бы связал свою жизнь с маленьким диктатором с идеальным маникюром по имени Флоренс – мастером психологической обработки и прирожденным манипулятором.

Нам было достаточно хорошо вместе. Ровно так, как бывает привычно и удобно престарелым супругам, которые встречаются лишь три раза в день – на завтрак, обед и ужин, чтобы обсудить погоду, политику и размер собственного трастового фонда.

Фло всегда заботилась обо мне: следила за тем, как я одет, что поел, где провожу свое время и из вежливости даже интересовалась, как мне хотелось бы провести выходные.

Но никогда она не заглядывала мне в душу.

И меня… устраивало.

В спорте я мог быть собой, на учебе – циничным, равнодушным негодяем, дома – трудным, проблемным сыном, а с ней – идеальным Кеном рядом с такой же тщательной уложенной и безупречной Барби с осанкой манекенщицы и достоинством богатой наследницы. Почему все время, что мы были вместе, я потакал ей во всем? Вероятно, чтобы не огорчать родителей, для которых с подросткового возраста я привык считаться сплошным разочарованием.

Не знаю.

Но только сейчас понимаю, что не чувствовал к Фло ничего больше дружеской привязанности. И мое сердце никогда прежде так не пело, мозг не взрывался, а внутренности не стягивало тугим узлом при виде девушки, как это происходило сейчас, здесь, в Росси, с Зоей. Бледной, вечно краснеющей Зоей, маленькой занудой, рядом с которой вечно хотелось посидеть подольше, послушать ее забавный акцент, украдкой коснуться бархатной кожи или мягких волос и сделать вид, что это произошло случайно и совершенно ненамеренно.

Зоя. Неидеальная ни в чем.

Уникальная…

При одной только мысли о ней, на лицо снова лезет идиотская улыбка, которую еще и просто так не сотрешь. Уверен, что выгляжу совершенным недоумком, думая о ней, но ничего не могу с собой поделать. Думаю, думаю, думаю. Меня будто подменили, сломали, рассыпали и собрали вновь – настолько я себя не узнаю.

14

Джастин

Когда нас, наконец, отпускают с занятий, скручиваю тетрадку в трубочку, прячу карандаш в карман и встаю. Немногочисленные иностранные студенты, которые, в отличие от меня, кажутся не столь шокированными сложностью русского языка, подтягиваются к выходу, оживленно болтая друг с другом, а я, пользуясь возможностью, подхожу к окну и молча смотрю на город.

Современные высотки соседствуют со старинными деревянными зданиями, роскошные дома с серыми блочными пятиэтажками. По улицам гоняют и красивые, дорогие тачки, и ржавые уродливые консервные банки, магазины пестрят яркой рекламой, перетягивающей внимание с их облупившихся фасадов. Они пугают высокими ценами и удивляют качеством фермерских продуктов и вкуснейшим хлебом.

Чистота, уют, грязь, хаос… При взгляде на все это в голове рождается целый водоворот эмоций. Как в одном городе могут обитать модные хипстеры с айпадами и помятые мужичонки, уныло бредущие куда-то с банкой пива в руке? Как могут сочетаться милые кафе с вкусным кофе и прекрасным обслуживанием и урны, переполненные мусором и окурками на входе?

Россия – страна контрастов. И все здесь кажется удивительным.

У русских на лице такое выражение, будто они идут убивать. Хладнокровие, сила, суровость. Настоящая ледяная мощь. Но стоит спросить, как добраться куда-то или сказать, что заблудился, они тотчас (все, как один), расплываются в улыбке и бросаются помогать тебе. Рассказывают, подсказывают, пытаются ободрить, даже если по-английски и двух слов связать не могут.

– Чтобы понять Россию, нужно ее полюбить. – Говорит пожилая преподаватель, собирая со стола бумаги и тетради.

Оборачиваюсь и понимаю, что это было сказано мне. В огромной аудитории больше никого, кроме нас с ней, нет.

– Спасибо. – Выдыхаю.

Женщина понимающе улыбается, берет в руки свой портфель и неторопливо идет к выходу.

– До завтра, Джастин. – Говорит она, задержавшись у двери.

– Dosvi-da-ny, – нерешительно произношу я.

Мне кажется, что звучит ужасно глупо. Хоть Зоя и хвалила меня утром, но чувствовать себя неуютно, произнося русские слова, – теперь моя работа.

– Ты готов? – Спрашивает Дима, вваливаясь в кабинет сразу после ухода преподавателя.

Точно. Мы же с ним договаривались встретиться после учебы. Он и его девушка собирались показать мне город. Приветливо машу ему рукой.

– Привет! – Снова пробую себя в русском.

Парень одобрительно качает головой.

– Твой русский очарователен, – усмехается на чистейшем английском.

Он интересный, этот Дима. Худой, весь покрытый цветными рисунками, как здание Хортон Плаза в Сан-Диего. И стоит ему повернуться или случайно взмахнуть рукой, как я замечаю все новые и новые тату на его коже. И, кажется, невозможно сосчитать, сколько их всего.

Хотя, наверняка, Маша знает. Тихая и сдержанная девушка, на фоне своего бойфренда кажущаяся невинным дитя. Ровно насколько он экзотичен, настолько она проста и свежа. А гармония, в которой пребывают эти двое, находясь вместе, и то, как они при этом смотрятся, – все это просто поражает. Идеальный союз, точно вам говорю.

– Привет, – улыбается Маша, хоть мы и виделись с ней утром.

– Привет, – отзываюсь я.

– Можно еще говорить «zda-rО-va», – подсказывает Дима. Этот парень, кажется, балдеет от любой возможности меня чему-то научить. – Или вот так «zda-rooo-va, chu-vaaaak»! – Он хитро подмигивает. – Придешь сегодня домой, обязательно скажи это отцу Зои. Точно знаю, ему понравится. Повтори-ка.

По тому, как Маша закатывает глаза, понимаю, что это очередная подстава.

– Дима-а-а, – просит она, хватая его за рукав, и что-то быстро говорит по-русски.

Отчитывает.

Оглядываю шумный коридор в поисках Зои. С ребятами хорошо, но только с ней я могу чувствовать себя достаточно комфортно. Эта девчонка, как спасательный круг для меня в этой стране.

– Получила для тебя карту. – Говорит она, вдруг появившись откуда-то со спины.

Зоя даже не представляет, как я рад ее видеть. Она улыбается, быстро-быстро хлопает ресницами и тяжело дышит. А я вспоминаю, как, заговорщически переглядываясь, мы вытаскивали утром коробку ее брата из дома, чтобы выкинуть потом в бак за магазином по пути в университет.

– Что за карта? – С трудом выдавливаю из себя слова, застрявшие внутри.

Зоя пришла, и солнечный свет, проникающий через окна, определенно стал ярче.

– Это одновременно и пропуск, и читательский билет в библиотеку, и твой кошелек для столовой – просто предъявляешь, и с баланса списываются деньги за обед, и… – Зоя облизывает губы, а я все думаю о том, как ей идут эта белая футболочка, рваные голубые джинсы, кеды на низкой подошве, розовая ветровка и по-детски милый хвостик, в который она убрала сегодня волосы, открыв тонкую шею.

Дима что-то говорит по-русски, что заставляет ее вдруг смутиться. Понимаю это по тому, как она отводит взгляд и укоризненно косится на него. Парень смеется, хлопает меня по плечу и подталкивает к выходу:

– Нам нужно перекусить, брат, сегодня будем много гулять пешком.

– Может, возьмем велосипеды? – Тоненьким голоском предлагает Зоя, поспевая за нами.

– Ты даже не даешь мне напугать его, как следует! – Сетует Дима.

А я просто благодарен им за то, что они позволяют мне понимать все, о чем говорят. Потому что еще немного русской речи, и я стану мнительным неудачником, которому кажется, что все говорят за спиной: «Да, парню здесь не выжить, это точно, уж мы-то знаем, и не такие здесь, как мухи, дохли».

Зоя

– Куда пойдем? – Спрашивает Маша по-английски, когда мы все выходим на улицу.

– Может, к нам? – Предлагает Дима.

Мы все общаемся так, чтобы Джастин мог понимать нас и не чувствовал себя в нашей компании неуютно, за что я, если честно, очень благодарна ребятам.

– «К вам» это в «Десерт»? – Интересуюсь.

Дело в том, что отец Димы владеет сетью кафе в нашем городе. Они с Машей так и сошлись: он приехал в «Кофейный кот», где она работала на кухне помощником повара и пригласил ее на свидание. А вот находчивая девушка ответила, что примет предложение, только если парень отработает за нее смену.

Не знала тогда «золушка», что перед ней стоит сам сын владельца. А Димка взял, да и согласился: поработал на кухне, заслужил свидание и завоевал ее сердце. Марья сдалась. А теперь у ребят и любовь, и свое собственное кафе имеется – «Десерт», оно недавно открылось и уже активно развивается.

Я очень рада за них, но мне, конечно, до таких успехов далеко – у меня семья простая: мама – пашет в офисе клининговой компании, папа – инженер на машиностроительном заводе. У них хороший по меркам города заработок, но мне не приходится рассчитывать, что они когда-нибудь смогут помочь мне со стартовым капиталом, если вдруг надумаю открыть свой бизнес. Поэтому, еще несколько лет назад я твердо для себя решила, что стану переводчиком. Пойду экскурсоводом или гидом в музей, у нас их много.

А вот Джастин привык к роскоши. Он ведь из состоятельной семьи, и, наверняка, каждый день удивляется, насколько просто и скромно все устроено у нас дома. Только вида не подает. Что, признаться, делает ему честь.

– Можно и к нам! – Кивает Калинин.

Мы идем к дороге. Маша с Димой впереди – взялись за руки. Мы с Джастином позади них, держимся в метре друг от друга.

– Бегом! – Командует Дима, жестом показывая, что на проезжей части никого нет.

Они уже на дороге, когда я замечаю, что американец, остановившись на краю, в ужасе оглядывается по сторонам. Смотрит на светофор, потом на ребят, потом проверяет, правда ли, нет машин поблизости.

– Пошли! – Рявкает Калинин, поторапливая нас.

Джастин застывает в нерешительности, его брови медленно ползут вверх.

– Черт, – бормочу.

И необдуманно хватаю своего подопечного за руку. От этого прикосновения меня ударяет током. Пресвятые угодники, током!

Тяну его за собой. Если нас собьют, только я буду виновата. Только я. Ну, и еще Дима с Машей, которые хохочут, наблюдая за нами.

– Как… Почему… Вот черт… – Произносит Джастин, глядя то на мою ладонь, обхватившую его кисть, то опасливо озираясь по сторонам.

Но все равно послушно следует за мной через дорогу.

– Одну минуту, – говорит он шокировано, когда мы достигаем противоположного конца улицы, – нельзя было подождать всего одну минуту? Зачем надо было бежать на красный свет?

– Мы – русские, – объясняет Дима, дружески хлопая его по плечу. – У нас в крови нарушать законы и не соблюдать любые имеющиеся правила. Ты теперь тоже немножечко русский, поздравляю!

– О май гад, о май гад…

Американец качает головой, а я, пользуясь случаем, наконец-то отпускаю его руку. Мне нужно отвлечься, поэтому быстро отворачиваюсь, делаю вид, что разглядываю витрину, и как мантру повторяю про себя: «Слава, Слава, Слава».

Не помогает.

Ладонь горит, а сердце отплясывает безумную чечетку. Готова поклясться, лицо у меня сейчас свекольного оттенка.

– Невероятно… – Слышится голос Джастина.

– Скоро ты сам перестанешь удивляться всему тому, что здесь видишь. – Продолжает Дима, увлекая нас за собой по улице. – Тому, что в России латают дороги в дождь, а теплосети ремонтируют только в мороз. Тому, что дорожная полиция прячется в кустах, чтобы в нужный момент выскочить и задержать нарушителей скоростного режима. Тому, что не каждый готов извиниться, если случайно задел тебя, и тому, что придется поработать локтями, если ты хочешь прокатиться на общественном транспорте.

– А… – Джастин прочищает горло. Он то и дело останавливается, чтобы рассмотреть ту или иную витрину. – Почему у вас столько цветочных магазинов? Уже третий встречаем по пути.

– Ну, – усмехается Дима, – наши женщины любят цветы. Когда я жил в Нью-Йорке, отметил для себя, что в США цветочный бум случается раз в году – на День Святого Валентина, и букеты принято дарить не наедине, а прилюдно: посылать на работу, в офис, в школу, чтобы все видели, что девушка получила цветы. Так вот у нас таких дней в году сколь угодно много.

– Да?

– Да. Наши девчонки любят знаки внимания, ухаживания, им нравится казаться слабыми. И в первую очередь важно, что мужчина их любит, а потом уже, где он работает и насколько перспективен.

– Неправда. – Смеется Маша.

– Да так и есть. – Соглашаюсь я. – Только не нужно преувеличивать значение цветов. Одного букета на Международный Женский день для меня вот вполне достаточно.

– А день рождения? – Усмехается Дима. – А на свидание тоже можно без цветов прийти?

– Да ну тебя. – Говорю по-русски.

Мне уже тоже смешно, потому что мы полностью отвлекли американца от созерцания витрин. Парень растерян, ему кажется, что мы дружно прикалываемся над ним, выдавая чушь за правду. Если бы он только знал, сколько всего еще свалится ему на голову в ближайшее время…

– Все, что нужно тебе сейчас знать о России, – подмигивает ему Калинин, – это то, что бухло у нас продают с восемнадцати лет.

– Дима-а-а-а! – Стонем мы с Машкой.

Но это его только раззадоривает.

15

Джастин

Мы обедаем в кафе Маши и Димы. Здесь светло, красиво и уютно. Русская кухня в очередной раз приятно удивляет. Больше всего нравится мясо, которое они называют «kotletka» – ну, очень вкусное и сочное. Еще порадовал фруктовый пунш, который зовется «kompot» и черный хлеб – тот, вообще, интересный: твердый, ароматный и пекут его зачем-то в форме кирпича.

– Я бы хотел найти работу. – Выдаю вдруг.

У кого, если не у новых друзей, спросить, где ее искать?

– Тебе ведь нужно учиться. – Замечает Маша, лично подавая десерт и кофе за наш столик. – А еще учить русский язык. Это сложно.

Она садится к нам.

– Мне не хочется от кого-либо зависеть. – Признаюсь, наваливаясь на спинку кожаного диванчика. – Может, знаете, где можно подработать в свободное время? Или куда обратиться в поисках вакансии?

Ребята переглядываются.

– Да без проблем. – Говорит Дима, закатывая рукава рубашки и обнажая загадочные надписи и рисунки на руках. – Если уж тебе так хочется… У тебя, кстати, права международные?

– Да, вроде.

– Тогда несколько дней в неделю будешь помогать мне. Мне приходится много ездить по деревням за мясом – снабжаю предприятия отца.

– Оу, – радостно выдыхаю и жму его руку, – это замечательно. Я с радостью!

– И мне веселее будет. – Улыбается он. – А так, тебя вряд ли куда возьмут здесь. Студента, да еще и без владения языком, без медицинской книжки и прочего. У нас тут все «poblatu» – значит, через знакомых, родственников, друзей.

С любой темы ребята всякий раз перескакивают на обсуждение очередной жести, связанной с Россией. Предполагаю, что они шутят. Но… не уверен.

– Ясно. – Принимаюсь за кофе.

– А вообще, тебе сейчас нужно больше заниматься учебой. – Дима поворачивается к Зое, которая, покачивая ложечкой в руке, никак не решается приняться за десерт. – Нужно больше общаться с местными, выучить все буквы и начинать читать все вывески на улицах. Как, кстати, твои успехи?

Хороший вопрос. Меня от него в очередной раз бросает в пот.

– Русский алфавит – ужасно смешной и странный. – Говорю откровенно. – Прочесть его – это одно, а произносить русские слова – совсем другое. – Отставляю чашечку с кофе в сторону. – Буквы похожи на наши, а означают совсем не то. И стоооолько согласных! Для чего нужны звуки «Ш», «Щ» или «Ч»? Зачем вам три разных «Ш»? Что это, вообще, такое? А мягкий знак? И вообще, то, что я слышу в вашей речи, больше похоже на звуки больной, умирающей птицы – чир, тчир, чик, шр. Шелестящие, чихающие. Или будто кто-то быстро и часто произносит «Cashtransaction». Круто, конечно, но оооочень сложно!

Они весело хохочут.

– О, ты еще не дошел до форм русских глаголов! – Вытирает слезы Маша.

– И окончаний! – Поддерживает ее Зоя хихиканьем.

Дима берет салфетку:

– Или выучишь один падеж, а потом оказывается, что есть еще пять!

– Или род слова! – От смеха у Зои яркий румянец. – Как объяснить иностранцу, что стол – мужского рода, ложка – женского, а кафе – среднего?

– А ударение в словах? – Прерывает ее Маша.

– А ваши письменные буквы? – Вздыхаю я. – Ваш курсив?

– Потому что это не ты учишь русский язык, а он учит тебя. – Восклицает Дима, бросая на меня полный сожаления взгляд. – Великий и могучий!

– Сегодня нам объясняли про букву «Ы». – Качаю головой. – Это выше моих сил! Преподаватель попросила представить, что меня пнули в живот – вот такой звук и получится.

Мои слова вызывают новую волну смеха. Мы сгибаемся пополам и хохочем вместе до тех пор, пока слезы не застилают нам глаза.

Зоя успокаивается первой:

– Ты не прочтешь Достоевского или Толстого в оригинале через полгода, но то, что будешь меня понимать – это я тебе обещаю. – Ее рука, будто невзначай, опускается на мое плечо, и мне тут же становится трудно дышать.

– Спасибо, – отвечаю и быстро перевожу взгляд на кофе.

– Смотри-смотри! – Восклицает Дима. – Там наш Винни-Пух! – Указывает пальцем на экран телевизора, где показывают какой-то мультфильм. – Поверь мне, брат, это медвежонок точно лучше вашего. Он поэт, гангста-рэпер и философ, да еще какой!

И мы, развернувшись, следим за экраном, а ребята, перебивая друг друга, рассказывают мне, что там происходит, и переводят речи героев, подражая интонациям. Они правы – мультфильм чудесный. Добрый, милый. А песни и шутки в нем – просто бомба!

Пообедав, мы идем в прокат, берем велосипеды и едем в центр города. Зоя была права – не везде их дороги предназначены даже для ходьбы, не то, чтобы для великов. Часто встречаются ухабы, ямы, неровности. Но я быстро привыкаю, принимаю правила игры и уже через полчаса объезжаю все препятствия, как заправский гонщик.

Здесь красиво, но моему взгляду не хватает света, пальм и запаха океана, зато их с лихвой компенсируют приятные глазу величественные соборы, старинные здания и шапки из желто-красных листьев на ветвях деревьев. Ребята показывают мне памятники, мемориалы, почетные таблички и даже цитируют своих классиков, которыми очень гордятся.

Не понимаю ни слова, но чувствую ритм стихов и их плавное, а местами горделивое течение. Удивляюсь тому, что русские знают некоторые стихи наизусть и даже могут воспроизвести. Здесь, вообще, много людей с книгами, сидящих на лавочках или в автобусах – их видно через стекло. Да, подростков с гаджетами тоже везде хватает, но среди них можно встретить и читающих книги – правда, электронные.

Мы едем дальше, и я фотографирую на смартфон все подряд. Щелкаю, щелкаю. Проезжаем мимо парка и спускаемся к реке. Дима рассказывает мне про СССР: хотя они и не застали ту эпоху, но их родители отзываются о ней очень тепло. Великие научные открытия, экономический рост, добрые фильмы, всеобщее равенство – они реально любят то время.

Чем больше я слушаю его, тем глубже понимаю, что несколько мировых войн, после которых долго приходилось восстанавливаться и практически восставать из пепла, суровая погода и морозы – все это наложило сильный отпечаток и выработало у русских особую силу характера. Они ценят общение с близкими и проявляют стойкость в борьбе со стрессом, вызванным окружающей действительностью.

Осознаю вдруг наше главное различие.

С детства нас в США учат, что весь мир создан для того, чтобы помочь нам добиться успеха. Приди и возьми свое. Здесь же люди с ранних лет готовятся к тому, что вокруг их будут ждать препятствия, которые нужно будет преодолевать. Сомнение и скептицизм дают этим людям потрясающую способность приспосабливаться и побеждать.

Мы катаемся до тех пор, пока не становится темно. Везде зажигаются фонари. Вечерний город великолепен, и жизнь в нем не останавливается – машин на дорогах становится только больше, люди спешат по своим делам, работают все магазины. Шум, суета, огни витрин – все смотрится идеально.

Мы сдаем велосипеды и идем в какое-то маленькое уличное кафе. Из колонок играет музыка – похоже, какой-то русский речитатив. Исполнитель гавкает под неторопливую мелодию так быстро, что это звучит так, будто с неба падают печатные машинки, заправленные фольгой.

– Мы в уборную, – говорит Маша, взяв Зою под руку, – возьмите пока нам кофе.

Мы с Димой делаем заказ и буквально падаем за столик. Внутри меня бурлят адреналин и хорошее настроение с примесью детского восторга. Я впечатлен увиденным, и даже вечерний холодный ветер не способен сейчас унять жар, разгорающийся у меня внутри.

Уже через пару минут нам приносят кофе, бургеры, колу и картошку. Едой заставлен весь стол. Вытягиваем ноги, закуриваем с Димой вместе и молча наблюдаем, как на небольшой сцене рядом с кафе устраиваются музыканты. Наши девчонки тоже уже там, стоят в паре метров от них и ждут начала выступления. Они показывают нам жестами, что сейчас подойдут.

Выпускаю дым и мысленно обещаю себе, что брошу курить, когда кончится эта пачка. Невольно наблюдаю за Зоей: с этим хвостиком она почти как школьница – маленькая, аккуратно сложенная, изящная. Когда смолкает рэп из колонок, и музыканты зажигают пространство возле кафе первыми гитарными аккордами, ее бедра начинают покачиваться в ритм, а пальцы умело отщелкивают ритм.

Меня завораживает это зрелище. На почерневшем асфальте мягко ступают ее ножки, плывет, как лодка на волнах, ее тело, а руки – поднимаются и опускаются, очерчивая изгибы тонкой талии и длинной шеи. Она не позволяет себе полностью отдаться танцу, лишь немного заигрывает с ним, дразнит осторожными движениями и плавным колебанием плеч, но я вижу перед собой откровение – девушку, которая способна свести с ума любого мужчину. Девушку-грёзу, девушку-мечту, иллюзию и чудо одновременно.

– Джаст, ты сигарету в кофе макаешь. – Как бы между прочим, замечает Дима. Многозначительно глядя на меня, он стряхивает пепел в стоящую на столе металлическую пепельницу. – А на лице у тебя блаженная, счастливая улыбочка.

Шумно выдыхаю:

– F…

«Вот что с тобой не так, Реннер?» – ругаю себя, напуская на лицо равнодушный вид. На хрена надо было так таращиться на Зою?

Девчонки хлопают в ладоши, разворачиваются и идут в нашу сторону. Мне после замечания Димы теперь кусок в рот не полезет, не говоря уже о том, что не знаю, как смотреть в глаза и ему, и Зое.

– Кто-то влип… – Махая девушкам рукой, тихо произносит он.

– Нет. – Сухо произношу я, вдавливая окурок в пепельницу.

– Влип. – Настаивает Дима с видом знатока.

Со свистом выдыхаю.

– Блин. – По-русски. Затем опять перехожу на родной язык: – У нее есть бойфренд. – Говорю шепотом, зная, что этой фразой обязательно выдам себя с головой.

Но терять-то нечего.

– Да. – Подтверждает Дима, добавляя своему голосу обреченности.

– Без шансов. – Цежу сквозь зубы, видя, что девчонки уже приближаются.

– Да. – Снова кивает мне парень. Я поворачиваюсь и вижу на его лице довольную ухмылку.

Дима откидывается на спинку стула и пристально смотрит на меня. Проходит пара секунд прежде, чем он вскидывает бровь, наклоняется на столешницу и тихо произносит: – Вот только он, – указывает большим пальцем через плечо, – там. А ты, – стучит указательным по столу, – здесь.

Меня будто ледяной водой окатывают.

Мурашки расползаются по спине, шее и рукам. «Это все неправильно. Нельзя привязываться, позволять себе что-то чувствовать к этой девушке, разрушать ее отношения. Ведь это дорога в никуда – мне все равно придется уехать, и я не могу оставить ее здесь с разбитым сердцем»

– И этот говнюк мне никогда не нравился, – добавляет Дима, скривившись. – Он ей не пара.

– Слышали, как они сыграли? – Восхищенно спрашивает Зоя, падая рядом со мной на стул. – Потрясающе!

Ее глаза горят, а мои переполнены тревогой. Но я стараюсь улыбнуться, чтобы не показывать этого.

– Как тебе? А? – Она подвигает свой стул ко мне и игриво толкает плечом.

«В ее планы и не входит флиртовать. Зоя просто дружески настроена. Я все это придумал», – успокаиваю себя.

– Супер! – Выдавливаю тихо и перевожу взгляд на Диму.

Тот подает Маше бургер, ставит рядом колу, втыкает соломинку и ничем в своем поведении не выдает того, о чем только что узнал от меня. Лишь короткий его взгляд, брошенный в мою сторону, блестит озорным огоньком. Черт, да этот парень мне не сочувствует, он яростно призывает к действию!

А я… Я… не уверен, имею ли право.

Зоя

Вечер был чудесен. Давно мы так весело не проводили время. Катались, смеялись, фотографировались. Домой вернулись еле живые. От еды мы с Джастином отказались, зато почитали учебники и обсудили домашку прямо в гостиной, пока родители готовили вместе ужин на кухне.

Парень старается. Да. И мне так приятно видеть это! А как он произносит русские слова – просто уморительно. Чего только его «добри дэн» стоит! Или «по-ша-лУйс-та». Но, думаю, через недельки две постоянного повторения и «привет», и прочие слова, постоянно используемые в общении, будут произноситься идеально. Раз уж я за него взялась, то непременно добьюсь результата.

Или я буду не я!

– Очень скучаю, – говорю Славе, с которым мы разговариваем уже полчаса.

Слава Богу, у нас все утряслось. Оказывается, он и не думал обижаться на меня – просто был занят. А рассказ Челси о том, каким невыносимым может быть ее брат, умерил вспыхнувшую злость и примирил его немного с тем, что я живу теперь с американцем в соседних комнатах.

– Я тоже, – Слава зевает. У них сейчас семь утра. – Знаю, чем мы займемся, когда я вернусь.

Этот намек заставляет меня расплыться в улыбке. Он скучает, думает обо мне, хочет меня. Это мой прежний Слава – такой понятный, удобный, почти родной.

– Чем? – Спрашиваю, делая наивное лицо.

– Сходим в мексиканский ресторан! У них потрясающие блюда, тебе понравятся!

Опускаю плечи.

– Угу, ладно. Сходим.

Почему-то эта фраза меня обижает. Провожу пальцем по экрану. Долго смотрю на сияющие глаза Славы и вижу, как загорела его кожа на жгучем солнце, как блестят теперь золотом волосы. Вот только взгляд у него такой скучающий и такой пресный, будто не рад меня видеть. И смотрит он все время на часы, словно торопится куда-то в такое время.

– Как учеба? – Новый взгляд на часы.

– Как обычно. – Пожимаю плечами. – А у тебя?

– Зой, ты уже спрашивала. – Смотрит на меня, как на дуреху. – Все отлично, я говорил.

– И все?

– Ну, не рассказывать же тебе, о чем нам толкуют на лекциях, правда? – Привычным жестом он поправляет прическу, вот только вместо светлых прядей у него теперь колючий ежик волос и выбритые под ноль виски.

А в остальном это все еще мой Слава.

Вроде бы.

– Мне просто нравится слушать твой голос. – Признаюсь.

Когда я его слышу, на время забываю того, о ком думать совершенно не должна. Забываю его смех, его шутки, то, как хорошо нам вместе, когда мы учимся, обложившись учебниками и словарями в гостиной. Забываю, как он первый раз в жизни, два часа назад, пробовал кефир и испачкал пространство над пухлой верхней губой, и как мы с родителями хохотали, сообщая ему об этом.

– А мне уже пора, – хмурится Слава, глядя на циферблат. – Прости.

Выпрямляюсь.

– Давай прощаться, – предлагаю неохотно.

Он радостно наклоняется:

– Пока, Зоя. Люблю, целую, все дела. – И чмокает экран.

«Все дела»…

– И я. Люблю, целую, скучаю, жду твоего возвращения…

– Пока! – Еще три поцелуйчика на камеру, взмах рукой. – До связи, Зой!

И экран гаснет. А я так и сижу потом еще минут пять, таращась в него и пытаясь понять, что это было. Затем встаю и подхожу к окну. Настроения больше нет. Не хочется никого видеть или слышать. Ни Челси, ни Степку, которым обещала сегодня позвонить.

Приникаю к стеклу и смотрю вправо, туда, где растет яблоня. Из окна не видно этой части крыши. Отхожу, прикусываю костяшки пальцев, затем подхожу снова, открываю створку и выглядываю: никого. На крыше пусто, воет ветер, в комнате Джастина свет не горит. Выключаю лампу и ложусь на кровать. Лежу.

«Не думай, не думай, не думай о нем».

В эту секунду телефон на столе начинает вибрировать, я подскакиваю и хватаю его. Мигает голубой значок одной из соцсетей. Захожу и проверяю сообщения.

JustinRenner: Привет, Зайка.

Сердце начинает биться, как бабочка в закрытой банке.

Открываю его профиль. Он пуст, в нем нет фотографий, аватара, а из информации указан лишь San Diego State University.

Я: Привет. Откуда ты здесь?

Отправляю и, с трудом дыша, жду ответа. Джастин не заставляет себя ждать.

JustinRenner: Дима сказал, что у вас это самая популярная социальная сеть. Решил найти тебя здесь.

Я: Поздравляю, нашел)

JustinRenner: Не хочешь подышать свежим воздухом?

«Да, да, да, да!»

Я: Не знаю…

JustinRenner: Одевайся теплее, жду.

Окутывающая меня радость какая-то дикая, безбрежная и почти невыносимая. Начинаю метаться по комнате и лихорадочно натягивать на себя спортивный костюм, теплые носки, затем еще одну кофту сверху и набрасываю на голову капюшон. Можно было бы сбегать за курткой, но вероятность спалиться перед мамой очень высока, поэтому отметаю эту идею сразу.

Закрываю комнату на замок, залезаю на стол, открываю створку и… вижу Джастина. Его глаза блестят в лунном свете какой-то необыкновенной, почти сапфировой синевой, уголки губ приподняты в приветственной улыбке, обнажающей белоснежные зубы, а от тела доносится приятный, слегка пряный аромат геля для душа.

У меня начинает кружиться голова. «Мамочки, что же со мной такое?»

– А это уже становится хорошей традицией, да? – Усмехается парень, подавая мне руку.

Опираюсь на нее и выпрыгиваю на крышу. С удовольствием отмечаю, что парень тоже одет, как капуста. Не мне одной пугать его своим видом.

– Скоро настанет зима, и выпадет снег. – С досадой замечаю я. – Будет скользко и очень холодно.

Джастин отпускает мою руку и прикрывает окно.

– Придется вылепить из снега уютный домик. – Вздыхает он.

Мы, молча, идем к яблоне и садимся на дощечку. Плечом к плечу, как и все предыдущие разы до этого. Порыв ветра, налетая, сдирает с ветвей большую охапку листьев и заставляет нас поежиться. Прячу пальцы в рукава и крепче обхватываю руками колени, чтобы не закоченеть.

– Почему ты не спишь? – Спрашиваю.

Джастин пожимает плечами.

– Звонил сестре.

– Правда? – Удивляюсь я.

– Да. – Он кажется довольным собой. Улыбается. – Мы хорошо поговорили, и я даже отправил ей фотографии, который сделал сегодня. У нас перемирие.

– Ты… скучаешь по дому?

Джастин опускает голову, упирается лбом в колени и долго молчит. А когда поднимает лицо, я вижу, что он выглядит серьезным, как никогда.

– Да, – признается парень. – Очень.

Понимающе киваю. Иначе и быть не могло.

– Но здесь мне тоже хорошо. – Добавляет он и пристально смотрит на меня.

Эти слова почему-то заставляют меня улыбнуться.

16

Джастин

Две с половиной недели пролетают, как один день.

Мучаю русский язык, он в свою очередь истязает меня. Бой пока кажется неравным, но я не сдаюсь даже после того, как выясняется, что чтение русских слов, на которые у меня уходит по несколько минут, еще только самое начало. Оказывается, нужно запоминать каждое из них: как пишется, как читается, и почему в разговоре произносится совершенно по-другому.

Утром я слушаю лекции, из которых понятны лишь рисунки и графики, которые выводятся проектором на доску, а вечером Зое приходится объяснять мне все, что нам рассказывали, заново. С опасением жду, когда ее начнет бесить необходимость делать это ежедневно, но этого, к счастью, не происходит – терпению этой девчонки можно только позавидовать. Она постоянно успокаивает меня тем, что, повторяя материал, лучше его запоминает.

Днем у меня проходят занятия на английском языке по некоторым основным предметам, а по их окончании я и группка таких же несчастных иностранных студентов идем в пыточную – к преподавателю, который учит нас русскому языку. Стресс, причиненный учебой, снимаю в кафе Маши и Димы – это стало уже почти доброй традицией.

Мне нравится сидеть за столиком у огромного, во всю стену, окна, и обсуждать все, что произошло за день. С этой позиции можно наблюдать за людьми на улице, проезжающими по дороге машинами, бойкими голубями на тротуаре, подбирающими крошки и подсолнечное семя, и любоваться редкими солнечными лучами, скользящими вниз по металлическим крышам домов.

Все непривычно.

Все удивительно и интересно. И ничто не вызывает отторжения – а это пока самое главное. Мы пьем чай, много говорим и еще больше прикалываемся. Ребята часто просят меня произносить те или иные русские слова. Они не смеются над моими неудачами, и каждый из них отзывчив и старается мне помочь. Я вижу искреннюю радость от моих успехов на их лицах, и тогда все сомнения о том, что я делаю что-то не то или иду неправильным путем, растворяются в миг.

После кафе каждый из нас занимается своими делами. Три дня в неделю я езжу с Димой по деревням на небольшом пикапе и не устаю поражаться тому, как там живут люди, и как все устроено: большие фермы, современное оборудование, хорошие дороги, модно одетые люди, и бок о бок со всем этим – старые деревянные бунгало, тщедушные бабушки в платках, вынужденные ходить за водой с ведрами к гидранту, стоящему в отдалении на улице, отсутствие больниц в пределах населенного пункта, хоть какого-то элементарного освещения на улицах и даже интернета. Немыслимо…

А четыре дня в неделю у меня теперь тренировки на поле вместе с местной командой. Никита Медведев, один из моих новых однокурсников, оказался их вратарем. И когда он узнал, что у меня есть желание заниматься, сразу договорился, чтобы мне позволили тренироваться с ними.

Футболисты оказались веселыми ребятами, и в качестве извинений за ту жесткую проверку на прочность в воротах попросили тренера выделить мне комплект формы, тренировочную кипу, гетры и новые бутсы. А еще каждый из них посчитал своим долгом обучить меня русским нецензурным выражениям, для этого игроки специально стали произносить грязные словечки на поле.

Ну, не может же быть, чтобы они постоянно так матерились во время игры? Да?

Вообще, все студенты из моей группы оказались добродушными и приятными. Каждый с радостью предлагает свою помощь, подсказывает, если у меня возникают трудности и помогает разобраться в предметах, особенно девчонки. В России они красивые, ухоженные и почти все всегда при параде: в стильной одежде, на каблуках и пусть с легким, но макияжем. У нас такое редко встретишь – американки в основной своей массе предпочитают удобство и не заморачиваются с нарядами и прическами в повседневной жизни.

Они предпочитают делать все сами, а вот здешние женщины – наоборот. Им нравится немного притвориться слабыми, чтобы мужчина мог проявить себя, поухаживать, чтобы он почувствовал свою силу. Я не могу не замечать интереса к своей персоне у девочек в группе. Они строят мне глазки, улыбаются, зовут с собой на вечеринки. Некоторые из них, такие, как например, Вика, даже регулярно пишут сообщения в соцсетях, чтобы поинтересоваться моим самочувствием, делами и предложить помощь в учебе.

Но мне больше нравятся вечерние посиделки в доме у Зои. Ни на что бы их не променял. Мои родители – чрезвычайно занятые люди, и у нас редко выдается время для семейных ужинов с дружескими беседами, как когда-то в детстве. Все больше молчаливое ковыряние вилками под звук отцовских отповедей, а потом разбредаемся по своим комнатам, и так день за днем.

Здесь же эти традиции, несущие особое тепло общения, пока утеряны не были. Хоть и папа Зои, дя-дя Ми-ша (это легче произносить, чем Михаил Поликарпович), постоянно винит себя в том, что они с сыном отдалились, он хотя бы осознает, что был не во всем прав, и пытается наладить контакт со Степаном ежедневной перепиской и видео-звонками, за которыми мы наблюдаем из гостиной. Я тоже успел познакомиться с братом Зои, и однажды мы даже немного пообщались вчетвером: он, я, его сестра и моя сестра – Челси.

Мама Зои тоже решила выучить английский – в знак солидарности со мной. Теперь мы с ней тренируем друг друга. Утром говорим только на нем, а вечером – только на русском. А еще она частенько плачет от разлуки с сыном, скучает. Поэтому вымещает на мне весь свой кулинарный энтузиазм.

Вообще, заметил, что русские всякий раз пытаются накормить тебя до смерти. Все, что есть в холодильнике, – всегда на стол. Таково их гостеприимство, но я уже привык. И тайно радуюсь, что есть возможность тренироваться, иначе давно бы растолстел.

Хотя, к примеру, отец Зои достаточно подтянут для своих лет. Веселый мужчина, разговорчивый, с живым острым умом. Правда, он постоянно вклинивается в процесс моего обучения и дает какие-то советы. Даже если кажется, что дядя Миша внимательно смотрит футбол и не обращает на нас никакого внимания, можно быть уверенным – усиленно бдит. Его зоркий глаз видит каждую букву в конспекте, даже если мы развалились с учебниками на ковре метрах в пяти от дивана, на котором он сидит с пультом в руке.

Этот мужчина – единственный, кому позволяется хохотать над моим русским. Посмеется вдоволь, потом поправит, расскажет какую-то байку из жизни и возвращается к домашним делам или просмотру матча. Я ему все прощаю. Потому что он добрый. И у него самая лучшая семья, какая только бывает.

Вообще-то, вряд ли бы кто из моих приятелей узнал бы нового Джастина. Многие бы даже не поверили, что это я. Что могу быть таким. Что делаю все это по собственному желанию.

И я их даже понимаю. Потому что сам себя не узнаю. Но впервые в жизни мне так легко и хорошо, что становится все равно, кто и что обо мне подумает.

И виной тому маленькая девчонка. Бледная, худенькая, с вечно горящим на щеках румянцем и смущенной улыбкой. Я чувствую себя окрыленным, когда она рядом. И мне хочется проводить с ней все свое свободное время.

Это так… необычно.

Наверное, между нами что-то есть. И, наверное, я счастлив. Но мое счастье такое шаткое и хрупкое… Страшно, что пошевелюсь, и оно растает в воздухе, точно видение.

А еще мне приходится все чаще смотреть на календарь. Я в самом начале пути, но в моем распоряжении всего несколько месяцев. И всякий раз приходится неукоснительно возвращаться к той мысли, что однажды все закончится. И пусть сейчас этот день кажется таким далеким, но он непременно настанет. И решить, с чем остаться к этому сроку, должен только я сам.

Сделать первый шаг, разрушить ее жизнь и уехать в Штаты?

Или не сделать его и жалеть об этом всю оставшуюся жизнь?

Все очень сложно.

И пока я размышляю об этом, она каждый вечер после наших занятий поднимается к себе в комнату и звонит своему бойфренду. Долго разговаривает или переписывается, а мне в это время не удается найти себе место. Хожу из угла в угол, отжимаюсь, качаю пресс, до боли сжимаю челюсти. Даже звонки маме не отвлекают.

Приникая ухом к стене, почти слышу ее голос: мягкий, щебечущий, переливистый. И жду, жду, что он вот-вот утихнет. Смотрю на часы. А потом пишу сообщение, получаю ответ и, как одурелый, собираюсь и несусь к ее окну. Чтобы еще пару часов отнять у сна и посидеть рядом с ней, пряча замерзшие уши в капюшон худи, которая ни черта, если честно, не спасает от холода.

Но зато Зоя спасает. Улыбнется, и у меня вместо крови по венам течет густой, разогретый сироп. А в груди пожар разгорается.

Зоя – моя болезнь, она же – и лекарство.

Не могу дождаться, чтобы принять дозу.

17

Зоя

Удивительно, но осень решила порадовать нас бабьим летом. Таким теплым и по-летнему душным, что я долго не могла решить, брать с собой куртку или купальник. Взяла и то, и другое сразу – в одном можно будет вечером погулять, в другом баньку посетить. Главное, не перепутать.

Еще раз проверила все по списку и закрыла сумку на замок. Готово.

Джастин вообще не понял, что его ждет, поэтому собирался с воодушевлением. Старые джинсы Степки оказались ему коротки, поэтому он поехал в своих – чистеньких и светлых. Кроссовки чужие тоже надевать отказался, ответил, что грязь его не пугает. А вот старомодную куртку, которую достали из маминых запасников «на всякий пожарный случай», американец под строгим взглядом моего отца все же надел.

– Я иду. – Показывает папа, топая и для наглядности высоко поднимая колени.

– Э… о’кей, – кивает Джастин. На нем та самая куртка с полосками на плечах и широкими рукавами – мама ее специально выстирала. Готова поспорить, что эта вещь навевает им с отцом воспоминания о далекой романтической молодости. Так и вижу, как они сидят у костра возле речки вдвоем и смеются над папиными шутками. – Я… и-ду. – Послушно повторяет американец за моим отцом.

Ты, – папа указывает на него. – Идешь.

Парень кивает.

– Я, – произносит он, изображая ходьбу, – идешь!

– Ладно, проехали. – Хмурится папа. – Продолжим, как вернетесь.

Стою у лестницы, на плече спортивная сумка, смотрю на довольного Джастина и хихикаю. Вот вылитый же бард! Не хватает свитера с высоким горлом в ярко-оранжевый ромбик, старой гитары на ремне и приплюснутой кепки на голову.

– Привет, как дела? – восклицает он, заметив меня.

– Прекрасно!

Качаю головой, гадая, когда же он, наконец, избавится от привычки спрашивать всех и каждого об их делах, словно это интересует его больше всего на свете.

– Джастинушка, – подходит мама и оглядывает его со всех сторон, – you look good[5], сыночек.

– Спа-си-ба! – Американец расцветает, ведь его уроки английского начинают давать свои плоды.

Мама явно делает успехи, особенно в произношении. Теперь о ее «вэлкам ту Раша» мы вспоминаем только со смехом.

– Посидим на дорожку? – Предлагает папа.

– Мы же недалеко уезжаем. – Пытаюсь возразить я. – И ненадолго, пап.

Но все бесполезно. Он уже усаживает растерянного Джастина на диван и жестом приказывает нам опуститься рядом на стулья.

– Традиция. – Объясняю я. – Перед путешествием положено присесть и помолчать немного.

– Оу… – понимающе тянет гость и делает серьезный вид. – Посидим.

Мы молча переглядываемся, а американец, наверняка, гадает, чем же продолжится странный ритуал. Но не проходит и пяти секунд, как папа вскакивает и громко восклицает:

– Всё! – Радостно потирает ладони и улыбается. – А теперь дуйте на свой турслет!

– Всьо, – повторяет за ним Джастин, поднимаясь с дивана. – Дуй-ти.

И мы идем к двери, за которой нас ждут свобода, много свежего воздуха, лес, речка и комары.

Поправлюсь: американец также ждет встречи с медведями. Наверняка, поэтому он и спрашивал у отца вчера про перцовый баллончик. Хорошо, что тот ни черта не понял – русские на медведя только с голыми руками ходят.

Джастин

Похоже, я выгляжу просто прекрасно, потому что прохожие смотрят на меня с интересом. Эта винтажная ветровка приковывает взгляды, многие одобрительно улыбаются, другие даже провожают нас взглядом.

– Снял бы ты ее пока, – предлагает Зоя, когда мы сворачиваем к магазину.

– Ты права, сегодня реально как-то жарко. – Соглашаюсь. Скидываю куртку, сворачиваю и убираю в рюкзак. – Тебе помочь?

– Да, спасибо, – она передает мне свою сумку.

Та достаточно легкая, весит не больше пары килограмм.

– Может, лето все-таки передумает и вернется? – Спрашиваю с надеждой.

В глазах Зои написано все, что она думает о моей наивности.

– А-а, – отрицательно качает головой, – это всего на пару дней. Женское лето. Ну, в смысле, так называют у нас этот период, когда природа дарит несколько теплых дней перед заморозками – «Babye leta». У вас ведь тоже бывает такое – Indian summer, если не ошибаюсь?

– Да. – Усмехаюсь. – Жаль… прикольно будет посмотреть на вашу зиму.

– О, – протягивает Зоя, – это совсем не прикольно. Полгода снега, серости и мороза. Сама не понимаю, как мы выживаем такое количество дней без солнца.

– Без солнца… – повторяю за ней, как во сне.

Нет, я все же ей не верю. Они, русские, такие шутники, что никогда не упустят случая надо мной постебаться.

Входим в супермаркет.

– Привет, как дела? – Бросаю Диме.

Они стоят с Машей возле камер хранения. Одеты оба в спортивное, на головах бейсболки.

– Спасибо, хорошо. – Отвечает Маша, улыбаясь.

– Привет! – Коротко бросает Дима, принимает наши сумки и запихивает в железный ящик. Передает мне ключ от камеры. – Поторопимся? А то пропустим наш автобус.

– О’кей. – иду за ним.

– Что нужно взять? У кого список? – Интересуется Маша.

– У меня. – Зоя достает из кармана толстовки небольшой листочек. – Здесь все, кроме выпивки. Сколько ее брать, не знаю.

– Сколько дотащим. – Дима берет тележку и ведет нас за собой. Оборачивается ко мне. – Со спиртным у нас строго: если кого заметят пьяным или найдут в домике бутылки, сразу отчислят. У завкафедры есть привычка – придет утром, пока все спят, и проверяет, не стоит ли где тара из-под алкоголя.

– Понимаю. – Киваю. – У нас с этим тоже все серьезно.

– Поэтому пиво мы положим на дно сумки, а сверху вещи.

– Оу. – Надо признаться, хорошая идея. – А водка? – Спрашиваю по-русски.

– Хм. – Дима придерживает тележку и косится на меня. – Так тебе для результата или для удовольствия? – Пожимает плечами. – Я к чему? Можно ведь и то, и другое устроить – тут по желанию. Водку в России пьют, конечно, но редко, и не все. Это такой напиток… чтобы согреться, отпраздновать что-то, поорать песни за столом. В остальных случаях – пиво, вино, шампанское.

– Поорать?

– Ага, вроде того. Ты еще не пил водку, как приехал?

– Нет. – Признаюсь честно.

Мы идем вдоль продуктовых рядов. Маша, сверяясь со списком, кладет в тележку картошку, лук и растительное масло.

– И… вообще ничего не пил? – Дима строго смотрит на Зою.

– А что? – Спрашивает она, разводя руками.

Самое страшное, когда русские говорят свое «shto-o?», оно звучит особенно угрожающе.

– Нет, – усмехаюсь.

Мне и самому это удивительно.

– А чем вы тогда вечерами занимались?! – Вопрос снова адресуется Зое.

– Учебой, можешь себе представить? – Ворчит она и отворачивается к прилавку с молоком.

Знаю, о чем она сейчас думает. О наших посиделках на крыше.

– Люди, люди. – Вздыхает Дима. – Сколько ваших ошибок еще придется мне исправить…

Маша, смеясь, подталкивает его вперед.

– Раз, два, три, – считает Калинин по-русски, складывая пиво в тележку.

– Че-ты-ре, – помогаю я, – пьят’.

– Шесть, семь. – Дима берет сразу упаковку, и я тоже, поэтому мы быстро сбиваемся со счета. – Без фильтра, живое, самое вкусное. – Он показывает мне большой палец.

– Это… не опасно? – Интересуюсь.

– Вот молоко из-под коровы – опасно, а это… – проверяет срок годности на этикетке. – Абсолютно безопасно.

Тоже смотрю на этикетку. Ведь если оно быстро портится, есть шанс отравиться. Русские обожают рисковать, а я к такому еще не привык. «Срок годности семь суток»… Помоги мне, Всевышний…

Сверяемся со списком, Маша добавляет в тележку какие-то консервы.

– Что это? – Спрашиваю у Зои, потому что именно она привычно озвучивает мне русские названия продуктов в магазине, чтобы я их запомнил.

– «Too-shon-ka» – говорит она.

– Что это такое?

И все они трое начинают, перебивая друг друга, пытаться объяснить мне, что находится в банке.

– Тушеное мясо.

– Мясные консервы!

– Мясо со специями!

Вижу корову на этикетке и успокаиваюсь. Ну, о’кей, тогда, пожалуй, все в порядке.

Идем дальше. Зоя показывает на товары и озвучивает русские названия:

– [Tchʌi], kan-fe-ti, ze-fir.

– Маршмэллоу? – Переспрашиваю, хватая упаковку.

– Да. «Ze-fir» – Смеется она.

– Мне не повторить. Какое сложное слово. – Убираю сладости на полку.

Вечно у них все усложняется. Зачем говорить «[tchʌi]», если есть такое легкое слово – «tea»[6]? Или «flowers»[7] – так красиво звучит, так нет же, они придумали слово «tsviti-i-i»!

Арггххх!

– Salo, – указывая пальцем на витрину, говорит Зоя.

– О, купим, купим? – Радостно восклицает Маша.

Наклоняюсь и разглядываю маленькие брусочки жира, обтянутые пленкой.

– Бррр, как это можно есть?

Дима ржет, складывая в корзину сразу пару штук.

– Это очень вкусно. Вы же едите обжаренный бекон?

– Ну, да… – неохотно соглашаюсь.

Но это же совсем другое!

– Хлеб! – Вспоминает Зоя, не обращая внимания на то, как я морщусь при взгляде на их «вкусный жир». – Нужно взять побольше хлеба!

Да уж, куда без этого. У них все едят с хлебом. После того, как я видел отца Зои, поедающего арбуз с хлебом, меня уже ничем не удивить. И даже несмотря на то, что меня убеждали, будто остальные русские так не делают, верится с трудом. Если увижу, как они хлеб с хлебом едят, даже бровью не поведу.

– А почему здесь десять касс, а работают всего две? – Спрашиваю, когда мы застреваем в очереди.

– Это же Россия! – Дружно говорят ребята.

– Мне все равно непонятно…

– Еще бы!

Расплатившись, мы распихиваем пиво по сумкам, маскируя его сверху вещами и продуктами. С трудом поднимаем с Димой эти тяжести и тащимся к остановке, навьюченные, будто ослы.

Девочки освобождены от этой обязанности, поэтому они идут впереди и мило болтают друг с другом. Не знаю, почему, но я чувствую себя рыцарем, который готов на любые подвиги ради одного только благодарного взгляда своей прекрасной дамы и будущей (весьма сомнительной) возможности поцеловать ее руку.

– Ничего не забыли? – Задумывается Маша, когда мы уже видим приближающийся автобус.

– Вроде нет. – Зоя поправляет волосы.

Дима подхватывает сумки и подходит к краю дороги:

– Закон сборов: если сборы идут нормально, значит, что-то здесь не так!

Девчонки смеются.

– Хуже, чем в прошлом году, уже не будет! – Маша первой прыгает на подножку остановившегося возле нас автобуса. – Забыть туалетную бумагу это даже хуже, чем не взять соль.

Мы поднимаемся по ступеням и устраиваемся в салоне. Сидим – мальчики напротив девочек. Тихо переговариваемся и смеемся в то время, как остальные пассажиры хмуро глядят в окна и себе под ноги, читают или дремлют с открытыми глазами.

Автобус мерно покачивается. Ползет, не спеша, куда-то за город. Высотки сменяются домами поменьше, а вскоре и вовсе уступают место заправкам, одиноко стоящим посреди поля. А за полями на километры простираются густые зеленые леса. Я все это уже видел, когда ездил с Димой по деревням на неделе, но все равно с интересом приникаю к стеклу – это так красиво и величественно, что даже дух захватывает. Хотя всего месяц назад мне и в голову не могло бы прийти, что что-то может быть красивее океана, пальм и жаркого солнца, плавящего ранним утром асфальт.

На одной из остановок в салон входят двое потрепанных молодых людей. Мятая одежда, будто они в ней спали, грязная обувь, сальные волосы, в руках бутылки с алкоголем. Они, шатаясь, занимают места у выхода и начинают громко переговариваться и ржать. Некоторые слова мне знакомы: их произносят футболисты, когда на поле что-то не получается – русский мат.

Пассажиры какое-то время стараются не обращать внимания на попутчиков, громко обсуждающих что-то между собой и распивающих алкоголь в открытую и прямо из горла. Но когда подошедшей женщине-кондуктору вдруг достается от них порция отборной брани, раздаются первые голоса недовольных. Но и они вызывают у пьяного дуэта лишь новый взрыв смеха.

С интересом наблюдаю за происходящим. Начинается настоящая перебранка: насколько могу понять, они отказываются оплачивать проезд. Дима вдруг поворачивается и что-то спокойно говорит им по-русски. Тон его суров и строг. Парни смотрят на него оценивающе – явно взвешивают свои шансы против такого противника, но потом громко отвечают и, судя по тону, что-то дерзкое, отчего Калинин молча встает с места, подходит к ним, резко хватает за воротники и волочет к выходу. Один из пассажиров, мужчина средних лет, тут же вскакивает, чтобы помочь ему.

Автобус притормаживает, двери открываются, и двое хулиганов с размашистого пинка летят наружу. Вслед за ними – их бутылки. Слышен звон стекла и брань. Водитель закрывает двери, Дима и его добровольный помощник отряхивают ладони и, будто ничего только что не произошло, усаживаются на свои места.

Представляю, какой у меня сейчас вид. Рот от удивления, наверное, до завтра не закроется. Заметив, что Зоя смущенно улыбается, говорю:

– У нас бы просто сделали замечание… Максимум из возможного – попросили бы вести себя тише.

– Но так ведь эффективнее, правда? – Спрашивает Дима.

Кажется, ему доставило настоящее удовольствие вышвыривать этих хамов из автобуса.

Трясу головой в знак согласия.

Я тоже хочу так.

18

Зоя

– Закон стоянки: самая хорошая стоянка уже занята другой группой. – Очередная мудрость Димы, и опять в точку, потому что домик, на который мы нацеливались, оказался занят: двери и окна открыты, изнутри слышна музыка.

С автобусной остановки нам пришлось переть метров триста до базы отдыха, где предстояло обосноваться. Солнце разошлось не на шутку и палило так нещадно, что, к тому моменту, как мы доплелись до базы, мне хотелось уже раздеться и пойти загорать.

– Нужно поискать другой, – вздыхает Маша.

– Приве-е-ет! – Вика вдруг вываливается сама и вываливает свои прелести третьего размера на всеобщее обозрение из окна.

Вот, кто занял наше жилище. Самое неприятное, что они вчера слышали от меня, что отсюда открывается отличный вид на речку, поэтому и приехали немного раньше, чтобы занять домик, в котором мы жили в прошлом году.

– Привет, – хмуро отзываемся мы и принимаемся оглядываться вокруг в поисках свободной хибарки.

– Привет, как дела? – Выдает Джастин по привычке и отворачивается, не дожидаясь ответа. – Вау, а здесь мило!

База отдыха на берегу реки, маленькие деревянные домики среди высоких сосен, свежий воздух и солнце – еще бы не мило. Прррелестно!

– Вон, – указывает Маша вверх по дорожке, – кажется, там никого. Занимаем!

И стартует в указанном направлении.

– Только хотел попить… – Дима взваливает на спину сумку и послушно идет следом.

– Туда, – подсказываю Джастину.

Он подхватывает сумки, которые успел поставить на землю, пока рассматривал местные достопримечательности.

– Идем. – Кивает он.

– Эй, Джастин! – Раздается голосок Вики.

Американец поднимает на нее взгляд.

Девушка кокетливо поправляет прядь волос, выбившуюся из идеальной прически:

– Здесь место есть свободное, пойдешь к нам?

Он закидывает тяжелую сумку на плечо:

– Нет, спасибо. Я с ребятами.

Отворачиваюсь, будто мне и дела до них нет, и иду за Машей с Димой.

– Жаль. – Ее голос кажется расстроенным. – Но ты заходи в гости!

– Обязательно, – бросает американец.

Слышу за спиной его шаги и не могу сдержать довольной улыбки.

– Свободно! Ура! – Визжит Маша. – Бросайте здесь вещи. Мы с Зоей их посторожим, а вы сходите, получите постельное белье.

– Я понял, – говорит Джастин, складывая сумки у порога и оглядывая маленький одноэтажный домишко. – Здесь что-то вроде… кемпинга или турбазы.

– Пойдем, – Дима хлопает его по плечу, – а то белья не достанется. Еще нужно и ключи получить.

– Хорошо.

Мы с Машей садимся на ступеньки, а парни отправляются к кладовщику базы.

– Вот здесь туалет, – слышится Димин голос. Он указывает на маленькое строение среди деревьев с яркими буквами «М» и «Ж» по бокам.

– Что? Ты серьезно? – Интересуется американец.

– Крепись, брат.

А мы с Машей тихо хихикаем, радуясь тому, что оказались, наконец, в тени. Сосны гулко шумят в вышине над нашими головами, лесной воздух пьянит, неподалеку шумно плещется река. Мы замираем, наслаждаясь красотой момента, а потом одновременно выдыхаем.

– Что ей было нужно? – Интересуется Маша, кивая на большой домик у дороги.

– Вике-то? – Морщусь от неприязни. – Она перепутала базу с кварталом красных фонарей и зазывала Джастина к себе «на палку чая».

– Никак не угомонится, – хмурится она. – Только от Димы отстала, тут же новую жертву себе выбрала. Пиявка.

– Змея, – подсказываю я.

– И ладно бы простушкой была, так ведь мнит из себя королеву. Гордая вся, недоступная, а, как приспичит, так за мужиками бегает, будто течная кошка.

Прыскаю со смеху.

– Когда речь идет о деньгах, можно забыть об имидже. Вон, Игорек – ухаживает за ней не первый год, парень состоятельный, но дела на фирме его отца идут не важно, это все знают, поэтому Вика и закрыла ему доступ к телу. – Потягиваюсь и зеваю. – А Дима был для нее выгодной партией, она и старалась, как могла, но ничего не вышло. А вот Джастин… ну, думаю, тут задел на то, чтобы улететь с ним в Америку. Она же не знает про то, что он бросил бейсбол и что с отцом своим не ладит.

– Слушай… – Маша вытягивает ноги. – А у него там, в Штатах девушка есть?

Краска бросается мне в лицо.

– Не знаю, не спрашивала…

Хотела спросить, если честно, но побоялась выдать свой интерес. Даже в разговоре с Челси и так, и сяк виляла вокруг этой темы, но в лоб не задала вопрос. А она сама и не сказала. И он тоже молчит, не упоминает… Хотя, правильно, это ведь только его личное дело…

– Хм. Тогда попрошу Диму спросить.

– Зачем?! – Вскрикиваю я, сама удивляясь такой своей реакции.

Подруга смотрит на меня с подозрительностью обманутой жены. Так и вижу, как пазл в ее голове медленно складывается в ясную картину.

– В смысле, какая нам разница? – Говорю с серьезным видом и пожимаю плечами. – Есть она у него… или нет…

Опускаю взгляд на свои ноги. Сцепляю руки в тугой замок.

«Все пропало, пропало»

– Зой… – Голос Маши звучит будто издалека, а это очевидный признак того, что я могу хлопнуться в обморок. – Зой.

– А?

– Он тебе что, нравится, да?

Мне стыдно смотреть ей в глаза.

– Нет. – Вру.

Маша аккуратно придвигается и обнимает меня одной рукой. Кладет голову на плечо.

– Мне бы тоже понравился. Он очень клевый и… красивый.

– А. Угу. – Дышу тяжело, точно сама совесть сдавила мое горло ледяными руками. – Наверное.

Молчим.

– А как же Слава? – Говорит она тихо и выпрямляется.

– Вот именно.

Мне хочется съежиться. Разреветься. Признаться, что думаю об этом каждый день. Что ненавижу себя, каждый раз говоря «люблю» парню с экрана ноутбука, потому что вру ему, глядя прямо в глаза.

И еще больше ненавижу, когда слышу «люблю» в ответ. Потому что меня не за что любить. Я – гадина. Самая настоящая эгоистка и тварь, которая позволила себе чувствовать что-то к другому парню. А самое поганое в этом всем то, (и в чем признаться себя удалось с большим трудом), что я почувствовала это впервые еще там, на крыльце собственного дома. Он даже порог не переступил, бесил меня со страшной силой, раздражал, а я уже хотела быть с ним. Желала его, как никогда и никого не желала. Всем сердцем, душой, телом – всем своим существом.

– Он никогда мне не нравился. Слава твой. – Признается Машка, и пугливо втягивает голову в плечи.

Поворачиваюсь к ней.

– Почему?

– Не знаю. – Прикусывает губу. – Он так с тобой всегда разговаривал… как учитель с учеником, будто умный самый. Не ласково. И смотрел, как на пустое место.

С трудом втягиваю воздух носом.

– Почему ты… ничего не говорила раньше?

Она часто моргает.

– Как такое скажешь? Не мое это дело. И…ты же его любила, – смотрит с надеждой в мои глаза, – да? Любила, ведь?

Прикрываю веки на пару секунд, вдыхаю и выдыхаю. Затем смотрю на нее и признаюсь с болью:

– Думала, что да. – Сжимаю пальцы в кулаки. – Но я ведь не знала, как это бывает на самом деле… Когда сердце замирает. Когда дышать больно. Когда понимаешь, что если не увидишь его сегодня, то умрешь. Когда каждая эмоция на разрыв. И каждой черточкой любуешься. Каждой долбаной родинкой! И тянет так, что обо всем готова забыть и все на свете отдать за возможность побыть рядом…

Отворачиваюсь, и мы молчим.

Дышу тяжело, стараюсь удержать слезы, а Маша замерла, ее дыхания не слышно. Мягко поглаживает меня по руке. Смотрим вверх, на солнечные лучи, которые, взрезая макушки деревьев, просачиваются в лесную чащу сквозь ветви.

– Это оно, да. – Надтреснуто говорит, Маша. – И когда это чувство приходит, его нельзя ни с чем перепутать…

– И как мне теперь быть?! – Восклицаю я и боязливо оглядываюсь по сторонам.

Машка испуганно таращится на меня. У нее тоже нет ответа на этот вопрос.

– Подождать? – Предлагает она виновато. Знает сама, что для нас с Джастином это совсем не вариант. – Пока не поймешь, как он к тебе относится…

Она забывает, что у треугольника всегда три угла, и есть еще Слава.

– Время ограничено. – Вздыхаю я. – Так что не стоит и начинать.

– Так же нельзя. Ты…

– Можно.

– Но ведь ты…

– Все нормально. – Натягиваю на лицо улыбку. – Переживу.

Маша смотрит на меня, затем на приближающихся парней с матрасами и постельным бельем в руках, потом снова на меня. В ее глазах беспокойство и тревога.

– Зоя…

– Все хорошо, Маш. – Кладу свою ладонь на ее руку, гляжу пристально в глаза. – Это была пятиминутка отчаяния, но все уже прошло. Правда.

Улыбнувшись, встаю и иду навстречу Диме и Джастину.

– Парни, кому помочь?

– И я тоже помогу! – Слышится голос справа.

Оборачиваемся и видим Никиту Медведева с его девушкой Ирой. Они тоже снаряжены, как барды, волокут гитару и тяжелые сумки в сторону нашего домика.

Отлично – все шесть мест в нашем скромном жилище укомплектованы. Можно начинать веселиться.

Джастин

Весь воздух вокруг пропитан ароматом сосны. Вдыхая его, чувствуешь, что вдыхаешь саму жизнь. Небо высоко над верхушками деревьев сияет светлой бирюзой, а солнце искрится так ярко, что при взгляде на него болят глаза. Слышу, как лесные птицы приветствуют его своими звонкими голосами. Вижу, как зеленый ковер травы колышется от прикосновения игривого теплого ветерка.

Улыбаюсь.

Я мог бы любоваться на эту удивительную красоту бесконечно, и мои мысли уплывали бы за горизонт вслед за пушистыми облаками, но все происходящее вокруг отчаянно меня тормошит, не давая надолго зависнуть: парни и девчонки торопятся привести домик в порядок, чтобы успеть к построению на спортивные состязания.

– Готово! – Говорит Зоя.

Я закрываю окно и оборачиваюсь. Пока другие девушки разбирали продукты, она умудрилась застелить все постели.

– Отлично. Почти как в летнем лагере. – Выдаю я очередную чушь, лишь бы что-то сказать.

Между нами растет стена смущения: каждый шаг, каждое слово выходят до жути неловким. Особенно после того, как стал понятен расклад – в домике две комнаты (одна – для парней, другая – для девчонок) и крохотная кухонька. В каждой комнате по три кровати – всего шесть. Среди нас две парочки: Маша с Димой и Никита с Ирой. Они, наверняка, будут спать вместе, если, вообще, собираются спать.

И мне хотелось бы лечь на соседней с Зоей кровати, чтобы слышать ее дыхание ночью. А утром открыть глаза и увидеть ее спящую. Похоже на бред, знаю… но мне реально этого бы хотелось. И сейчас мы все вынуждены делать вид, что мы хорошие и послушные молодые люди, которые намерены строго соблюдать все правила общежития. Хотя, (и это я знаю уже на зубок), русский готов обойти любой закон, особенно если тот, по его мнению, не основан на справедливости.

– Выбрал себе кровать? – Спрашивает Зоя.

– Да мне без разницы. – Подхожу к той, что стоит возле окна, смотрю на белое постельное белье в цветочек, а в голову лезут сумасшедшие мысли: светлые волосы, разметавшиеся по подушке, сладкий запах духов на ее коже, губы, с которых срывается неосторожный вздох… – Займу эту. – Произношу тихо.

С кухни доносится смех парней и визг девчонок.

– Хорошо. – Отвечает мне Зоя ровным, спокойным тоном. – Располагайся.

Она даже не знает, как ее присутствие в этой комнате заставляет меня сходить с ума от желания. Хочется подойти, прижать ее к себе и поцеловать. Боюсь даже смотреть на нее: кажется, у меня все мысли на лице написаны.

– Что-то случилось? – Вдруг интересуется девушка.

И я слышу ее шаги за спиной. Подходит ко мне. Ближе, еще ближе.

– Нет. Все отлично. – Прочищаю горло и оборачиваюсь к ней.

Стоит передо мной, маленькая такая. Совсем крохотная. Смотрит снизу вверх. Глаза широко распахнуты, взгляд чист и наивен. А у меня крышу рвет начисто.

Это не похоже на все, что было со мной раньше. На отношения с Фло, когда я заводился от прикосновений и остывал, если она отстранялась, боясь испортить прическу или помять ее новое платье. Или с девчонками из клуба, имен которых я не запоминал – мне тогда просто хотелось забыться после расставания со своей девушкой. В лицо им не заглядывал, спешил стянуть с них белье и заняться сексом по-быстрому.

С Зои же хотелось сорвать всю одежду и сразу. Чтобы, слыша судорожный девичий шепот и прерывистое легкое дыхание, сжимать до боли пальцы на ее упругих бедрах, впиваться в горячие губы и терзать их до исступления. И так я схожу с ума (натурально – зверею) всякий раз, стоит мне только посмотреть на нее. И сдерживаться, скрывать свое состояние становится все труднее.

– Показалось, что ты загрустил… – Дрожащие руки выдают ее волнение.

– Нет, что ты… – Выдыхаю. Между нами всего полметра, усердно стараюсь выдержать ее взгляд. – Здесь просто очень kra-si-va…

– Да. – Соглашается.

Во время неловкой паузы мне хочется добавить: «И ты kra-si-va», но вместо этого я облизываю пересохшие губы и продолжаю пожирать девчонку глазами, точно голодный волк.

Ее лицо вдруг озаряет улыбка, и у меня в джинсах проявляются первые признаки восстания.

«Только не это, не сейчас».

Молчим.

«Скажи, скажи, скажи ей» – требует сердце, видя, в каком волнительном ожидании Зоя смотрит на меня.

Между нами всего полметра. Всего. Мало и беспощадно много одновременно. Одно движение может все исправить, но у меня так и не хватает решимости сделать его.

– Зайка, знаешь, я… – произношу, склонив голову набок, глядя на нее с высоты своего роста и отчаянно пытаясь подобрать слова.

– Джаст, хэй, пойдем пробовать сало! – Восклицает Никита, в самый неподходящий момент появляясь в дверях.

Мысли о поцелуе, признаниях и маленькой хрупкой Зое в моих объятиях тут же вылетают из головы и рассыпаются в прах.

Парень смотрит на нас выжидающе. Улыбается, даже не догадываясь, какой волшебный миг только что разрушил. Зоя по-прежнему не отрывает взгляда от меня, ждет.

– Хорошо, пошли, – сдаюсь я.

Беру девушку за руку и веду за собой на кухню. Нагло схватить ее ладонь и сжать в своей руке – хоть какая-то, но компенсация за несостоявшееся признание. Она не сопротивляется, а я все больше обрастаю уверенностью – хочу быть с ней, хочу ее, хочу…

– Не-е-ет! – Морщусь, едва мы оказываемся в маленькой кухоньке, где еле помещаемся все вшестером, и я вижу, что меня ждет.

На пластиковой тарелке лежат бутерброды с кусочками жира. Ребята смотрят на меня с предвкушением, Маша хлопает в ладоши, а Ира заливается смехом.

– Давай, брат, покажи, кто здесь мужик! – Приободряет меня Дима. Затем, убедившись, что дверь в домик плотно закрыта, достает из-под стола бутылку с прозрачной жидкостью и наливает немного, всего на два пальца, в пластиковый стаканчик. – Держи. С салом только так.

– Что? – Перехожу на шепот. – Водка?! – Отпускаю руку Зои, но не решаюсь сделать шаг назад. Я же не трус. – А… как же соревнования?

Дима протягивает стаканчик:

– Для смелости. Всего одну.

Маша подает бутерброд:

– Нужно быстро, Джаст. Это не виски со льдом. Выдохнул, проглотил залпом, вдохнул запах закуски, поморщился и потом уже закусил.

– Что? Как?

– Ой, Мань. – Дима кладет ей руку на голову. – Он тебе девка, что ли? Неужели сам не сообразит?

Робко беру стаканчик и бутерброд.

– Нужен тост? – Интересуюсь. – Что вы обычно говорите?

– Zalubov’ – Калинин зачем-то косится на Зою.

– А что это значит? – Недоверчиво спрашиваю я, держа стаканчик подальше от себя.

– Значит, за любовь. – Вмешивается Никита. – Вообще, можно пить за все, что угодно – за здоровье, успех, учебу, маму, папу, погоду. Тосты никогда не кончаются.

– Вау, – пожимаю плечами. – Ну, тогда zalubov’…

Поднимаю стаканчик и вижу лица ребят: на них удивление, беспокойство, азарт. Девчонки заранее морщатся, сопереживая мне, Ира даже задерживает дыхание. Быстро отправляю напиток прямо в рот, глотаю и чувствую, как слезы начинают подступать к глазам. Адская гадость обжигает мой язык, горло и горячим сгустком спускается по пищеводу. Очень хочется кашлять, но я все-таки сдерживаюсь.

– Ешь, ешь, ешь! – Командуют парни.

Мне дурно. Как я могу после этого съесть еще какую-то непонятную мерзость? Морщусь. Предполагаю, что мое лицо походит сейчас на сморщенную куриную задницу, но ничего не могу с собой поделать.

– Кусай, Джастин, – сквозь гул прорывается тоненький голосок Зои.

Мне хочется ухватиться за него, как за спасательный круг. Не могу сопротивляться этой девушке. Послушно подношу бутерброд к носу, втягиваю аромат черного хлеба, открываю рот.

– Смелее. – Хихикает она, видя слезы, выступившие в уголках моих глаз.

А, к черту! Откусываю и жую. Зажмуриваюсь.

Спиртное устраивает в моей груди пожар. Или это близость Зои так действует? В любом случае, мне горячо, хорошо и… вкусно. Что? Широко распахиваю глаза. Вкусно! Невероятно…

– Молодец! – Подбадривают ребята.

– Мужик! – Дима пожимает мне руку. Пока я пытаюсь отдышаться, наливает мне еще столько же. – Есть такое правило: между первой и второй перерыв должен быть не большой.

– Что? – Изумляюсь. – А как же соревнования? Ты же сказал, что только одну?

– Надо, Джастин, надо. – Сурово говорит он. – Веселее будет!

Беру стаканчик и оглядываю их.

– А почему вы не пьете? Эксперимент надо мной ставите, да?

Никита хмурится:

– Джаст, считай, что это твоя инициализация. Мы принимаем тебя в наше фратернити – большое русское братство!

– О’кей, давай за компанию. – Дима наливает себе в стакан две капли и чокается со мной. – За турслет!

С ужасом смотрю, как он выпивает эти две капли, не запивая и не заедая, и убирает бутылку в сумку под стол. Правда, потом брезгливо морщится и выдает:

– Какая же дрянь…

С трудом заставляю себя выпить предложенное, заедаю напиток бутербродом и с удивлением отмечаю, что к жару в груди добавляется еще и особая, приятная расслабленность.

Потом мы дружно собираемся, выходим большой веселой компанией на свежий, пропитанный сосновой смолой, воздух, закрываем домик и спускаемся к административным зданиям. Идем к большой асфальтированной площадке на берегу реки, и все это время я бесстыдно пялюсь на аккуратную, вздернутую попку Зои, к которой так и хочется прикоснуться руками, губами, зубами… Все мои проблемы, кажется, отходят на задний план. Мне хорошо… Боже, да я пьян…

19

Зоя

Глубоко вдыхаю теплый осенний воздух. Птички звонко щебечут над головой, солнышко играет яркими лучами, ласковый ветерок с каждым дуновением приносит запах реки и прелой травы. Хочется петь и улыбаться. Природа наполняет легкие не просто чистым воздухом, а настоящим дыханием перемен.

– И зачем надо было вливать в американца эту гадость? – Спрашиваю Машу, когда мы подходим к месту построения. – Понятно, что эти две рюмки из него через пять минут выветрятся, а если кто-нибудь застукает его с перегаром?

– Зато, смотри, как парень расслабился. – Шепчет она.

Мы останавливаемся, и я оборачиваюсь назад. Парни оживленно что-то обсуждают между собой. Джастин выглядит веселым, довольным и не устает фотографировать на смартфон все, что видит вокруг.

Напряженная морщинка на его лбу, наконец, разглаживается, глаза широко распахнуты. На солнце они светятся ультрамариновым синим – поистине волшебный цвет. Такими яркими и сочными бывают разве что сгущающиеся над городом сумерки – полуночные, густые, почти непроглядные.

И почему-то при взгляде на них у меня так сильно давит в груди. Это сродни какой-то боли: понимаешь, что они самые родные для тебя, эти глаза, самые дорогие – только в них смотрелась бы до конца своих дней. И одновременно тяжело осознавать, что столь желанное может быть таким далеким и недоступным, даже если находится всего в метре от тебя.

– И для смелости, – добавляет Дима, подходя ко мне вплотную и надевая белую кепку с эмблемой группы.

Его слова выдергивают меня из падения в бездну.

– Что? – Бормочу, будто во сне.

Но парень уже отвернулся. В руках у него целая стопка головных уборов, которые он раздает по очереди всем нашим одногруппникам.

– Полоса препятствий, болота, грязь. – Подсказывает Маша, вставая на цыпочки, чтобы лучше разглядеть собирающихся возле столика жюри преподавателей. – Немного смелости Джастину определенно не помешает.

– Ага… – Соглашаюсь. – А кто готовил речевки, песни, визитку?

Мой вопрос не праздный, я вижу, как над нами гордо реют флаги с изображением эмблемы команды – кто-то основательно подготовился. Не припоминаю, чтобы в прошлом году все было настолько серьезно.

– Ой, Градова, если бы вы с Суриковой больше интересовались жизнью группы, то не только получили бы слова речевки за пять минут до выступления, но и успели бы их выучить! – Передо мной вырисовывается недовольное лицо Вики. Она в такой же белой кепке, как и у всех, в белой футболке, супер-облегающих капри черного цвета и, конечно же, с неизменными аккуратными стрелочками на веках. – Держи!

Сует мне в руки листовку, затем подходит к Маше и дает еще одну. Не дожидаясь благодарности, спешит к парням:

– Никита, Дима, Игорь, Макс, Джа-а-а-аст! – Каждому по листовке.

Уверена, Машка тоже заметила, как она неосознанно повысила на несколько октав свой писклявый голос, называя имя Джастина.

– Спасибо, это что, надо выучить? – Интересуется Дима.

– Не-е-ет, – успокаивает их Вика, одаривая всех по очереди ослепительной улыбкой. – Достаточно будет просто прочесть. По моей команде.

– Уверена, у нее и сольный номер заготовлен на вечер. – Хихикает Маша, разглядывая листовку.

– И даже два, – соглашаюсь я.

Вика с подружками занимают места в первом ряду. Они громко аплодируют появившемуся перед студентами Станиславу Вячеславовичу. Подмышкой у него папка с бумагами, на голове ковбойская шляпа, в правой руке микрофон.

– Рад приветствовать вас на ежегодном туристическом слете… – начинается его речь.

– Ну, что за мужчина! – Вздыхает Вика на ухо Диане. – Такому бы свой бизнес иметь, а не тратить время на дебилов-студентов за зарплату в три копейки.

Делаю несколько шагов назад. Совсем не хочется их слушать. Да и за крепкими спинами наших парней можно прекрасно спрятаться. Никтои не заметит, что ты поешь невпопад или делаешь ошибки в кричалках. Подскакиваю, когда меня оглушает звук горна справа.

– Ой, прости, – смеется Никита и отворачивает от меня духовой инструмент.

И как я могла позабыть, что этот парень звезда наших турслетов: и капитан, и костровой, и трубач-заводила? Будь он неладен… Прикладываю ладонь к уху. Надеюсь, через пару минут слух вернется.

Веселье и соревновательный дух захватывают всех. Команды по очереди представляются, дружно кричат речевки, смеются. Вижу, что Джастин ничегошеньки не понимает, но это странное действо захватывает и его тоже.

Когда очередь доходит до нас, слышится голос Вики – она рассказывает о нашей группе: какие мы дружные, смелые, задорные. По ее команде мы читаем стихи с листка, делая вид, что знаем их наизусть, а затем, ободряя самих же себя, громко топаем и кричим.

Я рада, что эта часть окончена. Все хлопают в ладоши и ждут объявления начала соревнований. Девушки-помощницы раздают карты ориентирования на местности.

Поправляю кепку, когда вдруг Джастин притягивает меня к себе:

– Зайка, – его сильная рука на моем предплечье обжигает мне кожу. – Сделаем twosome[8]?

У нас еще нет фотографий на двоих, поэтому мое сердце замирает. Это так волнительно… Не знаю, куда смотреть: на его лицо, которое сейчас так близко от моего, или в объектив камеры. Сглатываю, едва до меня доносится терпкий, мужской запах парфюма. Ноги предательски подкашиваются.

– Давай, – отвечаю тихо.

– Usie[9]! – Кричит Вика, нападая на нас сзади. Она машет рукой, призывая ребят присоединиться. – Все фотографируемся! Бегом!

И за пару секунд вокруг нас уже собирается целая толпа из желающих попасть в кадр. Вот стерва…

– Раз, – по-русски говорит Джастин.

Он вытягивает руку вверх, и все смотрят на смартфон, пытаясь втиснуть свои лица в прямоугольник изображения.

– Два-а! – Предупреждает он.

И я чувствую, как его ладонь обхватывает мою талию крепче и резко притягивает к себе. Мы так близко, что мое бедро уже врезается в его ногу, а спина прислоняется к твердому животу.

Со всех сторон раздаются крики и визг тех, кто не теряет надежды попасть на наш снимок, но я уже не слышу ничего. Не ощущаю толчков в бок, чьих-то посторонних объятий сзади. Есть только его горячая грудь, в которую я упираюсь плечом, его сильная рука, притянувшая меня к мужскому телу плотно и тесно, и его обжигающее дыхание на моей щеке.

Смотрю в объектив и ничего не вижу. Ни о чем думать не могу. Понимаю, что нужно улыбаться, казаться веселой и немного отстраненной, но все, чего мне хочется сейчас – это закрыть глаза и насладиться прикосновением, на которое отзывается буквально каждая клеточка моего тела.

Хочется представить, что, стоит повернуться, и он коснется моего рта своими идеально-пухлыми губами и поцелует так глубоко и страстно, что возникшая в низу живота тяжесть отзовется на его ласку нестерпимым желанием. И это будет так естественно и просто, будто в этом нет ничего преступного. Будто нам позволено делать это каждый день, сколько захочется…

Подумав об этом, улыбаюсь открыто и искренне.

– Три!

Вспышки на солнце не видно, поэтому я понимаю, что все кончено по звуку затвора, и выдыхаю, едва его рука мягко отпускает мою талию. Мы все еще стоим с ним рядом. Опасно близко и нестерпимо далеко.

Перед глазами плывут цветные круги, но мне все же удается заметить, что на фото позади нас Маша с Димой показывают языки, а Вика улыбается, прищурившись, и ее хищное личико покоится на левом плече Джастина.

Нет, ну, стерва, точно.

– Меня солнце ослепило, – отодвигая кепку со лба, смеется Джастин.

Кто-то из ребят ищет себя на фото, другие уже строятся обратно.

– Меня тоже, – часто моргаю, – так и не вижу себя на фото.

Точнее, нас с тобой.

– Смотри, – он еще раз поворачивает ко мне экран.

Но вместо наших лиц я вижу только большой отпечаток солнечного диска.

– Дома гляну, хорошо?

– Как же тебе повезло, – щебечет Вика, отходя на шаг и улыбаясь. – С таким гостем, наверное, не соскучиться! – Она дожидается, когда Джастин уберет телефон в карман и посмотрит на нее. Затем подмигивает ему и переводит взгляд на меня. – Слава не ревнует тебя к нему, нет?

Ее слова, как иголка, загнанная глубоко под ноготь. Видя по моему лицу, что попала точно в цель, Старыгина ехидно поджимает губы. Ей нравится то, что она видит. Не дожидаясь ответа, девушка отворачивается, а я замечаю, как Джастин в этот момент смотрит на меня. Выжидающе. Будто ему, правда, интересна моя реакция.

– Карта! Карта! – Кричат ребята. – У кого компас?

Раздается сигнал, и все группы одновременно начинают стягиваться вокруг своих капитанов.

– Тут совсем нет сигнала, – нахмуривается Джастин и вытягивает вверх руку с телефоном. – Хотел выложить фото.

Мне трудно так же быстро переключиться и сделать вид, что я не слышала той желчи, которой была пропитана фраза самопровозглашенной королевы нашей группы. Вика знала, куда бить. И мне необходимо было срочно выбросить всю эту дурь из головы и вспомнить о том, что у меня есть Слава.

– Зайка? – говорит Джастин.

И мне приходится поднять на него взгляд. Его голос восхитительно бархатистый, такой низкий и хриплый, что по моему телу пробегает новая горячая волна. И улыбается он так многообещающе и самоуверенно, словно и не слышал только что замечания о том, что я, вообще-то, немножечко несвободна.

– Да? – Отзываюсь.

Он переворачивает кепку козырьком назад, и на его лоб спадает темный локон. Господи… У меня в голове будто взрыв происходит…

Эти черные, блестящие на солнце волосы. Роскошный калифорнийский загар. Идеально ровные зубы, точно из белого фарфора. Широкие плечи, узкие бедра. Мышцы, играющие под рукавами тонкой футболки.

Я дрожу, и мне страшно находиться с ним рядом. Боюсь не его, а себя саму. Охвативший меня жар отключает мозги, плавит рассудок.

«Слава, Слава, Слава» – эти слова, повторенные про себя многократно, теперь звучат не как спасение, а как проклятие. Слава растворяется, он стирается из моей памяти. Меркнет при любом сравнении с парнем, в глазах которого, так гармонично сочетаясь, плещутся самоуверенность и нежность, сила и мягкость.

Мне жутко хочется вернуться в реальность. Туда, на турслет, где с нами толпа других студентов. Но передо мной только он, один, я больше не вижу остальных. Они – лишь тени. Есть только мы.

– Зайка, – повторяет он, улыбаясь.

Джастин протягивает руку и ждет, что я возьмусь за нее. Мне очень хочется, но я никак не могу решиться. Мне страшно. Обратной дороги не будет. Смотрю на его ладонь, и мой пульс ускоряется вдвое.

– Компас, он у тебя в руке. – Вдруг говорит он. – Давай сюда, его все ищут.

И точно. Чувствую сжатый в ладони кружочек в железном корпусе.

– Да, – только и могу пробормотать я, – держи.

Кладу его ему в руку и спешно отворачиваюсь, пока мои щеки не вспыхнули огнем.

20

Джастин

Ни черта не понимаю, но, кажется, мы несемся дружной толпой в лес с какой-то определенной целью. Легкое опьянение сменяется горячим азартом. Я дышу полной грудью, а вокруг захватывающая в своей красоте природа. А еще девушка, которая просто сводит с ума.

Никакой цивилизации, никакого интернета, никаких больше упоминаний о ее парне! Ура!

Мне хочется побыть эти пару дней рядом с ней, не вспоминая про обстоятельства, проблемы и прочую чушь, которая занимает мои мозги дома с утра до вечера. К черту всё!

– А ты что-нибудь понимаешь в ориентировании, Джаст? – Меня догоняет Вика.

Пожимаю плечами.

– Немного разбираюсь в навигации на яхте.

Девчонка старается не отставать, а я смотрю вперед, туда, где вслед за Никитой с картой в руке двигается вся наша группа. Зоя держится правее: она время от времени отвлекается на то, чтобы попытаться рассмотреть дятла, стучащего где-то высоко над нашими головами на одной из сосен.

Ее соломенного оттенка волосы, торчащие из-под бейсболки, идут волнами в такт каждому шагу. Точеные ножки, в закатанных до колен спортивных брючках, смотрятся изящно, а плавные покачивания бедер вызывают во мне такие фантазии, что кружится голова.

– Здорово! – Восклицает Вика, в тот самый момент, когда я уже представляю Зою в купальнике, едва прикрывающем грудь. – Я бы хотела прокатиться с тобой на яхте.

– Что? – Переспрашиваю, наконец, повернувшись к девушке.

Она с недовольным видом бросает взгляд на Зою, а затем хмурится так, будто нечаянно прочла мои мысли.

– Ничего, – на ее лице снова улыбка. Вика берет меня под руку и тащит к парням. – Пойдем, поможем им разобраться с картой.

Через десять минут бесполезного, казалось бы, блуждания меж сосен, мы находим первый ключ, еще через десять – второй. К моменту нахождения последнего, третьего, мои кроссовки становятся серыми от пыли, а на рукава футболки налипает паутина.

– Черт, – ругаюсь по-русски, пытаясь снять ее. – Блин-блин!

– Закон леса. – Дима складывает руку козырьком над глазами и смотрит куда-то вдаль. – В лесу грязи нет.

Ага. Скажи это моим кроссовкам!

– Грязи, может, и нет, но пыли и… болотной жижи предостаточно. – Ворчу, отдирая тонкие белесые ниточки от собственной шеи. – А еще паутина, насекомые и, кто его знает… – Оглядываюсь по сторонам, вспомнив, что меня пугали медведями.

– Дай, помогу. – Вика подходит вплотную ко мне. Ее руки осторожно касаются моей кожи возле ключиц, убирают налипшую на них сеточку. – Вот так. Не щекотно?

Вырез в футболке такой, что при желании я могу рассмотреть даже ее пупок. От волос Вики, стянутых в хвост, при малейшем дуновении ветерка пахнет деньгами, – так я называю духи, на вроде тех, которыми обычно пользуется моя собственная мать. Безликие и безумно дорогие.

Внимательно слежу за руками девушки. Пальчики на ее руках длинные и цепкие, она ловко перебирает ими, намеренно касаясь моей кожи и всякий раз делая вид, что несколько нитей невидимой паутины еще осталось на ней, зацепившись за ворот футболки.

Я не глупец, и догадываюсь, что за знаки она мне посылает. Все достаточно ясно. В ее глазах так и пляшут озорные чертики, когда она облизывает свои губы, щедро покрытые розовым блеском.

– Кажется, все. – Девушка смахивает волосы с шеи. – Так… лучше?

Поднимаю взгляд и замечаю, что Зоя, обернувшись, смотрит на нас. Мы отстали от остальной группы.

– Нормально, спасибо. – Говорю, еле дыша.

Вика кладет руку мне на плечо:

– Всегда рада помочь.

Зоя поправляет кепку и спешно отворачивается. У меня во рту пересыхает от волнения.

– Нам пора. – Натягиваю на лицо улыбку.

Вика, неохотно соглашаясь, кивает. Сжимает челюсти, будто недовольна чем-то, и быстро оборачивается, чтобы проследить за моим взглядом.

– Тогда поторопимся, – сквозь зубы цедит она.

Когда мы выходим из леса, оказывается, что наша группа пришла первой. Дима объясняет мне, что теперь нужно постараться и пройти, как можно быстрее, все испытания. И вот тут начинается какая-то сумасшедшая гонка между этапами соревнований.

Вдоль кромки леса, на берегу, расположились устроители и судьи. Мы должны будем пройти по очереди этапы каждого из них, выполнив требуемые условия и набрав на них наиболее высокие баллы. В каких-то конкурсах участвуют только парни, в других – только девчонки, сложнее всего с теми этапами, где должна участвовать вся группа. Например, кросс.

По сигналу судьи мы стартуем на двухкилометровую дистанцию. Я лечу, как ветер, планирую выложиться по полной, но почти сразу слышу надрывный голос Димы. Парень объясняет, что время будет считаться по последнему – таковы идиотские правила. Поэтому девочки стараются, как могут, а парни вынуждены притормаживать, чтобы дожидаться их. Никита бежит последним и громкими криками, точно пастух, подгоняет девчонок, периодически показывающих ему неприличные жесты.

– Если мы возьмем девчонок на плечи, не будет быстрее? – Спрашиваю, оборачиваясь назад.

Женская половина нашей группы шлифует узкую и пыльную лесную дорогу. Никита пугает их очередным звуком горна: «Па-ба-а-ап!», а Ира в ответ что-то восклицает. По интонации догадываюсь – просит его заткнуться.

– И кто тогда возьмет Наташу? – Шепчет Дима мне через плечо.

Его кожа раскраснелась под татуировками, волосы под кепкой слиплись от пота. Даже в лесу сегодня очень жарко, не то, что на солнце.

– Ты прав, – перевожу взгляд на отличницу с косами.

В Наташе метр восемьдесят росту и не менее ста килограмм веса. Нам вдвоем ее точно не утащить, только если пригнать строительную тележку.

– Тогда мы можем взять только отстающих.

– И это тоже будет Наташа, – пожимает плечами Дима.

Мне остается только согласиться. Мы приходим к финишу первыми и громкими криками подбадриваем наших девчонок. Смотрю на Зою – она легкая, как пушинка: бежит, будто не касаясь земли. Наблюдаю, как сгибаются и разгибаются ее ноги, как подпрыгивают на каждом шаге волосы, как колышется грудь под футболкой, и чувствую себя глупым влюбленным школьником.

Балбес!

Подбежав, она дает мне «пять», ударяя ладонью в ладонь, а затем отходит в сторону. Упирается руками в колени и, согнувшись пополам, тяжело дышит. Зайка очень старалась, мне хочется ее ободрить, похлопав по спине, но я не подхожу. Боюсь. Стоит коснуться ее, и мое возбуждение будет моментальным и слишком очевидным для всех присутствующих.

Вот попал…

Даю пять всем подбегающим девчонкам.

– Мо-ло-детс, мо-ло-детс! Так держать!

Вика, подбежав, тоже подставляет ладонь. Вместо того, чтобы отбить, она словно нечаянно переплетает мои пальцы со своими и делает шаг в сторону, чтобы ее придержали.

– Ух, – она закатывает глаза, – как же кружится голова!

Подхватываю ее за плечи – я же воспитанный мальчик.

– Устала? – Спрашиваю.

– Немного. – Наклоняется на меня головой.

Уперев цепкие пальчики в мою грудь, свободной рукой она поправляет свою кепку, прячет выбившиеся пряди волос льняного оттенка за уши.

– Спасибо, Джа-аст.

Надо признать, Вика красива. И с этим не поспоришь. Изысканная и утонченная девушка. Макияжа на ней всегда в меру, одежда и обувь искусно подобраны и не вульгарны. Но вот поведение… Уж слишком открыто она дает мне понять, чего хочет. И стоит только пожелать, можно получить то самое, предлагаемое ею, в любой удобный для меня момент.

– Всё! – Раздается команда Никиты. Заметив меня, он дублирует на английском: – Мы завершили! – Дождавшись, когда судья запишет результат в ведомость, он выхватывает лист и указывает нам в сторону следующего этапа. – Бегом!

С удовольствием отстраняюсь от Вики, и мы послушно бежим в указанном направлении, огибая кочки, корни деревьев и стараясь не наступать на вездесущие шишки, о которые так легко можно подвернуть ногу.

Перед нами вырастает навесная переправа. Между деревьями натянуты два каната: один выше моего роста, другой на уровне колен. Преодолев ее, нужно будет перейти к следующей – те же два каната, только смыкающиеся в середине – так называемая «бабочка». Удержаться на подобном сооружении – большая проблема. Следом – третий вид переправы: трос, к которому тебя прицепляют карабином на поясе. Перемещаться необходимо, используя руки и ноги, – то есть ползти спиной к земле, видя перед собой лишь небо.

За каждый вид переправы – по очку. Если, разумеется, ты пройдешь ее, не упав на землю. Перейти должны все участники группы по очереди. Свалился на первой, на вторую не допускаешься. Минимум потерь – максимум очков.

Дима вызывается в первопроходцы. Закатывает штанины до колена, обнажая новые цветные тату, и нервно сплевывает в траву. Он все еще не может отдышаться после кросса – курильщикам всегда тяжелее. Мысленно благодарю себя за то, что уже десять дней не курю.

– Dima! Dima! – Кричат ребята, когда он встает на нижний трос и, шатаясь, хватается за верхний руками.

– Да-вай! – Поддерживаю я, сжимая пальцы в кулаки.

Парень сперва переставляет ноги медленно, аккуратно пробует переправу на прочность, затем ускоряет темп и проходит ее приставным шагом буквально за несколько секунд. Мы поддерживаем его криками и свистом. Зоя хлопает в ладоши и прикусывает губу – самый сексуальный жест их тех, что я когда-либо видел.

– Ди-ма! Ди-ма! – Скандируют девчонки.

Маша предпочитает не смотреть. Пока ее парень пытается удержаться на коварной «бабочке», она предпочитает рассматривать дятлов. На всякий случай тоже поднимаю голову, вдруг посчастливиться заметить птицу, которую в Сан-Диего можно увидеть разве что по ящику или в зоопарке. Но среди ветвей никого не видно, стук тоже не слышен. Понимаю: Маше просто невыносимо это напряжение, и она не может наблюдать за испытанием Димы.

Тот уже покачивается на самой середине, едва удерживаясь на тросах. Самый сложный отрезок: верхний трос опущен к самым твоим ногам, очень высока вероятность при малейшем неосторожном движении свалиться вниз. Но Калинину везет: он быстро перехватывается, восстанавливает равновесие и продолжает путь под наши громкие аплодисменты. А уж третья переправа для него и вовсе ерунда – Дима преодолевает ее за несколько секунд, точно юркая кабинка на горнолыжном курорте.

Я иду последним среди парней. Мне не привыкать, что на меня все смотрят: с детства в спорте. Но ведь сегодня за моей спиной Зоя. Она наблюдает, судорожно заламывая пальцы, и верит в мою победу, поэтому от напряжения меня колотит, а руки с ногами и вовсе отказываются слушаться – они будто деревянные. Пытаюсь собраться с духом, и азарт все-таки побеждает – я готов.

Наверное, это качество всех спортсменов, которые сражаются в игровых видах спорта. Страсть, порыв, эмоции, задор. Все это движет тобой, дает мотивацию, чтобы не сдаваться, бороться до конца, даже если надежды уже не остается.

Слышу звук горна, выдыхаю и начинаю движение. Получается на удивление быстро, руки горят, но терпимо, равновесие тоже удерживается. Спрыгиваю и быстро бегу на «бабочку». Вот здесь с моим ростом приходится попотеть: на самой середине стараюсь выровнять положение тела так, чтобы ни голова, ни задница не тянули меня вниз. Сумев перехватиться, продолжаю путь и через несколько шагов уже спрыгиваю на землю.

На ребят не смотрю, но среди двух десятков голосов с легкостью узнаю ободряющий голосок Зои.

– Давай, Джастин, ты сумеешь! – Кричит она, пока ее слова не заглушает горн.

И у меня вдруг прибавляется сил. Пристегнувшись карабином к тросу, пробую перебирать руками и ногами. Быстро нахожу удобный способ и начинаю движение. Стараюсь ускориться и не смотрю по сторонам. Наверняка, похож сейчас на большую обезьяну, но кого это волнует, когда на кону целых три очка?

Последний рывок, и мои ноги, наконец, упираются в дерево. Слышу крики ребят. Руки Димы подхватывают меня, останавливают и помогают отстегнуть карабин. Спрыгиваю вниз, немного неуклюже, но все равно чувствую себя кем-то вроде героя. Посмотреть в сторону оставшихся на старте девчонок духу не хватает – вдруг увижу ее взгляд, от которого сердце сначала замирает, а потом начинает биться, как сошедшие с ума часы? Поэтому, медленно отряхивая руки, гляжу себе под ноги и отхожу назад.

Первыми из девушек идут те, что покрепче и поспортивнее, но не каждой из них удается преодолеть второе испытание. Двое падают и выбывают. Мы приободряем их аплодисментами и дружескими хлопками по плечу. Падает и Вика. Кажется, она немного увлеклась тем, как выглядит ее фигура – картинно выпрямляла спину и оттопыривала назад ягодицы, поэтому падение вниз лицом и расстраивает ее настолько, что она плачет.

Сев на пенек, Вика отчаянно всхлипывает. Скинув кепку на траву, она резкими, дергаными движениями пытается отряхнуть пыль, намертво въевшуюся в ворот ее футболки. Верные подружки предлагают ей бутылку воды, но девчонка отрицательно качает головой. Кажется, ее ничто теперь не утешит.

Пока внимание остальных ребят приковано к проходящим испытание девочкам, сажусь перед ней на корточки.

– Было больно? – Спрашиваю.

Она поднимает на меня немного раскосые светлые глаза.

– Чуть-чуть, – произносит жалобно. – Я… я… просто… корова!

Утешать девочек немного не моё. Ну, не умею я этого. Когда Челси выла в детстве, я просто отворачивался, чтобы не слышать. Трудно начинать в таком возрасте, но приходится:

– Ну, что ты. – Отрицательно качаю головой. – Ты была очень… грациозна. Просто… тебе не повезло.

Вика сияет. Всхлипнув, она утирает нос тыльной стороной ладони. А мне внезапно становится смешно, потому что она только что размазала грязь таким образом, что над губой у нее теперь красуются экстравагантные усики а-ля Гитлер.

– Спасибо, Джа-аст, ты такой милый, – говоря это, она складывает губы уточкой.

– А ты больше не плачь. – Улыбаюсь я и встаю.

Подхожу ближе к натянутым тросам, чтобы посмотреть на Зою.

Моя сердце – пойманная в сети рыба, оно так же высоко прыгает и в поисках спасения стучится о ребра. Нельзя вот так просто стоять и пялиться на нее, ужасно хочется подойти – вдруг понадобится быть рядом, чтобы подхватить ее.

Маленькие бицепсы на тонких девичьих ручках напрягаются, ножки дрожат. Кажется, можно даже разглядеть капельки пота, застывшие на ее шее. Преодолев первое испытание и спрыгнув на землю, Зоя поворачивается и находит меня в толпе. Она улыбается. Не так, как обычно улыбаются из вежливости или чувства долга. Зоя делает это по-настоящему, честно, искренне, и дарит улыбку, полную счастья, лично мне.

Шарю по карманам, пытаясь достать телефон. Нужно запечатлеть ее на следующем этапе. Едва выудив аппарат из кармана, чуть не роняю. Тот подскакивает вверх, делает кульбит в воздухе и ложится на мою грудь, как мяч после удачной подачи. Прибиваю его руками к телу, чтобы не упал, и облегченно выдыхаю. Мог ведь и разбиться.

Позволяю себе снова взглянуть на Зою, но та уже отвернулась и собирается с духом перед тем, как влезть на «бабочку».

– Закон фотосъемки. – Говорит мне Дима, внезапно оказавшийся вдруг за спиной. – Если фотоаппарат всегда под рукой, то снимать нечего.

Шумно выдыхаю и нажимаю на экран. Тот зажигается, и мы с ним видим предыдущее групповое селфи, на которым мы с Зоей по центру – щека к щеке, счастливые и с широкими улыбками на лице.

– Закон фотосъемки, часть вторая. – Хмыкает Калинин. – Самые удачные фотографии всегда получаются случайным нажатием на кнопку.

– Это точно, – соглашаюсь я.

И мы снова возвращаемся к переживаниям за мою Зайку.

Снимаю на видео, как она сгибается пополам, чтобы удержаться на середине веревки. Надо сказать, у нее это получается элегантнее, чем у меня. Зайка – совсем крошечная. С ее ростом ей труднее было доставать до веревки, когда та была высоко наверху, а теперь, когда она уже на уровне коленей, Зоя проделывает это мастерски. Все ее движения кажутся выверенными и легкими.

Приближаю картинку, та размывается немного, но тут же обретает резкость. Теперь на экране во всей своей красе аккуратная круглая попка Зои, наверняка, мягкая и упругая наощупь, так и манящая к ней прикоснуться.

– Что ты там?.. – Подходит ко мне Маша. – Ой…

Ее глаза направлены на экран. Отвечаю ей тем же испуганным взглядом.

– Я не специально, честно…

Клянусь, она усмехается почти дьявольски. Складывает руки на груди и смотрит на меня взглядом победителя крупной лотереи.

– Коне-е-ечно. – Говорит с игривой улыбкой.

Нажимаю стоп, убираю телефон в карман.

– Вовсе нет!

– Нет. – Смеется она, делая шаг назад. – Конечно, нет.

Кажется, румянец передается воздушно-капельным путем, потому что я чувствую, как вспыхивает мое лицо.

– Маша… я…

Девчонка двигает плечами и пританцовывает, будто слышит в этом шуме какую-то веселую мелодию.

– Маша-а… – На моем лице мольба.

Она снова подходит и пихает меня локтем в бок.

– Я ничего ей не скажу, не переживай. – Затем подпрыгивает на месте и начинает хлопать. – О! Зоя! Молодец!

Оборачиваюсь и вижу, что моя Зайка проскакала почти всю третью дистанцию. Спешу к финишу, чтобы подхватить ее и помочь слезть. Едва ее ноги касаются ствола сосны, подхватываю девчонку под спину и ловким движением отцепляю карабин. Она соскальзывает мне прямо в руки и прижимается к груди.

– Ох, – тихо выдыхает.

Держу крепко и ставлю ее на землю медленно, будто мои руки сопротивляются этого. Зоя так близко, что я чувствую запах ее шампуня с привкусом местной пыли и сосновых иголок. Ее губы всего в нескольких сантиметрах от моих. Стоит немного наклониться, они соприкоснутся, и я смогу почувствовать ее вкус.

– С..спасибо, – бормочет Зоя.

Ее ноги встают на землю. И ощутив под собой твердость, девушка спешно опускает руки. У меня не получается сделать тоже самое сразу: неохотно размыкаю пальцы и отпускаю ее на волю. Зоя неуклюже отстраняется от меня и нервно трет лоб. Со всех сторон слышатся голоса, ребята поздравляют ее, ведь она справилась.

Губ Зои касается легкая, смущенная улыбка. А я вдруг вспоминаю, что нас разделяет не только расстояние: это или то, что между нашими странами, неважно. Гораздо хуже этого всего – наличие ее чертова бойфренда, с которым ужасно хочется разобраться в первую очередь.

Понимаю, что нужно сказать ей что-нибудь, но слова застревают в горле и упрямо не хотят выходить наружу. Недосказанность туманом оседает в воздухе, но этого никто не замечает, кроме нас двоих. Ничего не поделаешь, нам приходится разойтись в разные стороны.

Но проходит несколько минут, и мы уже мчимся вместе к следующим этапам. Взбираемся всей группой по сетке, проходим по качающимся брусьям, соревнуемся на лодках, проходим дистанции с препятствиями на велосипедах, одолеваем какое-то мутное болотце с помощью самодельной переправы из постоянно переставляемых с бревна на бревно досок.

Вконец измотанные, грязные, но жутко довольные лежим позже все вместе на берегу, недалеко от волейбольной площадки. Нам нужно немного прийти в себя перед перетягиванием каната. Солнце слепит глаза, трава щекочет кожу, ладони горят после веревок, но мне так хорошо, как никогда в жизни не было.

Дядя Миша сказал мне перед нашим отъездом: «В России две беды: дураки и дороги. От их смешения и получились туристы». Кажется, начинаю понимать, что он имел ввиду. Но к долгим походам в лес я еще не готов. Одно дело готовить на плитке и умываться из этих странных пластиковых штук, которые подвешены в лесу возле домиков, и совершенно другое – уйти в поход и спать ночью в палатке. Это, знаете ли, только для отмороженных русских. Ну, или чудаков с канала «Дискавери».

– Идем! – Зовет нас Никита.

И мы все лениво поднимаемся с травы. Я снимаю кепку и бросаю ее в кучу одежды, сваленной на пне. Перед нами небольшая яма: устроители выкопали ее, очевидно, для того, чтобы нам было веселее проигрывать в перетягивании каната. Победители стягивают команду противников в этот мини-кратер и довольно потирают натертые до мозолей руки. Умно.

С досадой смотрю на свои кроссовки – какая теперь разница. Хуже им точно не будет. Да и сдаваться я не намерен. Собираем десять человек: пять крепких парней (что будут в центре) и пять девушек помощнее (встанут позади нас). Канат ровно посередине перевязан красной ленточкой, становлюсь ближе к ней – почти к самому краю ямы. Вокруг нас собирается целая толпа. Вижу Зою, она справа от меня, сцепила пальцы в замок и ждет начала.

Первая команда, которая нам попадается, оказывается достаточно слабой: мы быстро стаскиваем их в яму. Вторая, после небольшого перерыва, сопротивляется намного дольше. Мы упираемся в землю ногами, тянем, кряхтим, но не сдаемся. Победа дается нелегко – мы в поту, наши ладони горят, их обожгло веревкой. Я после такой тренировки чувствую каждую мышцу своего тела и необыкновенную волю к победе.

На финальнуюбитву мы идем с высоко поднятой головой. Со мной суровые русские парни, которые никогда не сдаются, и отчаянные русские девушки, которые ничего не боятся. И группа поддержки у нас самая красивая и громкая. Но лучше всех – охрипшая от крика Зоя. Теперь я отчетливо вижу ее хрупкую фигурку в толпе. Она стоит скромно, с краю, на ее лице застыло выражение тревоги. Девчонка хлопает огромными глазищами и прикусывает собственные пальцы от напряжения.

21

Зоя

Раздается сигнал, участники обеих команд вцепляются в канат изо всех сил и начинают тянуть, каждый в свою сторону. Вика кричит какие-то тупые речевки, и мне все сильнее хочется садануть ей по голове. Сейчас не время для всей это лабуды, сейчас к месту пришлись бы отчаянные вскрики, сгрызенные до мяса заусенцы, сорванный голос, вопли отчаяния, слезы, а не эти её «наши парни лучше всех».

У меня чуть сердце не останавливается от накала борьбы, а она все красуется. И почему эта девица вдруг стала раздражать меня все сильней?

– Дава-а-ай! – Задыхаюсь. Мне хочется броситься туда, к ним. Схватить край каната и тащить на себя, пока не сдохну. – Джас-тин! Ди-ма! Никит! А-а-а-а!!!

Маша падает на колени от волнения. Никто из нас больше не в силах выдерживать напряжения. Последняя из наших участвующих девочек вдруг поскальзывается, ее ноги перекрещиваются, и она валится под ноги предпоследней участнице. Толпа вскрикивает и застывает в немом в изумлении.

Естественно, наша команда теперь в большой опасности. Пока они барахтаются, мы теряем вес, и поэтому группа филфака начинает постепенно одерживать верх.

Вижу, как кроссовки Джастина, взрывая носками толщу земли, медленно приближаются к краю пропасти. Близко. Опасно близко. Все мои внутренности под грудной клеткой сплетаются в нервный узел.

Девчонки поднимаются и вновь хватаются за канат. Теперь парням уже легче, но ноги Джастина все еще в нескольких сантиметрах от ямы.

– Еще! Еще! – Кричит толпа позади меня.

Вижу изгибы его бицепсов под короткими рукавами футболки, они чудовищно напряжены. Так же как и его лицо со стиснутыми до скрипа зубами. Американец почти лежит, пытаясь перекинуть вес своего тела назад. Упирается отчаянно, тянет на себя канат побелевшими пальцами.

– Рывки! – Рычит Никита. – На счет!

Наш капитан самый умный – я всегда это знала. Но как его должен понять Джастин? Никита совсем забыл, что он не понимает по-русски. Беспокойство налетает на меня ураганом и начинает душить. Что? Что делать? Ох…

– Рывки! – Кричу по-английски, делая отчаянный шаг вперед. – Рывки!

– И Ррраз! – Задает ритм Никита.

Вся команда из последних сил резко дергает канат на себя. И Джастин с ними. Из меня вырывается вздох облегчения. Только вот радоваться рано.

– Ррраз! – Повторяет Медведев, вцепляясь в веревку с таким видом, будто они дьявола из преисподней собираются вытащить. – Раз!

И на каждый его крик приходится новый рывок. Соперники не ожидали такого, поэтому немного растеряны и не могут собраться. На каждый толчок они послушно делают шаг к яме. А у наших снова словно прибавляется сил.

– Раз! Раз! Ррраз!

Еще рывок… И, наконец, ребята как подкошенные падают на спину. Они еще не понимают, что произошло, но я уже вижу: несколько соперников друг за другом проваливаются в яму.

– А-а-а!!! – Громко визжат девчонки за моей спиной.

Машка вскакивает на ноги и бросается обнимать меня. Мы прыгаем, как заведенные, и чуть ли не ревем от счастья. Казалось бы, что такого – ну, перетянули канат. Но ощущение такое, что мы небо сдвинули! Просто сумасшествие!

Сурикова отпускает меня и летит к ребятам, которые начинают подниматься на ноги под рев толпы. Она обнимает Диму, и тот кружит ее вокруг себя.

У меня столько эмоций! Клянусь, во мне воздушные шарики, которые поднимут меня сейчас к облакам. Какая-то доля секунды. Всего. Но я вижу раскрасневшееся лицо Джастина, поднявшегося на ноги, делаю несколько смелых шагов и всем телом бросаюсь ему в объятия.

Его сильные руки сразу принимают меня. Они так крепко обхватывают мои бедра, что приподнимают на весу. Черт, да он прижимает меня к себе так сильно, что мне тут же приходится напомнить самой себе, как нужно дышать! Зарываюсь носом в его мокрую, пыльную шею и жадно вдыхаю терпкий аромат мужчины с примесью едва слышимого парфюма.

Боже… Мои пальцы неосознанно проходятся по его спине и переплетаются на затылке. Я чувствую движение. Он кружит! Кружит меня! А перед глазами проплывают едва начинающий разгораться оранжево-акварельный закат, острые макушки сосен и бесконечная водная гладь реки.

Закрываю глаза. Кровь громко грохочет в ушах. Голоса ребят едва различимы, все сливается в общий гул. Мне так тепло, так горячо от его тела…

– Зайка! – Говорит Джастин, прижимая меня к себе еще крепче. И его густой, низкий голос разливается по моему телу горячим сладким сиропом.

Понимаю вдруг, что мои ноги лежат у него на талии. Бесстыдно, остро, слишком опасно, но… так прекрасно я еще себя никогда не чувствовала. Тону в любимом запахе и представляю, что я птица. Моя душа летит в небеса, расправив крылья.

Да ведь, если вдуматься, мы с ним оба – птицы. Которые несутся на огромной скорости к солнцу и не боятся обжечься.

– Поздравляю, – с трудом выдыхаю я, проводя носом по его шее.

Открываю глаза и вижу мурашки, которые выступили у него на коже. Тихий голос в голове подсказывает, что пора отцепиться от парня, потому что все это зашло слишком далеко и выглядит не совсем прилично для несвободной девушки.

Судорогой у меня сводит живот, и я неохотно размыкаю руки. Медленно сползаю по его груди вниз, чувствуя, как предательски задирается, скатываясь трубочкой, край моей футболки.

Нет. Только не это.

Я влюбилась в Джастина. Как последняя дурочка. Беспросветно, отчаянно, безумно! Я теперь как открытая книга, в которой он может написать что угодно. А хочет, зачеркнет или даже вырвет страницы. Вся власть надо мной теперь в его руках. Я… – как открытая дверь для него. Может войти, если хочет. Или захлопнуть с размаху.

Осторожно поднимаю глаза и понимаю: Он это знает. Знает! И ключи от моего сердца уже у него. В его сильных мужских руках, вгрубых ладонях. В пальцах, стиснутых сейчас до боли.

Джастин

Отпускаю ее, и все моментально возвращается на свои места. Вот лес, вот речка, вот мои одногруппники, каждый из которых, пользуясь случаем, спешит обнять, пожать мне руку или похлопать по плечу. А Зоя – она уже скрывается в толпе. Будто не было только что ее рук на моей спине, нежных ладоней шее, будто не слышал я ее дыхания возле своего уха и не чувствовал прикосновения носа к моей коже.

Сколько бы она не бежала от меня, как бы не прятала глаза, я теперь знаю: это объятие, оно что-нибудь да значило. И от осознания этого меня накрывает новой волной оглушительного счастья, которое моими же улыбками вдруг разбрызгивается на всех вокруг.

– Ура! Да! Да! Да!

– Мы сделали это! – Поддерживают парни. – Победа!

Мы пожимаем друг другу руки и расходимся каждый в сторону своего домика. Соревнования продолжатся завтра, а пока нам дают возможность немного отдохнуть. Умываю лицо, мою руки и безуспешно пытаюсь отмыть свои кроссовки под тем же умывальником, но, в конце концов, приходится бросить эту глупую затею – все равно по поводу красоты здесь никто не заморачивается. Тем более, что и другие иностранные студенты, с которыми случайно сталкиваюсь на дорожке – французы Поль и Жером, по уши перемазаны в грязи и не собираются ничего предпринимать по этому поводу.

Приветственно машу им рукой, сворачиваю к крыльцу, вхожу в домик и сразу окунаюсь в атмосферу веселья. Девчонки уже переоделись и привели себя в порядок. Ира пританцовывает возле стола под музыку со смартфона, Маша под руководством Димы маринует мясо в большой кастрюле, а Зоя, покачивая головой в такт мелодии, режет хлеб.

– Чем помочь? – Спрашиваю.

Зоя бросает на меня короткий взгляд и хихикает:

– Переоденься для начала.

– Сейчас будем разводить огонь и жарить не какие-нибудь ваши маршмеллоу, а хорошее мясо. – Калинин сбрасывает в кастрюлю нарезанный лук, туда же наливает немного уксуса и целый пакет уже знакомого мне кефира.

Морщусь от увиденного, но с удивлением отмечаю, что пахнет из кастрюли приятно.

– Стейки? – Интересуюсь.

Но, заглянув внутрь, вижу мясо, порезанное на квадратики.

– Shashlyk! – Громко говорит Маша.

И все они по очереди начинают повторять это странное слово по несколько раз, делая акцент на букве «Ы» – знают ведь, что я ее ненавижу. Она дается мне труднее всего.

– Shashly-yk, – пытаюсь произнести, наблюдая, как Машины руки тонут в кастрюле с сырым мясом.

Она перемешивает его вручную, не боясь того, что отмываться потом придется в холодной воде и из подвесного умывальника.

– Будет очень вкусно, – обещает Дима и высыпает с размаху в кастрюлю целый пакет специй.

Маша морщится и несколько раз чихает, едва успев подставить к лицу локоть.

– Bo-o-od’ zda-ro-va! – Дружно говорят ей ребята.

– Спасибо! Все-таки надо было утром мариновать, – шмыгнув носом, отзывается она.

– Все нормально, прожарим. – Дима берет со стола бутерброд, шлепает подругу по заднице и, довольный, разворачивается. – Тем более горячее сырым не бывает. И посоли побольше, Маш!

– Пересолим ведь, – отказывается она.

– Соли, говорю. – Подталкивает к ней солонку.

– Закон кухни: кто может, готовит обед. Кто не может, раздает советы. – Смеется Зоя.

Я все еще прокручиваю в голове «Bo-o-od’ zda-ro-va!», чтобы запомнить и суметь потом повторить при случае, когда Дима кладет руку мне на плечо и произносит:

– Давай, меняй колготки, и пойдем за дровами.

Девчонки хохочут, а я качаю головой. Шутник, блин.

Через десять минут мы уже мотаемся по лесу в поисках сухих веток. Дима находит в овраге здоровенное бревно. Если быть точнее, оно выглядит, как тоненькое, засохшее, сломанное ветром, дерево, но когда мы его приподнимаем, становится ясно – унести и надорваться будет непросто.

– Сколько всего у тебя татуировок, Дима? – Спрашиваю, согнувшись под тяжестью ствола, взваленного на мое плечо.

– A hren znaet! – Отвечает он. – В смысле, много. Не знаю точно сколько.

– Сбился со счета?

Кажется, свежей футболке тоже хана, потому что слышно, как от бревна с противным шуршанием отслаивается сухая кора.

– Я больше переживаю, что места для новых тату остается все меньше. Вот это беда.

– А… Набьешь мне что-нибудь?

– Легко. – Он поправляет бревно, и меня поводит в сторону. – Только напишем по-русски, идет?

– Хорошо. Тогда я пока придумаю, что именно хочу там видеть.

– Договорились.

Мы подходим к домику и видим, что Никита уже подтащил железный ящик на ножках – «мангал» поближе к столику под окном и наполнил его небольшим количеством сухих веточек.

– Ого! – Радостно восклицает он, оглядывая бревно, которое мы бросаем к ногам.

– Есть топор? – Интересуется Дима.

– Да. На кухне.

Через минуту мы уже все втроем стоим вокруг невысокого пня и решаем, как лучше разрубить дерево.

– Закон дров. – Вещает Калинин. – Умение рубить дрова растет прямо пропорционально количеству ударов топором по колену.

– Не хотелось бы, – вздыхаю.

– Я пошел разводить огонь, – бормочет Никита, быстро разворачивается и уходит к мангалу.

Я беру топор одной рукой возле лезвия, другой за конечную часть рукояти и поднимаю вверх чуть в сторону от головы. Наношу размашистый удар, и топор входит в дерево даже без отдачи в ладони.

– Вот. Самое главное – сила размаха, – усмехается Дима, закуривая.

Сначала обрубаю ветки от корней к вершине, потом работаю над тем, чтобы сделать несколько поленьев.

– Теперь ставь их вот так, – помогает мне «напарник», устанавливая полено на пень, – и коли. – Показывает он.

Мое тело разогревается в процессе работы, уставшие мышцы снова приходят в тонус. Расколов несколько поленьев, втыкаю топор в пень и вытираю пот со лба. Вижу, как смотрят на меня девчонки в окно. Ира с Машей, заметив мой взгляд, быстро отворачиваются. Зоя делает это с опозданием: сначала слегка вздрагивает, потом смущенно опускает глаза и нервно трет висок.

Через несколько минут, когда дрова нарублены, а огонь в мангале уже разгорелся, мы собираемся за столом. Девочки выносят бутерброды и очередной замысловатый русский салат. Дима разливает пиво по стаканчикам и передает каждому сидящему.

С моей стороны, а я сижу спиной к домику на деревянной скамье, хорошо видно, как возле каждого из домиков в густых вечерних сумерках веселятся люди. В их мангалах тоже горит огонь, и со всех сторон до нас доносятся музыка и смех.

Мы поднимаем стаканы, говорим какие-то тосты, пьем, затем просто болтаем, время от времени громко смеясь. Все наше общение – это смесь английского, русского и пошлой нецензурщины, но самое интересное – все всё понимают. И даже я.

Когда становится прохладнее, надеваем куртки и возвращаемся за стол. Пока Никита занимается мясом, насаживая его на тонкие, витые железные прутья, Дима с сигаретой в зубах травит байки и жарит нам сосиски, нанизанные на простые веточки. Я, не спеша, маленькими глотками пью пиво, а свободной рукой отгоняю комаров, которые кружат вокруг стола как шустрые бомбардировщики. Украдкой смотрю на Зою.

Она сидит на стуле напротив меня, обхватив руками колени, и ее глаза искрятся чистейшим серебром в отсветах луны, застывшей над макушками деревьев большим белым диском. Приятно пахнет дымом, угольки краснеют в черноте мангала, а ее голос плывет поверх всей этой атмосферы тихой рекой. Может, сказывается мое влияние, ведь мы общаемся каждый день, но я уже почти не слышу того забавного акцента, который резал мне слух в день нашего знакомства.

– Весь вечер он заставлял нас носить дрова, – рассказывает Зоя. – Мангала не было, мы просто выкопали яму ближе к берегу и там развели костер. Так вот все разошлись после полуночи, а Никита уснул, свернувшись калачиком, возле огня.

– Все было не так! – Вопит Медведев.

– А когда проснулся, у него лицо черное – все в золе! Видимо, ветром из костра надуло.

Мы дружно хохочем, а Никита тихо матерится, устанавливая прутья с мясом поперек мангала.

– А еще он сжег парням трусы! – До слез смеется Зоя.

– Это как? – Я чуть не давлюсь пивом.

– Они искупались в реке, а потом развесили их на веревке над огнем.

– Сколько не развешивай, все равно все сгорит! – Ворчит Никита. – Это закон костра!

А мы смеемся еще громче.

– Они обещали тебе отомстить в будущем году, так что береги теперь свои трусы, – хихикает Маша.

Мы чокаемся, пьем и уже чувствуем, как приятно пахнет от мангала поджаренным мясом. Честно, вот просто слюни текут от этого запаха. И не важно, сколько всего ты съел до этого, все равно этот аромат пьянит. И вообще, есть что-то такое доброе и душевное в этих посиделках. Они лучше, чем бездумное веселье в чьем-нибудь огромном доме с большим количеством выпивки и громкой музыкой. И, кажется, можно бесконечно сидеть вот так вшестером за столом, покрытым дешевой скатертью, пить из пластиковых стаканов и есть что-то простое и непритязательное. Главное, чтобы друзья были рядом.

Еще бы этих комаров не было! Шлеп!

Охаживаю себя с размаху по шее ладонью. Как же они надоели!

– Там крем есть в домике. – Зоя поднимается со своего места. – И спрей. Набрызгаешь, и не будут кусать.

– Правда? – Выдыхаю. – Неужели, от этого есть спасение?

Она улыбается мне и скрывается в домике.

– Гитару, Зой! – Кричит Дима ей вслед.

– Хорошо!

А через минуту она появляется возле стола с гитарой и дезодорантом. Свет в доме остается гореть, поэтому комары, словно одурев, начинают биться о стекло над моей головой.

Зоя аккуратно ставит гитару на стул, затем подходит ко мне. Трясет баллончиком со спреем и приказывает:

– Закрой глаза.

Ммм… Я, конечно, мечтал услышать это при совсем других обстоятельствах, но… Послушно прикрываю веки и чувствую, как открытых участков моего тела касается влажное облачко. Пахнет средство достаточно мерзко, но если выбирать между ним и комарами, я выберу его и даже немного потерплю.

– Ну, – спрашиваю, открыв глаза, – кто сыграет?

Зоя закрывает спрей колпачком и ставит на стол.

– Кто-кто? – Смеется Маша. – Зоя, конечно!

– Ты?! – У меня челюсть съезжает вниз.

Зайка пожимает плечами и садится.

Маша подает ей гитару:

– Я знаю только двух человек, которые играют и поют одинаково гениально: это мой братец Пашка и наша Зоя.

– Почему ты молчала?

– Я… – Зайка обнимает корпус гитары и нежно проводит рукой по струнам. Она задумчиво скользит взглядом по столу, полному еды. – Я не знаю.

– Потому что Слава постоянно ее критиковал! – Не сдерживается Маша. – Не так держишь гитару, не так поешь, а аккорды «я, вообще, другие бы взял!» – Пародирует она низким голосом и всплескивает руками, но, заметив взгляд Зои, резко замолкает. – Прости…

– Это просто гитара. Просто музыка. – Говорит Зоя тихо-тихо. – Раньше мы с братом часто делились аккордами, пели, играли вечерами. А теперь получается очень редко… и только здесь, с вами.

– Зой, давай… – Маша очевидно просит какую-то песню.

Не понимаю ни слова.

22

Зоя

Бывало, с гитарой в обнимку мне удавалось отрешиться от любых проблем, расслабиться, забыться. Но так как Слава не особо одобрял это мое увлечение, а мне не хотелось его раздражать, то и инструмент я держала в руках в последний раз, наверное, год назад.

Зажимаю нужные струны, проверяю звучание и настройку. Музыка со всех сторон отвлекает, но я знаю, стоит только ожить гитаре в моих руках, и все это станет лишь фоном. Вдыхаю, выдыхаю, прочищаю горло. Готова. Последний раз оглядываю застывших в ожидании ребят.

Джастин смотрит на меня с интересом, в его глазах удивление, восторг и что-то очень похожее на боль. Он словно спрашивает: «Почему ты не рассказывала мне?» Но я просто не знала, стоит ли нам настолько сближаться, чтобы знать друг о друге так много.

С первым аккордом все встает на свои места. Пальцы помнят: они летают по струнам, как юркие маленькие птички, цепляются, дергают, аккуратно пощипывают, и вот это уже не механические движения – это мелодия, и она бежит, как ручеек, заставляя слушать сердцем. После тихого проигрыша вступаю:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дима и Маша – герои книги Л. Сокол «Заставь меня влюбиться».

Вернуться

2

ягодица

Вернуться

3

ужин со свиданием

Вернуться

4

15.00

Вернуться

5

хорошо выглядишь.

Вернуться

6

чай

Вернуться

7

цветы

Вернуться

8

Twosome – селфи, где двое в кадре.

Вернуться

9

Usie [uss-ee] – групповые селфи с друзьями.

Вернуться