Виктория Болле
Путь домой через бездну

Глава 1

Оригинал впервые был опубликован в 2015 году под названием: Die Brücke nach Hause. Основано на реальных событиях. Перевод с немецкого языка.

В память о всех,

кто не выжил в трудовых лагерях и плену.

Предисловие

Манифест императрицы Екатерины II, принятый в 1763 году, позволил тысячам немецких крестьян поселиться на равнинах Волги. В последующие годы множество немецких переселенцев последовали за приглашением своей соотечественницы в их новый регион Российской империи, где они основали более сотни колоний. Императрица обещала немецким поселенцам религиозную свободу, освобождение от налогов и земли.

Политический особый статус, который включал право на сохранение немецкого языка в качестве официального и право на самоуправление, был дополнительным стимулом для переселенцев для переезда в степные районы вдоль Волги и их освоения.

В окружении чужих народов немцам удалось сохранить язык, традиции и религию, которые они привезли с собой из родины. Немецкий уклад жизни удалось глубоко укоренить на этой земле. Это проявлялось в названиях жилых поселений, полей, лугов, гор, рек, ручьёв и многом другом. Несколько немецких церквей в степях Поволжья, которые сохранились до наших дней, свидетельствуют о разнообразии немецкой архитектуры.

В конце царской эпохи и после начального периода в Советском Союзе права на самоопределение были ограничены политикой. Во внутренних регионах страны преобладали антинемецкие настроения. В 1924 году была создана Автономная Социалистическая Советская Республика Немцев Поволжья (АССР НП). Эта республика была ликвидирована в 1941 году. После нападения Третьего Рейха на Советский Союз во время Второй мировой войны большинство немцев Поволжья были обвинены в коллективном сотрудничестве с фашисткой Германией и в конечном итоге были сосланы в Сибирь и Центральную Азию, где они в основном жили отдельно от других советских граждан в спецпоселениях.

Депортация немцев Поволжья стала началом трагедии, которая привела к гибели немецкого Поволжья, места уникальной и самобытной культуры.

После Второй мировой войны немцам не позволили вернуться на историческую родину. Общение на немецком оставалось рискованным, увеличивая риск обвинений в фашизме. В 1948 году было объявлено, что изгнание будет вечным. Немцы подчинялись комендатуре со строгим контролем и ограничениями, которые отменили лишь в 1956 году.

Лишение Поволжья культурных лидеров привело к упадку региона: имена мест забыты, культурные святыни уничтожены, а традиционные христианские церкви заброшены. Многие мелкие поселения исчезли, как и крупные немецкие колонии.

Декабрь 2006, Германия

Холодное утро четверга в дождливом декабре, незадолго до рождественских праздников – люди собрались на кладбище, чтобы проститься с покойной. Из серых облаков просачивался тихий дождь, но зонты оставались закрытыми – в знак протеста против непогоды, не как укрытие.

Я тоже стоял там, смотря с грустью на гроб, который опускали во влажную землю. Мое сердце кровоточило. Понимание смерти моей жены было тяжелым бременем. Я все еще здесь, а ее уже нет. Она ушла первой, оставив меня пережить ее похороны в одиночестве.

Моя жена ушла мирно, после пяти лет болезни, так же неприметно, как жила все свои восемьдесят лет. Месяц назад мы отметили её 80-летие, после которого её состояние ухудшилось. Через две недели она впала в кому, и наши дочери не отходили от её кровати. Мы все знали, что это её последние дни.

Вечером Ольга, моя младшая невестка, укрыла её и села рядом, внимая неровному дыханию и сопротивляясь сонливости. В комнате горел только тусклый свет от настольной лампы, царила тишина.

На следующий день, к обеду, дыхание прекратилось. Моя жена, спутница жизни на протяжении шестидесяти лет, ушла в тот декабрьский день.

Весть о её смерти распространилась быстро. Наши дети и внуки собрались в маленькой двухкомнатной квартире и с красными от слёз глазами смотрели на спокойно лежащее тело. В квартире царила тишина, почти никто не шевелился.

Позже мои дочери начали суетливо звонить и листать телефонный справочник, пока наконец не пришел агент похоронного бюро и забрал тело моей жены. Похороны были назначены на следующий четверг.

Теперь все собрались, чтобы проститься с усопшей навеки. Я первым медленно подхожу к могиле моей жены, опираясь на трость в мои восемьдесят четыре года. Мои дети не поддерживают меня, уважая мое желание идти самостоятельно, ведь я все еще могу передвигаться сам.

Перед тем как согнуться за пригоршней земли, я смотрю на собравшихся: наших детей, внуков, правнуков, их семьи, друзей, родственников… Они заполнили тропинки и пространства меж могил. Их много, и это глубоко меня волнует. Легкий дождь стекает по лицам, смешиваясь со слезами скорби.

В передних рядах, сквозь слёзы, скорбит моя младшая дочь. Она много времени провела рядом с мамой, заботясь о ней в последние годы. Это тяжёлое испытание для неё и для каждого из наших десяти детей, которые без исключения пришли проститься.

Большинство тихо плачет про себя. Похороны, казалось, принадлежали священнику, пока мой вид – старика с опущенной головой у могилы супруги, не вызвал общую боль. На их лицах – глубокая скорбь и сочувствие, охватывающие каждого.

Присутствующие следят, как я достаю маленькую лопату из кучи земли. Наполнив её доверху, я на мгновение задумываюсь перед могилой, затем наклоняю лопату и медленно сыплю землю. Звук земли, падающей на дерево гроба, проникает прямо в душу.

Я повторяю всё это трижды. Очень медленно отхожу в сторону и молча стою рядом с одним из сыновей, глядя на пустое место рядом с могилой моей жены. Я сдерживаю слёзы, наблюдая, как все гости прощания следуют моему примеру. Мужчины подходят к могиле и бросают горсть земли на крышку гроба, женщины опускают розы в гробницу.

Это семейная могила, которую я приобрел для моей жены, а позже и для себя. Когда я умру, через два, три или даже десять лет, мы оба вновь соединимся здесь на вечность. Ужасное чувство охватывает меня при мысли, что я смотрю на собственную могилу.

Надо мной шумно кружат вороны, их крики сливаются с приглушённым стоном моей младшей дочери. Я смотрю на своих детей, на моих сыновей и дочерей, их детей, внуков, и вся моя жизнь проносится перед глазами.

Я вижу маленького мальчика, который всегда был в беде, боролся за жизнь каждый день и прошёл через много радости и боли, чтобы стать тем стариком, что стоит здесь сегодня.

Мои мысли летят в далекий край, туда, где находится моя утраченная родина, в Мангейм. Не в процветающий город в Баден-Вюртемберге, город на немецкой земле. Нет, на российской земле Автономной Социалистической Советской Республики Немцев Поволжья АССРНП. Это густонаселённый большой колхоз кантона Гнаденфлур на реке Караман. Здесь смешанные леса сменяются южными травянистыми степями. На северо-западе Волга образует естественную границу. На юге граница проходит по Сталинградскому району, на востоке и северо-востоке – по Самарской и Саратовской областям с их многочисленными русскими поселениями. Церковь возвышается посреди колхоза, её колокол звенит несколько раз в день, как будто предупреждая об опаснисти. Здесь моя родина, здесь я родился!

Люди здесь, переселенные немцы, дружат с соседями и торгуют с ними. Они успешно ведут сельское хозяйство, ухаживают за скотом и землёй, получая богатый урожай и быстро строят заводы для обработки продукции.

Они адаптируются к местному климату, где короткие весны требуют засева полей в течение нескольких дней, чтобы семена проросли, сохранив влагу для роста зерна. Пропустив это время, урожая не будет.

Решения принимаются собранием поселенцев и обязательны для всех, их исполняет избранный старейшина. Это уникально для аутократической Российской империи, где крестьяне были правами ограничены.

Каждая немецкая колония имеет семилетнюю школу, где обучение до четвертого класса ведется исключительно на немецком языке. Начиная с пятого класса, также преподают русский.

Особое уважение уделяется религии. Колонисты часто ходят с семьями в церковь, обучают детей Божьему слову и остаются верными своему христианскому вероисповеданию. У них есть свои обычаи, которые они привезли из своей далекой родины в чужую страну. Народ живет в мире и согласии по божественным законам, не только между собой, но и с соседями.

Начало Первой мировой войны ознаменовало трудности для поволжских немцев, а Октябрьская революция дала старт тяжелым временам и политике уничтожения немцев в стране.

Глава 2

1925, немецкое поселение на Волге, Советский Союз

Моя жизнь полна судьбоносных встреч и событий, и я помню каждое из них, как будто они произошли вчера.

Начну с самого начала, с 1925 года.

Я родился в тяжелое время массового голода и серьезных политических событий. Мое рождение принесло моей матери бесчисленные проблемы. Не только она скептически отнеслась к моему появлению на свет, но и вся моя родня. Они не любили меня, потому что я появился на свет при роковых обстоятельствах. Я был нежеланным ребенком, случайностью, как говорят сегодня, незаконнорожденным. Мое рождение принесло позор моей матери.

Она, как и мой отец, была поволжской немкой и носила прекрасное имя – Маргарита. Молодая и влюблённая, она тайно встречалась с парнем. Обычная история, которую можно встретить в тысячах романов: богатый Он и бедная Она. К сожалению, конец был не таким, как во всех этих книгах.

Мать работала служанкой в доме богатой семьи моего отца. Он, избалованный молодой человек, проявил интерес к наивной молодой прислуге, вскружил ей голову, обещал звёзды с неба и затащил её в постель.

Они так и не поженились. Отец не был настроен серьёзно по отношению к моей матери, а его родственники не одобрили бы этот брак. Вскоре его призвали в армию, и он ушёл. Девять месяцев спустя родился я.

Моего отца я не знал. Он покинул нас навсегда, когда ушел. Единственное, что осталось мне на память о нем, – это одна фотография, которую имела моя мать, и имя, больше ничего.

Мать крестила меня в лютеранской деревенской церкви и дала мне имя Иоганнес в честь моего отца, который носил то же имя. Я получил свидетельство о рождении, почетное, составленное на немецком языке, согласно которому я был немцем.

Мы жили вдвоем. Я и мать. Это была жалкая жизнь в голоде и нужде, бедности и полном нищенстве. Днем, когда мать шла работать, она отводила меня к своему старшему брату, моему дяде Фёдору. У него было трое собственных детей и достаточно ртов, которые нужно было кормить. Я был для него дополнительной обузой.

У дяди Фёдора имелась собака. Её звали Карл. Обычная дворовая собака, не особенно большая, до костей худая. Её тёмная шерсть не блестела на солнце, а глаза смотрели грустно. Карл был дружелюбным животным. Каждый день он ждал меня у ворот дома, и когда я приходил, собака прыгала на меня и лаяла. Длинная металлическая цепь позволяла ей свободно передвигаться по двору. Она бегала и радостно махала хвостом, когда её гладили по спине. Я любил играть с Карлом. Ни одно другое животное не запомнилось мне так, как эта собака.

У мены и матери не было ничего действительно ценного. Ни скота, ни украшений, ни дорогих тканей, ни имущества, даже домашнего животного. Но у моего дяди Фёдора было две коровы, два красивых жеребца и несколько отборных предметов. Он не был богатым или зажиточным, совсем нет. Он был крестьянином, как и любой другой житель деревни, который пытался заработать на жизнь честным трудом.

Мне было четыре года, когда Сталин приказал провести принудительную коллективизацию. Коллективизация была направлена как против крупных землевладельцев, так и против крестьян. Не только зажиточные люди, которых называли кулаками, но и бедные люди были вынуждены добровольно отдавать своё имущество правительству, чтобы вступить в колхоз.

Вооружённые государственные деятели, обычно в сопровождении военного, врывались в дома людей, обыскивали каждый угол и забирали всё, что считали нужным. Люди боялись полицейской силы и дрожали от страха, когда вооружённые государственные отряды приближались к их домам.

Многие кулаки из Мангейма не соглашались с конфискацией и сопротивлялись радикальным мерам правительства. В конце концов, они были полностью лишены своего имущества, всех средств и сосланы. Многие были убиты …

***

В 1928 году

В один обычный день, когда мать работала, я остался у своего дяди Федора. Я был слишком мал, чтобы понять, что происходило, но быстро заметил, что с нами случится что-то плохое.

Жена моего дяди кричала страшно, когда трое вооруженных мужчин в элегантных униформах насильно ворвались в дом. Они вошли во двор, оглядываясь с недоверием, как будто знали, что здесь нечего взять.

Собака дяди Фёдора побежала навстречу государственным деятелям. Он всегда так делал, когда кто-то приходил в гости. Но на этот раз он не вилял радостно хвостом. Он чувствовал, что эти мужчины были захватчиками. От них исходил злой запах. Карл лаял на офицеров.

Один из них схватился за оружие, направил его на Карла и, не колеблясь ни секунды, нажал на курок. Карл взвизгнул, упал на землю и в следующий момент был мёртв.

– Зачем ты это сделал? – спросил мой дядя, с ужасом глядя на труп собаки.

– У нас недостаточно мыла, – бездушно ответил убийца Карла. – Отдайте скот. Из него сварят мыло.

Судьба Карла сильно меня потрясла. Я сидел в углу и плакал, боясь высунуться. Я боялся, что эти жестокие люди направят на меня оружие и застрелят так же, как собаку.

Они ходили по двору, что-то записывали на бумаге. Один из жеребцов дяди Фёдора был конфискован, также забрали корову. Они обыскали дом и нашли старый сундук, в котором жена моего дяди хранила одежду. Там они обнаружили пару изношенных старых занавесок и взяли один экземпляр для колхоза.

Они конфисковали всё, что могли найти: посуду, одежду, книги, просто всё. А потом они ушли, оставив за собой большую печаль, которую я видел в глазах моего дяди и тёти в тот день. Мой дядя много лет работал и откладывал каждую копейку, чтобы купить эти немногие вещи. Забота о своей семье всегда была для него на первом месте. А теперь государственные служащие забрали у него почти всё. Они практически лишили его семью средств к существованию.

Так деревня Мангейм превратилась в колхоз, к которому мы официально присоединились после раскулачивания. С тех пор всё стало только хуже. Колхоз не успел вовремя посеять, и земля превратилась в выжженные, пустые степи. Поля больше не обрабатывались. В результате пришёл великий голод.

После принудительной коллективизации жизнь у нас с матерью стала ещё тяжелее. Нам нечего было есть, и мы почти умирали от голода. В этой ситуации мать решила покинуть Мангейм. Мы отправились в Среднюю Азию, в Ташкент, в город хлеба, как его называли. В совхоз, где жила старшая сестра моей матери, Мари-Лизбет, со своей семьёй. В суматохе столицы Узбекистана мы надеялись найти для нас лучшую жизнь.

Но вскоре возникла первая проблема. Ни мать, ни я не знали русского языка. С нашим родным немецким языком в Узбекистане у нас не получалось. Тем не менее, мать с помощью своей сестры нашла работу. На свою первую зарплату она купила мне небольшую шалмейку.

Я отчетливо помню, как она подарила мне дудочку. Я был безмерно рад и не расставался с ней. Однако однажды по неосторожности уронил шалмейку в большой бак с водой, стоявший в нашей комнате. Я плакал, потому что думал, что игрушка потеряна навсегда. Будучи маленьким мальчиком, я не мог достать шалмейку со дна бака.

Мать вернулась с работы только вечером.

– Чего ты плачешь, Ваня? – заботливо спросила она меня.

Сквозь слезы я объяснил ей, что произошло, хотя боялся, что она накричит на меня и больше никогда не купит мне игрушку. Но к моему удивлению она сняла обувь, забралась в водяной бак и выловила свисток. Это вызвало радостную улыбку на моём грустном детском лице.

***

В 1932 году

После всего нескольких лет в Ташкенте у матери началась тоска по дому. Мы вернулись в Мангейм на Поволжье. Здесь ничего не изменилось к лучшему. 1932 год был тяжелым для всех переселенцев. Урожай не удался. Работы в колхозе было много, но за неё не платили.

Люди умирали от голода на улицах, в своих домах и квартирах. Трупы накапливались в каждом жилище, в каждом общественном заведении. Никто не убирал их. Это походило на апокалипсис.

Её смерть уже не была событием для кого-либо. Каждый был занят собственным выживанием. Люди стали холодными и равнодушными к судьбам других. Никакого сострадания, никакого участия и никакой заботы, как это было раньше. В результате вспыхнули болезни, унесшие жизни ещё большего числа людей.

Место моего рождения превратилось в убогое убежище, наполненное страхом, ужасом и смертью. Ничто не внушало даже капли оптимизма.

Когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что в те годы оно было как болото, однообразное, усеянное буграми, опасное, всегда угрожающее затянуть меня в свои глубины, утянуть на дно и полностью, до последнего вздоха, высосать. Мой родной город – болото – заросшее тощими, дрожащими осинами, средними елями и заблудшими среди этих рваных ран земли белыми берёзами. Они росли очень медленно и быстро умирали в рыхлой, мёртвой земле, падали и гнили, как трупы рядом с ними. Этот образ часто встаёт перед моими глазами, и мне становится невыносимо больно.

Часто я вижу перед собой маленького мальчика. На его лице упрямое, но также испуганное выражение. Он пробирается сквозь мокрые снежинки, одинокий, покинутый, измученный. Тягостные и запутанные мысли нависают над ним, как тёмное облако, и болезненно вгрызаются в его переполненное маленькое детское сердце.

Случилось самое страшное, надежда покинула нас. Как новоприбывшие, мы не имели права ни на жилье, ни на работу. Это почти стало нашим концом.

Вернувшись в Мангейм, мать познакомилась с мужчиной. Хотя они жили вместе лишь недолгое время и у них даже родился ребёнок, я не помню его имени. Как быстро он появился в нашей жизни, так же быстро он и исчез, вскоре после того, как мать забеременела. Он умер от голода, как почти каждый человек, умерший в то время.

Мама осталась одна с двумя детьми, которых ей нужно было содержать. Она была вынуждена работать, а я, маленький мальчик, которым я тогда был, должен был присматривать за младенцем в её отсутствие.

Младенец ужасно плакал, и я качал его колыбель, простой предмет мебели, сколоченный из досок. Я хотел, чтобы ребёнок перестал плакать. Но он не переставал. Он кричал без остановки, и я не понимал, что ему нужно.

В какой-то момент младенец перестал плакать. Я занялся своими делами и был рад, наконец, иметь немного времени для себя.

Вечером мама вернулась домой. Она хотела узнать, как дела у моего братишки.

– Он постоянно плакал, потом уснул и до сих пор спит.

Мама подошла к колыбели, чтобы посмотреть на малыша. Вдруг она застыла. Она посмотрела на него и разрыдалась.

– Ребенок мертв, – сказала она дрожащим голосом. Он умер от голода.

После его смерти не было утешения и ничего, что могло бы облегчить мамину боль. Вскоре она заболела от горя и постоянного голода. Ей было тяжело ходить на работу. У нас почти не было еды. Все чаще я ложился спать голодным и все чаще думал о том, доживу ли я до следующего дня.

Глава 3

Новый год 1933 года.

Говорят, чудеса случаются, если в них крепко верить, и в эту праздничную ночь произошло настоящее чудо.

С черного неба падали густые снежинки, когда я бежал к своей тете Анне. Она была самой младшей из всех сестер моей матери, незамужней, бездетной и жила одна.

Я хотел непременно пожелать ей счастливого праздника и надеялся получить от неё небольшой подарок.

– Моё дорогое дитя, – сказала она мне. – С радостью бы я тебе что-нибудь дала, но у меня ничего нет, даже щепотки муки. Зато у меня есть кое-что гораздо лучшее для тебя.

Я был очень заинтригован, чтобы узнать, что это такое, что должно быть гораздо лучше, чем кусочек хлеба.

– Беги к своему дяде Карлу. Твой отец там.

Я не поверил своим ушам. Мой отец должен быть там!? Мой родной отец, которого я никогда раньше не видел? Смешанные чувства захлестнули меня. Замешательство, гнев и раздражение, но сильное чувство радости одержало верх. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот разорвёт грудь. Как часто я мечтал однажды встретить своего отца? Каждый вечер перед сном я смотрел на его фотографию, а ночью мечтал о нём.

В моих снах он всегда появлялся как высокий мужчина. Стройный, с коротко подстриженными густыми волосами и в военной форме, как на фотографии. Мы никогда не разговаривали в моих снах. Я всегда смотрел на него издалека.

– Что ты стоишь как вкопанный? – вырвала меня из раздумий тётя Анна. – Беги, беги к своему отцу, – подгоняла она меня.

В тот же миг я выбежал из дома, не поблагодарив тетю за передачу радостной новости.

Дядя Карл был братом моего отца. Он был зажиточным, владел прекрасным большим домом и жил с семьей в той же деревне, где жили мы с матерью. Мы не поддерживали связь с этой семьей, но я знал о них все.

Я знал, какой дом принадлежит ему, бежал через глубокий снег, и мне было все равно, что я едва мог дышать. По дороге я представлял себе, каким может быть мой отец. Обрадуется ли он, увидев меня?

В мыслях я рисовал нашу встречу. Мой отец сразу бы узнал меня, обнял бы крепко и расспросил о моей жизни. У него наверняка была причина, почему он никогда не навещал меня. Он, конечно же, высокий и сильный, привлекательныи и мог рассказать много интересного. О местах, где он был, о людях, которых он встречал. И наверняка он привез мне много подарков.

Меня мучил вопрос, почему он вернулся сейчас, через столько лет. Я надеялся, что ради меня и что он наконец-то хочет участвовать в моей жизни. Конечно же, он скучал по мне так же сильно, как я скучал по нему.

Наконец я оказался у дома моего дяди. Бежал по ступеням веранды, задыхаясь и с диким биением в груди. Я стоял перед дверью прекрасного трехэтажного здания, позвонил. Мои руки дрожали, когда мне открыли массивную дверь, и я вошел в дом. Навстречу мне вышел дядя Карл.

Внутри пахло вкусной едой. Мой желудок, не получавший еды уже несколько дней, громко заурчал.

Я был так взволнован, когда дядя Карл привел меня в гостиную и я впервые в жизни встретился лицом к лицу с моим отцом. Он сидел за столом, прямо напротив меня. Вот он, во плоти и крови, живой и на расстоянии вытянутой руки. Именно таким, каким я всегда его себе представлял. Высокий, привлекательный и особенно статный. Одет он был в форму, которая делала его мужественным, точно как на фотографии.

Больше всего мне хотелось бы сразу подбежать к нему и крепко прижаться к его груди. Мне хотелось сказать ему, как сильно я по нему скучал и как сильно он мне нужен. Я бы умолял его остаться, никогда больше не уходить и не оставлять меня. Но я молчал. Я ничего не сказал. Вместо этого я вежливо поприветствовал присутствующих и пожелал им счастливого праздника. Я даже прочитал маленькое стихотворение на немецком языке.

Присутствующие захлопали в ладоши и улыбнулись мне. Затем дядя Карл сказал моему отцу:

– Это твой сын.

Он слегка подтолкнул меня вперед.

Отец медленно поднялся со стула и внимательно оглядел меня со строгим видом. Смотря на меня так, мне казалось, что я перестал дышать. Осмотрев меня с головы до ног, он обратился к моему дяде:

– Карлушка, пойди в кладовку и принеси мой мешок.

Дядя Карл сделал то, что от него потребовал отец. Он принёс мешок и передал его моему отцу. Когда отец его открыл, я увидел внутри два хлебных каравая. Я уже совсем забыл, как вкусно пахнет хлеб. Отец протянул мне один каравай, и я с благодарностью взял его. Мы не ели хлеба уже целую вечность.

– Это твой подарок, – сказал мне отец. Затем он достал тридцать рублей из мешка и дал их мне. Я взял красные банкноты и быстро сунул их в карман.

Потом он попросил меня сесть и сам сел рядом со мной.

– Ты уже ходишь в школу? – спросил он меня.

Я покачал головой. – Нет, ещё нет.

– Сколько тебе лет?

– Восемь. На самом деле мне не было ещё восьми, но через месяц мне должно было исполниться восемь.

Мы разговаривали четверть часа, и я наслаждался этим коротким временем в обществе моего отца.

– Тебе нравится жить у мамы? – спросил он. Я сразу начал болтать, не задумываясь о том, что говорю.

– У нас часто почти нечего есть, и игрушек у меня тоже нет.

Отец нахмурился, промолчал какое-то время, прежде чем вдруг задал самый важный вопрос:

– Хочешь пойти со мной?

Сначала я подумал, что он шутит. Но по выражению его лица я понял, что это не так.

– У тебя будет ещё один брат.

– А как же моя мама? – спросил я испуганно.

– У тебя будет другая мать. Моя жена. Она учительница, она научит тебя многим замечательным вещам. Со мной тебе будет хорошо. Прежде всего, у тебя всегда будет что поесть. Ну что, хочешь?

Его слова звучали очень заманчиво.

– Хочу, – тихо ответил я. Я хотел этого всем сердцем. Больше всего на свете я хотел именно этого.

Отец удовлетворённо улыбнулся.

– Ну тогда, беги домой и отнеси всё, что я тебе дал, своей матери. Только ничего ей не говори. Если скажешь, она не отпустит тебя со мной. Понимаешь?

Я кивнул.

– Ну ладно, а теперь иди. Я уезжаю через час. Только не опаздывай.

С буханкой хлеба в руках и тридцатью рублями в кармане я пошёл на кухню, чтобы покинуть дом через задний выход. Тётя Мила, жена моего дяди, готовила клёцки с квашеной капустой. Аромат, наполнявший кухню, был неописуемо вкусным.

Тетя Мила завернула мне клёцку с немного капустой в бумагу. Это была огромная клёцка, почти такая же большая, как буханка хлеба, которую я держал в руках.

– Возьми это, Ваня, – сказала она. – Я сделала это из последней муки.

Я никогда в жизни не ожидал столько подарков сразу. Счастливый и благодарный, я побежал домой, где моя мать ждала моего возвращения. Её ноги были так сильно опухшими, что она едва могла ходить.

Я вошёл в комнату, положил принесённое на стол и объявил:

– Вот, мама, ешь, мне срочно нужно уходить.

– Куда это так срочно? – удивилась она.

– Ребята хотят поехать в Саловку, чтобы поздравить людей там с праздником. Может быть, они дадут нам подарки, – солгал я.

Саловка – колхоз, недалеко от нашей деревни, где жили только русскоговорящие поселенцы. Колхоз был довольно зажиточным. Оба села вели дела друг с другом и обменивались различными вещами. Жаль только, что жители обоих сел совсем не могли понять друг друга.

Поскольку я некоторое время жил с матерью в Ташкенте, я был единственным в деревне, кто знал русский язык, и меня часто просили поехать в качестве переводчика.

Мать знала об этом. Она часто отправляла меня в Саловку, но сегодня, по какой-то причине, запретила мне ехать.

– Ты никуда не пойдёшь. Раздевайся. Ты остаёшься дома.

Мать уже догадывалась, что я задумал. Она, наверное, уже слышала от тёти Анны, что мой отец в деревне. Она схватила меня за пальто.

– Нет, – возразил я. – Мне нужно идти. Ребята ждут меня снаружи.

Я вырвался из объятий матери и побежал прочь. Она последовала за мной, пытаясь остановить меня. Я не обращал на неё внимания и бежал долгий путь до дома моего дяди, где меня ждал отец. Я прибежал как раз вовремя. Дядя Карл уже открывал ворота. Тройка лошадей была уже запряжена. Отец, завернутый в мех, восседал в санях.

Я побежал во двор. Мама, которая едва поспевала, не догнала меня.

– Ты всё-таки пришёл! – обрадовался мой отец и предложил мне место рядом с ним в санях. – Давай, садись уже.

Я быстро сел в сани, и мне на плечи накинули кусочек меха. Он был неописуемо мягким и тёплым.

– Поехали, Карлушка, – крикнул мой отец и погнал лошадей. В этот момент я был самым счастливым ребёнком на свете. Я наконец-то познакомился с отцом и даже уезжал с ним. Далеко от голода и нищеты этой деревни. Моя самая большая мечта сбылась. Я останусь с отцом и буду участвовать в его жизни.

Но когда мы достигли ворот, нам навстречу вышла мать.

– Как ты можешь так поступать? – обратилась она к отцу. – Тебе совсем не стыдно? С такими усилиями я растила этого ребёнка, а ты просто пришёл и хочешь его у меня забрать. Он – всё, что у меня есть, и ты готов лишить меня последней радости в этой жизни.

– Он умрёт с тобой, – сказал мой отец.

– Отдай его мне, верни мне моего сына, – умоляла его мать. – Пока я жива, он не умрёт. Я об этом позабочусь. Если я умру, тогда забирай его с собой.

Отец не сопротивлялся, когда мать вытащила меня из саней. Я извивался и пытался вырваться, но она держала меня крепко. Я видел боль в глазах моего отца и понимал, что ему было не менее тяжело отпускать меня, как и мне.

– Прощай, – сказал он мне. – Прощай, мой сын, – и слегка помахал мне правой рукой. Этот его жест до сих пор в моей памяти. То, как он умчался в снег и навсегда исчез.

Мама взяла меня за руку и повела домой. Я был очень несчастен, что он ничего не предпринял, а просто так меня бросил.

Это был первый и последний раз, когда я видел своего отца. Он работал в НКВД в качестве начальника ГПУ в политическом управлении – очень уважаемая должность, которая позволяла ему вести обеспеченную жизнь.

Много лет спустя я узнал, что он чуть позже покинул армию. Некоторое время он жил в Карл-Маркс-Штадте, втором по значимости центре поволжских немцев, после города Энгельс. У него была семья, жена и еще один сын, Юрий.

Я никогда не получал от него известия, даже письма. Я ничего больше о нем не знал. Он ушел, и у меня остались только воспоминания о нашей единственной встрече. Будучи маленьким мальчиком, я часто чувствовал себя виноватым за его поведение, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. Но что может сделать ребенок, если его бросил собственный отец?

Возможно, все сложилось бы иначе, если бы он прожил дольше. Отец стал жертвой чистки и умер очень рано. В 1937 году его арестовали, осудили и расстреляли по причинам, которые мне до сих пор неизвестны.

Глава 4

Недалеко от Мангейма советская власть организовала зерновой совхоз под названием «Спартак». Дедушка Андрей работал в совхозе сторожем. Он старался устроить на работу дядю Фёдора.

Дядя был единственным интеллектуалом в нашей семье. Он окончил четыре класса школы, умел неплохо читать, писать и считать, что позволило ему получить работу в деревенском магазине. Он работал там продавцом и иногда снабжал нас небольшим количеством продуктов.

После новогодних праздников дядя забрал меня и мою мать из Мангейма и привёз нас в Спартак.

Бабушку я не помню. Она умерла, когда я был ещё совсем маленьким. Дедушка Андрей уже давно жил один.

Когда мы приехали в Спартак, директор совхоза покачал головой.

– У меня нет свободных комнат. И свободной рабочей вакансии на данный момент тоже нет. Мне очень жаль.

Это была нерадостная новость.

– Я мог бы предложить только работу на плантации, двадцать пять километров отсюда.

У матери не было иного выбора, поэтому она приняла предложение. Дядя Фёдор отвёз нас на плантацию. Там мы пережили тяжёлые времена, но, по крайней мере, были уверены, что каждый вечер получим немного хлеба. Мать зарабатывала на плантации четыреста граммов хлеба в день для нас обоих. Наша ежедневная норма составляла двести граммов хлеба на каждого, что явно не могло насытить. Мы постоянно испытывали голод.

Жили мы в подземном бараке, в подвале с ужасным запахом. Без окон, без отдельных комнат, словно в лагере. В бараке находилось около двадцати женщин с детьми. Все они были одиноки, без мужей, большинство – вдовы. Они оказались там по тем же причинам, что и моя мать. Каждый стремился избежать голодной смерти.

По вечерам, когда мать возвращалась с работы с четырьмястами граммами хлеба, она разрезала этот маленький кусочек на две половины и предлагала мне выбрать первым. Я внимательно осматривал кусочки и всегда брал больший.

Однажды умер верблюд, принадлежавший совхозу. Его использовали для тяговых и пахотных работ, заменяя тем самым технику, которой в то время почти не было. Для всех работниц это был настоящий праздник. Каждая отрезала себе кусок мяса, варила его и замачивала в холодной воде, чтобы сохранить. Мясо оказалось восхитительным.

Дети в бараке крали это мясо друг у друга. Я не был исключением и всегда стоял в первых рядах, когда дело доходило до шалостей. Женщины в бараке часто ссорились из-за этого. Моя мать тоже не избежала этих конфликтов. Понимая, что нам обоим на плантации плохо, она решила, что нужно меня отправить оттуда. Мать передала дяде Фёдору сообщение, что я здесь не выживу, и он приехал, чтобы забрать меня.

Весной 1933 года я покинул мать и отправился жить к дяде Фёдору. Он приехал на телеге, предоставленной директором совхоза, усадил меня на заднее сиденье, а сам сел на переднее рядом с водителем. Посмотрев на меня строго, он сказал:

– Слушай внимательно, Ваня. Я беру тебя к себе. Ты будешь у меня спать и есть. Днём будешь ходить в детский сад. Если тебя там спросят, в каком году ты родился, скажи, что в 1926. Если спросят, сколько тебе лет, скажи семь. Ты всё понял?

Я кивнул и ответил:

– Да.

Нам пришлось лгать, чтобы меня приняли в детский сад. Я не был глупым, я всё понимал.

Я уехал, и матери стало немного легче. Теперь она могла питаться своей дневной нормой одна. Она скучала по мне, и я тоже скучал по ней. Но в нашем случае это было лучшее решение. Только так мы оба могли выжить.

***

Долгожданная весна медленно наступала. Снег таял, обнажая грязь и сажу, скрытые всю зиму. С каждым днём грязь становилась всё заметнее, и казалось, что весь совхоз утонет в этом беспорядке. Днём с обветшалых крыш капал тающий снег, серые трубы хат едва дымили, а ночью белые тени неподвижных сосулек мерцали. Солнце всё чаще показывалось на небе, и всё живое пробуждалось от глубокого зимнего сна.

Я прожил у дяди Фёдора несколько месяцев. Днём я ходил в детский сад, и теперь почти каждый вечер я ложился спать не таким голодным, как раньше. Жизнь немного стабилизировалась. В семье дяди вновь задумались о пополнении.

Так и случилось. Всего через несколько месяцев на свет появился маленький мальчик, мой кузен Эрнст. Удача улыбнулась дяде, потому что вскоре после рождения его младшего сына совхоз предложил ему большую квартиру в бараке.

Однажды вечером он вернулся домой и объявил:

– Пакуйте всё, мы переезжаем!

В тот же вечер мы были готовы к переезду. Многие соседи помогали моему дяде переносить вещи в новую квартиру.

Жена моего дяди почти не могла помочь, так как большую часть времени занималась младенцем, который в тот вечер не переставая кричал и никак не хотел успокаиваться, несмотря на все усилия своей матери. Когда маленький Эрнст наконец уснул, тётя аккуратно положила его на кровать, которую уже перенесли и установили в новой квартире.

Царила абсолютная суета. Мужчины носились по комнате, выкрикивая грубые слова, если что-то шло не так, как им хотелось. Они приносили вещи и ставили их куда попало, не заботясь о порядке.

И тогда всё произошло очень быстро. В спешке переезда все забыли о младенце, который наконец стал тихим и спокойным. Когда мы вспомнили о малыше и бросились к кровати, то увидели на ней огромные кучи одежды, мебели и других вещей. В панике тётя начала сбрасывать всё это на пол, и когда она наконец освободила кровать от всего хлама, внезапно застыла. Она долго смотрела на спящего младенца, не в силах оторвать взгляд.

Она взяла младенца на руки и сильно потрясла. Её руки дрожали. Ребёнок не реагировал, он крепко спал. Она снова потрясла его, на этот раз немного сильнее. И снова ничего не произошло.

– Он не просыпается, – прошептала она дрожащим голосом.

Дядя Фёдор заботливо взял младенца из её рук и прислушался к пульсу.

– Он мёртв, – сообщил он.

В комнате внезапно повисла гнетущая тишина. Я смотрел на безжизненное маленькое тело, которое мирно лежало в руках моего дяди. Глаза были закрыты, рот слегка приоткрыт, на щеках всё ещё виднелись следы слёз.

Моя тётя сделала шаг назад, затем опустилась на пол и закричала. Вся ситуация внушала мне ужас. По спине пробежал холодок. Было невыносимо осознавать, что такая небрежность привела к гибели малыша. Его засыпали вещами, и он задохнулся.

Я тихо вышел из комнаты, не в силах больше это видеть. На улице уже потеплело, и снег медленно таял. Я глубоко вдохнул свежий воздух. Хорошо, что я ещё жив, подумал я.

***

Осень 1933 года

Через несколько месяцев после несчастья мать вернулась ко мне в совхоз. Нам выделили комнату в бараке недалеко от дяди Фёдора и тёти Анны. Это была небольшая комната с одним окном, но она была куда лучше душного подвала на плантации. Здесь мы быстро обустроились и прожили долгое время.

Я никогда не переставал восхищаться своей матерью. Она была удивительной женщиной. Несмотря на бесконечные трудности, ей удалось вырастить меня и сохранить мне жизнь в годы голода. День за днём она упорно работала, чтобы прокормить нас обоих, с отвагой смотрела в лицо суровым будням. Она была смелой. Она была всем для меня.

По вечерам, когда на улице темнело, мы часто сидели вместе в комнате, молча занимаясь своими делами. В тот вечер было так же. Я усердно мастерил бумажный самолётик, а мать мыла волосы. Она грела воду в кастрюле на примусе, небольшой газовой горелке. Примус с водой стоял на столе, за которым я играл с самолётиком.

Тихо напевая себе под нос, я аккуратно складывал бумагу. У меня было мало игрушек, и те, что были, были самодельными и из дешёвого материала. Это меня особо не беспокоило, потому что я не знал ничего лучшего. Я развлекался самыми простыми вещами, которые приносили мне огромное удовольствие.

Пока вода грелась, мама подметала пол в комнате. Она подошла к двери, чтобы вынести мусор. Когда она открыла дверь, порыв ветра оказался достаточным, чтобы опрокинуть таз с горячей водой.

В тот же миг я громко закричал. Мой крик эхом разнёсся по всей округе. Вся кипящая вода вылилась на меня. Я едва мог дышать от боли. Мама выронила совок и мгновенно подбежала ко мне, в отчаянии не зная, что делать.

– Ваня, мой дорогой … О боже, кто-нибудь, помогите нам!

На крики сбежались соседи.

– Что случилось? – спросил кто-то.

– Вызовите врача! – кричала мама. – Приведите доктора!

Моё тело было покрыто ожогами. Я едва мог различить голоса и людей, которые суетились вокруг меня. Мой взгляд упал на окровавленные колени. В первый момент меня охватила паника. Но затем всё начало расплываться, как во сне, и я потерял сознание.

Я очнулся в клинике и медленно открыл глаза. Первое, что я увидел, была моя мать. Она сидела рядом с моей кроватью, бледная как мел. Глубокие чёрные круги под глазами придавали её лицу усталый и измученный вид. Её глаза были красными от слёз и недосыпания. Меня тронула глубокая печаль в её взгляде, и, видя, как она на меня смотрит, мне самому захотелось заплакать.

– Ванечка, мой маленький, – тихо спросила она. – Как ты себя чувствуешь?

Я испытывал невыносимую боль.

– Я умру? – прошептал я, едва шевеля губами.

Она погладила меня по влажным, растрёпанным волосам и мягко ответила:

– Не думай об этом. Ты проживёшь долго, у тебя ещё вся жизнь впереди …

Мне хотелось рыдать, и чтобы подавить это желание, я закрыл глаза. Я думал, что если не буду её видеть, то не буду хотеть плакать.

– Посмотри, Ваня, что я тебе принесла.

Медленно подняв веки, я увидел, как мать протянула мне руку с маленькой конфетой.

Я слегка улыбнулся.

– Это для тебя.

Мне было непонятно, откуда у неё эта конфета, но мысль о сладости на мгновение позволила мне забыть о боли. Я попытался медленно поднять руку, чтобы взять конфету из её рук. Вдруг меня затошнило.

После неконтролируемого приступа рвоты мать аккуратно уложила меня в постель и накрыла лоб влажной тряпкой. Всё вокруг меня покачивалось, как на волнах. Во рту остался отвратительный горький вкус. Сквозь густые ресницы я смотрел на обеспокоенное лицо матери. В её глазах я видел страх за мою жизнь.

Моя мать была невысокого роста, немного сгорбленная, её тело изнурено тяжёлым трудом и вечным голодом. Она двигалась медленно и тихо, словно хотела оставаться незаметной. Её широкое овальное лицо освещали тёмные глаза, всегда полные печали и тревоги, как у большинства женщин в совхозе. Её густые тёмные волосы, собранные в косу, блестели на солнце. Она была ещё молодой, мягкой, грустной, сильно потрёпанной жизнью.

Слёзы медленно текли по её щекам.

– Не плачь, – тихо попросил я. – Я хочу пить, принеси мне лучше что-нибудь попить.

– Я принесу тебе воду, сейчас же, Ванечка.

Когда она вернулась с ковшиком, я притворился, что сплю. На самом деле, я не хотел пить, я просто хотел немного покоя. В действительности я наблюдал за ней сквозь полуоткрытые веки. Она стояла несколько минут, наклонившись над моей кроватью, ковшик дрожал в её руках, и вода плескалась через край. Затем она поставила ковшик на стул и молча опустилась на колени у моей кровати. Я слышал, как она тихо молилась, прося Бога о моём выздоровлении.

***

Моё состояние оставалось крайне тяжёлым. Никто не верил, что я смогу выжить. Моё тело было сильно обезображено, кожа на коленях обожжена до костей.

Потребовалось много времени, чтобы снова встать на ноги и бороться за жизнь, но я справился. Мама помогала мне преодолеть этот тяжёлый период выздоровления.

Когда я вернулся домой, радость в её глазах была неописуемой. Моё состояние улучшалось с каждым днём. Долгое время мне приходилось носить специальные чулки, но к началу нового учебного года я был настолько здоров, что смог пойти в первый класс. Для меня начался новый этап жизни.

Глава 5

Зима 1938 года

Растя без отца, я был предоставлен сам себе, пока мама работала днём. Я часто хулиганил, что сильно огорчало маму, был нарушителем спокойствия, как и мои друзья. После школы мы бродили по улицам, ища очередную возможность натворить что-нибудь.

Когда я пошёл в школу, быстро понял, что учёба и зазубривание не для меня. Я преуспевал в школе только в тех предметах, которые мне нравились. Я любил историю, географию и литературу. Мне нужно было лишь слушать учителя, и на следующий день я мог пересказать всё почти дословно, не тратя времени на домашние задания.

Что мне совершенно не давалось, так это математика. Этот предмет постоянно доставлял мне проблемы. Я не мог понять арифметику и ещё меньше текстовые задачи. Из-за плохой оценки по математике мой перевод в пятый класс оказалось под угрозой.

Но вместо того чтобы учить основы математики и улучшать свои результаты в школе, я предпочитал играть в шахматы. Точнее, я хотел научиться играть в шахматы. И вскоре у меня появилась такая возможность.

Йоханнес Ганце был старше меня на два класса и учился в той же школе. Часто он играл в шахматы со взрослыми в клубе совхоза. Я тоже бывал там и с интересом наблюдал за матчами. Однажды мой тёзка предложил научить меня играть.

– Я научу тебя шахматам, – сказал он. – Но не бесплатно. Это будет стоить тридцать копеек.

Я нашёл деньги. Столько стоила пачка сигарет Браво. После нескольких уроков я освоил шахматный мат, как будто играл всю жизнь. Я стал действительно хорош и побеждал каждого, кто садился против меня.

В один обычный осенний вечер, когда мы с друзьями проводили время в клубе, внезапно появился господин Кобр, заместитель директора нашей школы. Высокий мужчина с постоянно хмурым выражением лица, всегда настороже. Его маленькие проницательные глаза злобно смотрели сверху вниз, создавая ощущение, что они могли проникнуть в самую душу. Мы прозвали его Кобра, а он придумал прозвище для меня – часто называл меня поросёнком-ёжиком.

Наши отношения были особенными. Мы не переносили друг друга. Господин Кобр делал мою жизнь невыносимой, и я отвечал ему тем же. Я часто прогуливал уроки, мои оценки по некоторым предметам были ужасными, и я не собирался ничего менять. Поэтому господин Кобр постоянно следил за мной, наблюдая как жандарм, чтобы наказать меня.

– Ну что, бездельники, – сказал он в вызывающем тоне, – снова балуетесь вместо того, чтобы учиться!

– Конечно нет, – ответил я покорно, – мы просто играем в шахматы. Кстати, это очень полезная игра, которая развивает ум и логическое мышление.

Господин Кобр ухмыльнулся, обнажив зубы.

– Вижу, ты очень остроумный.

– К тому же я талантлив. Давайте сыграем партию.

Моё предложение удивило не только господина Кобра, но и меня самого.

– Ты не соперник для меня, – отмахнулся он.

– Это мы ещё посмотрим.

Господин Кобр сначала колебался, но затем сел за стол напротив меня.

– Берегись, – предупредил он. – Я довольно хорош в шахматах. Ты проиграешь.

Теперь уже я ухмыльнулся.

– Вы начинаете, – сказал я, предоставив ему право первого хода и подвинул шахматную доску с белыми фигурами.

После нескольких ходов я понял, что у господина Кобра нет шансов против меня. Мне доставляло огромное удовольствие видеть, как взрослый мужчина, такой как он, проигрывает мальчишке. Я делал всё возможное, чтобы выйти победителем в этой партии.

– Шах и мат, – объявил я с гордой улыбкой на лице и увидел, как его правая бровь поползла вверх.

Он нахмурился и вскочил со стула в ярости. Проиграть ему было для меня унизительно, и он это знал. Но ребята из моей школы теперь видели во мне героя, который нашёл в себе смелость бросить вызов самому злобному и грозному человеку совхоза и победить его.

– Вон отсюда, – взревел Кобра. – Все уходите. В такое время детям нечего делать в клубе. Пора домой.

Честно говоря, я не ожидал другой реакции от него. Было очевидно, что Кобра выйдет из себя. Я и сам не рассчитывал, что смогу его победить. Его репутация непобедимого теперь была под угрозой.

– Вы меня слышали! – прорычал он. Я едва сдерживался. Он выглядел просто смешно. Я непроизвольно рассмеялся, что привело его в бешенство.

– Ах, тебе это смешно? Посмотрим, как отреагирует твоя мать, когда я её навещу.

Я тут же замолчал и понял, что на самом деле проиграл. Привлекать к этому мою мать было нечестным ходом, подумал я, глядя, как Кобра выходит из клуба.

На следующий вечер, как и угрожал, директор школы появился у нас дома. Я предчувствовал неладное, когда он вошёл в комнату. Мама вздохнула, предвидя, что сейчас будет, и посмотрела на меня с гневом в глазах.

– Что он снова натворил? – простонала она.

– Поведение вашего сына неприемлемо, госпожа Швенк! – возмутился Кобра.

– Что именно он натворил? – Мама закатила глаза.

– Его успеваемость в школе ужасна. Он постоянно мешает на уроках и часто отсутствует на занятиях. Вы вообще знаете, где он бывает в это время?

– Нет.

– Я так и думал! Он играет в шахматы с друзьями, такими же бездельниками, как и он сам, в клубе.

– Я не вижу в этом ничего плохого, – защищала меня мама.

– Да, кроме того, что он делает это в то время, когда должен быть либо в школе, либо уже дома. Вчера я видел его в клубе в половине девятого вечера!

– Я просто играл в шахматы, – оправдывался я. – Это же не запрещено. И, кроме того, вы сами играли против меня.

Я видел, как лицо Кобры краснело от гнева. Казалось, что из его ноздрей вот-вот пойдёт пар.

– Тебе совсем не стыдно, ты, поросёнок-ёжик, – закричал он. – Твоя мать самоотверженно растит тебя, а ты? Из-за математики тебя не переведут в пятый класс. Ты хочешь так отблагодарить её? – Он прожигал меня взглядом.

– Нет, я не хочу, – пробормотал я тихо.

– Постарайся, сделай что-нибудь, используй оставшееся до конца года время. Пусть всё не рухнет из-за твоей лени. Сделай всё, чтобы перейти в пятый класс. В противном случае, я вижу для тебя мрачное будущее.

Господин Кобр сказал это и ушёл. Мама внезапно вскочила со стула. Её брови нахмурились, и она смотрела на меня пронзительным взглядом.

– Почему ты меня разочаровываешь, Ваня? – спросила она холодно и, не дождавшись ответа, выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью.

Я вздохнул. Конечно, я не хотел намеренно её разочаровывать. Просто так получилось. Математика мне совершенно не давалась.

Но этот разговор заставил меня задуматься. Мне действительно нужно было что-то сделать, чтобы хоть немного порадовать маму. В последнее время я только огорчал её, а она этого не заслуживала.

Я достал из ящика школьную тетрадь. Несколько минут смотрел на текстовую задачу. Пробовал разные способы решения, но правильный ответ никак не получался. Я просто не понимал, как её решить. В какой-то момент я осознал, что никогда не смогу решить задачу сам.

Я собрал школьные принадлежности, надел пальто и тихо вышел из барака. Было уже двенадцать часов ночи, когда я постучал в дверь дома моего учителя по математике. Я знал, что в такое позднее время, когда весь совхоз спит, не принято приходить в гости, но для меня было важно решить задачу именно сегодня. Я твёрдо решил удивить свою мать.

Учитель открыл дверь в одних трусах.

– Что? Кто здесь? – крикнул он.

– Не пугайтесь, – попросил я. – Это я, Ваня, ваш ученик.

– Ах, Ваня! Что ты здесь делаешь так поздно?

– Я пытался решить задачу по математике, но у меня не получилось. Я её просто не понимаю. Я подумал, что вы могли бы мне помочь.

– В такое позднее время? Уже полночь, – удивился учитель.

Я опустил взгляд.

– Извините за позднее беспокойство. Я знаю, что уже поздно, но я очень хочу сегодня закончить задачу. Поможете мне?

Учитель вздохнул.

– Проходи, – наконец согласился он.

Я вошёл в его квартиру и сел за стол. В свете горящей свечи, стоящей рядом, учитель шаг за шагом объяснял мне задачу:

– Один килограмм яблок стоит два рубля. Ты хочешь продать клиентке пять килограммов. Сколько ты должен взять за них? – объяснил он задачу своими словами.

Он медленно вёл меня к правильному решению, задавая вопросы. Я делал заметки и записывал ход решения. Постепенно я всё понял.

– Перепиши это аккуратно, – приказал он мне.

Я кивнул и встал со стула.

– Спасибо вам большое, – поблагодарил я, и перед тем как выйти, учитель добавил:

– Я награжу твоё усердие, Ваня. Ты получишь хорошую оценку. Перевод в следующий класс тебе обеспечен.

Он сдержал своё слово, и меня перевели из четвёртого класса в пятый. Это очень обрадовало маму.

Она достала шоколадные конфеты, которые были редкостью. Две из этих конфет она дала мне в качестве награды и велела не трогать остальные. Мне стоило больших усилий сдержаться, ведь они так соблазнительно лежали прямо перед моими глазами и словно умоляли меня съесть их.

Вечером мама обнаружила, что пакет с конфетами исчез. Конечно, она устроила мне взбучку.

– Я их не трогал, – ответил я, но мама мне не поверила.

– Не лги мне, – закричала она.

В этот момент дверь открылась, и вошёл мой дядя Фёдор. Он принёс нам муку. Поставив тяжёлый мешок на пол, он поздоровался:

– Добрый день, родные. Что за крики я слышу в коридоре?

– Ах, Фёдор, – простонала мама. – Я в отчаянии. Что мне делать? Ваня совсем не слушается. Он постоянно вытворяет глупости и лжёт мне. С ним невозможно справиться. Сегодня он съел все конфеты, несмотря на мой запрет. Поговори с ним, пожалуйста.

Дядя Фёдор нахмурился.

– Ну-ка, иди сюда, – приказал он. – Садись.

Я выполнил его приказ. Дядя сел рядом со мной.

– Когда ты наконец перестанешь лгать своей матери? – резко спросил он.

– Я не лгу.

– Ты съел конфеты без разрешения матери?

– Нет!

– Он лжёт, – возбуждённо сказала мама.

– Я не лгу! Клянусь, что я не брал конфеты!

Обидно было, что они мне не верили, хотя я говорил правду. Я действительно не трогал конфеты!

Дядя Фёдор встал со стула и медленно снял ремень с брюк.

– Если ты сейчас же не скажешь правду, я тебя отлуплю!

Его глаза сверкали от гнева.

– Но я говорю правду, – закричал я. Но дядя Фёдор мне не поверил.

– Ты сам этого захотел, – прошипел он, затем начал бить меня. Удары ремня по моей спине были ужасными. Я крепко закрыл глаза, чтобы не расплакаться.

– Ты съел конфеты? – снова спросил он.

– Нет! – я оставался верен своим словам. Я не сделал ничего плохого. Обвинения моей матери были безосновательными, а наказание дяди несправедливым. Из-за этого мне ещё больше хотелось плакать.

– Не лги нам! – рявкнул он и продолжал бить меня ремнём. Он бил меня так долго, что я думал, что потеряю сознание от боли. Я плакал и кричал не своим голосом.

– Я научу тебя говорить правду! Всю твою лживость я выбью из тебя! – рычал дядя, размахивая ремнём. Удары с громкими хлопками обрушивались на моё тело. Я чувствовал, как всё во мне постепенно немеет. Я не выдержал и признался во всём под побоями, лишь бы дядя наконец остановился.

– Хорошо … хорошо … я взял их … – закричал я сквозь слёзы. – Прекрати! Я съел конфеты.

Дядя Фёдор опустил руку и цинично улыбнулся. Он явно гордился тем, что разоблачил преступника, пусть и сомнительными методами. Я же чувствовал себя ужасно и несправедливо наказанным.

Дядя снова надел ремень и сел. Хмуро глядя на меня, он спросил:

– Почему ты не признался сразу?

– Потому что я не брал конфеты, – пробормотал я, опустив голову.

В этот момент в комнату ворвалась соседка.

– Что вы делаете с ребёнком? – сетовала она. – Его крики слышны на километры вокруг.

– Не вмешивайся, – резко ответил дядя Фёдор. – Это всё воспитание. Он взял конфеты, несмотря на запрет, съел их тайком и не хочет признаться.

На лице соседки в тот же момент отразился ужас.

– Конфеты! Те, что лежали здесь на полке? – тихо спросила она.

– Да, – ответила мама. – Речь идёт именно о них.

– Ах, Маргарита, ребёнок ни в чём не виноват! Тебя не было дома, а я не могла тебя спросить. Ко мне пришли гости, и я хотела занять у тебя сахар. Зашла в комнату, и увидела целую пачку конфет на полке. Я их взяла, у меня не было времени идти в магазин. Я бы потом купила и вернула тебе.

– Ты взяла конфеты? – Мама смотрела на неё в замешательстве.

– Конечно! Прости меня, но ребёнок здесь ни при чём.

– Видите, – гордо воскликнул я сквозь слёзы. – Я говорил правду.

Дядя опустил взгляд. Я видел, как ему больно от того, что он меня несправедливо наказал.

– Прости меня, Ваня, – попросил он прощения. – Прости меня, сынок.

Конечно, я его простил, хотя моё тело болело ещё несколько дней. Когда соседка вернула пакет с конфетами, мама отдала их все мне. После этого я забыл о боли и унижении, которые мне причинили родные.

Глава 6

Лето 1938 года

Летом начался сбор урожая гороха, и я отправился в соседний совхоз, чтобы спросить у местного полевого бригадира о возможной работе для меня. Бригадир, дядя Василий, был близким другом нашей семьи и жил вместе со своими тремя детьми, женой и тёщей в одном доме.

Раньше я никогда не был у него в гостях и не имел ни малейшего представления, где его можно найти. Я направился прямо на поле, надеясь встретить там дядю Василия. К сожалению, его там не было. Ребята, которые работали на поле, порекомендовали мне обратиться к старому Фёдору.

– Фёдор знает всех в совхозе. Он поможет тебе найти полевого бригадира.

– Где я могу найти этого Фёдора?

– Без проблем! Мы проводим тебя к нему!

Ребята оказались очень любезными и привели меня к всезнающему человеку совхоза, который уже давно потерял зрение. Он ходил с белой тростью и никогда не натыкался на предметы и препятствия. Он ничего не видел, но его другие чувства были настолько развиты, что он легко обходил любые барьеры. Было трудно поверить, что он слепой.

Местных жителей он узнавал по голосу. Эта способность была чрезвычайно впечатляющей. Ребята часто подшучивали над ним, и на этот раз они решили, что я буду играть роль обманщика.

– Оставайся спокойным, когда мы подведём тебя к нему, – велел мне один из мальчишек. Мне понравилась эта маленькая проделка, и я был заинтригован, что скажет этот Фёдор.

– Эй, Фёдор! – крикнул один из ребят. – Правда ли, что ты узнаёшь всех в деревне?

– Конечно, Миша, – ответил хриплый голос старика.

– Видишь, он сразу тебя узнал, – сказал кто-то сбоку.

– Подойди, Фёдор, – позвал мой спутник слепого. – Узнаешь ли ты моего друга здесь?

– Я узнаю всех вас, юнцы! – ответил старик и широко улыбнулся, обнажив беззубый рот. Его голос звучал мягко, и он производил впечатление мудрого человека. Его лицо было покрыто густой седой бородой, на ногах лапти.

Миша толкнул меня вперёд, и теперь я стоял перед слепым. Несколько секунд он не двигался с места, затем поднял правую руку и прикоснулся к моему лицу.

– Что, не узнаёшь его? – насмешливо спросил Миша.

– Чужак! – сердито проговорил слепой. – Он не из нашей деревни. Конечно, я его не узнаю! Ах, вы проказники! Хотели меня, старого слепого человека, обмануть? Я вам уши поотрываю! Чтоб я вас здесь больше не видел!

Он размахивал своей тростью в воздухе.

– Ну, давайте! Бегите прочь!

Мои спутники убежали, а я остался. Мне было необходимо узнать, где можно найти бригадира. Однако я не осмеливался снова заговорить со стариком и просто стоял, не двигаясь.

– Что ты здесь делаешь, чужак? – обратился ко мне слепой.

Это было поразительно. Он знал, что я здесь, хотя ничего не мог видеть.

– Скажите, где я могу найти полевого бригадира Василия? – спросил я робко.

– Как тебя зовут, мальчик?

– Меня зовут Йоханн. Я из Спартака.

– Ага! Значит, ты действительно не местный. У вас, юнцы, нет ничего лучше, чем разыгрывать стариков?

– Простите нас.

Слепой вздохнул.

– Иди прямо два квартала. Пятая хижина слева – это дом Василия.

– Большое спасибо и хорошего вам дня, – бросил я слепому и отправился в путь.

Дома у дяди Василия меня встретили его жена и тёща. Самого его не было.

– Когда он вернётся?

– Вероятно, только завтра, – объяснила его жена.

– Можно мне подождать его здесь?

Женщина посмотрела на меня с недоверием. О семье дяди Василия ходило много слухов: говорили, что его жена и тёща были очень скупыми, даже по отношению к своим детям. Всю еду они прятали, чтобы есть её маленькими порциями или вовсе лишать детей. Чужаков они никогда не принимали, о чём меня предупреждала мать.

Увидев взгляд жены дяди Василия, я испугался, что она прогонит меня. Но мне нужно было найти бригадира, так как я срочно нуждался в работе, чтобы помочь матери деньгами. Мне было важно лишь то, чтобы они дали мне место для ночлега и, возможно, немного еды. Больше я ничего не просил.

И к моему большому удивлению, она впустила меня в дом. В обмен на это я должен был помогать ей по хозяйству: убирал в хлеву, носил воду и ухаживал за животными. Вечером я настолько измотался, что едва мог двигать руками и ногами. Но голод был намного сильнее. С тех пор как я ушел из дома ранним утром, я не съел ни крошки.

Но по всей видимости жена бригадира не собиралась приглашать меня к ужину. Она лишь показала мне моё спальное место и пожелала спокойной ночи.

Я ворочался на неудобной постели и не мог уснуть. Запах свежевыпеченного хлеба, доносившийся из летней кухни, будил мой аппетит. Мой желудок урчал, и чувство голода становилось невыносимым. Мне казалось, будто это сон: я встаю с постели, иду на запах, который ведёт меня в летнюю кухню, вокруг меня множество свежевыпеченных, золотисто-коричневых хлебов, пахнущих восхитительно. Я беру один хлеб в руки, его тепло обволакивает меня, я с наслаждением вдыхаю аромат, открываю рот, чтобы откусить большой кусок, но вдруг меня останавливает голос, который вновь и вновь повторяет: «Ты не должен этого делать». Позже я понял, что это был мой внутренний голос, предостерегающий меня от поступка, о котором я мог бы пожалеть.

Конечно, мне больше всего хотелось попробовать этот вкусный хлеб, но я не мог. Меня бы назвали вором и выгнали. Поэтому я игнорировал все мысли о еде и заставил себя уснуть, надеясь, что утром мне дадут позавтракать.

Когда я проснулся утром, семья уже позавтракала. Жена бригадира пекла аппетитно пахнущие блины для семьи. Остались кое-какие остатки, которые она завернула и убрала. Мне она снова ничего не предложила.

Я понял, что я нежеланный гость, и если я останусь здесь дольше, то, вероятно, умру от голода. Не попрощавшись с семьёй, я вышел со двора на улицу и направился домой. Работа, ради которой я пришёл, внезапно показалась мне незначительной. Я был так измотан от голода, что едва мог идти. Моё тело казалось тяжёлым, как свинец. Я чувствовал, что в любой момент могу упасть в обморок, если не съем что-нибудь прямо сейчас.

Меня охватила паника, что я могу умереть на улице, и никто не придёт мне на помощь. К сожалению, я уже видел подобное в прошлом с другими людьми.

В этот момент я заметил неясные очертания лошадиной упряжки на дороге. Издалека я не мог разглядеть, кто управлял повозкой. Вдруг лошади замедлили шаг и остановились передо мной. Полевого бригадира я узнал сразу.

– Здравствуй, Ваня, – поприветствовал он меня. – Ты был у нас?

Я слабо кивнул, чувствуя, как у меня закружилась голова. Я едва стоял на ногах и старался не упасть. Дядя Василий сразу понял, что со мной происходит.

– Ты что-нибудь ел?

– Нет.

– И куда ты сейчас направляешься?

– Домой.

– Пойдём, Ваня, залезай в повозку, – он помог мне забраться. – Я отвезу тебя домой.

Через несколько минут я понял, что он едет в совершенно другую сторону. Через десять минут он остановил повозку перед заводской столовой и помог мне выйти.

– Софья Ивановна, – обратился он к поварихе. – Дайте мальчику что-нибудь поесть.

Она принесла мне большую тарелку супа с хлебом. Я быстро съел вкусный борщ. Дядя Василий внимательно наблюдал за мной.

– Зачем ты пришёл?

– Мне нужна работа. Может быть, вы сможете взять меня на лето работать в поле?

– Ах, Ваня, – вздохнул бригадир. – Сейчас у нас трудные времена. Боюсь, у меня нет работы для тебя, кроме как, возможно, здесь, в столовой. Жаль, что ты не пришёл ко мне раньше. К тому же нам нужны люди, которые могут быть здесь постоянно, а не школьники.

– Я могу бросить школу, – выпалил я с энтузиазмом. Тем более что я давно об этом мечтал. – Кому она нужна? Чистая трата времени!

– О нет, ты не должен этого делать! Школа важна. Учись, Ваня! Учёба изгоняет глупость! А нам нужны умные головы. Образованные люди всегда в выигрыше.

Эти слова прозвучали очень мудро и убедительно.

– Если вы так говорите, – вздохнул я. Похоже, что я вернусь домой без заработка. Работа в столовой мне тоже подойдёт, – быстро добавил я.

Дядя Василий ненадолго задумался.

– Слушай, Ваня. Мне сейчас нужно поехать на плантацию. Я хочу, чтобы ты остался здесь и помог Софье Ивановне. Тот суп, который ты только что съел, ты должен отработать, он не был бесплатным. Считай это своей работой, будь надёжен и полезен. Вечером я тебя заберу. Если ты справишься хорошо, я подумаю о том, чтобы оставить тебя на всё лето. Ты согласен?

Мои глаза загорелись от радости. Первая настоящая работа! Конечно, я приложу все усилия. Дядя Василий не разочаруется во мне. Он точно захочет меня оставить.

– Согласен! – воскликнул я.

День выдался утомительным. Я мыл полы, драил бесчисленные огромные кастрюли, выносил мусор, чистил картошку … Казалось, этому не будет конца. Тяжёлая работа быстро перестала приносить удовольствие.

Я был рад, когда наступил вечер, и дядя Василий наконец пришёл за мной. Измотанный, я упал на сиденье телеги.

– Ну, как тебе работа? – спросил он.

– Хорошо, – ответил я, хотя на самом деле думал иначе. Это было ужасно – полный провал! Весь день мыть, чистить, таскать, убирать … И всё это за одну порцию супа! Это не соответствовало моим представлениям о хорошей работе.

Бригадир, казалось, понял мои мысли.

– Всё ещё хочешь остаться?

– Думаю, я лучше вернусь домой, – ответил я, заметив, как дядя Василий улыбнулся уголками губ. Я понял, что он просто хотел преподать мне урок. Он хотел показать, что, если я брошу школу, мне придётся довольствоваться такой работой. Жаль только, что я не извлёк из этого урока.

По пути домой дядя Василий остановился в магазине и купил мне продукты. Он расплатился за покупки двумя бутылками водки и тут же опустошил их вместе с продавцом.

Когда мы добрались до его дома, он был пьян. Шатаясь, он вошёл на кухню. Одним резким движением он сорвал сo стены кухонный шкаф. Его содержимое с громким треском рухнуло на пол, превратив посуду в груду осколков.

На шум прибежали жена и тёща бригадира.

– Что случилось?

– Вы, жадные ведьмы! – закричал он.

– Василий, ты что, пьян?

– Да, я пьян, и сейчас выбью из вас всю душу! Как вы могли? Ребёнок чуть не умер с голоду!

В ярости он бросился на женщин, и пока он их избивал, кричал ужасно. На кухне воцарился хаос. Дядя Василий с сжатыми кулаками бегал за ними, а женщины визжали, как будто их резали ножами. Бригадир бушевал и орал, женщины рыдали и стенали.

Эта ситуация заставила меня чувствовать себя крайне неловко. Дядя Василий был зол по моей вине, и теперь он едва сдерживал себя. Я пришёл в эту семью как гость и стал причиной их ссоры. Это не вызывало у меня гордости. Я хотел лишь вернуться домой, к маме.

В какой-то момент дядя Василий успокоился. Он улёгся спать, и я, по его указанию, лег рядом.

Утром меня ждал сытный завтрак. Женщины действительно постарались с приготовлением. Блины были настолько вкусными, что я едва не откусил себе язык. Жена и тёща дяди Василия внезапно стали ко мне вежливыми. Заботливо подливали мне молоко, как только моя кружка пустела, и добавляли блины. Я не узнавал их. Но, конечно, они были такими любезными только из-за страха перед дальнейшими побоями.

После завтрака дядя Василий отвёз меня домой. Большую часть пути мы молчали и не разговаривали друг с другом. Лишь в конце он тихо сказал:

– Пожалуйста, Ваня, не рассказывай об этом своей матери.

– Не буду, – пообещал я. И действительно, не рассказал.

Глава 7

Весна 1939 года

Прошел еще один год, и весна неожиданно ворвалась в наш совхоз. Мне исполнилось четырнадцать лет. Я оставался таким же беззаботным, как птицы, щебечущие на деревьях, когда дело касалось моей дальнейшей школьной карьеры.

О школьных успехах я мало беспокоился. У меня были дела поважнее, чем день за днём сидеть за партой. Кому нужно всё это? Уже тогда я знал, что никогда не стану академиком или ученым. Единственное, что мне светило, – это тяжёлая работа в совхозе на полях. И для этого вовсе не нужно было владеть тонкостями литературного языка.

Школа для меня была чем-то, что нужно было пройти как обязательный этап. Я с облегчением вздыхал, когда уроки заканчивались, и у меня появлялось свободное время. Вместе с моим другом Павлом мы часто устраивали разные проказы, что приносило нам огромное удовольствие.

Мы тайком пробирались в кинотеатр, ни разу не заплатив за билеты. Это не требовало особых усилий. Мы терпеливо ждали у черного входа, пока киномеханик выходил покурить. Обычно он оставлял дверь приоткрытой. Мы незаметно проскальзывали за его спиной в здание и всегда получали бесплатный сеанс, а он ничего не замечал.

Однажды мы решили попробовать сигарету. За тридцать пять копеек мы купили пачку, спрятались там, где нас никто не мог увидеть, и наслаждались курением. Нам это казалось особенно мужественным, и мы считали, что курение делает нас взрослее и зрелее. Подростком я попробовал свою первую сигарету и с тех пор не мог отказаться от курения.

Всего через несколько недель курение стало для нас настолько важным, что мы уже не могли отказаться от него даже в школе. Мой друг и я прятались в кладовке, чтобы покурить. Этим мы подвергали себя большому риску быть пойманными учителями. Но, честно говоря, нас это мало волновало. Что такого страшного могло произойти, если бы нас поймали? В худшем случае – временное отстранение от школы.

Это не казалось мне чем-то ужасным. У меня бы просто появилось больше свободного времени. К тому же, нас никогда не ловили.

Но однажды всё пошло не так. Павел и я заперлись в так называемой курилке. На двери не было замка, чтобы её надёжно закрыть изнутри. Вместо этого там был крючок, которым мы запирали дверь. Это было довольно ненадёжно, и если бы кто-то захотел, он мог бы легко выбить дверь лёгким ударом.

Мы накурили комнату до такой степени, что дым просачивался через узкие щели двери в коридор. Пока мы затягивались сигаретами, Павел рассказал мне разные анекдоты.

Мы громко смеялись и не задумывались о том, что нас могут услышать. В тот же момент кто-то начал возиться с дверью. Мы замерли. Кто-то дернул за ручку. Когда дверь не открылась, раздался стук. Конечно, мы не ответили.

– Немедленно откройте дверь, – послышался голос нашей учительницы географии.

– Что будем делать? – испуганно прошептал Павел. Нам уже не было до смеха. К счастью, недавно здесь выкопали яму, по непонятным нам причинам. Мы оба залезли в неё и накрылись брезентом, надеясь, что нас так не найдут.

Учительница не отступала. Она ловко подняла крючок снаружи, просунув прут через замочную скважину, подняв его и высвободив из держателя.

Её лицо окутало облако дыма, как только она вошла в комнату. Она закашлялась, а мы не смогли удержаться от смешков. Ситуация слишком напоминала анекдоты, которые рассказывал Павел.

Конечно, наши смешки нас выдали. Учительница подняла коврик, которым мы накрыли яму, и обнаружила нас под ним.

– Немедленно вылезайте! – строго приказала она.

Мы вылезли и, опустив головы, встали перед ней.

– Вы понимаете, что натворили?

Мы кивнули.

– Это мы сейчас обсудим с директором.

Я сразу представил себе разъярённое лицо Кобры, и мне стало плохо.

– Пожалуйста, госпожа фон Унгерн-Штенген, – взмолился Павел. – Может, мы можем решить это без господина Кобра?

Мы оба боялись даже думать о встрече с ним.

– Ах, вы маленькие бездельники! Как вы смеете так со мной разговаривать? Ну, держитесь! Сейчас господин Кобр вам всё объяснит, чтобы такое больше не повторилось.

Она потащила нас за уши к нему в кабинет. Господин Кобр устроил нам знатную взбучку. Его слова сыпались на нас, как капли дождя, но я не хотел его слушать, и это приводило его в ярость.

– Вы отстранены от школы на месяц! – кричал он. Его слюна попала мне на нос. Я не смог удержаться от смеха.

– Вы, швайнеигель, – шипел он. – Лентяи! Завтра я хочу видеть ваших родителей в школе!

Полчаса мы слушали его вопли. Это было неприятно, но ещё неприятнее было рассказывать об этом матери.

Я не собирался оставлять это просто так. Госпожа фон Унгерн-Штенген ещё заплатит за это. Я уже вынашивал план мести против неё, но его осуществление откладывалось, потому что в моей жизни появился кто-то, кто заставил меня на время забыть о своём гневе.

Глава 8

И этим кем-то оказалась девушка по имени Катерина, чья красота меня очаровала. Я познакомился с ней через кузину Лидию, которая вместе с тётей Мари-Лизбет переехала из Ташкента к нам в Спартак и искала у нас приют. Мать не могла отказать родственникам в крове, так как тётя Мари-Лизбет помогала нам в трудные времена. Так они и поселились у нас.

Лидия и Катерина были хорошими подругами. Они проводили столько времени вместе, что их называли Неразлучными. Однажды Лидия привела Катерину к нам домой.

– Это моя подруга Катя, – представила она девушку. – А это мой кузен Йоханн.

Я уставился на неё. Какая же она красивая! Её лицо излучало абсолютную гармонию, а глаза сияли как огоньки. Чёрные как смоль волосы заплетены в длинную косу и спадали на плечо. Мне казалось, что передо мной стоит ангел.

– Очень приятно познакомиться, – пролепетала она, и её небесно-голубые глаза блеснули. Голос мягкий и мелодичный. Я мог бы слушать его часами.

С тех пор я часто видел Катерину – в школе и дома. Она не выходила у меня из головы. Теперь каждая моя мысль была только о ней. Влюблённость ошеломила меня. Эти невероятные чувства и ощущения наполняли каждую клеточку моего тела. Они заставляли меня отчаиваться и надеяться, обескураживали и давали силы. Я не мог делать ничего, не думая о прекрасной Кате.

Я хотел открыть ей свои чувства, но не находил в себе смелости и хранил свои чувства к ней в тайне. Даже друзьям, которые были полными болванами в вопросах отношений с девушками, я ничего не рассказывал. Я не мог им довериться, потому что знал, что они могут использовать эту информацию против Катерины. В те времена целомудрие молодой девушки имело большое значение.

Настал момент, когда я больше не мог жить без Катерины. Я нуждался в ней и её близости. С каждым днём она мне нравилась всё больше. Я решил признаться ей в своих чувствах, и мне было всё равно, если она меня отвергнет. Мне даже было всё равно, если друзья начнут надо мной смеяться.

Я ждал подходящего момента, что-бы остаться наедине с Катериной. Она стояла так близко, что я забыл все слова, которые хотел ей сказать. Мой пульс бешено стучал. Так нервничал я только один раз в жизни, когда много лет назад стоял перед своим отцом.

– Ты, э-э … о-очень к-красивая, – неуклюже произнёс я, делая ей признание. Эти слова не были настолько потрясающими, чтобы захватить её дыхание, но она поняла, что я хотел донести.

Наши отношения оставались такими же осторожными, как могут быть отношения между двумя подростками. Мы писали друг другу любовные письма, в которых выражали свои мысли и желания, встречались тайно, чтобы никто не знал о нашей особой дружбе. Катерина приходила ко мне только тогда, когда мама отсутствовала.

Катерина жила с семьёй в бараке напротив нашего. Окна наших комнат выходили на окна их барака. Это было очень удобно для нас, поскольку позволяло обмениваться тайными сигналами. Если я задвигал шторы на окне, это означало, что я один и она могла прийти. Если шторы оставались раздвинутыми, это был сигнал, что ей не стоит приходить.

Первые попытки сближения были осторожными и неуверенными. Я нежно гладил её чёрные волосы и руки, целовал в макушку или оставлял лёгкий поцелуй на щеке. Но в тот день между нами произошло нечто невообразимое, и мы впервые поцеловались в губы.

Я никогда раньше не целовал девушку так, как поцеловал Катерину. Это чувство было мне чуждо и одновременно волновало. Она ответила на мой поцелуй, но затем внезапно отстранилась.

– Нам лучше этого не делать.

Я был разочарован, но согласился с ней, потому что она была права. Если бы нас кто-то увидел, у неё могли бы быть большие неприятности.

– Мне нужно домой, – тихо сказала она. – Увидимся завтра в школе.

Я неохотно отпустил её. Меня не покидало ощущение, что что-то оторвалось от моей души, что я сделал всё неправильно и огорчил Катерину. Я не удивился бы, если бы на следующий день она больше не захотела со мной разговаривать.

Но она всё-таки заговорила со мной и даже подарила мне подарок.

– Я хочу подарить тебе свою фотографию, – сказала она, дав понять, что не сердится на меня.

Я завернул её фото в фольгу и спрятал в школьный учебник, думая, что никто не догадается там искать.

На уроках я постоянно смотрел на её снимок. Это заметил мой сосед по парте, Игорь Шевченко. Во время перемены, когда меня не было на месте, он пролистал мой учебник и нашёл фотографию Катерины. Он показал её моим друзьям и начал отпускать глупые шутки.

– У вас, что, тайный роман? – поддевал он. – Я не виню тебя. Она красивая девчонка. Ну и как она? Уже уложил её? – цинично смеялся он, размахивая фотографией в воздухе.

– Это вас не касается! – закричал я в гневе.

Мне хотелось ударить его, но я сдержался и просто ушёл. Я удержался от искушения, потому что не хотел новых неприятностей с директором.

В следующие дни, как только я входил в класс, тут же раздавались смешки. Это было невыносимо. Почти все в школе теперь знали, что мне нравится Катерина. Я сам не видел в этом ничего плохого, но мои одноклассники явно считали иначе. Особенно Шевченко не упускал возможности меня поддеть.

Будучи сыном председателя сельсовета, он считал себя лучше всех остальных детей. Конечно, высокое положение его отца обеспечивало ему преимущество, но это не давало ему права портить жизнь другим людям. К сожалению, он думал иначе.

Шевченко хватался за любую возможность устроить неприятности. Ему доставляло удовольствие принуждать и шантажировать людей. Однажды он застал учительницу немецкого языка с другим учителем за поцелуями. Ничего страшного в этом не было бы, если бы учитель не был женат. И именно это обстоятельство подстегнуло Шевченко. На следующий день учительница пришла на урок бледная как мел.

Шевченко сидел на своем месте с широкой улыбкой. Ни на мгновение он не отводил от неё взгляд. Бедняжка робко подошла к своему столу и медленно села на стул. Она открыла журнал и молча уставилась на страницы. В тот же миг на её лице отразился ужас.

Шевченко был доволен собой, и я должен признать, что ситуация меня тоже как-то забавляла, пока я сам не был затронут. Шевченко хвастался своим поступком повсюду и признавался, что вынудил учительницу. На страницах журнала он написал ей угрозу: «Я видел вас обоих, вы шлюха. Исчезните, иначе вся деревня скоро узнает о вашей связи с женатым мужчиной.»

В то время мы считали поступок Шевченко особенно смелым и смешным. Но теперь для меня всё изменилось, особенно после того, как в дело вмешалась Катерина. Я всеми силами хотел предотвратить, чтобы она стала его целью. Мне нужен был отвлекающий манёвр, который переключил бы его внимание на что-то другое. И что могло подойти лучше для этого, чем осуществление моего плана мести против госпожи фон Унгерн-Штенген.

На следующий урок географии я принёс в школу молоток. Весь класс смотрел на меня с удивлёнными глазами. Для всех было загадкой, что я собирался делать с этим инструментом. Но мой план был прост. Госпожа фон Унгерн-Штенген имела привычку, которую она повторяла каждый день с одинаковым ритмом. Как только она входила в класс, она снимала свои галоши, которые всегда носила поверх обуви, клала книги на стол и только потом начинала урок.

Даже в этот день она осталась верна своей рутине. Она вошла в класс, сняла галоши, положила книги на стол и начала невнятно бормотать что-то себе под нос.

Через несколько минут директор вызвал её в учительскую. В её отсутствие я решил воспользоваться шансом для осуществления моего плана мести. Из кармана я вытащил два гвоздя и, используя принесённый с собой молоток, вбил их в галоши госпожи фон Унгерн-Штенген так, чтобы обувь крепко держалась на полу.

Мой друг Петя был в курсе дела. Он стоял на страже и должен был предупредить меня, если объект мести неожиданно появится.

Всё шло гладко. Госпожа фон Унгерн-Штенген вернулась, когда я уже закончил. Она продолжила урок, и после звонка мои одноклассники не вскочили со своих стульев, как обычно, а ждали, пока учительница первой выйдет из класса. Они, как и я, с нетерпением ждали, что же произойдет.

И произошло следующее: госпожа фон Унгерн-Штенген попрощалась с классом, взяла стопку книг со стола, надела галоши, и когда она собиралась уйти, упала на пол и вытянулась во весь рост. Книги разлетелись из её рук в разные стороны. Весь класс разразился громким смехом. Картина, представшая перед нами, была настолько забавной, что никто не мог удержаться от смеха.

Только госпожа фон Унгерн-Штенген не находила эту ситуацию такой же смешной, как мы. Она поднялась и, залившись слезами, выбежала из класса. Книги она оставила лежать на полу. Вскоре после этого в класс вошла Кобра.

Самодовольный, он вошёл в комнату, сел на учительский стул и острым взглядом оглядел нас.

– У кого дежурство? – спросил он сурово. Ленка Гришина поднялась неуверенно с места и смотрела испуганно в пол.

– У меня дежурство, – прошептала она совсем тихо. Её руки дрожали от страха. Кобра производил невероятно устрашающее впечатление на детей. Я до сих пор удивляюсь, как такой злой человек мог занять такую должность, как учитель и директор школы, если он вообще не обладал самоконтролем и смотрел на детей так, словно хотел их тут же разорвать.

– Кто устроил этот беспорядок с туфлями госпожи фон Унгерн-Штенген? – спросил он.

– Я не знаю, – ответили ему.

Кобра поморщился. – Собери книги и отнеси их в учительскую, – приказал он. Гришина кивнула и сделала, как ей было велено.

– Скажите немедленно, кто виноват в этом деле, – крикнул он в комнату. – Добровольно!

Никто не отозвался. Все тихо и молча сидели на своих стульях, боясь дышать, не говоря уже о том, чтобы заговорить.

– Ну что ж, – прошипела Кобра. – Вы сами этого захотели. Никто не уйдёт домой, пока я не получу признание.

Прошел час. Ни Петя, ни я не сознались. В какой-то момент нашему директору надоело ждать. Он уже начал подозревать, кто могли быть виновниками. Всех тех, кого он мог точно исключить, он отпустил по одному домой.

В конце концов остались только трое: Петя, Шевченко и я. Кобра пытался нас выжать, но мы упорно молчали. Никто ничего не сказал, хотя всё и так было ясно. Кроме нас, этого никто не мог сделать.

После долгой дискуссии Кобра сообщил мне, что я буду отстранён от школы на три месяца. Это меня разозлило, и я решил никогда больше не переступать порог школы.

Я сдержал своё слово.

Глава 9

Недели тянулись. Шевченко так и не оставил Екатерину в покое. Он издевался над ней, преследовал на каждом шагу, осыпал оскорблениями, обвинял в легкомыслии. Ему нравилось унижать её, и вскоре вся школа начала думать так же, как он.

Я должен был положить этому конец. Ради Екатерины я обязан был это сделать. Не мог позволить другим людям топтать её в грязь. Она казалась замечательной девушкой – чистой и невинной, красивой и восхитительной, как восход солнца. Её улыбка напоминала ангельскую. Она была уникальной и неповторимой.

Екатерина не заслуживала осуждения от тех, кто верил Шевченко. Она никогда не позволяла себе лишнего в общении с парнями, и я не был исключением. Кроме невинных поцелуев, между нами ничего не было. Она придавала этому большое значение.

Однажды, после окончания уроков, я ждал Шевченко возле столовой. Я твёрдо решил его остановить и заткнуть его грязный рот, прежде чем он причинит ещё больший вред.

В тот день тёмные облака покрыли небо, делая его мрачным даже в полдень. Лило как из ведра. Дорожки, размокшие от дождя, превратились в скользкую грязь, в которой всё тонуло, как в болоте. Было холодно и сыро.

Я терпеливо ждал Шевченко. Когда он наконец подошёл, я окликнул его. Он был не один – рядом с ним шли ещё пятеро парней. Присутствие его спутников меня не смутило, ведь я хотел лишь поговорить с ним.

– Шевченко, – крикнул я. – Иди сюда.

Он ухмыльнулся, приближаясь ко мне.

– Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты перестал поливать Екатерину грязью, – прямо сказал я.

Улыбка Шевченко стала ещё шире.

– Ах, любовник шлюхи пришёл спасти её честь!

Его замечание было настолько оскорбительным, что я едва сдерживал свой гнев. Без предупреждения я ударил его кулаком в лицо, так стремительно, что он сначала даже не понял, что произошло. Ошеломлённый, Шевченко уставился на меня.

– Ты ударил меня? – Он схватился за нос, будто проверяя, не сломан ли он.

– Ты должен оставить её в покое, – потребовал я. – Оставь её в покое. Наши отношения тебя не касаются.

– Я наблюдал за вами, – продолжал он, приближаясь ко мне. – Я видел, как она вертится вокруг тебя. Как шлюха! Бьюсь об заклад, она готова делать то же самое с любым другим.

На этот раз он ударил меня кулаком в лицо, так что я рухнул в грязь. Это произошло так быстро и неожиданно, что я не успел прикрыть лицо руками.

Медленно поднимаясь, я чувствовал адскую боль в лице. Спутники Шевченко подошли ближе, чтобы лучше разглядеть драку и подбодрить своего друга.

Я схватил рваный ботинок, застрявший в грязи, и принялся избивать им Шевченко. Крики ребят вокруг нас усилились, когда мой противник наконец рухнул на землю.

– Не смей больше распространять ложь о ней! – кричал я. Я едва мог контролировать свой бешеный гнев и продолжал бить Шевченко, который теперь лежал на земле и отчаянно пытался защитить лицо руками.

Он выглядел жалко. Из разбитой верхней губы струилась кровь по его лицу. Поверженный, он лежал в грязи и стонал от боли.

– Уходи, – сказал один из парней, слегка толкнув меня. – Оставь его, хватит с него.

Я глубоко вздохнул. Мой пульс бешено колотился.

Шевченко скрипел зубами и топал ногой по грязи, прежде чем медленно поднялся и злобно прошипел:

– Я видел, как она строила тебе глазки. Она флиртует с тобой, и вы встречаетесь тайком, чтобы никто не узнал. Скажи, что вы делаете, когда остаётесь наедине?

Шевченко снова довёл меня до точки кипения. Я бросился на него, но парни удержали меня.

– Иди! Уходи уже!

Мне было нелегко оставить последние слова Шевченко без ответа, но у меня не было другого выбора. Я уже достаточно его избил, но он заслуживал гораздо большего. Намного большего. Он явно ничего не понимал.

– Она потаскуха, – услышал я в след, но не отреагировал. Это было бессмысленно.

– Такое представление ради защиты потаскухи! Завтра все будут знать об этом инциденте. Ты ещё пожалеешь!

На следующий день вся школа знала, что двое парней подрались из-за девушки. Утверждение Шевченко о том, что Екатерина была потаскухой, подтвердилось для многих. Вся совхозная школа смотрела на неё косо, и почти каждый находил момент, чтобы бросить ей оскорбление.

Екатерина думала, что я был виноват в этом, и перестала меня навещать. Она больше не говорила со мной и избегала наших встреч.

Моё сердце было разбито. Что я наделал? Я только усугубил ситуацию.

Вечером мать спросила меня с тревогой:

– Правда ли то, что люди болтают повсюду?

Она смотрела на меня своими тёмными глазами строго, ожидая немедленного ответа.

Я лишь пожал плечами, понимая, что мать не хочет лишнего стресса.

– Что они болтают?

– Не притворяйся, будто не знаешь! Ты опозорил Екатерину?

– Нет, ради Бога. Я хотел её защитить.

– От чего?

– От злых языков, – тихо ответил я.

Мать тяжело вздохнула.

– Если люди о ней говорят, значит, есть причина.

– Она не делала того, о чём говорят. Она хорошая девушка, – вступился я за Екатерину.

Мать резко покачала головой.

– Будь осторожен, Ваня. Держись подальше от неё. Я чувствую, что если ты этого не сделаешь, нас ждёт беда. У нас и так много проблем. Я запрещаю тебе общаться с ней. Ты больше не должен встречаться с ней, никогда.

Её ледяные слова заставили меня содрогнуться. Почему всё стало таким сложным? Мы ведь ничего плохого не сделали. Мы просто два молодых человека, которые очень нравились друг другу. Что в этом плохого? Почему люди не хотят оставить её в покое и ведут себя как голодные волки, готовые разорвать на части при первой возможности? Они набросились на бедную девушку с предвзятостью и не дали ей шанса оправдаться. Таковы люди, таковы они всегда были и будут.

– Мама, это не моя вина, что люди о ней говорят. И только из-за их сплетен я не собираюсь прекращать нашу дружбу.

Мать смотрела на меня непонимающе, затем её лицо исказилось от гнева. Почему она не проявляла никакого сочувствия к ситуации Екатерины, оставалось для меня загадкой, особенно учитывая, что она сама прошла через тот же ад, когда родила меня, внебрачного ребёнка, и была брошена моим отцом.

– Ты постоянно творишь глупости. Когда это прекратится, Ваня? Ты бросил школу, шляешься с девчонками. Весь совхоз о тебе говорит. Пора наконец взрослеть! Учись вести себя прилично! И найди работу.

Меня охватила ярость, когда мать обрушила на меня все эти упрёки. Я бы с удовольствием ответил ей сотней резких слов, но сдержался. И прежде чем я в гневе покинул комнату, мать сказала, что скоро выйдет замуж.

Внешне я никак не отреагировал. Захлопнув дверь с громким стуком, я почувствовал, как внутри меня разгорается пламя отчаяния и безысходности. Екатерина меня ненавидела, и мать тоже. Она скоро выйдет замуж за другого мужчину, создаст с ним семью. А я? Что будет со мной? У меня не было ничего, за что я мог бы зацепиться. Никакой надежды, никакой возможности начать всё заново.

Глава 10

Лето 1939 года

Когда я достиг самой глубокой точки отчаяния, судьба предоставила мне новый шанс.

Я обратился к руководителю курсов трактористов, на которые мне жизненно необходимо было попасть. Курсы оставались моей последней надеждой на приобретение профессии. Однако, выслушав мою просьбу, он нахмурился.

– Ты ещё слишком молод, Ваня. Я не думаю, что у тебя что-то получится. Подожди ещё год, а там посмотрим.

– Послушайте, я не могу ждать. Меня выгнали из школы, а моя мать скоро выйдет замуж за другого мужчину. Что мне делать, если вы меня не примете? – умоляюще спросил я. Мне отчаянно нужно было это обучение, так как я ни в коем случае не хотел возвращаться в школу. Кроме того, я хотел доказать матери, что способен быть разумным и ответственным.

Он вздохнул.

– Я посмотрю, что можно сделать, – пообещал он. – Мы вернёмся к этому разговору, когда ты пройдёшь медицинское обследование.

Однако возникла новая проблема: я не прошёл медкомиссию. Что-то было не так с лёгкими. Я не до конца понимал диагноз, знал только, что с детства часто страдал от приступов кашля из-за слабых лёгких. Никогда не думал, что это станет препятствием. Но мне отказали в приёме на курсы.

Я был в отчаянии. Дверь в моё будущее, казалось, захлопнулась. Но я не собирался сдаваться. Я умолял руководителя поговорить с врачами и убедить их допустить меня к обучению, несмотря на мои проблемы со здоровьем.

И он действительно это сделал. Руководитель поговорил с ответственным врачом и уговорил его выдать мне положительное заключение. Как ему это удалось, оставалось для меня загадкой, ведь врач был известен своей строгостью и неподкупностью.

Это стало моим спасением. Благодаря вмешательству руководителя меня приняли, и я был безумно рад. Если я приложу все усилия, то уже через несколько месяцев получу удостоверение тракториста и смогу найти работу, которая сделает меня независимым от матери и её нового мужа. Я рисовал своё будущее в ярких красках и представлял, как, зарабатывая собственные деньги, смогу жениться на Екатерине и освободить её от злословий.

Я часто думал о Екатерине. Её отношение ко мне оставалось неизменным – холодным и отстранённым. Каждый раз, когда я случайно проходил мимо неё, она отворачивалась.

Я был бы счастлив, если бы она хоть немного обращала на меня внимание, удостоила хотя бы одного взгляда. Тогда бы я знал, что она всё ещё что-то ко мне чувствует. Но она полностью игнорировала меня, как будто меня не существовало в её жизни. Её холодность разбивала мне сердце, и я ничего не мог с этим поделать. Она была твёрдо уверена, что я виноват в её несчастьях.

Я же отчаянно хотел поговорить с ней. Сказать, что она мне дорога, что я никогда не смог бы причинить ей боль, открыть ей свою душу и подарить своё сердце, доказать, что мои намерения всегда были честными. Шевченко был источником всех слухов – я должен был ей это объяснить. Она должна была знать, что именно он распространял эти ложные обвинения. Я хотел лишь защитить её.

Но как я мог признаться во всём этом, если она больше не говорила со мной? Я решил написать ей письмо, как мы это делали раньше, когда она ещё доверяла мне. Я изложил на бумаге все свои чувства и передал письмо через её подругу.

К моему великому несчастью, Шевченко увидел, как я вручил сложенный листок Лидии. Он последовал за ней и, когда она осталась одна, грубо вырвал у неё письмо для Екатерины. Он прочитал его и передал одноклассникам.

В тот же день Шевченко встал перед Екатериной в школьном коридоре и унизил её грязными обвинениями и оскорблениями на глазах у всей школы. Он бросал ей в лицо жёсткие, унизительные и презрительные слова. Беззащитная, она стояла перед своим мучителем и остальными одноклассниками, закрывая лицо руками, словно это могло сделать её невидимой.

– Шлюха! Потаскуха! – слышала она крики со всех сторон. Кто-то плюнул в неё. Она не видела, кто это был, но унижение было болезненным. Она плакала, вытирая слёзы руками, её тело дрожало. Почему к ней были так жестоки? Почему все эти унижения?

Я часто задавался вопросом, что бы произошло, если бы я был там в тот момент. Всего этого я не видел, но мне поведали об этом позже. Смог бы я изменить ход событий? Смог бы я помочь Екатерине? Я не знаю. Меня не было рядом, когда она нуждалась во мне, и я не мог изменить то, что произошло потом.

Следущую информацию я услышал от людей на улице. После публичного унижения Екатерина побежала домой. Слёзы на её лице уже высохли, когда она сняла со стены охотничье ружьё своего отца.

– Екатерина, – остановила её мать. – Зачем тебе ружьё?

– Для школы, мама, – спокойно ответила она.

– Для школы?

– Да, нам нужно принести что-то особенное, и я подумала об этом старом ружье. Оно ведь так много значит для нашей семьи.

– Ты не считаешь, что это опасно – приносить огнестрельное оружие в школу?

– Не волнуйся, оно не заряжено, – солгала Екатерина, зная, что её отец всегда следил за тем, чтобы ружьё было заряжено на случай непрошеных гостей.

Она бросила на мать спокойный взгляд и улыбнулась, затем пошла в свою комнату и закрыла дверь. Вероятно, она долго смотрела на ружьё, обдумывая все события последних дней и недель. Каждый в совхозе презирал её, думая, что она отдалась парню, за которого не была замужем. Её навсегда заклеймили. Никогда ни один мужчина не захочет взять её в жены.

Её репутация была разрушена, как и её мечты. Не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. Она никогда не сможет вернуться в школу после случившегося.

Екатерина, вероятно, верила, что во всём этом виноват я. Она должна была так думать в тот момент, когда ставила ружьё прикладом на пол и клала подбородок на ствол. Когда ставила большой палец ноги на спусковой крючок, прежде чем нажать на спуск.

Пуля пробила её череп. От удара её откинуло в сторону. Брызги крови разлетелись по стенам, полу и кровати.

Весть о её самоубийстве меня выбила из колеи. Почему она это сделала? Как она могла? Не поговорив со мной, не узнав, что я её любил. Она даже не оставила прощального письма.

Весь совхоз снова получил новый повод для сплетен. Люди утверждали, что Екатерина никогда бы не покончила с собой без веской причины. Они кривили лица, чувствуя полную уверенность в своей правоте относительно бедной, невинной девушки. Какие же это были холодные, очерствевшие души, что находили удовольствие в трагической смерти молодой девушки?

Естественно, я тоже стал их новой мишенью. Люди говорили, что я виноват в самоубийстве Екатерины.

Мать была крайне обеспокоена, когда в совхоз приехали военные, чтобы провести расследование по поводу её смерти.

– Я предупреждала тебя, сынок, – плакала мать, её сухие, громкие рыдания сжимали горло. – Я говорила, что отношения с этой девушкой приведут к беде. Я была права. Теперь тебя арестуют.

Но этого не случилось. Следователи признали самоубийство Екатерины её осознанным решением и больше не задавали мне вопросов по этому поводу. В тот момент, когда Екатерину объявили психически нестабильной, я оказался вне опасности. Шевченко также избежал дальнейшего допроса.

***

Бледно-голубое майское небо ярко освещало улицу, вымощенную круглыми серыми камнями, а тёплый ветер нежно покачивал цветы на похоронных венках. Открытый гроб стоял перед бараком, где покоилось тело Екатерины. Я подошёл совсем близко, чтобы в последний раз взглянуть на неё.

При виде её моё сердце болезненно сжалось. Такую, какой я увидел её в тот момент, я её не запомнил. Безжизненное, застывшее лицо с пулевым отверстием в нижней части подбородка и разрушенной верхней частью черепа. Её чёрные волосы были уложены в аккуратную причёску, губы синие, ледяные. Это был жуткий вид.

Кто-то мягко похлопал меня по плечу. Это был заботливый жест человека, искавшего утешения у других. Я поднял взгляд и увидел рядом с собой отца Екатерины.

– Уходи, сынок, – твёрдо сказал он. – Уходи и не смотри.

Похороны прошли в тишине, без священника, без душераздирающих речей и молитв, без горестного пения. Задумчивые лица собравшихся на похоронах вызывали у меня ужасные чувства, а тяжёлые мысли лишали меня дара речи. Мне хотелось сказать так много, но это было невозможно.

Я шёл, опустив голову. Казалось, что хоронили не только Екатерину, но и что-то другое, что-то привычное, мне очень близкое, что-то, в чём я нуждался и что было частью меня самого.

Я шёл и не осмеливался оглянуться. Часть меня была похоронена в тот день вместе с Екатериной.

Глава 11

Зима 1939 года

После смерти Екатерины мне потребовалось время, чтобы прийти в себя. Курсы трактористов стали моей единственной опорой, помогавшей мне смотреть в будущее. Обучение мне нравилось, и я старательно посвящал себя учёбе.

Со временем злые языки перестали обсуждать Екатерину. Однажды просто сказали, что была девочка, которая покончила с собой. Позже её и вовсе забыли. Семья Екатерины навсегда покинула совхоз.

Что касается меня, я никогда не смог забыть эту девушку, свою первую любовь. До сих пор она живёт в моей памяти.

Моя жизнь постепенно вернулась в привычное русло. Мать вышла замуж, у меня появился отчим и шесть сводных сестёр, которых он привёл в наш дом. Мы жили мирно и ладили друг с другом. Это были тихие, спокойные недели и месяцы.

Я полностью посвятил себя учёбе. Мать перестала читать мне нотации и, казалось, гордилась мной. Господин Хорст, мой учитель истории из школы, часто приходил на занятия по трактористскому делу. Он уговаривал меня вернуться в школу, но я оставался непреклонен. Возвращение в школу, особенно после происшествия с Екатериной, было для меня немыслимым.

Тем временем наступила зима. Бросать курить я не собирался и не хотел. Даже после заключения врача о моём заболевании лёгких я не видел в этом необходимости. Зачем? Я чувствовал себя вполне здоровым, только иногда покашливал.

Во время перерыва я сидел на улице на скамейке, достал табак и обрывки газеты из кармана и начал скручивать сигарету. Господин Хорст молча присоединился ко мне. Мы сидели некоторое время в тишине, пока я набивал сигарету табаком. Он внимательно наблюдал за мной.

– Дай и мне одну, – попросил он.

Я молча протянул ему самокрутку. Он так же молча взял её. Честно говоря, это меня немного озадачило, ведь господин Хорст никогда не курил. Напротив, он всегда строго осуждал курильщиков.

Краем глаза я следил, как он поднёс сигарету к губам, зажёг её спичкой, которую я ему тоже дал, и сделал глубокую затяжку. Он сразу же начал ужасно кашлять и плеваться.

– Всегда хотел попробовать, каково это, и теперь понимаю, что это отвратительно, – сказал он, закашливаясь.

Я слабо улыбнулся, находя его неудачную попытку курить забавной.

– Как тебе это может нравиться? – возмутился господин Хорст. – От леденца больше толку: он сладкий и вкусный. С этими словами он бросил сигарету в снег и положил в рот леденец. – Так уже гораздо лучше.

Он сосал леденец и время от времени наблюдал за мной, пока я затягивался сигаретой. При выдохе дым струился из моих ноздрей. Господин Хорст усмехнулся.

– Возвращайся, – попросил он. – Брось эти курсы, закончи школу. У тебя будут лучшие перспективы.

Я снова затянулся и выпустил дым из ноздрей.

– Ты меня слышал? – повторил господин Хорст, не дождавшись ответа. – Возвращайся в школу.

Я смотрел вдаль, где не видел ничего, кроме огромных масс снега, затем покачал головой.

– Я никогда не вернусь.

– Но, Ваня, – протестовал мой бывший учитель истории. – Подумай хорошенько. Аттестат важен.

– Я уже всё обдумал, – резко ответил я. – А теперь мне нужно возвращаться на занятия.

Весной я с отличием сдал экзамен на тракториста, но водительское удостоверение сразу не получил. Мне пришлось ждать год, пока не исполнится шестнадцать. Таковы были правила.

Тем временем я работал помощником на поле. Пока мой коллега управлял дизельным трактором С65, я шёл за ним и поправлял бороны, если они застревали в земле. Работа была нелёгкой, но лучше, чем ничего.

Когда в феврале 1941 года мне наконец исполнилось шестнадцать, я получил долгожданное водительское удостоверение и стал работать трактористом на поле. Мне выдали колёсный трактор со шпорами и двумя деревянными прицепами, на котором я перевозил зерно от комбайнов в ток для дальнейшей переработки.

Через несколько месяцев события приняли ужасный оборот. В совхоз прибыли беженцы, в основном евреи. Они рассказывали о страшных вещах, вселявших в нас ужас. Мы предчувствовали, что надвигается что-то недоброе.

Летом 1941 года до совхоза дошла ужасная весть: Третий рейх напал на Советский Союз, и началась война. В том же месяце военные окружили деревню. Они собрали всех в общественном здании и объявили указ Верховного Совета о депортации всех немецких поселенцев.

– У вас есть время до завтра 10:00 утра, чтобы собрать свои вещи и явиться на вокзал. Разрешается взять только легко транспортируемое имущество: никакой мебели, никакого скота и не более пятидесяти килограммов груза. Возьмите немного воды, одежды и еды, – объявил офицер встревоженной толпе.

Больше никаких объяснений не последовало.

Эта новость поразила нас всех. В одно мгновение мы были вынуждены оставить всё и сесть в поезд, который увезёт нас в неизвестное, далёкое место.

День, когда мы сели в поезд, стал последним днём моего детства. Мы были вынуждены оставить многое, особенно скот: коров, телят, свиней. Лишь немногие взяли с собой гусей, кур и уток, потому что их было легче транспортировать.

На вокзале нас ждал огромный поезд, состоявший минимум из восьмидесяти товарных вагонов, прицепленных к нескольким локомотивам. Повсюду стояли вооружённые военные и следили за происходящим. Они строгим тоном указывали испуганным людям, куда идти, запихивали их в переполненные вагоны, кричали и толкали их прикладами. Зрелище напоминало перегон скота, а не перемещение людей. В их глазах читались презрение и ненависть.

Мой отчим, работавший комбайнёром, незадолго до этого пережил серьёзный несчастный случай. Из-за поднявшейся пыли на полях радиатор машины, на которой он работал, забился. Он сам открыл люк, чтобы проверить степень засорения и, возможно, долить воды, когда на него хлынула едкая жидкость, обжигая грудь.

Его травма не стала причиной для отсрочки высылки. Единственное, чего мы добились, это того, что нас отправили последними, в то время как остальные поселенцы уехали раньше. Их путь привёл их в другое место, чем нашу семью. Мы были разлучены с теми, кого любили и кто был нам дорог. Мой дед, дядя Фёдор с семьёй, мои тёти Анна и Мари-Лизбет – все они были отправлены в Сибирь, тогда как мы с семьёй оказались в пустынных степях Казахстана.

Раненого отчима разместили в санитарном вагоне. Моя мать, шесть сводных сестёр и я находились в обычном вагоне, переполненном чужими, грязными людьми. Десять-пятнадцать семей в одном вагоне, втиснутых в тесное пространство, и один военный, наблюдающий за пассажирами в каждом вагоне.

Люди в поезде ехали уже много дней и, как и я, не знали, куда нас везут. Их тусклые лица были искажены страхом. Большинство из них говорили на нашем языке. Немцы. Все они, как и мы, были изгнанниками.

Во время погрузки в поезд женщины причитали и ужасно плакали. Непосредственно перед отправлением плакали не только они, но и дети, и старики, прощавшиеся со своим домом и родиной. Даже взрослые мужчины, прошедшие через многое, не могли сдержать слёз. Моё сердце также разрывалось от всех этих раданий и слёз – моих собственных и окружающих меня людей.

В вагоне стоял ужасный запах пота, дыма и других неопределённых запахов, вероятно, от ранее перевозимых животных. Люди сидели, спали и ели на полу, на котором было разбросано немного сена для удобства. На сене местами ещё оставался навоз от предыдущих животных.

Вместе с нами ехали только три семьи из совхоза: наш бухгалтер, господин Глеб, и однорукий бухгалтер, господин Хайман, с их семьями. Они выплачивали зарплаты рабочим, прежде чем вместе с нами отправиться в последнем эшелоне.

Мучительное путешествие продолжалось четыре недели в душном вагоне, где все окна были закрыты, и не проникал ни один луч света. Поезд часто останавливался, чтобы дать пассажирам возможность попить воды и немного поесть. В конце эшелона везли огромную цистерну, из которой нас снабжали питьевой водой. Во время коротких остановок люди разводили костры в поле и готовили себе горячую еду.

Сопровождающие нас милиционеры имели при себе свистки. Как только раздавались два последовательных свистка и команда «По вагонам!», мы оставляли все дела и бежали обратно.

На железнодорожных станциях в переполненные вагоны запихивали ещё больше людей. Никто из нас не знал, почему нас увозят и куда.

После многих изнурительных дней и ночей в пути поезд наконец остановился на конечной станции. Офицер с красными погонами громко объявил, что всем необходимо выйти. Люди, измотанные и усталые, медленно выходили из вагонов.

Нас высадили в низине посреди пустынного ничто и оставили одних. На плоской, песчаной степи, на берегу реки Тобол. Ни кустов, ни деревьев – только бескрайние просторы.

Такие голые пейзажи были нам незнакомы в родных местах на Волге. Люди становились беспокойными, женщины начинали причитать, что это конец света. Всё выглядело угнетающе.

Глава 12

Лето 1941 года, Казахстан

Так я добрался до своего нового дома – города под названием Кустанай. Один писатель в девятнадцатом веке называл его крестьянским раем – новым, свободным городом, а американский путешественник, посетивший город в двадцатых годах, в своём дневнике назвал его вторым Чикаго. Я сомневался в этом, хотя никогда не был в Чикаго, чтобы сравнить.

Кустанай принимал обедневшие крестьянские семьи. Русские, казахи, немцы, украинцы … Многие переезжали сюда в конце девятнадцатого века и в тридцатые годы в надежде на лучшую жизнь, а также те, кого принудительно депортировали в степные районы перед началом войны. Моя семья и я принадлежали к последним.

Местные деревянные здания напоминали о полугражданской жизни. В воздухе витала пыль, и повсюду, насколько хватало глаз, простирался песок.

В городе располагались многочисленные торговые точки с мясом и хлебом. Город напоминал огромную ярмарку, где можно приобрести всё, что душе угодно.

Продукты организовали специально для нас, новоприбывших, но часто местные жители Кустаная приходили и наполняли свои мешки огромным количеством хлеба. Вскоре это заметили и запретили. Позже каждому человеку выдавали не более двух буханок хлеба.

Нас привезли в совхоз Перцовка Кустанайского района, специализирующийся на свиноводстве. Мою семью направили в этот совхоз, так как мой отчим мог работать комбайнёром, а я – трактористом. Мои шесть сводных сестёр должны были работать свинарками.

Командир Гаранин лично приехал из совхоза, чтобы забрать нас. Он вёз нас на телеге, запряжённой быками, прямо через город.

Широкие улицы пересекались под прямым углом, словно их чертили линейкой. Город состоял из множества таких улиц, застроенных земляными хижинами, домиками и домами, частично из дерева, частично из камня, с четырьмя или пятью окнами. В небрежно построенных зданиях находились трактиры, кабаки и публичные дома.

Гаранин рассказывал нам по дороге о местной земле.

– Земля плодородная, если бы только летом шли дожди, – объяснял он.

Неделями песчаные бури проносились по открытой степи, затмевая солнце пылью. А зимой здесь царили лютые морозы.

За пределами города открылось невероятное зрелище. Пограничные районы Кустаная, заселённые крестьянами, ремесленниками, рабочими и бедняками, выделялись хаотичной застройкой и беспорядком. Улицы и дороги были грязными и почти непроходимыми, без твёрдого покрытия. Быки с трудом тянули телегу через многочисленные ямы и грязь.

В Перцовке мы начали новую жизнь. Нас разместили в палатках, которые защищали только от солнца, и дали три дня на обустройство. На четвёртый день состоялось собрание у шатра коменданта.

Гаранин объявил:

– Забудьте о возвращении на родину! – и предупредил, что здешние зимы очень суровы: морозы до -40 и -50 градусов, ужасные метели, каких мы не знали на Волге.

С этого дня каждый работник должен был раз в неделю отмечаться у коменданта. Работать обязаны были все, кроме кормящих матерей. Также было приказано строить жильё: школу, санитарный дом и сараи для скота. Люди были в замешательстве: как и из какого материала это делать?

За лето мы выкопали землянки, чтобы иметь крышу над головой. Глиняные кирпичи мы формовали вручную и сушили на солнце. В жирную глину добавляли песок и солому. В каждой из этих землянок размещались две-три семьи, до двадцати человек в ограниченном пространстве. Чтобы готовить пищу, мы выкапывали яму в земле, клали туда солому и таким образом устраивали печь.

В первые месяцы многие, особенно дети, умирали от голода и болезней, преследовавших нас. Родственников хоронили в степи, без креста на могиле. Не было ничего, из чего можно было бы сделать крест.

Так начиналась наша жизнь в изгнании. С ужасом и страхом мы ждали наступающей зимы.

***

Поздняя осень 1941 года

После сбора урожая, когда начались первые морозы, всех высланных немцев из деревень района отправили в совхоз Первокустанай, находящийся в восьмидесяти километрах, без тракторов, комбайнов и других необходимых для уборки урожая машин. Нам предстояло собирать зерно вручную.

Работа была чрезвычайно тяжёлой, так как зерно уже было покрыто толстым слоем снега. Мы собирали его в стога и несли к комбайнам.

В этом совхозе у нас не было собственного жилья, и каждый спал там, где приходилось, чаще всего в частных домах и хижинах местных жителей. Они не хотели нас видеть рядом с собой. Никто не желал держать врага у себя в доме.

Свою ненависть и неприязнь к нашему народу они не скрывали. Они ясно давали понять, где наше место. Нас обвиняли во всех бедах и ставили на одну ступень с Гитлером. Людей трудно было за это винить – пропаганда виновата в том, что о нас так думали.

Ситуация стремительно ухудшалась. Еды не хватало, и мы едва не умирали от голода. Всё стало так же ужасно, как в мрачном 1932 году.

Для нас оставался только один выход: бежать любой ценой. Рано утром, пока совхоз ещё спал, мы покинули поселение и направились к железнодорожной станции. Там мы сели на поезд и поехали в Кустанай, чтобы оттуда пешком вернуться домой.

Через неделю вышло постановление Политбюро ЦК КПСС о принудительной мобилизации высланных поволжских немцев в трудовую армию. Нас называли трудмобилизованными немцами или строительными солдатами.

Мужчин немецкого происхождения не отправляли на фронт – их полностью мобилизовали в трудовую армию, подчинявшуюся НКВД. С этого момента начался новый и мрачный период в жизни тысяч граждан немецкого происхождения.

Военный призыв писателей и военных корреспондентов Ильи Эренбурга и Константина Симонова «Убей немца!» из-за невежества и слепой ожесточённости был направлен напрямую против советских немцев. Я прочитал статью в газете, и у меня волосы встали дыбом. Жестокая риторика статьи потрясла меня, и я содрогнулся при мысли о будущем.

Люди рассказывали, что условия в трудовых армиях были значительно хуже, чем в лагерях для заключённых. Это было своеобразной войной против советских немцев с целью их полного уничтожения.

Мой отчим и я тоже подлежали призыву, хотя мне только что исполнилось семнадцать. Призывали всех мужчин немецкого происхождения в возрасте от семнадцати до пятидесяти лет. Позже началась массовая мобилизация российских немцев, включая женщин в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет. От призыва освобождались только беременные женщины и матери детей младше трёх лет. Все остальные были вынуждены покинуть своих детей, хотя в таких семьях обычно отец уже давно был в армии. Оставленные дети оставались в ужасной нищете и часто погибали.

В середине февраля 1942 года мой отчим и я получили приказ явиться в городской военкомат. Эта новость особенно тяжело поразила мать. Когда единственные мужчины, кормильцы семьи, ушли, она осталась одна с шестью маленькими девочками. Самой младшей было всего два года.

Городской военкомат был переполнен мужчинами, ожидающими своей отправки уже несколько недель. Их удерживали, приказывали ждать и утешали обещаниями, что вскоре приедут поезда и заберут их.

Вместе с нами в военкомат был вызван однорукий бухгалтер, господин Хайман, с которым нас выслали из Спартака на Волге. Этот случай я запомнил очень хорошо, так как он сильно потряс меня.

Мы стояли в очереди, когда нам приказали сдать все личные документы в призывное бюро. Хайман стоял передо мной. У него был белый билет, свидетельствующий о его инвалидности. В обычных обстоятельствах его никогда бы не призвали в армию с этим документом. Он был уверен, что его призыв – это недоразумение, которое вскоре разрешится, и его отправят домой.

Низкорослый лейтенант приказал ему подойти.

– Сдайте ваш военный билет и паспорт, – распорядился он.

– Вот мой военный билет, – сказал Хайман, протягивая документ. – У меня белый билет. Я не годен к службе.

– Положите всё сюда.

Хайман недоверчиво смотрел на него. Он надеялся, что лейтенант отправит его назад из-за инвалидности, но этого не произошло.

– Посмотрите, у меня только одна рука, – возмущённо сказал бухгалтер. – Что я буду делать в армии?

– То же, что делаешь сейчас в совхозе, – отрезал лейтенант. – Положите документы.

Это было его последнее слово. Хаймана призвали в армию как полностью годного солдата.

Затем подошла моя очередь. Я передал свои документы лейтенанту, но спрятал свидетельство о рождении. Не знаю, что меня на это толкнуло. Я ни в коем случае не хотел его сдавать, потому что оно было для меня особенно важным. Оно было составлено на немецком языке и свидетельствовало о моём немецком происхождении. Возможно, оно мне ещё пригодится.

Спустя две недели прибыл поезд, чтобы нас забрать. Более двух недель мы провели в тесных, переполненных телячьих вагонах. В середине марта наш путь завершился в Туринске, сибирском городе.

Здесь царил невероятный холод, ставший для нас смертельной угрозой. Местные немцы, призванные вместе с нами в трудовую армию, имели тёплую одежду из звериных шкур и сани, нагруженные огромными мешками с едой. Мой отчим и я не имели ничего, что могли бы взять с собой. Когда мы уходили, мы оставили большинство наших вещей матери и моим шести сводным сёстрам. Взяли с собой только по литру творога и немного хлеба – всё, что мать смогла нам дать.

Я также взял свои инструменты для ремонта тракторов – настоящий раритет, так как они были из прямой заводской поставки, что было крайне редким. Я обменял их у старика из соседнего совхоза на миску творога.

В Туринске нас привезли в тюремный лагерь. Холодные, мрачные серые стены и огромная колючая проволока внушали нам ужас. Это было страшное место, и мы не знали, что с нами собираются делать. Мы лишь следовали приказам офицеров.

Тюремная зона, где нас разместили, представляла собой огромный зал, заставленный двухъярусными койками, на которых заключённые спали, тесно прижавшись друг к другу. В это ограниченное пространство загнали более четырёхсот человек. Заключённых, которые раньше содержались здесь, отправили на фронт, чтобы освободить для нас место.

Здесь было так темно, как в подземной казарме. Через крошечные окна под потолком едва проникал свет.

Нам выдавали скромный паёк – маленький кусочек хлеба, чёрного как смоль. Он сильно пах керосином и на вкус был таким же отвратительным, как и на запах. Я откусил немного и тут же выплюнул. Абсолютно несъедобно.

Тем не менее, я не выбросил хлеб, a положил его высоко на подоконник, полагая, что там его никто не найдёт.

Когда офицеры закричали приказ ложиться спать, все койки уже были заняты. Я потратил слишком много времени на поиски укромного места для хлеба и не успел занять место для сна. Поэтому я лёг прямо на холодный пол.

Было ужасно холодно, и я дрожал всем телом. В ту ночь мне не удалось найти покоя. Со всех сторон доносились странные звуки, наполняя меня глубоким страхом и тревогой. Голод тоже не давал мне покоя. Казалось, эта ночь была самой долгой в моей жизни.

Рано утром меня разбудил громкий, резкий голос офицера. Как ни странно, но мне всё же удалось задремать на несколько минут.

Очнувшись, я снова почувствовал острый голод. Мне нужно было что-то съесть, и я вспомнил о кусочке хлеба, спрятанном на подоконнике. Но когда протянул руку за хлебом, с огорчением обнаружил, что подоконник пуст – хлеб исчез.

Меня охватила невыразимая ярость, и я ничего не мог с этим поделать. Надо было сразу съесть этот хлеб, даже несмотря на его отвратительный вкус.

Я остался голодным. Только вечером нам снова раздали хлеб – по одной буханке на четверых и по одной селёдке, без воды. Мужчины мучились от жажды, которая ещё больше усиливалась из-за солёной рыбы в рационе.

Мы провели здесь всего несколько дней, пока не пришёл приказ отправляться дальше в Краснотуринск. Через ледяные снежные заносы нас гнали пешком сто восемьдесят километров. Это было испытание, не поддающееся описанию, через которое мужчины должны были пройти. Многие заболели, и многие так и не достигли конечного пункта. Холод и голод стали нашими беспощадными врагами, против которых мы были вынуждены бороться любой ценой.

Когда мы проходили мимо первых поселений, мужчины отчаянно пытались раздобыть съестное. Они обменивали все свои вещи на хлеб. На мне была рубашка, красиво вышитая украинскими узорами, и анорак. Я не хотел расставаться с анораком, боясь замёрзнуть, но рубашку снял и отнёс в поселение. Нашёлся желающий её купить. Я обменял рубашку на несколько печёных картофелин и немного жареного гороха. Для меня и моего отчима это был настоящий праздник.

Вскоре командиры запретили нам заходить в поселения и торговать с местными жителями. В общем, представителям других национальностей было запрещено общаться с немцами вне рамок необходимых рабочих контактов. Каждый, кто нарушал приказ, наказывался без пощады. Местные жители избегали нас и обходили стороной, считая нас врагами.

Вооружённые офицеры НКВД с собаками окружали батальоны и следили, чтобы никто не выходил за рамки установленного порядка. Белорус, подполковник, шёл впереди колонны, а другие подгоняли нас сзади и по бокам.

Был отдан приказ: любой, кто сделает шаг влево или вправо, будет считаться дезертиром. Стреляли без предупреждения.

Мы больше не останавливались в деревнях, а делали привалы только после их прохождения. В качестве провизии нам выдавали сухой паёк, который никогда не насыщал. Пить нам не давали, и жажда была сильнее голода. По дороге мы ели холодный снег.

Во время привалов мы разжигали костёр и пытались немного согреться у него, но при таком лютом морозе это мало помогало. Мы уже несколько дней шли без сна, промёрзшие до костей, голодные и жаждущие. Холод настолько сковал мои ноги, что я почти перестал их чувствовать. Все мужчины были изнурены и озлоблены.

У следующего крупного поселения мужчины выразили протест против командира нашего подразделения. Они окружили его, связали и удерживали.

– Мы не сделаем ни шага дальше, – кричали мужчины. – Делайте что хотите. Расстреляйте нас всех, мы не сдвинемся с места. Мы люди, а не животные. Обеспечьте нас жильём.

Требование было выдвинуто.

Невероятно, но это действительно подействовало. Подполковник обратился к председателю поселения, переговорил с ним и добился, чтобы нам предоставили жильё.

Большинство разместили в клубе. Меня поселили в конторе колхоза. Здесь не было ни кроватей, ни других мест для сна. И снова я получил самое худшее место – на полу прямо перед дверью.

Через некоторое время я начал понемногу согреваться. Внезапно я почувствовал острую боль в пальце ноги и попытался стянуть валенок. Но он намертво примерз. Чем больше я тянул, тем сильнее становилась боль. Хотелось выть от этой невыносимой муки.

С усилием я сорвал валенок с ноги, и боль тут же пронзила меня так сильно, что слезы навернулись на глаза. Палец на правой ноге почернел и посинел. Он невыносимо жег, как огонь. В ту ночь я почти не мог сомкнуть глаз от страданий.

Во время утреннего построения, когда подполковник отдал приказ о выдвижении, я набрался смелости и обратился к нему.

– Господин подполковник, из-за травмы я не могу продолжать путь.

– В чем твоя проблема?

Я описал ему свою ситуацию. Он взглянул на меня сквозь полуприкрытые веки и сказал:

– Хорошо, кто не может идти дальше, остается здесь. Остальные, шаг вперед из строя!

Около шестидесяти человек остались. Незадолго до того, как остальной отряд двинулся вперед, подполковник предупредил нас:

– Если медицинская комиссия осмотрит вас и выяснится, что вы солгали, всех объявят дезертирами и расстреляют. Таков действующий закон.

Мы остались, не зная, что нас ждет.

Позже прибыли три автомобиля. Их вместимость, конечно, не была достаточной для всех шестидесяти человек. Нам приказали сдать все наши вещи в местные склады и оставить несколько человек для охраны.

– Они будут присматривать за вещами. Вы же доверяете своим людям, верно? – сказал один из командиров. – Позже приедет трактор, заберет всё и доставит в ваш лагерь.

Мы оставили пятерых человек. Остальные забрались в открытые деревянные кабины машин и были отправлены в путь.

Нас привезли в шестидесятый лагерь, командиром которого был подполковник Густав. Он был ещё совсем молод, ненамного старше меня, и я удивлялся, почему именно он командует нашим подразделением. Такой динамичный, энергичный молодой человек должен был бы находиться на фронте.

Трудовой лагерь представлял собой тесный, тёмный барак и одновременно офицерский штаб посреди леса, в необитаемой, дикой местности тайги. Серые стены барака были покрыты инеем, с потолка свисали сосульки. Здесь не было ни печки, ни какого-либо другого отопления.

Ночью, когда помещение было переполнено людьми и почти не оставалось свободного места, лёд таял. Вода капала с потолка, и утром мы просыпались в одной большой луже.

Офицеры выдали нам топоры, пилы и другие инструменты, приказав валить деревья в лесу. Древесина была необходима в первую очередь для постройки жилья, где мог разместиться наш отряд.

Работа была тяжёлой: рубить деревья при температуре около минус сорока градусов. Мы рубили ветки и разводили костры, чтобы согреться в этом ледяном холоде. Время на отдых нам не давали. Как только командир колонны замечал сидящего у костра в пальто, он приказывал заключить его под арест на пять дней без воды и пищи.

Они ходили вокруг нас с оружием и пристально наблюдали за каждым. В таком режиме боялись даже чихнуть не в ту сторону, не говоря уже о том, чтобы отвлечься от работы.

– Кто так работает? – кричал командир колонны. – Немедленно сними пальто. Работать нужно без пальто.

Предупреждали только один раз, за второе нарушение следовало наказание.

Мы готовили древесину для строительства жилья, таскали мох из ближайшего болота и возводили хижины. Строили наспех, без фундаментов: бревна клали прямо на снег, заделывали свободные пространства мхом – и хижина готова. Главное, чтобы появилась крыша над головой.

За сутки возвели два барака. Нас было много, и работа кипела. Внутри хижин мы соорудили трёхъярусные нары для сна. Затем командиры приказали возвести высокий забор вокруг. Так возник трудовой лагерь, который мы сами для себя и построили.

Позже прибыли тракторы, привезли оставшихся наших людей и вещи. Они также доставили бочки с керосином и песок. Мы смастерили из них печи и отапливали свои убогие постройки.

Нам выдавали скромный паёк: двести граммов замороженных ягод клюквы и четверть буханки хлеба. Этого едва хватало, чтобы выжить.

Из-за обмороженного пальца на ноге я не мог участвовать в лесозаготовках. Едва держась на ногах, я остро нуждался в медицинской помощи. Боль была невыносимой. Я был не единственным: многие мужчины тоже не могли работать – слишком слабые, больные, изнурённые. Мы оставались в бараках, не имея сил для тяжёлого труда.

Позже командир колонны вызвал в лагерь мастера-ремесленника, чтобы он научил нас, больных, плести лапти. Мы прошли ускоренный курс обучения. Через три дня каждый из нас должен был выполнять дневную норму – двe пары обуви в день. Кто не справлялся с нормой, лишался пайка и ложился спать голодным, чтобы на следующий день из последних сил выполнить норму.

Глава 13

Весна 1942 года, сибирь

Когда первый снег начал таять, большинство мужчин из нашего отряда отправили в другой лагерь. Вместе с ними ушёл и мой отчим. Здесь наши пути разошлись.

Мой друг Альберт, я и ещё несколько молодых парней моего возраста остались в трудовом лагере и продолжили работу по изготовлению лаптей. Вскоре вышел приказ перевести наш отряд в трудовой лагерь Карабашка на реке Талда.

В этом трудовом лагере командиры строго придерживались правительственных постановлений. Охрана сурово контролировала каждого из нас и проводила регулярные обыски личных вещей, когда мы были на работе.

Это были мои самые страшные годы, когда в 1942 году национал-социалисты с их могучим вермахтом вторглись в Советский Союз. Офицеры оказывали на нас постоянное давление. Каждое утро, перед тем как отправиться в лес на вырубку, невысокий подполковник Марков, еврей, объявлял:

– Кто не выполнит установленную норму, будет расстрелян в соответствии с действующими законами армии. Кто дезертирует, также подлежит расстрелу.

После четырнадцати часов тяжёлого труда мы, голодные и смертельно усталые, тащились к своим кроватям, ели сухой кусочек чёрного хлеба и, не утолив голода, беспокойно засыпали. Мой друг Альберт спал на нарах подо мной, а днём мы работали вместе в одной бригаде. В тот вечер, когда мы вернулись с работы в барак, наши кровати были перевёрнуты. Постельное бельё валялось на полу. Нам стало ясно, что пока мы были в лесу, здесь проходил обыск.

Я сразу вспомнил о своём свидетельстве о рождении и начал искать его. Я перевернул матрас, где первоначально спрятал документ. Матрас был разорван, и вся солома, которой он был наполнен, валялась на полу.

– Что ты ищешь? – спросил меня Альберт.

– Свидетельство о рождении, – ответил я, дрожа. – Не могу его найти. Я уверен, что спрятал его в матрасе.

– Можешь прекратить поиски, – сказал Альберт. – Если оно у тебя было, его конфисковали.

Он был прав, я мог прекратить поиски. Понурый и бесконечно усталый, я сел на нары и смотрел на разорванное постельное бельё.

Альберт сел рядом и тихо прошептал:

– Давай сбежим?

Я испуганно посмотрел на него. Мне бы никогда не пришло в голову даже думать об этом, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух. Я был в ужасе от мысли, что нас могут услышать, предать и расстрелять. Я попытался его отговорить:

– Куда ты собираешься бежать? Если тебя поймают, тебя тут же расстреляют. Стоит ли это того?

Альберт посмотрел мне в глаза, его взгляд был твёрдым и решительным:

– Да, это того стоит. Если мы останемся здесь, мы всё равно умрём, так или иначе. Ты до сих пор этого не понял, Йоханн? Быть расстрелянным – это куда менее мучительная смерть, чем медленно погибать от тяжёлой работы и голода.

Его смелость поражала меня, и я не знал, что ответить. Я был охвачен страхом перед побегом. В те времена быть дезертиром было хуже, чем быть немцем.

– Как хочешь, – сказал Альберт, поняв, что я не поддерживаю его план. – Тогда я побегу один.

– Не делай этого, Альберт.

Он покачал головой, и я понял, что его решение окончательное.

– Прошу тебя лишь об одном одолжении, мой друг, – сказал он. – Не выдавай меня сразу после того, как я сбегу.

– Как я это сделаю? Ты же знаешь, что они первым делом будут подозревать и допрашивать меня. И если я не скажу им того, что они хотят услышать, меня обвинят в помощи дезертиру и расстреляют. Ты хочешь поставить меня в такую ситуацию?

– Нет, конечно нет. Но я умоляю тебя, не говори им ничего. Просто утверждай, что ничего не знал о моих планах.

– Альберт, это не сработает.

– Сработает, поверь мне. Ты должен завтра просто пойти на работу, не вызывая подозрений. Держись подальше от меня, и если тебя будут допрашивать, утверждай, что ничего не знаешь.

Мне было непонятно, как Альберт собирается осуществить свой побег, ведь во время похода в лес рабочую группу всегда охраняли военные. Один шёл впереди, двое замыкали колонну, а ещё двое двигались по бокам. Один из них всегда держал на поводке собаку, и все, естественно, были вооружены автоматами. Незаметно ускользнуть казалось невозможным.

***

Когда на следующий день рабочая группа вышла из лагеря, Альберт выскользнул из строя и спрятался за деревом. Никто, кроме меня, этого не заметил, потому что я следил за ним. Альберт притворился, что собирается облегчиться, опуская штаны. Собаки и военный конвой прошли мимо, не заметив его.

Альберт взял с собой пилу и два топора, которые он собирался продать в ближайшем поселении, чтобы добыть деньги. Я безумно волновался за него. Моё сердце колотилось как бешеное.

Спустя несколько часов, когда я решил, что у Альберта было достаточно времени, чтобы скрыться, я обратился к бригадиру. Он был немцем по происхождению, одним из нас.

– Ты видел Альберта? Где он?

Он пожал плечами.

– Нет, я его не видел.

– Я курил с ребятами, а когда вернулся, Альберта не было. Я уже некоторое время ищу его и не могу найти. Будто в воздухе растворился.

Я солгал, и это был важный ход – первым обратить внимание офицеров на отсутствие Альберта. Они должны были поверить, что я не причастен к его исчезновению.

Бригадир воспринял моё заявление серьёзно и лично обыскал всю округу в поисках Альберта. Не найдя его, он сообщил начальнику отряда о пропаже строительного солдата.

– Совершенно невозможно, – заключил начальник и поднял тревогу. Они проверили охранный периметр и быстро выяснили, что за пределами лагеря нет следов. Никто не пересек границу.

Прогремел выстрел в небо. Вскоре подъехали сани, и из них вышел командир ГУЛАГа в сопровождении ещё одного военного.

Начальник отряда доложил им о случившемся.

– С кем работал дезертир?

– С ним, – начальник показал пальцем на меня.

Командир подошёл ко мне вплотную. Второй военный последовал за ним.

– Говори, где он!

Я знал, что мне придётся показать дорогу, если я раскрою, где Альберт покинул отряд. И на такую пытку я не мог и не хотел пойти. Я был слишком слаб, чтобы пройти столь долгий путь пешком. Физически я бы не выдержал. Нет, я решил, что бы ни случилось, я никому ничего не скажу.

– Я не знаю, – твёрдо ответил я.

Командир не ответил, он схватил меня за шиворот и втолкнул в сани. Я был худым и маленьким, таким лёгким, как перышко, ему не составило никакого труда поднять меня.

Второй офицер погнал лошадей, и сани тронулись. Мы отъехали примерно на двести метров от леса, когда лошади остановились у замёрзшего озера. Оба офицера вышли и потащили меня с собой.

Один из них схватил меня за шею и стал душить. Другой вытащил пистолет, приставил его к моему лбу и закричал:

– Немедленно рассказывай всё, что знаешь. Иначе мы тебя пристрелим.

Когда командир ослабил хватку, вынуждая меня говорить, я не смог ничего сказать, хватая ртом воздух.

– Говори немедленно!

– Я ничего не знаю! Я действительно ничего не знаю! – заикаясь от страха, умолял я. – Пожалуйста, не делайте мне ничего.

– Говори!

Я чувствовал холодный металл пистолета у себя на лбу. В этот момент я боялся за свою жизнь. Я попал в ужасную ситуацию, из которой, как мне казалось, я никогда не выберусь живым. Если бы они меня не убили сразу, то изувечили бы, объявили преступником и отправили в тюрьму до конца моих дней.

– Я ничего не знаю! – снова и снова повторял я, хрипя. – Делайте со мной что хотите, я всё равно ничего не знаю.

Командир не двигался с места, сверля меня своими тёмными, злыми глазами. Его хватка на моей шее усилилась, и я почувствовал, как начинаю задыхаться, как уходит воздух, как останавливается дыхание и подкатывает тошнота.

В этот момент, когда я был ближе к смерти, чем когда-либо в своей жизни, мучитель отпустил меня. Я не мог удержаться на ногах, упал на ледяной пол, закашлялся и начал жадно хватать воздух.

Они больше не задавали мне вопросов, а затащили обратно в сани, привезли в трудовой лагерь и передали охране ГУБ. Меня привели в холодный, убогий барак, состоящий из длинного коридора и множества одиночных камер. Обогревалась барак только в комнате привратника, где находилась охрана. Отдельные камеры не отапливались. Это место служило для наказания всех преступников, осмелившихся отклониться от военных предписаний.

Меня заставили снять всю одежду и запихнули в одну из этих камер. Воздух был ледяным, пропитанным посторонними запахами немытых человеческих тел и крови. В тот же миг я начал замерзать. Это был неописуемый холод, который приводил к обморожению, если находиться в нём более пятнадцати минут. Ужасная пытка, которую невозможно было выдержать.

– Кричи, – приказал командир. – Кричи, когда больше не сможешь терпеть. – Затем он запер решётку снаружи.

Опыт показал, что пока кричишь, никто не придёт на помощь. Но как только замолкаешь, приходил надзиратель и выводил тебя из камеры. Давали пять-десять минут, чтобы немного согреться, и затем всё начиналось сначала.

Я ходил по камере взад-вперёд, обхватывал себя руками, прыгал, танцевал, чтобы оставаться в движении и хоть немного согреться. Но это мало помогало. Ощущение холода было сильнее.

Я дрожал, зубы стучали, и казалось, что кровь в жилах замерзает. Меня охватывал удушающий страх, ноги подкашивались, слёзы навернулись на глаза. Я думал, что умру в этот момент. Смерть снова подкралась ко мне так близко, что я почти мог заглянуть ей в глаза.

Я начал кричать, но никто не пришёл. Всё, подумал я. Это был мой конец.

У меня больше не было сил двигаться, и я рухнул на холодный пол. Обморожение началось. Я перестал чувствовать руки и ноги, медленно теряя сознание. В этот момент заскрипел замок, и дверь камеры открылась.

Надзиратель поднял меня за руку с пола и вытолкнул в коридор. Он бросил мне пальто, которое я накинул на плечи, затем повёл меня в комнату при проходной. Здесь было тепло.

Я сел на скамейку и крепче закутался в пальто. Тело начало понемногу расслабляться. Глаза сами собой закрывались. Вдруг я почувствовал сильный удар в рёбра, вернувший меня в реальность.

– Ты что, здесь в отпуске? – услышал я над собой гневный голос.

Последовал ещё один толчок. С огромным трудом я поднялся и побрёл обратно в камеру. Несколько раз они проделывали со мной эту процедуру.

***

Вечером меня привели к командиру отряда.

– Где он? – начался допрос по новой.

Я оставался непоколебимым.

– Я не знаю.

– Прекрати лгать! – раздражённо выкрикнул он. – Вы работали вместе, ели вместе, проводили много времени вместе, спали рядом. Ты знаешь о нём всё, так ведь?

– Если бы я что-то знал, вы думаете, я бы позволил так себя изувечить?

– Понятия не имею!

Он продолжал пристально смотреть на меня.

– Твой друг был гораздо разговорчивее, чем ты, – произнёс он, выжидая мою реакцию. Я вздрогнул. Поймали ли они Альберта на самом деле, или это просто уловка, чтобы выведать у меня информацию?

– Мы его нашли, – продолжил он. – В Талде. Он прятался в товарном вагоне. Вы ведь не думали всерьёз, что он сможет ускользнуть от нас?

Я молчал, не зная, говорит ли он правду или пытается ввести меня в заблуждение.

– Твой друг всё признал, в том числе и то, что ты знал о его намерении. Вы всё обсудили вместе, составили план его побега. Ты – его сообщник!

– Я ничего не знаю, – твёрдо ответил я. – Даже если вы его нашли, это ничего не меняет. Я ничего не знаю.

Я понимал, что моя упорная защита Альберта и риск для собственной жизни были не самым умным решением. Но в тот момент я верил, что если скажу правду, меня в любом случае признают преступником. У меня не оставалось выбора, кроме как выбрать меньшее зло. И я молчал.

Глава 14

На следующие десять дней меня перевели в строго охраняемое отделение режима. Барак, в котором я оказался, представлял собой карцер внутри трудового лагеря. Он стоял отдельно от всех других построек и был окружён колючей проволокой. Здесь была своя столовая, предназначенная исключительно для заключённых карцера. Вход и выход строго запрещены. Если раньше ещё можно было бегать из одного барака в другой, чтобы навестить друзей или знакомых, то здесь это было совершенно невозможно. Общение с другими заключёнными вне зоны было невозможно.

Утром нас выводили на работу, вечером возвращали и запирали до следующего утра. Мы выходили только после того, как все остальные уже отправлялись на работу, и возвращались до их прихода. Так было обеспечено, чтобы заключённые строгого режима не контактировали с остальными рабочими.

В этом заключении многие мужчины теряли свои жизни. Невыносимая работа, пытки, постоянный голод и принуждение к выполнению дневной нормы истощали тело, делая его уязвимым для болезней и в конечном итоге приводя к мучительной смерти.

В столовой выстраивались длинные очереди. Голодные мужчины набрасывались на те скудные порции, которые им выдавали. Командир колонны всегда присутствовал при раздаче пищи и лично контролировал процесс.

– Порции слишком большие, – кричал он раз за разом. – Следи, чтобы не раздавать слишком много густой еды этим преступникам. Наши строительные солдаты должны есть больше.

То, что нам давали, было нельзя назвать супом. Это была пресная баланда из картофельной кожуры и других отходов, без соли и приправ, загущённая цельнозерновой мукой. Баланда отвратительно пахла и была ещё хуже на вкус.

– Все витамины находятся прямо под кожурой, – повторял командир.

Я с усилием засовывал эту кашу в рот и закрывал его руками. Я глотал и давился с каждым ложкой. После еды меня рвало, я вытирал рот рукавом и шёл работать в лес.

Мужчины вокруг нас умирали, как мухи. Они падали за едой или на работе и умирали прямо у нас на глазах. Это было ужасное зрелище, которое до сих пор преследует меня в моих снах.

Массовая гибель моих товарищей – горы обезображенных, истощённых, искривлённых трупов, тела которых состояли только из кожи и костей. Они были тощими, покрытыми красными, коричневыми и синими пятнами и обнажёнными, потому что нас заставляли раздевать их, чтобы использовать одежду для других. Их рты были широко раскрыты и искажены, как будто они кричали. Глаза оставались открытыми, создавая впечатление, что они не нашли покоя после смерти.

Меня спасал лишь маленький кусочек хлеба, который нам выдавали вечером. Я был маленьким, худеньким мальчиком и нуждался в меньшем количестве пищи, чем взрослые мужчины вокруг меня. Это, вероятно, и было причиной того, что я всё ещё оставался в живых.

Люди дошли до такой степени отчаяния, что больше не заботились о приличиях. Голод был сильнее всего. Речь шла только о собственном выживании, и каждый боролся за это до последнего вздоха.

Мужчины толпились у раздачи еды, отталкивая слабейших в сторону, чтобы получить свою порцию несъедобного супа. Они собирались возле барака и ждали, когда бригадир придёт с мешком хлеба, чтобы напасть на него и отнять хлеб. Они забирали его у своих же товарищей. Я никогда не участвовал в этих стычках, а терпеливо ждал следующей порции супа.

Дело доходило до того, что бригадир, сопровождаемый несколькими вооружёнными охранниками, нёс хлебные буханки в своё отделение, чтобы отразить нападения.

Люди были до крайности изголодавшимися. Им нужна была пища. Если бы у них была возможность проникнуть в склад, где хранился корм для лошадей, они бы ворвались туда и съели зерно.

Но в конюшне не было шансов. Там конюх ходил с палкой в руках и следил за тем, чтобы никто не украл корм. Но это мало кого останавливало. Мужчины снова и снова пытались туда пробраться, терпели побои, лишь бы ухватить горсть корма с пола.

Я провёл в этом трудовом лагере год – долгий, мучительный год.

***

В 1943 году настал день, когда в наше отделение назначили нового конвоира. Во время утренней переклички он внимательно осматривал каждого, морщась от недовольства.

– У этого разорванные штаны, – указал он. – А этот вообще босиком, даже лаптей нет! Они слишком слабы, слишком больны! Я не могу взять их на работу!

Пальцем он указал на упомянутых людей.

– Ты, ты и ты. Выйдите из строя.

Мужчины сделали шаг вперёд.

– Сегодня вы останетесь здесь. Я не возьму вас на работу.

Командиру отряда он доложил:

– В восьмом режиме двадцать пять человек. На работу годятся только десять. Остальных я не возьму.

– Что значит, не возьмёшь? – возмутился командир. – Ты будешь выполнять дневную норму вместо них?

– Я не могу взять этих людей. Одежду им дайте, обувь, тогда возьму.

К сожалению, этот конвоир не задержался в лагере надолго. Спустя несколько дней он исчез. Пришёл другой, и что случилось с его предшественником, осталось загадкой.

Однажды я получил письмо из дома. Когда мне вручили серый конверт, я испытал великую радость. Наконец-то весточка от моей матери! С трепетом в руках я вскрыл конверт, пробежал глазами строки и осознал, что письмо сообщало страшное.

Мать написала такие трогательные слова, что я не смог сдержаться. Я разрыдался. Она сообщала, что больна и лежит в больнице. Это её последнее письмо, и, вероятно, мы больше не увидимся в этой жизни. Я был потрясён и глубоко опечален. Письмо выпало из моих дрожащих рук. Смирившись с судьбой, я опустил взгляд. Я плакал, как маленький мальчик, так сильно это ранило мою душу.

Я тосковал по матери и по дому. Уже больше года я не бывал там. До этого письма я не знал, как обстоят дела у матери и жива ли она. Также мне было неизвестно, жив ли мой отчим.

Точно не помню, как это произошло, но наша вольнонаёмная мастерица, работавшая в трудовом лагере, сразу заметила, что со мной что-то не так. Она подошла ко мне и обняла. Я, плача, прижался к её груди.

– Что случилось, Ваня? – спросила она, покачивая меня в своих объятиях. Мария была доброй женщиной. Её глаза излучали невероятное тепло. Она всегда проявляла заботу и была готова выслушать каждого из нас. Внешность её была не примечательной: слишком длинный нос, тонкие, почти безжизненные волосы, заплетённые в тугую косичку. Ей было около сорока пяти лет, и она очень напоминала мне мою дорогую мать.

Я протянул ей письмо. Она посмотрела на бумагу, как будто та была заколдована, и не двигалась с места.

– Прочти, – прошептал я.

Она взяла письмо и начала читать. Я наблюдал за ней, пока она пробегала глазами строки. Её глаза потемнели, и их затуманили слёзы. Она сочувствовала мне, ведь я был всего лишь мальчиком, который нуждался в своей матери.

– Я тебе помогу, – сказала она. – Обязательно помогу.

Есть хорошие, отзывчивые люди, редкo, но они существуют, даже в тяжёлые времена. Они – носители надежды, маленькие маячки в длинном тёмном тоннеле. Мария была ангелом, моим ангелом-хранителем, который отныне постоянно заботился обо мне.

Она устроила так, чтобы меня назначили на менее тяжёлую работу, где дневная норма была немного ниже. Каждый день Мария сопровождала меня на смене, помогала выполнять дневную норму. Она сделала всё возможное, чтобы я выжил и вернулся домой к своей матери, которая, я надеялся, ещё была жива.

Мысли о матери не давали мне покоя, и я тоже заболел. На моей коже появились болезненные фурункулы, преимущественно в области подмышек.

– У тебя жар, – констатировал еврейский врач, недавно переведённый в лагерь, который в гражданской жизни был учителем. При осмотре он внимательно и скептически смотрел на меня.

– Раздевайся, – приказал он.

Я снял одежду, и он внимательно осмотрел моё тело.

– У тебя фурункулы, – объяснил он. – Это типичное явление при ослабленном иммунитете и недостаточной гигиене.

– Это серьёзно? – спросил я, с тревогой вглядываясь в его лицо.

– Тебе нужно переливание крови. Твоя кровь заражена вирусами. Если этого не сделать, фурункулы не пройдут. Они будут появляться снова и снова.

– Я согласен. Делайте, что нужно. Я хочу выздороветь.

Врач усмехнулся.

– Если бы всё было так просто. У меня нет запасов крови. Хотя подожди …

Его лицо приняло задумчивое выражение, и у меня появилась надежда.

– Медсестра! Она помогает мне в работе. Спроси её вежливо, может быть, она согласится дать тебе свою кровь.

– Я не хочу кровь от женщины, – возразил я резко, о чём теперь мне смешно вспоминать. Я действительно думал, что если кровь женщины будет течь в моих жилах, я сам стану женщиной. Грустно осознавать, насколько я был необразован и верил в такие глупости.

– У тебя нет другого выбора, – засмеялся врач. – Всё будет хорошо.

Мне сделали переливание, и фурункулы начали постепенно заживать. Через два дня в санчасти врач отправил меня обратно в барак. Я ещё не был полностью здоров, температура оставалась высокой, и я чувствовал себя ужасно. На следующее утро я снова пришёл к нему. Он измерил температуру и был потрясён её высотой. Температура колебалась между тридцать девятью и сорока градусами.

Самопровозглашённый врач нахмурился. Он был в замешательстве и не знал, что со мной.

Каждый день я приходил к нему, так как не чувствовал ни малейшего улучшения. Врач измерял температуру, записывал её в мою карту и отправлял меня обратно. Он не мог поставить правильный диагноз и назначить надлежащее лечение. Он освобождал меня от работы на один, два, три дня, но это не помогало.

Когда я выходил на свежий воздух и делал несколько кругов вокруг барака, казалось, что головная боль немного утихала. Затем снова появлялось чувство голода. Я крадучись пробирался на кухню, умоляя дать мне какую-нибудь работу – чистить картошку, мыть посуду, – в надежде, что повар подкинет мне миску супа. Вернувшись в барак, я снова испытывал мучительные головные боли, и температура поднималась.

Скоро начальство заметило моё поведение. На работу я не являлся, но имел силы бродить вокруг в поисках еды. Меня задержали и привели к врачу.

– В каких вы отношениях? – спросил командир у нас обоих.

– Никаких, – ответил еврейский врач. – Я знаю его только как пациента. Понятия не имею, откуда он и кто он.

– А ты? – обратился командир ко мне, глядя злобно. – Ты его знаешь?

Я покачал головой. – Нет, я его не знаю.

– Почему ты так часто освобождаешь его от работы?

– Потому что он серьёзно болен, – ответил врач. – У него жар не проходит.

– Сними рубашку, – приказал командир.

Я послушно снял рубашку.

– Измерь ему температуру двумя термометрами, – приказал он врачу. Тот взял приборы и поместил их мне под обе подмышки.

Через три минуты он вынул термометры. Оба показывали тридцать девять градусов.

– Высунь язык, – последовал новый приказ. Я открыл рот, и мне тут же засунули термометр под язык. За этим последовали ещё как минимум восемь измерений в различных частях тела. Каждый раз термометр показывал одно и то же.

Они натирали меня перцем и чесноком, заставляли пить какую-то невыносимо отвратительную жидкость, но ничего не менялось – я оставался болен, а температура продолжала держаться высокой.

– Что теперь? – спросил я в отчаянии.

Командир, переступая с ноги на ногу и засовывая руки в карманы брюк, вздохнул и сказал:

– Ты поедешь в Азанку. Там есть лучше оборудованный медицинский пункт. Завтра троих мужчин отвезут туда в санитарном вагоне для операции. Ты поедешь с ними. Обязательно привези справку, я лично её проверю.

На следующий день меня посадили в поезд до Азанки вместе с четырьмя другими больными. Нас сопровождал конвой из двух военных.

Мы все были зарегистрированы на операцию и размещены в восьмой палате больницы. Эти дни были тихими и спокойными. Мы всё время лежали в постели, получали по семьсот граммов хлеба и порцию супа на каждого ежедневно. У каждого была своя кровать с чистым постельным бельём, приятно пахнущим мылом, и белоснежными наволочками. Там было так хорошо, что мне не хотелось уезжать.

Глава 15

Со временем выяснилось, что меня не собирались оперировать, а лишь обследовать.

– Ради Бога, – испуганно произнёс мой сосед по палате. – Ты хоть представляешь, что с тобой сделают, когда комиссия приедет и узнает об этом?

– Нет, не представляю.

– Регулярно, раз в месяц, сюда приезжает комиссия и тщательно всё проверяет. Если кто-то случайно проговорится, ты и командир, который тебя сюда направил, будете в большой беде. Местный командир – хороший человек, не стоит ему создавать проблемы.

Я испугался, что комиссия обратит на меня внимание.

– Где я могу найти этого командира?

– Его кабинет в конце коридора, последняя дверь слева.

Со страхом я пошёл к указанной двери и тихо постучал.

– Входите, – раздался голос изнутри.

Нерешительно я открыл дверь и заглянул внутрь. Командир был один. Он сидел за столом, заваленным бумагами.

– Могу я войти? – спросил я.

– Да, конечно. Входите.

– Мне кажется, произошла ошибка с моим направлением в медпункт. Я хотел бы обсудить это с вами, – объяснил я.

Он поднял взгляд и внимательно посмотрел на меня.

– В чём дело?

– Меня направили в восьмую палату, но мне не нужна операция.

– Почему?

– Потому что у меня нет показаний для операции.

– Тогда зачем ты здесь?

– Для нас четверых, приехавших из Карабашки, выписали общее направление. Трое были направлены на операцию, а я только на обследование.

– Когда вы прибыли?

– Три дня назад.

Он открыл сейф за своей спиной, достал несколько бумаг и начал их просматривать. Затем нашёл нужный документ и сказал:

– Действительно, ты прав. Как я мог это упустить? Спасибо, что обратил моё внимание на это. Хорошая работа, – похвалил он меня.

Он тут же выписал мне справку о выписке и перевёл в рабочий барак той же зоны, несмотря на то, что я ещё не был полностью здоров.

Там меня заставили перевозить древесину с лесозаготовительной станции в лагерь. Мужчины загружали тележки, везли их по рельсам в лагерь, разгружали, рубили и укладывали дрова. Товарную тележку мы толкали по железнодорожным путям вручную.

На лесозаготовительной станции дорога шла под уклон. После того как мы загружали тележку пятью кубометрами древесины, мы садились сверху и катились вниз по крутому склону. За сто пятьдесят метров до зоны была резкая кривая, где тележка часто сходила с рельсов. В этот раз тележка тоже сошла с рельсов, и остальная часть моей рабочей группы обязала меня устранить повреждение.

– Ты ведь механик, – заявил один из них. – Разве ты не работал трактористом до начала войны? Ты наверняка что-то понимаешь. Сделай что-нибудь.

Мужчины не хотели полностью разгружать товарную тележку, чтобы снова погрузить её на рельсы и заново загрузить. Они искали более простое решение, которое я должен был им предоставить. Честно говоря, я знал не больше, чем они. Но я не хотел этого показывать. Однако бездействовать мы не стали. Мы выгрузили два бревна из тележки, подсунули их под тележку, чтобы создать своего рода рычаг, и подняли её с помощью общей силы.

Мастер из зоны увидел нас издалека и поспешил к нам. Мы рассказали ему, что случилось.

– Эй, ты, – обратился мастер ко мне. – Если ты тракторист, залезь под тележку и направь её в нужное направление.

Я последовал его указанию и медленно залез под тяжело нагруженную телегу. Пространство между ней и землёй было очень узким. Я едва мог пролезть.

– Поднимите тележку выше, я под ней, – крикнул я снизу. То, что произошло дальше, было непостижимо. Тяжёлый груз вдруг свалился на меня и прижал мне руку. Я пронзительно закричал.

– Поднимайте, – тут же велел мастер. – Поднимайте эту штуку!

Мужчины пытались поднять товарную телегу, пока мастер вытаскивал меня из-под неё. Я взглянул на кровоточащую руку, услышал, как голоса вокруг меня становились тише, и почувствовал, как теряю сознание.

Мужчины донесли меня до лагеря, но охранник нас не пустил.

– Утром выходит определённое количество, и то же количество возвращается вечером. Поняли? – Строго посмотрел он на нашу группу. Его взгляд был неумолим, и не имело смысла продолжать спор.

Мастер был единственным из нас, кого пустили внутрь. Он прошёл мимо охранника, нашёл телефон и позвонил начальнику санитарной службы. Вскоре главный санитар прибыл на пост охраны.

– Что значит, раненого не пускают? – удивлённо спросил он.

– Не разрешено, – ответил охранник.

Санитар нахмурился и фыркнул:

– Ты с ума сошел? Не видишь, что он истекает кровью? Ему срочно нужна медицинская помощь. Немедленно запиши, что один из четырех вернулся в лагерь. Я не понимаю, в чем проблема.

Благодаря строгому выговору охранник в конце концов пропустил меня. Врач отвел меня в санчасть, вызвал медсестру и приказал принести миску с горячей водой. Он уложил меня на операционный стол, сунул деревянную палку между зубами и велел:

– Крепко кусай, будет очень больно!

Медсестра принесла миску, и санитар начал аккуратно вытаскивать раздробленные кости из ткани. Боль была невыносимая. Время от времени я терял сознание. Без морфия, без обезболивающих средств. Врач проводил операцию при полном моем сознании. Казалось, это длилось вечность. Наконец он закончил, перевязал мне руку и с мягкой улыбкой сказал:

– Ты смелый парень. Теперь не бойся. Я оставлю тебя здесь на некоторое время.

Несколько дней я оставался в санчасти и за это время успел поговорить с хирургом. Я узнал, что он был еврейским заключенным, которого режим считал ответственным за смерть видного советского партийного деятеля Сергея Кирова. В лагере он занимал должность главного врача санчасти. Родом он из Ленинграда и работал там хирургом. Теперь он был привилегированным заключенным, которому разрешалось свободно передвигаться и не находиться под постоянной охраной. Он был женат, но его жена осталась в Ленинграде. В лагере он познакомился с молодой медсестрой, которая работала там добровольно. У нее был домик неподалеку от лагеря, и она жила там вместе с еврейским хирургом.

– Ты действительно стрелял в Кирова? – спросил я потрясенно.

Я слышал многое о покушении, произошедшем в 1934 году, когда Кирова убили в Ленинграде. Причины этого преступления так и остались невыясненными, но оно вызвало масштабные чистки. По приказу Сталина, с помощью НКВД и прокуратуры, миллионы невинных людей, как предполагаемых, так и действительных противников сталинской системы, были арестованы. Их обвиняли в шпионаже и экономическом саботаже, отправляли в лагеря принудительного труда или казнили. Арестовывались не только внутренние партийные оппозиционеры, но и огромное количество членов партии и обычных советских граждан.

Ходили слухи, что покушение было организовано НКВД с ведома Сталина, несмотря на то, что ответственность за убийство он возложил на внутрипартийную оппозицию. Однако никто не осмеливался говорить об этом открыто. Страх быть пойманным тайной полицией был слишком велик, ведь они подстерегали на каждом углу и слушали всё, что говорилось. Каждое слово могло быть использовано против человека, и если его хватали, то он был практически обречён.

– Я никогда не видел этого Кирова, – ответил хирург с явным раздражением. – Я не понимаю, почему меня арестовали и обвинили в экономическом саботаже. Я врач. Никогда не имел дел с политикой.

Глава 16

Лето и осень 1943 года я провёл в относительном спокойствии под защитой еврейского хирурга в Азанке. В Карабашку я больше не возвращался.

Когда приближалось время ежемесячной ревизии, хирург нагружал меня двумя контейнерами, которые я носил на верёвке через плечо, и отправлял на железнодорожную станцию. Я должен был выгружать контейнеры и возвращаться в лагерь только после того, как проверяющие уедут. Таким образом, он обеспечивал мне возможность избегать встречи с ревизорами, поскольку моё пребывание в Азанке оставалось нелегальным.

Я больше не находился под постоянной охраной и мог свободно передвигаться за пределами зоны без сопровождения конвоя. Это давало мне значительную свободу и обеспечивало особый статус в лагере. Я сопровождал беременных женщин, которых освобождали из Трудармии в связи с их будущим материнством, помогая им с оформлением документов в органах власти и доставляя их до железнодорожной станции. Мне было разрешено покидать зону в любое время суток и возвращаться до полуночи.

Заключённые лагеря включали не только трудовых солдат, но и осуждённых преступников, которые торговали со мной. Криминальные авторитеты ГУЛАГа пользовались большим уважением внутри лагеря.

Однажды один заключённый попросил меня:

– Мне нужна бутылка водки на сегодня, – и протянул мне кожаную куртку.

– Надень её, – сказал он. – Красивая, правда?

Я надел куртку. Она была очень мягкой на ощупь.

– Мне всё равно, сколько ты за неё выручишь, главное, принеси мне бутылку.

Для меня это не составляло проблемы, я мог достать всё, что требовалось: алкоголь, табак и даже картошку. За это мне всегда что-то перепадало, иногда даже полбуханки хлеба. Я часто ел досыта и всегда имел табак для курения. Так я выживал.

Однажды у меня даже осталось два куска хлеба по семьсот пятьдесят граммов каждый. Спрятать их было негде, поэтому я положил их под подушку. Когда вечером я хотел поесть хлеб, его уже не оказалось на месте.

– Эй, Миша, – обратился я к своему соседу. Он был хорошим и честным человеком. Я познакомился с ним во время пребывания в Азанке и знал, что он никогда ничего не возьмёт у меня без разрешения. Но я всё равно должен был спросить.

– Ты взял мой хлеб? Если да, то ничего страшного, просто скажи честно.

– Нет, – покачал он головой. – Твой хлеб пропал?

– Да, я спрятал здесь, под подушкой, два куска.

Мой сосед явно сочувствовал мне. Я не знал этого, но после нашего разговора он обратился к одному авторитетному заключённому.

Тот сразу подошёл ко мне.

– У тебя украли хлеб?

– Да забудь, – ответил я.

– Сколько у тебя было?

– Неважно! Забудем об этом!

– Сколько у тебя было? – повторил он вопрос.

– Два куска хлеба, – ответил я неохотно, потому что не хотел неприятностей.

– Есть что покурить?

Я пожал плечами.

Его спутник подмигнул мне и дал понять, что я не должен отказывать ему в сигарете. Я вырвал кусок бумаги из книги, свернул из него сигарету, набил её табаком из кармана и протянул заключённому.

– Спасибо, друг, – сказал он дружелюбно. Затем он встал с кровати и ушёл, не сказав ни слова.

Я смотрел ему вслед, как он властно шагал в сторону заключённых. Хотя заключённые не жили отдельно от рабочих, у них был свой угол, где стояли их кровати.

Началась суматоха и хаос распространился мгновенно. Я видел, как он заговорил с пожилым заключённым. Вскоре он схватил его за воротник левой рукой и стал избивать правой.

Это было ужасно. Я не мог смотреть и отвёл взгляд. Почему я вообще открыл рот? Эти два куска хлеба не стоили того, чтобы человек теперь страдал.

Он бы убил его, если бы охранники не разняли их. Заключённого посадили в карцер на десять дней. Он отсидел свой срок и вернулся, как ни в чём не бывало. У них были свои законы, которые они соблюдали в своей группе. Никто, ни один человек, не смел противостоять этим правилам, и этот инцидент вызвал большой резонанс, о котором ещё долго говорили.

Глава 17

Зимой 1943 года для меня и еще двадцати трудармейцев поступил приказ покинуть Азанку. Нас перевели в колхозы Галкина, Аверина и Бочкарёва. Эти три колхоза располагались неподалеку друг от друга, и нам предстояло установить там телеграфные столбы.

Наша задача заключалась в рытье ям для столбов, что оказалось чрезвычайно трудоемким занятием из-за промерзшей и твердой, как камень, земли.

На местах нам предоставляли жильё. Чаще всего неудобные помещения, и нам приходилось спать прямо на полу в колхозных конторах. Лишь изредка кто-то из местных жителей соглашался пустить нас в свои дома.

Вечерами после работы мы собирались вместе. Многие девушки из соседних колхозов присоединялись к нам. Большинство мужчин из деревень находились на фронте. Местные девушки поэтому особенно ценили наше общество.

– Кто-нибудь умеет играть на гармони? – спросила одна из девушек.

Некоторые мужчины действительно умели играть на музыкальных инструментах, но лишь наш бригадир, Алексей Рейнер, владел многими из них.

– Я умею, – отозвался Алексей. – Только какой в этом толк, если у нас нет инструментов.

– Не проблема. Мы достанем.

И действительно, девушки принесли различные музыкальные инструменты. Вместе с нами они устраивали танцевальные вечера. Кто-то играл в карты, кто-то слушал гармониста, кто-то пел трогательные баллады, а кто-то танцевал. Эти вечера наполняли нас радостью и беззаботностью, позволяя на мгновение забыть о войне.

Алексей был крепким парнем, на несколько лет старше меня и значительно образованнее большинства мужчин нашей колонны. Тем не менее, он оставался наивным в вопросах отношений с женщинами. Алексей страстно влюбился в девушку по имени Мария, и это увлечение полностью поглотило его. Мария, работавшая пастушкой в колхозе, была красива, что особенно привлекало Алексея.

Я видел, как вечером, после нескольких танцев, Алексей украдкой выходил с Марией. Он возвращался только на рассвете. Мужчины ждали его рассказа с нетерпением, всем было интересно, что же произошло между ними той ночью.

– Их кровать ужасно скрипела, – смеясь рассказывал Алексей. – В конце концов она сломалась. Она нас не выдержала.

– И всё-таки? – поддразнивали его мужики.

– В доме находилась её бабушка. Конечно, я не мог этого знать, но когда кровать рухнула, мой взгляд упал на печь. Я думал, что увидел самого дьявола. Это пугало смотрело мне прямо в глаза. Позже Мария объяснила, что её бабушка больна тифом. Поэтому её волосы коротко подстрижены и торчали во все стороны. Думаете, после этого что-то могло продолжиться? Настоящий кошмар! Я убежал так быстро, как только мог. Не думаю, что скоро снова туда вернусь.

Но он всё же вернулся. Мария заботилась о нём, ухаживала за ним и готовила ему еду. В итоге они стали неразлучны, как небо и земля.

И я тоже наконец нашёл того, кто проявил обо мне заботу. Я познакомился с учительницей, женщиной средних лет, воспитывающей маленькую дочь. Её муж находился на фронте, и ей нужен был кто-то, кто мог бы помочь по хозяйству. Я охотно помогал ей. У нас сложились дружеские отношения.

Я стал для неё как сын, делился сахаром из своего пайка с её дочерью, а взамен она снабжала меня бумагой и карандашами. Так я мог писать письма домой.

Однажды вечером, вернувшись из гостеприимного дома учительницы в своё скромное жилье, я заметил, что Алексей был заметно взволнован.

– Я собираюсь жениться на ней, – возбуждённо потирая руки, произнёс он, ожидая моей реакции.

– Что ты хочешь этим сказать? Ты собираешься сделать ей предложение?

– Нет, нет, упаси Господь, – энергично покачал он головой, глаза его горели негодованием.

– Я не понимаю …

– Она … она требует, чтобы я на ней женился. Она меня вынуждает! Я вляпался по самые уши!

– В этом ты, пожалуй, прав, – ответил я с усмешкой. – Но это было предсказуемо, когда ты с ней лег в постель.

– Я просто хотел немного развлечься. Не думал, что это сразу приведёт к свадьбе!

– О, мой друг, такова жизнь. Никаких удовольствий без последствий!

– Ты знаешь, кто у неё родня?

– Нет, откуда мне знать?

– Ну, тогда тебя ждёт сюрприз! Это какие-то высокопоставленные люди! У них безграничная власть! Они меня сотрут в порошок, если я на ней не женюсь!

Я почувствовал глубокую жалость к Алексею. В какую же он влип историю! На его месте я бы не хотел оказаться.

– И что теперь? – осторожно спросил я.

– Что теперь? Другого выхода нет. Я на ней женюсь, иначе мне крышка!

Решение было принято. Бригадир решил жениться.

Мария взялась за подготовку к предстоящей свадьбе. Весь колхоз только об этом и говорил. Вскоре, однако, возникла проблема. Нам приказали вернуться в Азанку.

Однажды после работы я попросил у командира разрешения на выход. Он недовольно нахмурился.

Слухи о свадьбе распространялись с молниеносной скоростью. Командование тоже узнало, что один из их заключённых, Рейнер, собирается жениться на женщине из колхоза Бочкарёва. По закону он не имел на это права. В результате всем остальным заключённым запретили выход в это село.

– В Галкино и Аверино я тебя отпущу, – сказал он твёрдо, – но не в Бочкарёво.

Учительница, к которой я собирался, жила именно там.

– Я только рад этому, – честно признался Алексей. – Может, так мне удастся от неё избавиться.

Он надеялся напрасно, так как родные Марии быстро решили проблему. Они связались с офицерским штабом и добились разрешения на выход для Алексея. К сожалению, для меня и остальных заключённых этого не произошло.

Как бы Алексей ни пытался, предотвратить свадьбу он не смог. Всего через несколько недель состоялось его венчание с Марией, и я очень хотел присутствовать на церемонии.

Командир выписал мне пропуск до Аверино. Я планировал незаметно пробраться в Бочкарёво. Но на границе между Аверино и Бочкарёво стояли несколько вооружённых постов.

– Стой! – услышали мы команду.

Мы остановились.

– Покажите документы!

– Вот.

– У тебя нет разрешения идти дальше, – сказал пограничник мне. – Рейнер может идти, а ты нет. Возвращайся.

Я повернул назад и прошёл небольшое расстояние. Тем временем я наблюдал, как они посадили бригадира в машину и уехали с ним.

Пользуясь моментом, я тихо последовал за машиной и, оставшись незамеченным, добрался до колхоза. Встретившись с учительницей, мы вместе направились на свадьбу Рейнера, которая проходила в доме Марии.

Прежде чем войти в дом, я снял белую куртку заключённого и тщательно спрятал её, чтобы никто не обнаружил. Мне следовало быть особенно осторожным, так как на свадьбе присутствовало много военных – родня невесты. Они не должны были узнать, что я являлся мобилизованным на работу немцем и находился там без разрешения.

В гостиной стояли столы, расставленные в форме буквы П, за которыми разместились молодожёны и гости. Среди приглашённых колхозники, несколько лейтенантов и даже майор со стороны невесты.

Осторожно, с учительницей под руку, я вошёл в комнату. На заднем плане тихо играла балалайка. На праздничном столе стояли простые угощения: картофель в мундире, солёные огурцы, варёные бобы, свеженарезанный лук и хлеб. Хозяева угощали своих почётных гостей мутным самогоном. Смеясь, они чокались за здоровье молодожёнов и громко кричали: «Горько!»

Алексей и Мария встали со своих мест и поцеловались. Мария светилась от радости. Выражение лица Алексея, напротив, было весьма печальным. Он посмотрел на меня и улыбнулся, явно рад, что я всё же смог прийти на его свадьбу.

Мы весело проводили время на свадьбе: ели, пили, и в какой-то момент учительница пригласила меня на танец. Я чувствовал себя настолько свободно, что даже несколько раз прокружился с ней под вальс.

Поздно вечером, когда свадьба подошла к концу и все гости начали расходиться, конвоиры приказали Алексею возвращаться в лагерь. Они решительно встали перед ним, схватили за руки и попытались увести. Мария разрыдалась, не в силах поверить, что в её брачную ночь хотят забрать мужа.

Начался крик. Один из родственников Марии с трудом вывел её из комнаты. Остальные её влиятельные родственники были крайне возмущены, особенно майор.

– У нас есть договорённость! – возмутился он.

– Нам об этом ничего не известно, – ответил конвоир. – У нас есть приказ, и он гласит, что мы должны вернуть немца в рабочий лагерь до полуночи.

Разговор быстро закончился. Солдаты вывели Рейнера, втолкнули его в машину и увезли. Я вместе с учительницей незаметно покинул дом. Всё произошло так стремительно, что я оставил свою белую куртку заключённого в укрытии. Если бы выяснилось, что я такой же, как Алексей, меня бы неминуемо арестовали. Разница лишь в том, что у него было разрешение на выход, а у меня нет.

В доме учительницы мы терпеливо ждали, пока ситуация уляжется. Примерно через час она вернулась, чтобы забрать мою куртку.

– Будь осторожен, – попросила она, протягивая мне её.

Я кивнул и улыбнулся, надел тюремную робу и вышел в темноту. Мне нужно было обязательно вернуться в лагерь до полуночи.

Алексея поместили в ГУБ-охрану. Десять дней он провел под арестом. Его родным удалось добиться разрешения, чтобы он мог возвращаться домой к жене после работы. Мы все ему завидовали: уютный, теплый дом, свежеприготовленная еда и красивая молодая жена, ждущая его дома! Кто бы не нашел это прекрасным? Но Алексей был недоволен.

Прошло несколько месяцев, и теперь мы работали в лесах тайги, занимаясь лесозаготовками. С каждым днем недовольство Алексея все больше росло. Его жена оказалась крайне неряшливой в вопросах гигиены. Когда Алексей возвращался, мы обыскивали его волосы в поисках вшей и раздавливали их топорами на пнях. Это вызывало у нас неописуемый смех.

– Я не знаю, что делать, – ныл он в отчаянии. – Как мне от неё избавиться? Она цепляется за меня как клещ. Я не могу больше терпеть её общество. Она настолько неряшлива и грязна, что я не хочу больше жить с ней под одной крышей. Она такая замарашка! Просто невероятно! Я бы её оставил, если бы у меня была такая возможность.

– Недавно командиры искали музыканта для оркестра в Талде, – внезапно вспомнил я. – Нужен кто-то, кто может играть на любом инструменте. Ты ведь можешь! Ты же музыкант! Обратись к своему начальнику. Может, это твой шанс.

Алексей засветился от радости.

– Может быть, я так и сделаю.

Вскоре после этого Алексей обратился к командиру с просьбой рассмотреть его кандидатуру на объявленную вакансию. Командир, изучив его личное дело, посмотрел на него с недоверием.

– Хочешь переехать в Талду вместе с женой?

– Нет, – покачал головой Алексей. – Я хочу поехать один.

– А как же твоя жена?

– Она останется здесь.

Командир усмехнулся.

– Сообщить твоей жене?

– Ради Бога, не говорите ей ничего.

– Ну что ж, это твое дело. Готовься к отъезду, – сказал он, закрывая папку. – Твоя жена ничего не узнает от нас.

С широкой улыбкой на лице Алексей вышел из кабинета командира. Вечером он собрал свои вещи и бесследно исчез. Больше я его никогда не видел, но каждый раз вспоминал о нем, когда в зоне появлялась Мария, его жена.

Она родила от него ребенка и сначала часто приходила в лагерь, чтобы узнать, куда так внезапно исчез её муж. Алексей решил всё по-своему – он не давал о себе знать. Руководство лагеря тоже держало его местонахождение в тайне, не выдавая ни малейших подробностей бедной женщине, только повторяя: «Ушел с очередным этапом». Я тоже хранил молчание, хотя мне её было жаль.

Со временем она поняла, что нет смысла продолжать задавать вопросы о пропаже Алексея. Больше она не приходила.

Глава 18

Лето 1944 года

Летом меня отправили в Свердловскую область, в совхоз Куренёва, вместе с одиннадцатью другими молодыми парнями, для участия в сенокосе. Окрестности совхоза представляли собой сплошной лес, окружённый болотами и густыми зарослями тростника. Мы стояли по пояс в болотах, собирая тростник, из которого затем делали связки и перевозили их на склады совхоза.

К концу августа, когда сенокос был завершён, мы ежедневно отправлялись в леса собирать ягоды и другие лесные плоды.

По вечерам, после работы, нам разрешали выходить. Местная молодёжь собиралась у школы, и мы присоединялись к ним. В компании всегда кто-то играл на гармошке. Куда ни посмотришь, всюду встречались красивые девушки.

На этих весёлых вечерах мой друг Петлян и я познакомились с двумя милыми девушками – Нюрой и Татьяной. Татьяна была застенчивой и довольно скромной девушкой, которую я мог представить рядом с собой. Мы стали парой.

Девушки родом из другого колхоза, расположенного немного севернее за рекой. Обе работали в Куренёве: Нюра – свинаркой, а Татьяна – дояркой. Они делили маленькую комнату в школе.

В той же школе жил старый сторож. Он часто приглашал нас с Петляном к себе, потому что мы помогали ему собирать кедровые орехи в лесах. Мужчина был слишком стар, чтобы лазить по деревьям, поэтому мы охотно помогали ему. Взамен он снабжал нас продуктами.

В этом сезоне мы собрали двадцать мешков кедровых орехов, что принесло старому охраннику значительный доход. Но что ещё важнее – он обеспечил нам свободный доступ в комнату наших девушек, что обычно строго запрещалось.

В этот вечер Татьяна приготовила для меня ужин. Уже у двери я заметил, что она что-то задумала. Она постоянно смотрела в пол и не могла встретиться со мной взглядом. Я поел и поблагодарил её.

– Насколько серьёзно ты ко мне относишься? – неожиданно спросила она.

Мне пришлось сглотнуть. Это был вопрос, на который я не мог ответить честно, не солгав. Поэтому я просто пожал плечами.

– Женись на мне, – с надеждой в глазах произнесла она. Я догадывался, как тяжело ей было решиться на это.

– Ну, ты же знаешь, я мобилизованный немец! Я не сам себе хозяин! Мне нельзя жениться на тебе, – это было первое, что пришло мне в голову.

Она взяла меня за руку.

– Я уже думала об этом. У нас в деревне есть командир, подполковник и мой кузен. Я поговорю с ним. Он нам поможет.

Я ещё не был до конца убеждён.

– Как ты это себе представляешь?

– Мой кузен устроит так, чтобы твою мать привезли сюда. Вы оба останетесь здесь. Мы поженимся и создадим семью, – её глаза сияли. – Ну, что скажешь?

Я вздохнул. Татьяна всё уже устроила. Она мне нравилась – хорошая, скромная девушка, и её тихий характер не был недостатком. Тихие женщины – сокровище для любого мужчины! К тому же она отлично готовила и заботилась бы обо мне. Её забота о чистоте мне тоже нравилась. Я действительно её любил. Так что, почему бы и нет!

– Согласен, – наконец ответил я. – Давай поженимся.

В тот же вечер мы навестили её кузена. Он жил всего в нескольких улицах от школы вместе с женой и двумя детьми. Подполковник открыл дверь и впустил нас в дом.

– Что привело вас ко мне? – поинтересовался он.

Татьяна изложила своё дело и терпеливо ждала, что скажет её кузен. Подполковник критически осмотрел меня с головы до ног. Вот и всё, подумал я, сейчас он меня схватит за шкирку и выкинет из дома. Но его строгий взгляд постепенно сменился дружеской улыбкой.

– Поздравляю вас, – вдруг выпалил он к моему великому удивлению.

– Ты поможешь нам? – спросила Татьяна.

– Да, конечно. Ради моей кузины я это сделаю.

Я облегчённо вздохнул.

– В пятницу Татьяна поедет домой, – сказал подполковник, обращаясь ко мне, когда мы выходили из дома. – В субботу я отвезу тебя к реке. Река не слишком широкая, ты легко сможешь её переплыть. Хотя уже ранняя осень, температура воды ещё терпимая. Когда достигнешь другого берега, тебе придётся пройти двадцать километров пешком до деревни. Как только окажешься там, ничто не будет препятствовать вашей свадьбе. Понятно?

Я кивнул.

На прощание мы пожали друг другу руки.

Как и обещал, командир в субботу отвёз меня к реке. Когда его повозка, запряжённая двумя лошадьми, остановилась, я вышел.

– Удачи, – пожелал он мне, развернул повозку и уехал.

Я снял одежду, обвязал её ремнём вокруг головы, погрузился в ледяную воду и сразу же испытал шок от холода. Сделав глубокий вдох, я поплыл.

Реку я пересёк быстро. На другом берегу меня ждала развилка. Два пути, ведущие в разные стороны – направо и налево. Понятия не имея, какой путь выбрать, я планировал добраться до деревни до наступления сумерек, но теперь боялся, что не успею к Татьяне вовремя.

После недолгих раздумий, какой путь выбрать, я решил пойти по правой тропе. Лишь спустя два часа я добрался до поселка.

– Это Плющево? – спросил я женщину, шедшую навстречу.

Она покачала головой. – Нет, Плющево в другой стороне. Вернись назад, пройди около восьми километров до развилки и выбери левую тропу. Примерно через пятнадцать километров ты достигнешь Плющево.

С досадой я повернул обратно и достиг Плющево лишь глубокой ночью. Все жители уже спали.

Я не знал, где искать Татьяну. Вокруг стояли одинаковые деревянные хижины, все одного цвета и формы. Первое, что пришло мне в голову – постучаться в первую попавшуюся дверь и спросить, в каком доме живет Татьяна. Но тут я осознал, что даже не знаю её фамилии. Колхоз был очень большим, здесь наверняка жили сотни Татьян! Мой поиск обещал быть трудным.

К тому же, местные жители настороженно относились к чужакам. Многие заключенные из близлежащих трудовых лагерей бродили вокруг. Некоторые вежливо просили еду, а другие просто брали, что хотели. Они с силой проникали в дома и грабили жителей. Поселенцы из-за страха перед преступниками избегали общения с чужими, не говоря уже о том, чтобы впустить их в дом.

Одно было ясно: искать Татьяну сейчас не имело смысла. Единственное, что оставалось, – идти от дома к дому и просить приюта на ночь. Я надеялся, что найду добрых и понимающих людей, которые дадут мне место для ночлега.

Так я бродил некоторое время, стучал в закрытые окна, надеясь, что кто-то откликнется. На мой настойчивый стук обычно кто-то выглядывал из окна, высовывал голову и недовольно спрашивал:

– Кто там? Вы знаете, который час?

– Пожалуйста, пустите переночевать, – умолял я.

– Иди туда, откуда пришел, – такой ответ я слышал у каждого дома.

Пройдя восемь домов, я наткнулся на очень маленькую хижину. Она выглядела заброшенной и обветшалой, и я решил, что там никто не живет.

Однако, когда я подошел ближе, услышал пронзительный лай собаки. Напуганный, я огляделся и заметил маленькое животное, прыгающее рядом со мной. Невероятно, что такое крохотное существо могло издавать столь оглушительный шум! Осторожно пройдя мимо собаки, я постучал в оконное стекло. В окне появилась Нюра.

– Иван, это ты? – спросила она озадаченно.

– Да.

– Что ты здесь делаешь так поздно?

– Я заблудился, – объяснил я. – Ты впустишь меня?

– Конечно! – Она открыла мне дверь и проводила в свою скромную хижину.

– Почему ты так долго шел?

– Я сбился с пути, – пояснил я и сел на лавку у печи. – Пошел не той тропой и оказался в соседнем селе. Лишь там мне объяснили, что я шел в совершенно неправильном направлении. Мне пришлось возвращаться, что заняло много времени. Когда мне множество людей захлопнули дверь перед носом, я уже был в отчаянии. Так здорово, что я встретил тебя, иначе я бы не знал, что делать.

– Мы ждали тебя, —заметила Нюра. – И когда ты не появился, подумали, что ты передумал жениться.

– Нет, я все еще намерен, – улыбнулся я.

Нюра поставила на стол молоко и хлеб.

– Иди, поешь. Наверняка ты голоден.

Я с удовольствием принял ее приглашение. После трапезы я улегся на лавку на кухне и сразу же заснул. Долгий путь совершенно вымотал меня.

Утром меня разбудили тихие голоса. Медленно открыв глаза, я увидел Нюру, беседующую с незнакомой мне женщиной. Не желая прерывать их разговор, я притворился спящим и прислушался.

– Он все-таки пришел?

– Да, он здесь. Сейчас спит.

– Что случилось? Почему так поздно?

– Забавная история, – ответила Нюра. – Он сам вам позже расскажет.

– Наверное, – согласилась собеседница Нюры.

– Эй, Иван! – неожиданно обратилась ко мне Нюра. – Вставай, нам пора!

Я поднялся с лавки. Скоро всё начнётся, и через несколько часов я стану женатым человеком!

– Позволь познакомить тебя с сестрой Татьяны, – представила меня Нюра своей собеседнице.

– Приятно познакомиться. Я Ольга.

– Йоханн, – тоже представился я.

Ольга была старшей сестрой Татьяны. Она уже состояла в браке, но её муж находился на фронте. Поэтому она жила вместе с маленькой дочерью в родительском доме.

– Пойдём, – пригласила она меня.

Я думал, что мы направимся прямо в ЗАГС, но Ольга привела меня в дом её родителей.

Я был поражён! Передо мной возвышался большой, впечатляющий дом. Массивные ворота и ухоженный фасад свидетельствовали о том, что здесь живут состоятельные люди.

Моё удивление продолжалось и внутри: искусно выполненная деревянная мебель, стулья, шкафы и красивый, массивный стол занимали центральное место в комнате.

Я знал от Татьяны, что её отец добровольно работал лесорубом в трудовом лагере и хорошо зарабатывал. Но я не мог себе представить, что настолько хорошо.

Смущённый, я снял куртку и медленно последовал за Ольгой. Она провела меня к богато накрытому столу, за которым собрались остальные члены семьи и ждали жениха.

Мой взгляд встретился с тревожными глазами Татьяны. Она слегка улыбнулась, одновременно напряжённо, радуясь, что я всё-таки пришёл.

Ольга представила меня всем присутствующим и пригласила занять место за столом. Отец Татьяны, её мать и бабушка смотрели на меня с подозрением, что заставило меня чувствовать себя неуютно.

Татьянин отец сразу начал задавать мне вопросы о личных вещах: где я родился и чему учился. Напряжённая атмосфера постепенно смягчилась, когда родственники Татьяны пропустили несколько рюмок самогона за завтраком. В какой-то момент мать Татьяны встала из-за стола и ушла в соседнюю комнату.

Татьяна толкнула Ольгу в руку.

– Пойди за ней, поговори с ней, – прошептала она сестре.

– Что ты себе представляешь? – возмутилась Ольга. – Это твоя свадьба, вот ты и иди, говори с ней. Я не хочу вмешиваться.

Татьяне было непросто объяснить матери своё намерение выйти за меня замуж. Она глубоко вздохнула, встала из-за стола и пошла вслед за матерью в соседнюю комнату, оставив дверь приоткрытой.

Разговор шел на повышенных тонах, так что все, сидевшие за столом, могли его слышать.

– Немец, что ли? – закричала мать. – Фашист никогда не войдет в мой дом!

Я почувствовал себя так, словно меня окатили ледяной водой. Дальнейшие события развивались словно по инерции. Вся моя будущая жизнь промелькнула перед глазами: мы женимся, у нас появятся дети, и … И моя любящая свекровь каждый день будет напоминать мне, что я фашист и сотрудничаю с нацистской Германией! Хуже того, она будет говорить эти ужасные вещи моим детям. Нет! Это не для меня!

Без единого слова я встал из-за стола и покинул дом, где меня не ждали. Ольга попыталась меня остановить.

– Подожди, подожди! – закричала она мне вслед.

– Не надо, – отрезал я. И так все ясно.

У ворот меня догнала Татьяна.

– Подожди, Иван, – кричала она в отчаянии. – Пожалуйста, подожди!

Я остановился, посмотрел ей в глаза и увидел в них чистое отчаяние. Я знал, что ей ужасно стыдно за поведение матери, но это не изменило моего решения. Я был упрямым, и никто не мог убедить меня в обратном, если я уже принял решение.

– Прости, Таня, – сказал я. – Я не готов к такой жизни! Было бы ошибкой, если бы я женился на тебе.

С этими словами я оставил Татьяну. Видеть её плачущей было невыносимо, но я утешал себя мыслью, что поступил правильно.

Я вернулся в Куренёво и продолжал жить как прежде. Со старым сторожем из школы мы регулярно ездили в леса собирать кедровые орехи. По вечерам, как всегда, собирались перед школой после работы. Нюра и Татьяна тоже приходили, и старик часто упрекал меня за упрямство и нежелание жениться на Татьяне.

– Вы такая замечательная пара! Что с вами случилось? Какая муха вас укусила?

– Никакая, – отвечал я. – Просто это не стоило того. Я не хотел вдаваться в подробности, ведь они не имели значения.

Даже двоюродный брат Татьяны пытался уговорить меня на свадьбу, но я стоял на своём.

– Я не хочу, чтобы мои дети росли, слыша оскорбления в свой адрес как фашисты, – объяснял я. – Я хочу лучшего будущего для своих детей.

Он кивнул и протянул мне руку для рукопожатия, после чего ушёл. Больше я ничего не слышал ни о Татьяне, ни о её родственниках.

Глава 19

Зима 1944 года

После наступления зимы наш отряд вернулся в рабочий лагерь Аверина. Благодаря связям еврейского хирурга, мне удалось устроиться на снабженческий пункт. Несколько месяцев я там трудился грузчиком вместе с четырьмя другими трудармейцами.

База обеспечивала Красную Армию, командование и другие лагеря продуктами, одеждой и различным снаряжением. Мне невероятно повезло попасть сюда.

Складом управлял местный русский. Он хотел выяснить, кто из нас умеет читать и писать.

– Я, – отозвался я. На самом деле, я был единственным среди всех здешних, кто умел читать и писать как на русском, так и на немецком языках, и это стало моим преимуществом. Как верно заметил полевой бригадир, дядя Василий: учёба важна!

– Ты справишься с документами и бумагами? Сможешь их заполнять?

– Думаю, смогу, – ответил я с энтузиазмом.

– Отлично. Тогда назначаю тебя бригадиром, – сказал он мне и добавил для всех: – На складе есть всё, что душе угодно. Если я узнаю, что кто-то что-то взял или украл без моего ведома, вылетит отсюда моментально. Говорите, что вам нужно. У меня всё в запасе есть, я вам это дам. Главное – чтобы вы спрашивали. Я всегда должен быть в курсе.

Вначале я не верил в щедрость этого русского, но вскоре убедился в обратном. Он действительно предоставлял нам всё необходимое, от сухарей до одежды. Мы просили печенье, сигареты, обувь – и он обеспечивал нас всем.

– Принесите мне старые шнурки, и я дам вам новые ботинки.

Приносили воротник от рубашки – он давал новую рубашку; приносили ремень – получали новые брюки. Разницу он аккуратно списывал. Ему приходилось вести бухгалтерию правильно, иначе у него были бы серьёзные проблемы.

Однажды, разгружая товары, мы наткнулись на 10-литровые бочки и предположили:

– Это, скорее всего, сгущённое молоко. Давайте спросим, может, он нам немного отольёт.

И действительно, я спросил, и он согласился.

– Принеси миску, я налью тебе немного.

Когда я протянул ему пустую миску, он взял топор, пробил бок бочки и наполнил миску густой жидкостью до краёв. Затем поставил бочку на весы, записал оставшееся количество и отметил это в своих записях.

Русский всегда умел справляться с недостачей. Для этого он давал взятку проверяющим. Контрольная комиссия состояла из начальников различных отделов трудового лагеря, и он снабжал их через меня. Он вручал мне мешки и приказывал доставить их определённым лицам. Что находилось в мешках, меня не касалось, я их не проверял, но предполагал, что там продукты. Таким образом он их подкупал, чтобы проверяющие при следующей проверке не слишком внимательно изучали его бухгалтерские книги.

Мешки я прятал в кабине грузовика и так перевозил их за пределы зоны. При вывозе охрана проверяла только грузовой отсек, но никогда не смотрела в кабину. Таким образом я вывозил всё и передавал командирам.

Мне действительно повезло, что я оказался на снабженческом пункте. Благодаря этому я всегда был сыт, одет в новую одежду и имел в запасе достаточно табака.

***

Весной 1945 года произошли необычайно радостные перемены. Рано утром, когда вся наша группа ещё спала, один из наших товарищей вдруг воскликнул:

– Посмотрите! Что там происходит снаружи?

– Что там?

Мы с трудом поднялись с кроватей и подошли к окну.

– Слышите? Там играют музыку. Интересно, в честь чего?

Мы быстро оделись и выбежали на улицу. То, что мы увидели, нас удивило. Люди ликовали, танцевали, пели и смеялись. Они что-то праздновали.

– В чём причина такой радости? – спросил я у одной женщины.

– Война закончилась! – ответила она с улыбкой. – Она окончена!

Это была неожиданно радостная новость. Война завершилась, и мы выжили – настоящий повод для ликования.

Я начал надеяться, что нас скоро отпустят домой. Четыре года я провёл в трудовых лагерях и мечтал вернуться домой. Наконец увидеть свою мать, увидеть радость в её глазах, когда её сын живым вернётся домой.

Но проходили недели и месяцы, и никто не собирался нас отпускать.

***

Осень 1945 года

Осенью нас отправили поездом в Челябинск, и разочарование охватило каждого из нас. Мы верили, что это долгожданный путь к дому, но судьба распорядилась иначе – у властей были другие планы на наш счет. Война закончилась, и мы с нетерпением ждали свободы. Почему же нас не отпускают?

В Челябинске, когда я вышел из поезда, сияло солнце. Глубоко вдохнув родной воздух, я понял, что нахожусь близко к дому. Всего триста километров к югу отделяли меня от матери.

Я осмотрелся на вокзале. Мой взгляд остановился на плакате. На белом фоне чернели буквы: «Смерть фашистским чудовищам!». На нём красный солдат втыкал штык винтовки в горло чёрной змее, изображённой в виде свастики. На другом плакате солдат Красной Армии держал в объятиях юношу, который весело смеялся и махал красным платком, на фоне подсолнуха и надписи: «Спасите Советы от немцев!».

Но самым большим и красочным был плакат с множеством нарисованных цветов и надписью: «Слава героям Второй мировой войны!». Потрясённый, я отвёл взгляд от плакатов.

Командир отдал приказ построиться и объявил:

– Те, кто женаты, остаются здесь, в Челябинске, чтобы работать на местных фабриках. Остальные продолжат путь на поезде.

Эти слова привели меня в отчаяние, ведь я был так близко к дому, но не мог вернуться. Что будет со мной теперь? Куда меня отправят?

Ко мне подошла назнакомая женщина, трудармейка из женского отряда, заметно старше меня.

– Ты не женат? – спросила она отчаянно на чистом немецком.

Я кивнул.

– Давай поженимся. Прямо сейчас подпишем все нужные бумаги и останемся здесь. Ты же слышал командира. Я больше не могу терпеть эти постоянные переезды. Я хочу наконец остаться на одном месте и построить жизнь. Разве тебе не хочется того же?

Я пожал плечами. Конечно, мне хотелось того же. Годы, проведённые в переездах из одного лагеря в другой, практически не оставляли возможности завести долгосрочную дружбу, не говоря уже о семье и оседлой жизни.

– Я ничего от тебя не требую, – попыталась она меня убедить, заметив мою нерешительность. – Мы даже не обязаны жить вместе. Просто заключим брак, чтобы остаться здесь. Что скажешь?

Она ждала моего ответа, надеясь на положительный исход. Конечно, я хотел остаться. Желание быть так близко к дому было сильным. Но мысль о браке и обязательствах пугала меня. Жениться на совершенно незнакомой женщине? Это безумие!

– Нет, я на это не пойду, – ответил я, будучи молодым и глупым, не задумываясь о последствиях. Согласись я тогда, многое бы упростилось в моей жизни, но упрямство вновь взяло верх и всё усложнило.

– А что, если я потом действительно захочу жениться, но у меня уже будет штамп в паспорте? Нет, это не для меня.

Это была моя главная тревога. Мы поженимся, она исчезнет, а я останусь со штампом в паспорте, не смогу развестись и жениться на другой женщине, которую, возможно, полюблю и захочу иметь с ней детей.

– Я не принуждаю тебя, – сказала она к моему удивлению. – Если не хочешь, спрошу кого-нибудь другого.

Она ушла, я остался, и нас, неженатых, отправили поездом в Кыштым, Челябинскую область.

Заключённых, трудомобилизованных немцев и стройбатовцев снова согнали в один барак. Те, кто был там уже давно, рассказывали о военном заводе, который находился за озером, недалеко от лагеря. Они говорили страшные вещи: попав туда, живым не вернёшься. Упоминали добычу урана и другие опасные работы. Я сильно испугался, боясь, что меня туда отправят.

К моему облегчению, этого не произошло. Я записался работать помощником машиниста и был принят на эту должность. Работал на железной дороге, сначала в котельной кочегаром, позже и машинистом. Немного опыта на рельсах мне помогло.

Однажды вечером, вернувшись с работы, я отдыхал на своей койке и наблюдал, как небольшая группа играла в очко.

Был конец месяца, день, когда рабочие получали свою скромную зарплату. Выплачивали частично деньгами, частично хлебными, сахарными и столовыми талонами. Мужчины играли на деньги и продуктовые талоны.

Один из них заметил, что я уже давно наблюдаю за ходом игры.

– Присоединяйся к нам, – предложил один из игроков.

Сначала я был настроен скептически, но желание испытать удачу взяло верх.

– Ладно, одну-две партии, – согласился я.

Сидящие вокруг с усмешкой наблюдали за мной. Наверняка каждый из них считал меня новичком и лёгкой добычей. Честно говоря, я думал так же, но выиграл – первую партию, вторую, третью. Хотя я собирался сыграть лишь пару раз, азарт захватил меня, и я не мог остановиться. Я жаждал выигрывать всё больше и больше.

Однако фортуна вскоре отвернулась от меня. Неудачи следовали одна за другой. В итоге, я проиграл талоны на еду на первые две недели месяца.

Только к часу ночи игроки собрали свои выигрыши и разошлись по койкам.

В шесть утра прозвучал сигнал подъёма. Я лёг поздно и, естественно, проспал. Проснулся только тогда, когда все уже ушли на работу. Оглядевшись, я заметил двух мужчин через три койки, с которыми играл прошлой ночью. Мы завели разговор, и я узнал, что одного из них звали Велльман, а другой был кавказским немцем. Его имя было сложным, поэтому я называл его просто Кавказец. Мы немного поболтали, затем Кавказец предложил:

– Давайте сегодня вечером украдём картошку.

– Где? – спросил его Велльман.

– За озером есть лагерь, где держат японских военнопленных. Когда стемнеет, проберёмся через мост на картофельное поле и возьмём клубни.

– Откуда ты знаешь, что там растёт картошка?

– Я знаю, что японцев используют на полях для уборки картофеля. У них где-то тонны этого добра. Если мы унесём несколько килограммов, никто не заметит. Я знаю, куда идти. Просто следуйте за мной. Не бойтесь, у нас всё получится. Как-то ведь надо питаться, каждый из нас прошлой ночью понёс значительные потери. На ближайшие две недели у нас нет талонов на еду. Ну что, вы со мной?

Опасное предприятие, подумал я. А что, если нас поймают? У нас будут серьёзные проблемы. Честно говоря, мне было очень не по себе от мысли проникнуть в чужой лагерь для кражи.

Несмотря на неприятные предчувствия, я согласился. Мотивы были просты: мне нужно было что-то есть.

Глава 20

После захода солнца мы тайком покинули лагерь. Осторожно пересекли мост, ведущий через озеро к лагерю японских военнопленных, и добрались до картофельного поля. Заключённых уже увели, и в поздний час там никого не было. Мы считали, что можем действовать незаметно.

Немедленно начали вырывать картофельные кусты из земли и наполнять принесённые джутовые мешки. Разделять клубни от сорняков мы собирались позже, сейчас на это не было времени. Нужно как можно быстрее закончить и унести ноги.

Постоянно озирался вокруг, чтобы убедиться, что за нами никто не наблюдает. Мешки быстро заполнились, и мы собрались уходить, когда внезапно, словно из ниоткуда, из леса к нам подъехал человек на лошади. Это был ночной сторож, следивший за полями. Мы оказались не единственными, кому пришла мысль воровать картофель с поля.

Он направлялся прямо на нас.

– Стоять!

От страха у меня подкосились ноги. Бежать было бессмысленно. Он бы быстро нас догнал. На лошади он был значительно быстрее, чем мы. Пешком мы бы далеко не ушли.

Сторож остановил лошадь, запряжённую в телегу, и слез с неё. Я буквально чувствовал запах опасности, исходящей от него. Страх охватил меня. С самого начала меня не покидало плохое предчувствие. Почему я только на это согласился? Впрочем, у меня был выбор между возможностью добыть что-нибудь съестное или голодать. Я выбрал первое.

– Садитесь вместе со своими мешками в телегу, – строго приказал сторож. В темноте ночи я не мог разглядеть его лицо, но в голосе слышалась злоба.

Мы умоляли его о снисхождении.

– Пожалуйста, мы оставим мешки здесь, всё, до последней картошки. Мы ничего не возьмём, отпустите нас.

– Нет, – решительно ответил он. – Вы пойдёте со мной и ответите за то, что сделали. Садитесь немедленно в телегу. Берите всё с собой, мешки и всё, что у вас есть.

Он продемонстрировал оружие, чтобы усилить наш страх и принудить к подчинению. Нам ничего не оставалось, кроме как сесть в телегу и выполнять его требования. Примерно через три километра мы достигли лагерь военнопленных.

Сторож привёл нас к начальнику караула.

– Воровство? Скоро у вас пропадёт всякое желание этим заниматься! – фыркнул он и приказал запереть нас, пока не решит, что с нами делать.

Снаружи находилась небольшая пожарная будка, охраняемая вооружённым стариком. Нас загнали в эту будку и выдали нам буржуйку:

– Варите себе картошку, ешьте свою краденую добычу. Завтра утром начальник караула, надеюсь, решит, что с вами делать.

С этими словами дверь заперли. Мы остались в будке под замком вместе с русской женщиной, также заключённой. Интересно, что она натворила?

Женщина разожгла печь, принесла воду из котла в соседней комнате, почистила картошку и приготовила рагу. Она не разговаривала и готовила молча, не обмолвившись с нами ни словом.

Тем временем старый сторож с ружьём ходил вокруг, так что у нас не было ни единого шанса на побег. Начальник караула строго приказал ему:

– Если кто-то из них вздумает бежать, стреляй в преступника!

Наступила глубокая ночь. Мы устали, но сон был последним, о чём можно было думать в этот момент. Гораздо больше нас волновало, что с нами будет, когда утром появится начальник караула.

С каждой секундой рос страх перед неизвестностью. Было ясно одно: никто из нас отсюда целым больше не выйдет.

– О чём мы только думали? – отчаянно воскликнул я. – Война закончилась. Ещё немного, и нас бы отпустили домой, а вместо этого нас, скорее всего, посадят в тюрьму на двадцать лет!

– Да, перспектива не из приятных, попасть в тюрьму из-за нескольких картошин! – согласился со мной кавказец. – Нам надо бежать! Если останемся, они придумают для нас что-то ужасное.

– Он прав, – поддержал его Вельман, и я кивнул. Было ясно, что побег – это огромный риск, но он хотя бы стоил попытки. Честно говоря, это был наш единственный шанс.

Женщина держалась в стороне от нашего разговора. Её вид показывал, что она не понимает ни единного нашего слова, поскольку мы разговаривали на немецком между собой. Вдруг она встала, вышла из комнаты и исчезла. Её долго не было, и вместо неё в хижине появились командиры.

– Значит, вы собираетесь бежать? Я отучу вас от этой мысли, – сердито предупредил начальник караула. – Снимайте одежду! Немедленно! Раздевайтесь!

Мы подчинились его приказу, разделись и стояли босиком в нижнем белье перед ним. Начальник караула схватил нашу одежду.

– В хижине вы не замёрзнете, – сказал командир у двери. – Топите печь. Она даст достаточно тепла для выживания. – Дверь захлопнулась.

– Женщина нас предала, – как гром среди ясного неба, воскликнул я, когда мы остались одни.

– Предательница! – разразился Вельман.

– Как же мы теперь без одежды побежим? Мы замёрзнем насмерть. На улице выпал первый снег. Холодно и морозно.

Мы сели ближе к тёплой печке и задумчиво молчали. Спустя полчаса томительного молчания первым нарушил тишину кавказец.

– Как хотите, а я бегу.

Решительно поднявшись с пола, он неожиданно для меня и Вельмана ударил ногой по маленькому окошку под потолком. Рама вылетела, и кавказец быстро выскользнул в окно и исчез.

Что произошло потом, было импульсивным действием. Я последовал за кавказцем. Вельман изменил своё мнение, оставшись один, и присоединился к нам.

Услышав звон разбившегося стекла, охранник моментально выстрелил в небо. Последовали ещё несколько выстрелов. В темноте охранник нас не мог видеть, но разглядел наши тени, быстро удаляющиеся от хижины. Он ещё несколько раз выстрелил в нашу сторону, но промахнулся.

Его выстрелы прилично подняли нам адреналин в крови. Страх за выживание в этот момент перевешивал всё остальное. Мы бежали, бежали, не имея чёткого плана. Бежали, как только могли.

Из лагеря вела тропинка – вдоль озера. По обе стороны тянулись густые леса. До озера было около четырёхсот метров. Мы бежали через картофельные поля, один за другим, как мы и вырвались. Кавказец первым, я вторым и Вельман третьим позади меня.

Военные кони немедленно погнались за нами. За ними ехал грузовик, освещая путь фарами. Лошади преследовали нас по нашим следам, непрерывно стреляя то влево, то вправо. Кавказец среагировал первым. Он быстро свернул налево и побежал по дороге в густой лес.

Я следовал за ним, слыша выстрелы позади. Вельман был ранен. Краем глаза я заметил, как его тело тяжело рухнуло на заснеженную землю и больше не двигалось. Вельман погиб – печальная участь, умереть из-за нескольких картофелин. Мне было жаль его, но времени на сожаления не оставалось. Остановиться означало погибнуть, поэтому я должен был продолжить бег.

Мой разум лихорадочно работал, пытаясь найти способ оторваться от преследующего меня грузовика. Интуитивно я побежал в лес. Грузовик не мог проехать между густо растущими деревьями. Без света фар лошади в темноте продвигались медленно. Я бежал ещё долго, пока не начал задыхаться.

Кавказца я потерял из виду. Скорее всего, он спрятался где-то в лесу. Я был полностью измождён, когда упал в снег. Мой организм отказывался повиноваться. Бежать дальше не имело смысла. Они всё равно найдут меня по следам в снегу. Я остался лежать неподвижно, босой и голый в холодном снегу. Мои ноги, пораненные острыми ветками, кровоточили и болели.

Я лежал в снегу, совершенно обессиленный и замёрзший. Страх охватил меня. С открытыми, парализованными глазами я смотрел в ночную тьму. Ветер свистел у моих ушей. Гул копыт лошадей отражался от земли. Я умру. На этом всё закончится …

Глава 21

Оцепенев, я долго лежал в снегу. Ночная тьма укрывала меня. Рядом слышались стук копыт и голоса. Сердце колотилось бешено.

– Мы больше не будем преследовать этих двоих, – услышал я низкий мужской голос. – Голыми они далеко не уйдут. Либо замёрзнут ещё этой ночью, либо мы найдём их утром на станции Теш. Если переживут эту ночь, они обязательно попытаются сбежать. Вперёд, возвращаемся обратно!

Я слышал, как лошади медленно удалялись, и вздохнул с облегчением. Подождав немного для полной уверенности, я встал и побежал обратно к лагерю.

Перед бараком я встретил Кавказца, который взволнованно ждал меня и Вельмана.

– Где Вельман? – тихо спросил он, увидев меня одного.

– Он не выжил, – тяжело ответил я.

Кавказец кивнул, и я увидел в его глазах печаль. Ничего не сказав, он вошёл в барак, и я последовал за ним.

Незаметно мы прошли через длинный коридор и легли на свободные нары, так как были, в нижнем белье. Я занял верхние нары, Кавказец – нижние. Мы молчали, обдумывая произошедшее. Я мог оказаться на месте Вельмана, если бы только чуток замешкался, как он. Теперь Вельман мёртв. А я всё ещё жив. Я чудом избежал смерти. В такие моменты невольно начинаешь верить в судьбу. Может, и правда существуют ангелы-хранители?

Я замерз, поэтому натянул брезент до самого носа и надеялся, что скоро согреюсь.

– Что мы теперь будем делать? – прошептал я.

– Ничего! Завтра утром скажем, что у нас украли одежду. Слава Богу, такое случается не так уж редко. Обмотаем ноги тряпками. А сейчас спи.

Я долго ворочался на своей жёсткой постели, не в силах погрузиться в сон. Мрачные мысли, одна за другой, роились в моей голове, не давая покоя. Время шло, и постепенно эти тягостные мысли начали смешиваться, теряя свою чёткую форму. Наконец, измученный внутренними переживаниями, я всё-таки заснул, погружаясь в беспокойные сны.

Когда я проснулся утром, большинство уже ушли на работу. Мы с Кавказцем опять проспали. Я спрыгнул с нар и огляделся в бараке. Восемь мужчин собрались в одну группу. Они громко и энергично разговаривали между собой. Я узнал в них игроков, с которыми недавно играл в карты.

– Вставай, уже светло. – Я толкнул Кавказца в ребра.

Он зевнул, потянулся и стал медленно подниматься.

– Что случилось? Уже утро?

– Давно! Мы снова проспали.

Он потер глаза и снова зевнул.

– Мы не единственные, кто проспал, – заметил он. – Пойдем, присоединимся к группе.

Кавказец поделился с друзьями историей нашей рискованной ночной вылазки. Они слушали его с открытыми ртами, поражённые смелостью нашего поступка. Когда он предложил им всем вместе бежать, никто не был удивлён. Они согласились с его предложением, видя в этом единственный шанс на спасение. Я тоже присоединился к их плану, понимая, что оставаться здесь и ждать неизбежного обнаружения было слишком опасно. Бежать казалось единственным разумным решением в этой отчаянной ситуации.

Война закончилась уже несколько месяцев назад. Но нас все еще держали здесь и заставляли работать почти бесплатно. Каждый в этoй восьмёрке был истощен плохой едой, тяжелым трудом и многолетними переездами. Мы устали от унижений и эксплуатации. Все, чего мы хотели – вернуться домой!

***

На полпути до Кыштыма автобус, в который мы сели, остановился на контрольно-пропускном пункте. Офицеры потребовали предъявить документы у пассажиров. Мы знали, что нас ждет проверка, поэтому заранее подготовились. Мы оторвали все наши хлебные талоны от блокнота и спрятали их в карманы. Осталась только стандартная справка, которую нужно было сдавать в конце месяца, чтобы получить новые хлебные талоны на следующий месяц.

Документов у нас не было. Их забрали при призыве в военкомате несколько лет назад. Единственное, что у нас имелось – стандартные справки на талоны. Я показал их контролеру и объяснил:

– Мы еще не получили хлебные талоны на новый месяц и направляемся в третий район, чтобы их получить. Там мы и работаем.

Он взял справку из моей руки и внимательно ее рассмотрел.

– Ладно. Можете ехать дальше.

Так мы добрались до железнодорожной станции в Кыштыме, где толпились люди. Многие из них – солдаты, сопровождающие корпуса в поездах. Один из наших мужчин незаметно подслушал их разговор.

– Это трудармейцы. Несомненно, они собираются бежать, – сказал солдат, который, вероятно, смотрел в нашу сторону.

– Определенно, – согласился другой.

– Как только мы отправим корпус, займемся этими. Мы посадим их в машину, вывезем из города и обдерем до нитки.

– Как ты их заставишь?

– Я предложу им сделку.

– Какую?

– Либо они отдают нам все, что у них есть: хлеб, деньги, одежду, либо мы отведем их в комендатуру. Им придется отдать нам все.

– И что теперь делать? – спросил я, когда наш товарищ пересказал нам разговор солдат.

Дела обстояли действительно плохо. Если эти солдаты заберут у нас все, что у нас есть, я сомневаюсь, что они нас отпустят. Это выглядело как тупик. Без денег никто из нас не сможет продвинуться дальше. Мы не сможем купить билеты и не сможем раздобыть еду.

– Давайте исчезнем отсюда как можно скорее, – горячо предложил Кавказец. – Я скажу вам, что будем делать! Мы пройдем некоторое расстояние вдоль путей и позже зацепимся за движущиеся вагоны. У нас нет другого выбора. У кого-то есть другие предложения?

Молчание мужчин означало, что решение было принято единогласно.

Прежде чем отправиться в путь, я стал внимательно присматриваться к рабочим на железной дороге, надеясь, что кто-то из них согласится продать мне приличную одежду. Я кое-как обмотал ноги тряпками и накрыл тело брезентом. Больше у меня не было никакой одежды. Мой внешний вид выдавал вo мне трудмобилизованного, и это привлекало ненужное внимание. Единственный шанс продвинуться дальше был в том, чтобы выглядеть не как заключенный, а как русский солдат.

Мне повезло. Рабочие продали мне кепку, пальто и пару сильно изношенных сапог с более или менее свежими портянками по очень выгодной цене.

Через час ходьбы вдоль путей нас догнал поезд. Мы уцепились за открытые вагоны и с трудом забрались наверх. В вагонах перевозили уголь, на котором мы и устроились.

Наконец-то мы оказались в относительной безопасности, пусть и временно. Мы не знали, куда именно направляется поезд, но главное, что мы двигались вперёд. Проехав пять станций, мы вздохнули с облегчением – поезд следовал в нужном нам направлении, в сторону Челябинска.

За несколько километров до города мы спрыгнули с поезда. На вокзалах крупных городов обычно находилось много военных, проверяющих документы пассажиров. Контрольные посты на каждом шагу, и это было очень опасно для нас.

Мы сошли на небольшой станции, намереваясь купить билеты. К нашему глубокому разочарованию, их там не продавали. Чтобы получить билет, нужно было обращаться напрямую к военному начальнику местного гарнизона, который решал все вопросы, но только если путешественник находился в законном положении.

– И что теперь? – спросил я, надеясь на ответ, пока мы ходили кругами вокруг станции. Постоянно находиться в одной плохо одетой группе было слишком заметно, поэтому мы решили разойтись.

Ближе к вечеру подошёл пассажирский поезд. Как только он остановился, мы принялись искать пассажиров, которые могли бы нас провести. Я заметил пьяного мужчину и завёл с ним разговор. Оказалось, что он едет с женой, но их купе настолько переполнено, что им пришлось расположиться в разных концах вагона. Поговорив с ним немного, я вежливо попросил его взять меня с собой.

– Пожалуйста, возьми меня с собой. Мне срочно нужно в Челябинск, но у меня нет билета. У меня есть немного денег, и я заплачу за твою помощь, если ты убережёшь меня от контролёра. Что скажешь? – с надеждой посмотрел я в глаза пьяному.

Он, шатаясь на ногах, прошепелявил:

– Ну ладно, – согласился он, что стало для меня большим сюрпризом. Я должен быть настоящим счастливчиком, подумал я, когда забрался в вагон и устроился рядом с ним.

– Когда будем в Челябинске, достанешь мне бутылку спиртного. Договорились?

Я кивнул, зная, что он согласился взять меня с собой, потому что считал меня русским солдатом. Одетый в солдатскую форму и говорящий без акцента, я поддерживал его в этом заблуждении и рассказывал:

– Еду домой, но путь оказался трудным. Всегда что-то мешает. То денег не хватает, то нет возможности купить билет. Да и вообще, что сейчас можно купить за деньги?

– Эх, – вздохнул он. Ему стало жаль меня. Если бы он только знал, что я мобилизованный немец! – Ты правду говоришь. Продукты в дефиците, – заключил он. – Но обещанную бутылку ты мне все равно должен.

– Как и договаривались, – подтвердил я, и он заметно расслабился.

В Челябинске я вышел из поезда и начал искать киоск, где можно купить бутылку.

На другой стороне вокзала толпилась масса людей за решетчатым ограждением. Попасть оттуда на платформы было сложно без билета. Полгода спустя после окончания войны многие люди перемещались по стране, большинство из них направлялись домой. Было очевидно, что среди них много беженцев, незаконно сбежавших из трудовых лагерей и путешествующих без документов. Именно поэтому в таких местах обитали представители властей. Они внимательно наблюдали за людьми и мгновенно узнавали таких, как я. Бедные беженцы, у которых не осталось ничего, кроме их жалкой жизни.

Большинство немцев можно было распознать по их одежде. Эти лохмотья, изношенные до крайней степени, служили лишь для того, чтобы прикрыть тело. Даже если кому-то из мобилизованных удавалось заполучить солдатскую форму, их выдавал ужасный немецкий акцент, стоило им лишь заговорить. Этот акцент с головой выдавал их происхождение, и сразу становилось ясно, что перед тобой немец.

Я вошёл в здание вокзала и вскоре увидел огромную очередь. Там, где собирались большие очереди, обычно что-то продавали. Мои подозрения подтвердились, когда последний в очереди объяснил мне, что здесь продают по триста граммов пряников на человека. Я критически осмотрел очередь. Стоять в ней мне не хотелось. К тому же я опасался, что поезд уедет без меня, если я задержусь слишком долго. Несмотря на очередь, я решился подойти поближе и встал чуть в стороне от прилавка. Среди множества пакетов с пряниками я заметил бутылку шампанского.

– Пожалуйста, дайте мне бутылку шампанского, – вежливо попросил я продавщицу.

Она посмотрела на меня с удивлением и улыбнулась.

– Она стоит недешево, солдат.

– Это не проблема.

Деньги, которые я копил годами, не жалко было тратить – главное было получить эту бутылку, которая станет моим билетом домой.

– И ещё пряников, пожалуйста, – попросил я продавщицу.

Она взвесила пряники, упаковала их и передала мне вместе с бутылкой. Люди в очереди за моей спиной сразу начали жаловаться:

– Почему вы обслуживаете его вне очереди?

– Если вы тоже купите бутылку шампанского, я обслужу и вас без очереди, – резко ответила продавщица, и толпа немного успокоилась.

С покупками и довольный собой я вернулся к пьяному.

– Ну что? – спросил он нетерпеливо. – У тебя что-то есть?

– Вот, – я протянул ему покупки. – Шампанское и пряники в придачу!

Его глаза засверкали.

– Чудесно! – Он потёр руки. – Ты молодец!

Чтобы скоротать время до отправления поезда через пятнадцать минут, мы вышли на улицу покурить. Мой взгляд упал на трёх бедно одетых молодых женщин, которые несли свёртки. С ужасным акцентом они обратились к пассажиру поезда:

– Дорогой дядя, пожалуйста, возьмите нас с собой. Мы хорошо заплатим вам!

Мужчина отмахнулся от них, не захотел даже слушать. Его резкий ответ был:

– Нет.

Мне стало жаль этих женщин.

Из ниоткуда появился милиционер. Небрежно следуя за женщинами, он не спускал с них глаз.

– Остановитесь, пожалуйста, дамы, – наконец обратился он к ним. – Покажите ваши документы и билеты.

На лицах женщин отразился страх. Одна из них попыталась объяснить, что они не смогли нигде достать билеты, но её акцент был слишком явным. Милиционер сразу понял, с кем имеет дело.

– Прошу вас следовать за мной, – приказал он грубым тоном. – Вы собирались сбежать из трудармии! Это вам не пройдёт! Немецкий сброд!

Женщины попытались подкупить его деньгами, но безуспешно. Они пробовали уговорить его слезами, умоляли, ведь для них это был вопрос жизни и смерти. За саму попытку побега полагалось двадцать лет принудительных работ. Но милиционер остался непреклонен.

Со своей стороны, я до смерти боялся, что милиционер обратит на меня внимание и потребует документы. Судорожно затянувшись сигаретой, я молился небесам, чтобы этого не случилось. Мне необходимо было оставаться спокойным.

Несмотря на мои молитвы, милиционер направился прямо ко мне. Казалось, мой страх притянул его, словно магнитом.

– А ты, солдат? – обратился он ко мне.

С твёрдым выражением лица я встал перед ним.

– В чём дело? Я тебе мешаю? – уверенно ответил я.

Милиционер посмотрел на меня с удивлением. Он явно не ожидал такой дерзости. Я уверенно прошёл мимо него, не давая ему возможности задать ещё один вопрос. Он удивлённо смотрел мне вслед.

Лишь в поезде я выдохнул.

Глава 22

Когда поезд приближался к городу Троицк, я снова начал нервничать, так как повсюду были военные, готовые поймать таких беглецов, как я. Если бы только удалось пересесть на другой поезд в Кустанай на какой-нибудь маленькой станции еще до Челябинска, размышлял я лихорадочно. Добрые люди объяснили мне, что через две остановки поезд свернет не в ту сторону, которая мне нужна.

– Провези меня еще две станции, – попросил я своего пьяного попутчика.

– Это не было частью нашей сделки, – ответил он раздраженно.

– Я знаю, но сделай мне одолжение.

– Ты что, не знаешь, куда хочешь попасть? – спросил он.

– Я знаю, куда мне нужно. В Кустанай. Там мой дом.

Он задумался на мгновение.

– Ладно, если ты мне достанешь еще одну бутылку, я провезу тебя две дополнительные станции.

В Троицке поезд остановился на двадцать минут. Я выбежал из вагона и помчался. За короткое время мне нужно было раздобыть еще одну бутылку. Сначала я купил порцию щей, в которой плавали лишь несколько кочерыжек капусты. Суп был жидким, как вода, но заплатил я за эту порцию немало. Голодный, я набросился на бульон и быстро его съел. Затем купил еще одну бутылку шампанского и отнес своему попутчику, как было условлено.

Поезд тронулся, все шло по плану. Но уже через несколько минут после того, как поезд покинул Троицк, в вагон вошел контролер.

– Черт возьми! – тихо выругался я.

Кондуктор уставился на меня и потребовал показать билет.

– У меня его нет, – неуверенно ответил я.

Он самодовольно кивнул и велел мне следовать за ним.

Пьяный попутчик шепнул мне сбоку: – Беги до другого конца вагона. Я пойду за тобой и пропущу тебя в другое купе.

Я рванул вперед, и мой помощник последовал за мной. Кондуктор остался позади. Пассажиры, заметившие происходящее, нарочно преграждали ему путь.

Мой помощник открыл массивную дверь в купе, скользнул внутрь и потащил меня за собой. Здесь находились несколько служебных помещений, вход в которые посторонним был запрещен. Он провел меня в крохотную комнату. Кроме маленькой печки в углу и немного дров, там ничего больше не было. Затем он закрыл дверь снаружи и остался ждать в коридоре.

Когда появился контролер, мой спутник сбил его с толку.

– Он ускользнул от меня.

– Куда он делся? – тяжело дыша, спросил контролёр.

– Он побежал в другое купе.

Я услышал, как шаги удаляются от двери, и затаил дыхание.

Минуты тянулись медленно. Наконец дверь открылась, и я увидел своего попутчика.

– Выходи, – улыбаясь, сказал он. – Мы его провели.

***

На станции Золотая Сотка я попрощался с попутчиком, поблагодарил его и сошёл с поезда. Следующий поезд ожидался лишь через несколько часов. Нужно было как-то провести это время.

Станция была почти пустой, без солдат или милиционеров, только одна женщина торговала жареными семечками. Я купил у неё стакан и грыз их до тех пор, пока не заболел язык. В это время я думал о мужчинах, которые сбежали вместе со мной. Повезло ли им так же, как мне? Я не знал, но надеялся на это.

К вечеру на станции начали собираться люди. Kраем глаза я заметил коренастого казаха. Он и ещё двое тащили баллоны и багаж. Мужчины исчезли, оставив груз прямо у прохода, а казах остался стоять рядом с ним, растерянно оглядываясь по сторонам. Спекулянт, подумал я, понимая, что это мой шанс.

Не раздумывая, я направился прямо к нему. На станции было мало людей, в основном женщины. Казах, заметив меня, сразу заговорил со мной:

– Эй, солдат, помоги мне перенести багаж ближе к скамейке!

– Конечно, – ответил я, улыбаясь, и быстро взялся за дело.

– Откуда ты, солдат? – спросил меня казах.

– А откуда может быть солдат? – уклончиво ответил я.

Он усмехнулся:

– Верно! Хочешь немного заработать на еду?

– Что ты хочешь за это? – спросил я, понимая, что это может быть моя возможность.

– Ничего сложного. Помоги мне быстро загрузить багаж в вагон. Поезд не будет долго стоять. За две минуты мы должны успеть.

– Хорошо, – согласился я.

Казах устроил привал, достал еду и пригласил меня за стол. Он нарезал конину, разорвал хлеб на кусочки и предложил мне присоединиться. Я ел с наслаждением. Мясо было восхитительным. Не помню, когда в последний раз вообще ел мясо.

Во время еды я завёл беседу с ним и узнал, что он зарабатывает на жизнь спекуляцией. Значит, моя догадка оказалась верной. Он покупал разные товары в Челябинске, перевозил их в Кустанай и продавал там. Благодаря хорошим связям он получил ключ от вагона, что гарантировало ему место в поезде. Мы договорились, что я помогу ему с погрузкой, а он возьмёт меня с собой до Кустаная.

Наступила ночь, погрузив всё во тьму. На вокзале не горел ни один фонарь. После сытного ужина я от усталости заснул в тишине ночи.

Сквозь сон я услышал вой сирены поезда. Кто-то тряс меня, будя. Это было так неожиданно, что я кубарем скатился с багажа, сделал сальто и больно ударился головой о скамейку. Казах в панике метался во тьме, на ощупь хватая свой багаж и возбуждённо кричал:

– Вставай! Поезд прибыл. У нас нет времени, он сейчас уедет.

Несмотря на боль, я быстро поднялся, схватил груз казаха и побежал к ближайшему вагону. Казах следовал за мной.

– Беги к предпоследнему вагону, – крикнул он.

Я добежал до предпоследнего вагона и остановился рядом с ним. Вход был заполнен женщинами. Мы быстро забросили несколько чемоданов в поезд и вскочили на ступеньки, когда поезд уже тронулся.

– Получилось! – выдохнул спекулянт.

На ступеньках толпились женщины, преграждая нам путь вверх. Я стоял, держась одной ногой на ступеньке, в одной руке держа багаж казаха, а другой крепко цепляясь за поручень.

– Товарищи, женщины! – обратился казах к дамам. – У меня есть ключ от этого вагона. Позвольте мне пройти, я открою дверь, и мы все сможем войти. В вагоне достаточно места для всех.

Женщины уступили место на ступеньках и позволили ему пройти. Я последовал за ним с багажом. Казах порылся в кармане и достал ключ, которым отпер дверь.

Женщины начали сразу же толкаться, стремясь попасть внутрь.

– Не впускай их! – прошептал мне казах.

С большим трудом я пробрался с багажом на плечах через женщин. Когда я благополучно оказался в вагоне, казах запер дверь. Женщины остались снаружи на ступеньках. Он улыбнулся и потер руки, довольный тем, что все прошло так, как он хотел.

Оглядев вагон, я заметил, что мы находимся в служебном помещении. Комната включала в себя две койки, одну сверху и одну снизу. Также здесь имелись железная печь, немного дров и уголь.

Я поставил багаж на пол.

– Сейчас согреемся и что-нибудь перекусим. Наверняка ты голоден.

– Ещё бы, – ответил я, наблюдая, как он распаковывает еду.

Насытившись, я улегся на нижнюю койку и укрылся своим пальто.

– Если кто-то постучит в дверь, веди себя тихо, не шевелись и ничего не говори, – предупредил меня спекулянт. – Лучше, чтобы мы не отвечали.

Я не стал задавать вопросов, принял его совет к сведению, завернулся в пальто и крепко уснул.

Ночью нас разбудил громкий стук в дверь.

– Кто там внутри? Немедленно откройте! – раздался за дверью громкий голос.

– Молчи! – прошептал мне спекулянт. Я натянул пальто на голову и начал придумывать оправдание на случай, если кто-то войдёт. Я бы просто сказал, что ничего не слышал.

Стук продолжался некоторое время. Затем я услышал: – Пойдем, здесь никого нет.

– Они ушли, – сказал казах. – Спи дальше.

Утром меня разбудило то, что поезд остановился. Я посмотрел в маленькое боковое окно и увидел вывеску, сообщавшую, что мы прибыли в Кустанай. Я не мог поверить своим глазам – наконец-то я на месте! Быстро спрыгнув с койки, я разбудил казаха.

– Вставай, мы в Кустанае!

– Быстро на выход, – он тут же проснулся.

На улице он попросил меня: – Помоги мне донести груз до базара. Я заплачу тебе за это.

– Не нужно мне твоих денег, – ответил я. – Но я помогу тебе с удовольствием.

Казах удовлетворенно улыбнулся. – Ты хороший человек, солдат. Я угощу тебя обедом. Согласен?

– Согласен.