Михаил Третьяков
Желтое окно

Человек должен быть порядочным, это осуществимо в любых условиях при любой власти. Порядочность не предполагает героичности, она предполагает неучастие в подлости.

Ф. А. Искандер

Пролог

Вы когда-нибудь задумывались, каким может быть дождь? Вот и я никогда. Но теперь-то я знаю, что дождь может быть: косым, мелким, моросящим, продолжительным, проливным, серым, сильным, слабым, теплым, холодным – а еще бесконечным. Да, именно нескончаемым.

Продолжительным на сколько? Один, два, три дня? А может быть, неделю? А может быть, месяц? Нет. Дождь идет уже порядка двухсот дней, и несмотря на то, что идет он только в радиусе пятидесяти километров относительно города, в котором я родился, никого почему-то это совершенно не беспокоит, кроме людей, проживающих в зоне выпадения осадков, да и то далеко не всех. Наверное, кто-то возмутится и скажет, что такое продолжительное явление должно привести к экологической катастрофе. Однако нет. Почему? Всё очень просто и очевидно. Дождь хоть и идет всё время, но только вот интенсивность осадков постоянно меняется и проливень сменяется моросью, косохлест сменяется морохом. В общем, жить, наверное, можно, а точнее, что еще остается, если ты ничего не можешь изменить? И с этим можно было бы смириться, если бы только не обстоятельства…

Дождь, по заявлению властей, обладает высокой токсичностью, и свидетельства его действия постоянно передавались по местному каналу, что, конечно же, вызывало сомнение у многих, но в итоге люди, видимо, так устали спорить и бороться, что приняли эту реальность. Никто не хочет проверять на себе токсичность дождя, если по телевизору показывают человека, лишившегося волос навсегда, затем больничные палаты, переполненные людьми, у которых на коже разрастаются язвы, а еще эти люди харкают и отплевываются кровью, словно заболевшие чахоткой.

Никому не хочется проверять действие дождя на себе. Проще смириться и носить защитную одежду, маску и сапоги. Здоровье и жизнь гораздо ценнее, чем твои взгляды, тем более что все, кто не верил в токсичность дождя и не носил средства защиты, исчезли. В итоге их нежелание принимать реальность уничтожило здоровье и жизнь, так что в городе совершенно не осталось людей, которые бы сомневались в том, что дождь опасен, или по крайней мере не осталось людей, которые бы не носили средства защиты.

Капли падают и стучат маленькими молоточками, забивая в голову острые гвозди чужих мыслей и идей, чтобы подавить волю и заставить подчиниться.

Однако бог с ним, с этим дождем и с пострадавшими от его последствий. Есть кое-что гораздо страшнее – то, о чем, по всей видимости, нельзя говорить…

Откуда возникла во мне эта паранойя? Люди, с которыми я обсуждал дождь, либо изменились, либо и вовсе исчезли из моей жизни: мой лучший друг Андрей, он же Андрей Петрович, превратился в апатичное существо, Жора попал в больницу с инфарктом, а Сергей Иванович решил покинуть этот город навсегда со своей женой. И во всем этом я чувствую свою вину. Будто ценой именно моего желания узнать правду и найти ответы на вопросы, которые до сих пор тревожат меня, стало несчастье моих коллег. Словно я причина этих бед и несчастье других – это и есть та самая цена, которую я плачу за свое любопытство. Как тут не вспомнить афоризм Арцимовича, совершенный и незыблемый для всех ученых: «Наука есть лучший способ удовлетворить свое любопытство за счет государства»! Только в моем случае это происходит почему-то за счет несчастья моих друзей и сослуживцев. Может быть, всё оттого, что я что-то нарушил в существующей системе, только сам еще не понял что. Вот и сижу я за компьютером и пытаюсь привести в порядок мысли, роящиеся в моей голове.

Говорить о том, что дождь каким-то образом меняет поведение людей, невозможно: стоит лишь начать разговор, и…

Теперь-то я уже знаю, что дело не совсем в дожде, а в том звуке, который скрывается в нем. Но только вот что делать мне теперь с этим знанием? Как его использовать? Это вопросы, ответы на которые необходимо найти или хотя бы попытаться найти до тех пор, пока мое сознание не перестроится под действие звука дождя и того, кто придумал всё это.

Можно сказать, что сейчас я в стадии начала конца. Никогда не задумывался об этом, как и о том, что такое вообще может быть в моей жизни. Но вот наконец-то и пришло время задуматься о конечности бытия. По большому счету самое страшное в моем случае не физическая смерть. Смерть тела – это просто вопрос времени, которое неизбежно истирает и разрушает части любого организма вне зависимости от того, на какой ступени эволюции он находится. Можно только позавидовать растениям, которые, по сути, приобрели бессмертие в виде вегетативного размножения, с одной стороны, а с другой – возможность использовать изношенные и мертвые клетки на благо живых. Если бы такое было применимо к людям, интересно, по какому пути пошла бы наша эволюция? Даже сейчас, находясь под постоянным действием дождя и испытывая недостаток солнечного света, как мне кажется, растения гораздо лучше переживают испытание бесконечными осадками.

Слушаю дождь, монотонный и навязчивый, знаю правду, но только что мне от этого знания? Кажется, невозможно что-то изменить, но я, пусть и из последних сил, буду пытаться всё же сделать так, чтобы дождь хоть на какое-то время замолчал.

Внутри меня пустыня. Нет, наверное, даже хуже, чем просто пустыня, – выжженная пустыня. Жизнь, которая возникла, мысль, которая должна была победить, но оборвалась и была выжжена безжалостным дождем. Оксюморон не новый, но только вот мне от этого не легче. И всё же во мне живет надежда, что, возможно, в этой пустыне после прошедшего огненного дождя каким-то образом сохранились семена ксанторреи, которая может прорасти только после того, как перенесет пожар. Маленький тонкий росточек начнет новую мысль и жизнь, но сколько у него будет времени, я не знаю, и будет ли оно вообще?

У меня осталась только надежда, но, как сказал мне однажды Жора, только дурак живет надеждой. И поэтому я ощущаю себя той самой крысой из эксперимента Рихтера, которую вытащили ровно за минуту до того, как она должна была утонуть. Обсушили, а затем снова отправили в воду. И я понимаю, что еще не исчерпал все свои ресурсы, что готов бороться, хотя непонятно, с кем и каким образом, но сам факт того, что эта борьба возможна, уже придает мне силы.

У всех есть тайны, и у этого дождя она тоже есть.

День 200-й. Воскресенье

Такое состояние бывает, наверное, у каждого, но у меня его не было никогда. Ничего не хотелось. Ни есть, ни пить, ни подниматься с кровати. Я был абсолютно здоров физически, но внутри меня словно что-то изменилось. Постоянная жажда новых знаний, которая заставляла меня искать ответы на возникающие вопросы, неожиданно оказалась поражена адипсией, то есть отсутствием этой жажды, что пошатнуло мои представления об устройстве мира. Я не чувствовал ни сил, ни желания жить. Апатия парализовала все мои клетки. Смысл моего существования казался каким-то размытым, нечетким и совершенно незначительным, а вся моя деятельность – глупой и бесполезной. И только где-то в далеком уголке сознания билась робкая мысль: я сделал всё, что мог, и теперь осталось только ждать. Ждать, когда мои действия принесут прогнозируемый результат.

Есть поступки, от которых не оправишься никогда. Не потому, что они оставляют в тебе глубокие и болезненные следы, а потому, что они касаются того, с чем приходится постоянно сталкиваться. Напоминая чем-то порезы на сгибах пальцев, где постоянно происходит какое-то движение. Ноющая боль остается, и ты вместе с ней.

Ты живешь себе спокойно и уже не ждешь ничего, а потом – встреча. И ты не понимаешь, что произошло: почему чужой, совершенно незнакомый человек вдруг становится важнее тебя самого.

Но, будучи обременен жизненным опытом, знаешь, насколько важно держать себя в руках, чтобы не сжечь всё вокруг. И тогда это чувство, возникшее так внезапно и неотвратимо, становится пламенем газовой горелки, для поддержания огня в которой приходится выкручивать вентиль то в одну, то в другую сторону.

Разум начинает управлять, казалось бы, совершенно неконтролируемым процессом, и от этого возникшее чувство, с одной стороны, не обжигает, а с другой – становится предсказуемым и каким-то искусственным, отчего невозможно согреться и почувствовать себя живым.

И вот ты стараешься вернуть себя в мир ярких и живых эмоций. Вспыхивает огонь…

Неизвестно, насколько тебе повезет. Хорошо, если останутся только ожоги или ты потеряешь какую-то часть самого себя, но ведь самое страшное не это. Самое страшное ждет тебя впереди – это отсутствие человека, с которым однажды всё приобрело законченный смысл, а картина мира наконец-то сложилась.

О том, что ты чувствуешь, хочется говорить этому человеку постоянно; рассказывать, как всё выглядит на самом деле, когда он рядом. Возможно, и он тоже этого хочет. Но взрыв изменил всё. Обезобразил. Сделал тебя и его немножко другими, может быть, даже чуточку чужими, но в памяти-то остался тот, другой – человек до взрыва. Инерция этого ощущения тащит тебя по жизни, как волна по пляжу из ракушечника: острые края обломков раковин расцарапывают спину, руки, ноги, лицо, а соленая вода проникает под кожу.

И ты всё глубже погружаешься в бесконечный, такой холодный, отвратительно неотвратимый и всепоглощающий океан бытия. А вода заполняет легкие, а затем и все клеточки твоего тела, которое медленно опускается на дно, и только дождь всё так же, как прежде, продолжает стучать за окном, и одиночество становится невыносимым, но ты ничего не можешь и не хочешь изменить.

Самая сложная партия в шахматах та, в которой ты уже всё просчитал и предугадал все ходы противника, но которую не можешь бросить, не доиграв. С каждым ходом твоего оппонента ты понимаешь, что ожидаемый результат неизбежен и твой визави поступает каждый раз именно так, как ты себе это представлял, так что ты остаешься практически в роли статиста. Конечно, всё можно изменить: можно перевернуть доску, можно намеренно сделать опрометчивый ход и поддаться. Но только в жизни так никогда не бывает. Перевернутая доска снова будет возвращена, и фигуры вернутся на свои места. И ты с какой-то звериной обреченностью понимаешь, что исход предопределен судьбой, поэтому в любом случае неизбежен. А все твои нелепые попытки что-то изменить приведут лишь к тому, что партия будет длиться на несколько ходов больше. Время, потраченное на нее, увеличится, забирая силы и ресурсы, которых и так вечно не хватает, ведь в жизни ты играешь сразу на нескольких досках. И вот это ощущение неизбежности и в то же время понимания происходящего и невозможности хоть что-то изменить не просто угнетает – оно уничтожает тебя своей неотвратимостью. Ощущение бессилия при полном понимании происходящего делает невыносимым твое существование, и выходом из этой игры видится только смерть.

Что, как не ежедневные ритуалы, делает нашу жизнь проще и понятнее? Доведенные до автоматизма, они позволяют нам не думать и не чувствовать. Благодаря им я машинально поднимаюсь, готовлю завтрак и делаю всё то, что и каждое воскресенье после встречи с ней, – даже сейчас, когда я понимаю всю тщетность моих поступков. Но привычка слишком глубоко и прочно в меня вросла, поэтому мне проще сделать так, как я делал это прежде, чем что-то изменить. Я настолько устал, что у меня нет сил даже на то, чтобы добраться обычной дорогой до такого близкого и одновременно далекого кафе, заказать две чашечки кофе, провести там полчаса и уйти, оставив одну из чашек нетронутой, потому что она не пришла.

Теперь, когда мне понятно, в чем заключается эффект дождя, наверное, можно было бы не экипироваться в неудобную непромокаемую одежду, не надевать защитную маску с очками – но проще сделать так, как всегда; проще подчиниться системе, которую нельзя победить, потому что она стоит над тобой. Проще быть как все.

На улице дождь моросит, выстукивая ритм стихов Маяковского. Смотрю на развороченную площадку. Всё ожидаемо и предсказуемо. Сломано всё. Ни автомобильной стоянки, ни места для сушки белья. Площадка исковеркана строительными работами, которые пока не закончились. Гляжу на это безобразие, и во мне слабым огоньком вспыхивает протест, но дождь гасит его в зародыше. Сажусь в машину и завожу ее. Мозг ожидает привычной для меня музыки, но ее нет – флешка лежит в бардачке. Машина, остывшая за ночь, набирает обороты и, когда их количество падает до девятисот, начинает движение.

Помню, однажды Андрей говорил мне, что именно тот момент, когда мне будет легче проехать на машине сто метров, чем пройти их же пешком, и подтвердит мою принадлежность к настоящим автолюбителям. Видимо, это время пришло. Проезжаю полквартала и оказываюсь возле кафе, за стеклом которого привычный бюст с защитной маской и очками. Выхожу. Закрываю машину. Мысли мои так же монотонны, как и дождь. Поднимаюсь на две ступеньки и открываю дверь. Звенит колокольчик. На удивление сегодня я здесь совсем один.

Заказываю две чашки кофе: капучино для себя, а еще латте. За спиной раздается знакомый звук, и я слышу, как открывается дверь. Звук шагов. Шуршание снимаемого дождевика, который вешают на трехногую вешалку. Апатия во мне сменяется неожиданно вспыхивающей надеждой, и мне кажется, что я смогу побороть этот звук дождя, если сейчас обернусь…

Это действительно она. Я смотрю на нее, и тут же включаются механо-, термо- и ноцицепторы – меня словно пронизывает электрическими разрядами, уничтожающими безразличие, вбитое каплями дождя. Высокий лоб. Стрижка каре на средние волосы придает обаяние и магическую красоту ее округлому лицу. Она поправляет челку этим своим жестом, который невозможно забыть и увидеть у кого-нибудь другого. Смотрит на меня и улыбается, а в зеленых глазах с золотистым кругом вокруг зрачка светится непередаваемая нежность. Она раскрывает объятия, а я стою и смотрю на нее, потому что не понимаю, что происходит, не понимаю, куда делись возникшие между нами официальные отношения подчиненного и руководителя.

– Ну что же вы стоите как истукан? Так приятно увидеть здесь знакомое лицо. Вы не рады?

И я понимаю, что дистанция между нами сократилась резко и неотвратимо, что всё, что я делал, было не зря. А еще понимаю, что ей нужен этот контакт, это соприкосновение: просто у нее, видимо, такая особенность – ощущать человека не глазами, не ушами, а кожей. Я ставлю чашки на стол и иду навстречу ей. И с каждым шагом всё больше теряю уверенность в себе, в понимании происходящего, словно она делает меня беззащитным перед ней и в то же время защищенным от дождя.

– Конечно же, рад, – произношу я, оказываясь в ее объятиях.

Сердце бьется особым ритмом, и я от этого в полном недоумении. Она обнимает меня, прижимает к себе, словно считывая какую-то информацию, которую может ей дать только такой контакт. А я ничего не могу дать взамен, потому что не привык к такому обращению, к такой нежности и уже давно не помню, чтобы меня кто-то обнимал. Я вообще не люблю, когда меня трогают, а тем более обнимают, но ее объятия меня не раздражают, а, напротив, успокаивают. Последний раз меня так обнимала крестная, которую я уже давно не видел.

Ольга Николаевна отпускает меня в тот самый момент, когда я уже было приготовился обнять ее в ответ. И теперь я в нерешительности смотрю на нее. А она как ни в чем не бывало продолжает прерванный диалог – так, словно ничего не произошло, так, будто не было этого объятия и мы снова совершенно чужие друг другу люди.

– Как мило. Вы взяли два кофе? И один, по всей видимости, для меня? Помнится, мы с вами встречались здесь когда-то?

– Да, так и было.

– Удивительно, что вы запомнили, что я люблю латте!

– Может быть, вам что-то еще заказать к кофе?

– Морковный торт.

Оплачиваю и несу на тарелке кусок из коржей с грецким орехом и изюмом, пропитанный сливочным кремом, на котором лежит аппетитная морковка из мастики. Она достает телефон. Никогда не подумал бы, что взрослый человек будет этим заниматься – фиксировать каждый шаг своей жизни, делая достоянием общественности то, что принадлежит только ему, выкладывая запечатленные мгновения в социальные сети. Делает фото.

Мне становится страшно: сейчас я с особой отчетливостью понимаю, что нас всех давно уже оцифровали и мы лишь элементы некой информационной матрицы. Раньше человек старался найти кадр, потому что был ограничен пленкой и количеством отпечатанных снимков, теперь же фотографируется всё, и получившаяся картинка становится элементом, отражающим социокультурный статус. Селфи полностью исказили понятие фотографии: человек и объекты теряют индивидуальность, становясь неким информационным шумом, и чем больше шума, тем меньше индивидуальности. В итоге происходит потеря личности, исчезновение человека, уникальность пропадает, всё становится однообразно серым, унылым и однотипным, как проливень.

Она что-то мне рассказывает, а я ощущаю, как начинает рассеиваться морок, в который начал погружать меня дождь. Вязкое и тянущее на дно безразличие потихоньку растворяется, потому что рядом со мной она. У меня такое чувство, словно аналоговый сигнал воспринимаемой мной картинки переключился на цифровой, да еще и сразу на Full HD, отчего на какие-то доли секунды темнеет в глазах.

– Вы меня слушаете?

– Конечно, слушаю, – вру я, на самом деле прислушиваясь к своим внутренним ощущениям.

А еще к дождю и к тому, что звучит вместе с ним, – этому монотонному и проникающему в самую глубину моего сознания речитативу: «Дождь был и будет всегда. Без дождя невозможна жизнь. Дождь – это вода. Мы состоим из воды. Вода находится в нас. Значит, мы являемся частью дождя. Каждый из нас – это капля. Каждая капля – это дождь. Вместе капли могут разрушить всё. Чтобы что-то построить, надо что-то разрушить. В единстве наша сила. Правда всегда за нами. Каждая капля сильна, только если она – часть дождя. Дождь был и будет всегда. Без дождя невозможна жизнь…» Он становится не таким навязчивым и начинает затихать, а мое сознание, пребывающее в заторможенном состоянии, почувствовав слабость сдерживающих пут, вырывается на свободу и начинает работать с ужасающей даже меня скоростью. Я наконец-то возвращаюсь из лабиринтов своего разума в реальность.

Мы сидим за столом. Она – напротив и что-то говорит. Смотрю на ее лицо. Каждая черточка настолько четкая, что мне становится страшно от одного ожидания того, что скоро я снова не смогу больше чувствовать и видеть так. Первые морщинки в уголках ее глаз, когда она улыбается, едва заметны, но кажутся мне такими милыми и родными. Почему женщины так боятся морщинок? Ведь они подчеркивают индивидуальность, создают особую ауру человека. А что мы видим сейчас у большинства? Натянутую, словно латекс шарика, который должен вот-вот лопнуть, кожу лица с закачанной под нее гиалуроновой кислотой. И от этого все лица становятся настолько однотипными и однообразными, что женщины совершенно перестают запоминаться.

Губы ее произносят слова с такой четкой артикуляцией, что даже еще не включившийся в моем сознании звук ее хрипловатого голоса позволяет мне по этим движениям понять, о чем она говорит.

– …Так что там с вашими научными исследованиями на цитрогипсовом огороде? Мне кажется, что тема возможности утилизации отходов производства лимонной кислоты очень актуальна для нашего региона, или я не права?

– Да, конечно, фиторекультивация по крайней мере гораздо перспективнее, чем закапывание или складирование…

– Понятно, понятно. Ну а как там ваша новая сотрудница?

– Анна…

– Александровна, – подсказывает Ольга Николаевна.

– Очень хорошо. Давно уже не встречал такого одаренного студента. Схватывает на лету, и трудоспособность просто потрясающая, так что я вполне доволен.

– А что же Андрей Петрович, как он себя чувствует? Всё-таки попадание под дождь для многих оказалось смертельным.

– Идет на поправку…

– Очень хорошо. Вы часто бываете здесь?

– Да нет, время от времени забегаю, – словно стесняясь своей глупой слабости приходить сюда каждую неделю в надежде увидеть ее, снова вру я.

– Очень интересно всё-таки заниматься наукой. Новые проекты, задачи и цели, каждый раз научная загадка, которую необходимо решить, никакой рутины и однообразия. Вы, наверное, очень цените свое время, раз даже сюда приехали на машине, а живете ведь где-то совсем недалеко, если мне не изменяет память?

Меня трудно удивить, но это ей удается. Не думал, что она знает, как выглядит мой автомобиль.

– Это же ваша с номером девятьсот шестьдесят пять?

– Да, моя.

– А я вот сюда добиралась пешком… – и она многозначительно замолкает.

Я смотрю в наши пустые чашки и понимаю: партия продолжается, и теперь мой ответный ход. Чего же она хочет, почему так настойчива? А еще эти объятия и эта странная, непонятная мне наблюдательность, которую я раньше у нее не замечал. Преграда в виде наших отношений начальницы и подчиненного разрушена. Является это результатом моих действий или же ее инициативы? Что изменилось?

Любой шахматист может просчитать партию, если четко понимает логику действий противника, но стоит только закрыть от него одну клетку, как возможность прогнозирования ответных действий значительно снижается. А я нахожусь в такой ситуации, когда передо мной открыты всего несколько клеток, и, более того, даже не знаю, какими фигурами со мной играют.

Косохлест за окном стучит так, словно хочет достучаться до самого сокровенного и важного, а затем размыть это каплями дождевой воды. Но, судя по всему, мое лекарство сейчас рядом со мной, и поэтому мне не страшно, да и Сергей Иванович не мог меня подвести и должен был передать ей нейтрализатор.

– Я могу вас подвезти.

– Серьезно? Буду вам крайне признательна, только вот я никак не решу, куда мне ехать.

– Давайте сядем в машину, а там уже решим, куда и зачем.

Снимаю с вешалки дождевики – ее и свой. Оба надеваем защитные приспособления и выходим под дождь. Садимся в автомобиль. Она снимает капюшон, очки и маску.

– Как же я устала от этого намордника!

Я молча проделываю аналогичные действия и жду. Мое ожидание подобно ожиданию заклинателя змей, который должен своей дудочкой гипнотизировать змею. Только вот у меня нет этой самой дудочки.

– А вы, как вы справляетесь со всем этим? – спрашивает она.

– С чем этим?

– Бросьте, вы всё понимаете, только водите меня за нос.

– У вас очень красивый нос, почему бы за него не поводить?

– А поедемте к вам! Всю жизнь мечтала посмотреть, как живут настоящие ученые.

– Вы действительно этого хотите?

Она смотрит мне прямо в глаза и, выделяя каждое слово, произносит:

– Я могу себе позволить говорить и делать то, что хочу.

Завожу автомобиль. Магнитола автоматически запускается, но я ее отключаю.

– И почему это мы едем без музыки?

– Потому что я дал слово одному очень важному для меня человеку, что не буду ее слушать.

– Наверное, какая-нибудь женщина?

– Отнюдь.

– И что же не устроило этого человека в том, что вы слушаете музыку за рулем?

– Собственно говоря, это был мой личный выбор, связанный с выполнением одного моего условия.

– И конечно же, вы не расскажете мне, что это за выбор?

– Не могу, поскольку это не мой секрет.

– Ну, я такого дурацкого обещания никому не давала, так что имею полное право включить музыку, – говорит она, наклоняясь к магнитоле, чтобы найти кнопку включения.

– В моей машине мы будем соблюдать мои правила, а если вам не нравится, то придется ее покинуть.

– Что вы так завелись? По вашим правилам – так по вашим. Едемте уже, проведете мне экскурсию по своим хоромам. Или ваши правила вам этого не позволяют?

Я сдаю назад и, развернув машину, направляюсь домой по самому длинному маршруту. Мне интересно послушать, что расскажет мне Ольга Николаевна, учитывая, что сейчас мое сознание работает на повышенных оборотах, в то время как прежде все незначительные детали, связанные с ней, ускользали от моего внимания из-за моей занятости и попыток разобраться в причинах изменения поведения людей от дождя.

Когда я увидел ее, то понял, что музыка, которой я сам себя лишил ради нее, теперь не нужна. И это не только потому, что она была рядом и, возможно, в ее сумочке лежит нейтрализатор, – просто мне нужны были какие-то сильные эмоциональные раздражители, которые изменяли активность мозга. А еще… Я всё понял про нее. Картинка сложилась. Всему нашлось рациональное объяснение: и официальности, возникшей между нами, и моей осторожности в общении с ней. Сейчас я больше всего боялся того, что прав, что всё, о чем я неожиданно догадался, – не выдумка и не фантазия моего воспаленного мозга.

Она молчит. Видимо, обиделась или делает вид, что обиделась на то, что я не разрешил включить музыку. Это неловкое молчание, которое возникло из-за моей упертости и принципиальности, надо уничтожить.

– Все основные проблемы между людьми, как мне кажется, возникают по двум причинам: либо они не разговаривают и ничего не обсуждают, либо разговаривают и обсуждают. И как выбраться из этого порочного круга, мне непонятно до сих пор. Я редко даю какое-либо обещание, но если всё же делаю это, то это обещание не другому человеку, с которым меня ничего не связывает, а в первую очередь самому себе. Мне кажется, что сейчас люди потеряли уважение к словам. Слова стали инструментом для управления людьми и их сознанием, но утратили свое настоящее значение, а раз так, то и обещание становится формальным и ничего не значащим. Именно поэтому я и не слушаю музыку.

– Хорошо, а если человек, которому вы что-то пообещали, нарушит обещание, данное вам? Значит, и вы вправе нарушить свое?

– Нет. В том-то и дело, что не играет никакой роли, нарушит он его или нет. Важно не это, а то, что я свое не нарушу ни при каких обстоятельствах.

– Ну а если он, например, умрет?

– Вам не кажется, что в этом случае выполнить такое обещание – это просто дело чести?

– Ладно, не буду вас больше мучить. Мы, кажется, уже приехали?

– Да.

Мы надеваем маски и очки, натягиваем капюшоны дождевиков и выходим под дождь. До подъезда недалеко, и мне не нравится тратить свое время на эти лишние манипуляции, ведь я-то точно знаю, что опасность дождя не в нем самом, а в том, что скрывается под его завесой.

В подъезде стряхиваем капли дождя и подходим к двери в мою квартиру. Вставляю ключ и решительно делаю три с половиной оборота. Дверь бесшумно открывается, поворачиваясь на петлях. Сердце мое стучит с непонятной и в то же время вполне объяснимой частотой. Что будет теперь? Она перешагивает порог, и я понимаю, что этот ее шаг сжег все мосты и ничего больше никогда не будет так, как было до этого. Дверь закрывается, и я защелкиваю верхний замок на один оборот. Ольга Николаевна почему-то вдруг словно уменьшается в размерах, пропадают отстраненность и холодность, и я ощущаю рядом с собой живого человека. Она расстегивает дождевик, и я аккуратно, как величайшую для меня драгоценность, снимаю его и вешаю на плечики в прихожей. Ольга стягивает с рук резиновые перчатки. Кажется, вот-вот искры запляшут вокруг нас, возле глаз и воздух начнет мерно гудеть… Или же это шум дождя? Жду. Белые должны сделать свой ход. Вот она, «ласкеровская компенсация» за ферзя! Только мой противник пока еще не понял, чем это для него закончится.

Ольга вытаскивает из сумочки нейтрализатор и, поворачивая развернутую ладонь в мою сторону, спрашивает:

– Что это?

Игра пошла ва-банк!

– Совершенно не понимаю, о чем речь.

Она смотрит мне прямо в лицо, ища мои слабости, но я несгибаем. Иррациональное чувство, которое я испытываю, – совершенно немыслимое и непонятное, что-то, чему не могу дать логичного объяснения, – тянет и влечет меня к ней. Это не физическое влечение, не желание одного тела обладать другим, а нечто более глубокое – сродство с другим человеком не на уровне тел, а на уровне мыслей и представлений, в чем-то схожих настолько, что понимание приходит без слов. И именно благодаря этому ощущению я точно знаю, что она чувствует ко мне то же самое, но тщательно это скрывает от меня, как и я от нее. Только вот неслучайно утром мне вспомнились крысы Рихтера. Экспериментатор может сколько угодно любить подопытное животное – доставать его, гладить, играть с ним, но разделяющая преграда и разница между ними настолько существенны, что их не преодолеть.

Я молчу и жду, когда она снова задаст вопрос, зная, что она сама же и начнет на него отвечать, а мне придется лишь направлять ее по ложному следу, путать, сбивать, чтобы она не догадалась об истинной причине, почему я попросил Сергея Ивановича отдать нейтрализатор ей.

– Я еще раз спрашиваю: почему ты попросил передать это мне?

Мхатовская пауза затягивается. Я думаю о том, есть ли смысл продолжать эту игру, поддерживать в Ольге это чувство неопределенности. Чтобы в итоге что? Всё равно сказать то, что я решил. И тогда я начинаю выкладывать свою ложную правду или правдивую ложь – кому как нравится больше, но смысл от этого не меняется.

– Понимаешь, это был единственный способ вывести тебя на откровенный разговор. Я ведь уже давно всё знаю, и не надо сейчас задавать мне вопрос «что?». Это ты руководишь группой специалистов, которые отслеживают изменения в поведении людей в условиях дождя. Ты составила текст, используемый для программирования поведения. Конечно, из-за твоих смен фамилий мне было трудновато, но по базам я всё же просмотрел все твои статьи. Вот честно, никогда бы не подумал, что филологические знания можно применять таким образом. Оказалось, что, основываясь на языковых шаблонах и сигналах тела, можно изменять поведение человека, трансформировать убеждения и лечить психологические травмы. Это действительно неожиданно, и теперь мне понятно, почему Сергей Иванович говорил так о тебе.

– Вы говорили обо мне?

Спохватываюсь, что могу сболтнуть лишнего и придется объяснять, в каком контексте, а он был таков: «Ты ведь понимаешь, насколько вы разные? Ты никогда не сможешь с ней быть… Она ведь совершенно чужой тебе человек!.. Ты хочешь променять свою свободу, свой интеллект на свободу женщины, о которой ты не знаешь по большому счету ничего?..» И я осознаю, что и он догадывался о ее роли во всей этой истории с инфразвуком. Он же сам мне говорил: «В городе работает несколько групп ученых, которые не знают ни о том, чем занимаются другие, ни о том, кто входит в эту группу. По почте просто присылаются задачи, на решение которых нацеливается коллектив».

Соберите в одном городе несколько десятков талантливых ученых, специалистов в своей области, и вы думаете, они не догадаются о том, кто и чем занимается? С другой стороны, догадки – это всего лишь догадки.

– Так и что вы говорили обо мне? – повторяет она свой вопрос.

Я придумываю на ходу:

– Он сказал мне, что вы не та, кем кажетесь на самом деле.

Она польщена. Женское самолюбие – как же легко на нем играть! А во мне продолжает бороться иррациональное чувство к ней с пониманием того, что я другой, что, несмотря на какие-то сближающие нас моменты, она символизирует и олицетворяет то, непримиримым противником чего выступаю я.

– То есть ты попросил его отдать нейтрализатор мне, чтобы я вышла с тобой на откровенный разговор?

– Я не был уверен до конца. Если ты не участвовала в эксперименте, то тогда никак не отреагировала бы, а если участвовала, то захотела бы узнать, почему я так поступил.

– И что теперь?

– Расскажи мне, в чем заключается твоя работа.

– Ты же сказал, что всё знаешь! Так, может быть, расскажешь мне сам, чем я занимаюсь? Обычно ведь так поступают все детективы в конце расследования?

– Ты снова играешь словами и пытаешься меня запутать, но сейчас мое сознание не озабочено никакими вопросами и четко и ясно воспринимает то, что происходит между нами.

– А между нами что-то происходит? И когда это я позволила вам перейти на «ты»?

– Хорошо, Ольга Николаевна, не хочу вас больше задерживать.

Поворачиваюсь к двери и вращаю замок против часовой стрелки. Раздается щелчок, опускаю ручку вниз. Дверь бесшумно открывается. А я стою и жду, что же произойдет дальше. Она очень сильная и волевая, и ее не сломать, да я и не хочу этого делать, но в то же время понимаю, что, если она зашла так далеко, чтобы оказаться со мной наедине, этому должна быть веская причина. Я не строю иллюзий насчет физической близости, мне это не нужно: слишком уж сильно различаются наши взгляды, несмотря на эмоциональную связь. Но она зачем-то пришла! И самый главный здесь вопрос – зачем? С детства я привык, что меня всегда использовали как инструмент, необходимый для решения каких-то задач, и в этот раз, уверен, ситуация точно такая же.

Всё время я подчинялся ее требованиям. Приходил по первому звонку, вопреки всему. Но вот что я понял: для того, чтобы победить, необходимо вначале научиться играть по правилам, хорошенько выучить их и неукоснительно им подчиняться до тех пор, пока правила позволяют тебе выигрывать. И только тогда, когда ты в совершенстве овладел игрой, можно начать нарушать правила так, чтобы это нарушение таковым не выглядело. Именно в этот момент не ты начинаешь подстраиваться под игру, а она под тебя. Когда ты начинаешь играть по правилам, самым важным является понимание того, каковы границы действия этих правил, и понять их можно только в том случае, если ты станешь их нарушать.

Когда мы зашли и я защелкнул замок, она решила, что я снова пойду у нее на поводу – так, как делал это всегда. Но вот мы стоим в прихожей и дверь открыта, а она так и не смогла узнать от меня ничего и получить информацию, которая ей жизненно необходима, чтобы… Что? Это главный вопрос, который сейчас на повестке дня. Я не выгоняю ее, а просто даю ей выбор: уйти и ничего не узнать или остаться, и, может быть, всё-таки извлечь из меня крупинки знаний, и получить то, что нужно ей. Но только теперь мы будем общаться на моих условиях. И я жду.

– Ну что ты сразу всё воспринимаешь в штыки? Неужели я не заслужила чашечки чая? Дождь ведь, холодно и сыро, а кофе – какой от него прок при такой погоде?

Я закрываю дверь, намеренно не защелкивая замок и давая тем самым понять, что она может покинуть мою квартиру в любой момент.

– А как же нам теперь с тобой – простите, с вами – говорить?

– Ну, вспылила я немного, с кем не бывает.

– Со мной не бывает, – отвечаю я, пристально глядя в ее глаза.

Она не выдерживает и срывается:

– Ну не все же такие, как ты! Робот, железяка бездушная.

Интересно, как она будет выкручиваться из этой ситуации?

Мне хочется обнять ее и поцеловать… Вот только ничем хорошим это не закончится – точнее, закончится, но потом точно ничего хорошего не будет. Ольгу необходимо дожать и выдавить из нее информацию, которая может помочь спасти ее и меня, а может быть, и весь город, хотя я и не уверен, что его нужно спасать. Всех всё устраивает, и меня бы тоже устраивало, если бы не она.

Мы сидим на кухне. Чайник закипает. Она сидит на месте, где обычно сидел Андрей, который теперь превратился в серую незаметную мышь и которому ничего больше не надо. Смотрю на нее.

– И что же мы будем делать?

Она меняет тембр голоса, снова включая и свой речевой гипноз, и… Что там они еще используют в нейролингвистическом программировании? Я обращаю внимание на то, как тонко она ведет подстройку, повторяя мои движения, копируя ритм и глубину дыхания, устанавливая неосознанное доверие с последующим достижением состояния раппорта. Но я вооружен знаниями, и она пока не догадывается, что я готов.

Ставлю на стол перед ней чашку:

– Сахар?

– Нет, – отвечает она.

И тут я кладу в ее чашку два кусочка. Она еще не понимает, что это мое якобы случайное и неосознанное движение – не результат многолетней привычки, а контролируемое действие, выпад, разрушающий навязываемую мне модель поведения – выполнение ее просьб. Наверное, сейчас было бы правильно облить ее кипятком, а потом сразу же начать задавать вопросы, давить и получить в итоге фрагменты мозаики, которую мне жизненно необходимо собрать. Но я жалею ее, потому что… И теперь мне уже неясно, смогу ли я победить ее в игре, которую она ведет.

– Так что там Сергей Иванович? Собрался покинуть наш дружный коллектив?

– Да, собрался покинуть стадо, которым так ловко манипулируете вы.

– Мы снова на «вы»? Ну, впрочем, как ты хочешь… Я же тут ничего не решаю. – Она вздыхает и продолжает уже с несколько иной интонацией: – Ничем я не управляю. Просто попросили написать текст определенного содержания с определенными посылом и смыслом.

– И кто же попросил?

– Работа попросила, а у нее нет ни имени, ни фамилии. Ты же всё знаешь, он же тебе всё рассказал. А ты вот не думал, что он тебе врет, что это всё его детище, которое он закрутил вокруг тебя?

Она всё-таки нашла мое слабое место и ударила именно туда. Надо было облить ее кипятком.

У меня перед глазами возникает странная картина: будто мы сидим напротив друг друга и каждый пытается консервным ножом вскрыть оппоненту черепушку. От этой мысли становится смешно, и я расслабляюсь и, может быть, поэтому выхожу из потока ее слов, направляющих мое сознание к подозрению, что Сергей Иванович меня обманул.

– И в чем же заключается твоя работа?

– Меня просто попросили составить текст, который должен был сплачивать людей, делать их единым организмом, и потом отслеживать, каким образом они будут реагировать на наше программирование. Воздействие на внутренние убеждения и установки субъектов предполагало трансформацию, в которой на лингвистическом уровне решающее значение имеет выбор субъектами одной из позиций.

– То есть вы хотели разделить людей в соответствии с тем, какой тип отношения к дождю они выбирают?

– Именно так. Сторонники дождя – это люди, склонные к сплочению и коллективным действиям, а противники, соответственно, индивидуалисты, не принимающие чужой позиции.

– И зачем это было нужно?

– Лично меня интересовал феномен объединения и сплочения совершенно разных людей в группы под действием довлеющего фактора, а также возникновения и формирования сленгового языка, связанного с дождем…

– А меня интересует, какие задачи были поставлены перед вашей группой.

– Ой, да какие задачи можно поставить перед филологами? Я тебя умоляю! Ну изучили мы особенности формирования двух групп и каким образом между ними выстраивались социальные взаимодействия. Что ты так завелся-то? В этом же нет ничего криминального, а вот то, что делал Сергей Иванович, недопустимо.

Она замолкает и смотрит на меня. Я не знаю, что ей ответить. Роюсь в воспоминаниях, чтобы хоть что-то возразить, но ее доводы и логика безупречны.

Сомнение – это мой лучший друг и злейший враг. Не сомневаются только люди, которые ничего не знают и ничего не хотят, коих в настоящем городе, увы, сейчас большинство. Она зародила во мне подозрения в том, что Сергей Иванович сказал мне правду, – следовательно, не исключено, что правду говорит она.

Я не знаю, во что мне сейчас верить, и в воспоминаниях ищу хоть какую-то зацепку, чтобы вывести ее из равновесия и заставить сказать правду – только так, а не иначе. За месяцы дождя, несмотря на наши редкие встречи, я отчаянно пытался понять, чего она хочет и о чем думает, старался приблизиться к ней, но она пресекала все мои попытки. И в то же время смогла нащупать и уяснить, что́ может беспокоить меня, вызывать сомнения, хотя ни разу мы не говорили о моем заведующем. Откуда она черпала информацию?

И я неожиданно понимаю. Мне становится так смешно и обидно, что хочется заплакать. Как же я это проглядел? Но это понятно: я слишком был сфокусирован на решении проблемы дождя и не замечал ничего вокруг. Вот оно, ее слабое место, и теперь мне ясно, почему она решила встретиться и сейчас пытается выкачать из меня информацию. Но я уже знаю, что необходимо сделать мне. Нужно рассказать ей о том, что произошло на цитрогипсовом огороде: только правда может открыть правду, ложь всегда порождает ложь.

– Мне трудно сформулировать и объяснить, что произошло, но я постараюсь.

– Ты – и не можешь объяснить? Не смеши меня.

И я начинаю рассказывать ей о вчерашнем дне:

– Вчера утром я позвонил Ане, потому что она собиралась ехать со мной на цитрогипсовый огород, но она почему-то не ответила. И тогда я решил ехать один. На нашей площадке в здании лаборатории я обнаружил Котовского, который повторял речитатив, составленный тобой. В бойлерной оказался подвал, а внизу – низкочастотный генератор сигналов – установка, генерирующая инфразвук на определенной частоте, которая приводит к усилению смысловой нагрузки текста, касающегося воды. Как оказалось, самое страшное – это то, что если в любое предложение вплести правду, понятную и доступную всем, то и остальная смысловая часть для слушателя автоматически становится правдой. Когда я спустился вниз, Аня лежала на полу без сознания, и я поднял ее наверх. Ребята рассказали, что настройка инфразвука проводилась Сергеем Ивановичем.

В институте мы встретились с шефом, и он объяснил мне, что изначально разработал прибор, который позволял выделять людей с высокими интеллектуальными способностями. Затем ему предложили участвовать в междисциплинарном проекте по отбору гениев, но, чтобы отличить их от больных, поскольку частоты колебания ритмов головного мозга и тех и других достаточно близки, необходимо было записать речитатив. Когда начался дождь, Сергей Иванович понял, что речитатив имеет другое назначение и его изобретение использовали, чтобы манипулировать людьми. Так что как-то так.

– Это всё? – спрашивает она с каким-то облегчением.

– Да, всё.

– И что ты собираешься делать?

– Сергей Иванович уехал, и теперь я хочу остановить этот эксперимент, ведь самая главная подопытная крыса, как выяснилось, – это я. Создатели установки…

– А ее что, не Сергей Иванович разработал?

– Нет, шеф просто участвовал в настройке инфразвука. Так вот, я хочу поехать на цитрогипсовый огород и уничтожить там всё.

– А почему ты не сделал этого вчера?

– Когда я там был, то еще не знал всего и ничего не понимал касательно целей и задач, которые ставили перед собой создатели опыта. Всё было фрагментарно. Но теперь я уверен, что больше всего хочу остановить этот чудовищный эксперимент.

– Ты думаешь, тебе дадут это сделать?

– Не знаю. Но я больше не могу смотреть на то, что дождь делает с людьми.

Обожествление дождя или ненависть к нему вытекает из того речитатива, который ты составила, и усиливается инфразвуком. Но в этой мысли, несмотря на ее очевидность, отсутствует причинно-следственная связь: иллюзия убедительности возникает в силу эмоционального нажима, а не по причине аргументированности слов.

На фоне этого воздействия в людях возникает ощущение, что их позиция – это окончательная и бесповоротная правда, а состояние настолько близко к эйфории, что напоминает чем-то действие наркотика. Пытаться убедить человека в том, что он на самом деле не прав, – это всё равно что пытаться разговаривать с наркоманом под кайфом о тяжелых последствиях наркотиков. В словах и поступках отсутствует логика, зато возникает ненависть к противоположному мнению. Зараженные люди – по-другому я сказать не могу, хоть и понимаю, что это не болезнь, а некий новый тип инфекции, что-то типа мыслевируса, – смотрят на всё происходящее иначе. Как только они начинают подмечать, что ты не разделяешь их воззрений, становятся агрессивными, пытаясь уничтожить позицию оппонента тем аргументом, что большинство не может ошибаться, потому что большинство всегда право. А я не хочу, чтобы в этом мире жила ты.

– Почему именно я?

– Это…

Я замолкаю, пытаясь, с одной стороны, подобрать слова так, чтобы не соврать, а с другой – чтобы не дать ей понять, насколько она значима для меня. Только как это сделать, не знаю. И тогда она снова задает тот же вопрос:

– Почему я?

– Потому что…

И я понимаю, что мне проще сказать ей совсем другое, вывести ее из равновесия, но только не говорить правду.

– Аня – твоя племянница?

Слежу за ее реакцией. Невыносимо трудно сохранять спокойствие рядом с ней. До чашек с чаем дело у нас так и не дошло, и я понимаю, что сейчас самое время сделать глоток, чтобы продемонстрировать ей свое превосходство, подчеркнуть, что руковожу ситуацией и контролирую всё.

На ее лице одно выражение сменяется другим, но это происходит настолько быстро, что я не успеваю ничего понять.

– Малолетняя дура, – сквозь зубы произносит она.

Я про себя вздыхаю с облегчением. Весь ее гнев обрушивается не на меня.

– Она, как всегда, не смогла держать язык за зубами. Вот сейчас, если бы она была здесь, высекла бы ее как следует. Как ты догадался?

– Анечка с таким восхищением рассказывала о своей тете, которая окончила аспирантуру и является для нее примером для подражания, что я понял: этот достойный человек по крайней мере живет в нашем городе – это раз. Во-вторых, вы всё-таки родственники – черты лица, мимика, поведение, привычки… Я всё никак не мог взять в толк, где же я всё это видел, но чем больше она находилась рядом, тем очевиднее для меня становилась связь между вами. В-третьих, ты слишком осведомлена о наших взаимоотношениях с Сергеем Ивановичем, а ведь я с тобой никогда не обсуждал его, значит, кто-то рассказывал тебе обо всем, а в моем окружении не так уж и много новых людей. А еще я никак не мог понять этот настойчивый интерес с твоей стороны по отношению к ней, и объяснить его можно было только какой-то родственной связью между вами. Мне вот только интересно: ты использовала ее вслепую или это был заведомо продуманный и просчитанный план?

– Да какой там план! Ты еще скажи, что она на физмат поступила, чтобы через пять лет работать с Сергеем Ивановичем. Просто благоприятное стечение обстоятельств, которым нельзя было не воспользоваться. А про музыку и про то, как она меняет твою мозговую активность, я догадалась точно так же, как и твой шеф, – просто послушав Аню. Она же трещит без умолку и рассказывает всё подряд кому нужно и не нужно. Никак ее от этого не отучу!

– И что теперь?

– С Аней мы встречаемся каждую субботу в пять часов в кафе и болтаем, но вчера она не пришла. Телефон отключен, ее мать в панике – ребенок пропал, обзвонили всех подруг, но ее никто не видел. Хотела уже звонить тебе, но по пути от родителей решила зайти в кафе, и, как говорится, на ловца и зверь бежит. Честно сказать, решила, что, может, она у тебя ночует, но вот лично убедилась, что нет.

– Может, осталась на цитрогипсовом огороде? – предположил я единственное, что пришло в голову.

– Мы можем туда съездить?

– Конечно, но только после того, как ты допьешь чай.

– Он остыл, вылей его в раковину.

К чашке она за всё время так и не притронулась, а я не привык переводить любые продукты – даже чай. Поэтому поступаю не так, как она предложила, – не потому, что это ее желание, а потому, что хочу выпить его, когда вернусь домой.

Мы экипируемся в прихожей и выходим под дождь. Мелкий, незаметный, но от этого ни капельки не вдохновляющий, он монотонно размывает личность, объединяя всех в липкую грязь.

Машина завелась. Мы протерли запотевшие стекла и тронулись. Я молчал, молчала и она, но это было какое-то хорошее молчание – то есть когда и есть о чем поговорить, просто не хочется: ни тебе, ни тому, кто рядом с тобой. И от этого молчание приобретает значение даже большее, чем вымученный и никому не нужный разговор.

Доехали быстро. Перед воротами пришлось посигналить. Охранник в дождевике неохотно приоткрыл створку. Я вышел из машины и подошел к нему.

– Сегодня же воскресенье, случилось что-то? – прозвучал вопрос.

– Ничего особенного, просто надо забрать образцы.

– Мне про вас не говорили.

– Позвоните Сергею Ивановичу.

– Это высокому, лысому и с усами?

– Да, ему.

– Он вчера вечером приезжал и тоже сказал, что какие-то образцы забрать надо.

– На полигоне никого больше нет?

– Ну, токмо если зайцы.

– Хорошо. Так что, можно проехать?

– Проезжайте уже.

Охранник открыл створки ворот. Я вернулся в машину, и мы продолжили наше движение в сторону п-образного домика.

Иногда мне кажется, что вся жизнь – это сплошная череда повторяющихся действий; может быть, именно поэтому я так часто ощущаю дежавю. Сейчас каждый новый день становится похожим на предыдущий, потому что выход из дома начинается всякий раз с того, что приходится надевать защитную экипировку. Нас приучают к порядку – совсем как в эксперименте Рона Джонсона «Третья волна».

Дождь усиливается. Я точно знаю, что внутри домика никого не должно быть, но ответ на вопрос, зачем Сергей Иванович сюда приезжал, возможно, находится именно там. Мы выходим из машины, а косохлест нещадно бьет по нам, и хотя идти недалеко, всё равно как-то боязно, потому что в воздухе ощущается напряжение. Грохочет, и через несколько секунд сверкает молния. Дверь не закрыта на замок.

Мы внутри. Всё стоит на своих местах, только нет Котовского, который, должно быть, уже едет с Сергеем Ивановичем по дороге, где светит солнце. Обходим комнаты. Каморка, в которой Валера обсчитывал получаемые нашими датчиками данные, выглядит сиротливо без хозяина и… Компьютер куда-то пропал. Анечки нигде нет. Но я-то знаю про подвал и поэтому иду в бойлерную, где убираю циновку и откидываю люк. Оля молчит и рассматривает окружающую обстановку со всегдашней своей внимательностью. Всё здесь для нее ново и непонятно, и мне хочется поделиться с ней нашими маленькими научными достижениями, рассказать, что за эксперимент мы проводим и каковы его предварительные результаты. Но я не уверен, будет ли ей это интересно.

– Что там внизу? – спрашивает она.

– Установка, генерирующая инфразвук.

– Можно посмотреть?

– Нейтрализатор у тебя с собой?

Она кивает.

– Ну, тогда можно.

Она медленно спускается. В этот момент в кармане пищит сигнализация.

Мне непонятно, что могло произойти, но надо всё-таки выяснить причину. Выхожу на площадку перед нашим «лабораторным комплексом». Сильный ветер. Чувствую, как капли бьют по моему лицу. Машина стоит в одиночестве, и никого, на кого могла бы среагировать сигнализация. Раздается гром. Подхожу к автомобилю и осматриваю его. В кармане вибрирует телефон, и я вспоминаю, как уже однажды уронил его в лужу и к каким последствиям это привело. Открываю машину и сажусь на место водителя, а ключи по привычке кладу в пластиковую нишу возле коробки передач.

Номер незнакомый и знакомый одновременно. Это какой-то стационарный местный телефон. Сейчас, «в век цифровых технологий», мы совсем потеряли интерес к цифрам, нет необходимости запоминать номера телефонов близких и друзей, ведь для этого есть электронная телефонная книга. И это, с одной стороны, здорово, поскольку высвобождает часть внутренних ресурсов, но с другой – делает нас беззащитными в случае какого-нибудь коллапса. Цифровое пространство настолько глубоко влезло в жизнь людей, что молодежь читает всё только в интернете, где есть ответы на все вопросы, а значит, не надо ничего запоминать и откладывать в закрома своей памяти – коробочки остаются пустыми.

– Да, слушаю.

В трубке раздается дыхание и какое-то непонятное то ли всхлипывание, то ли кряхтение, словно человек собирается с силами.

– Это Ангелина Альбертовна.

– Что-то случилось? – спрашиваю, с ужасом осознавая, произошло что-то настолько неожиданное, что секретарь директора звонит мне в выходной с рабочего телефона. Кажется, я готов к любому удару судьбы, но, как это часто бывает, удар следует по такой траектории и по такому месту, где ты совершенно не ждешь.

– Сергей Иванович погиб.

Глаза застилает пелена. Чувство безысходности накрывает с головой. Я никогда не плакал, зачем это делать, если слезы никак не решат твоих проблем? Но сейчас во мне что-то сломалось. Человека, с которым я вчера говорил, которому только вчера пожимал руку, больше не существует. Я вспоминаю, как буквально несколько минут назад с охранником обсуждал, как выглядит Сергей Иванович…

Беру себя в руки.

– Что случилось?

– Авария. Возле леса Дахнова машина вылетела в кювет – вроде как в нее попала молния.

– В машине он был один?

– С женой и аспирантом.

– Кто-нибудь выжил?

– Нет. Директор сказал позвонить вам, чтобы вы занялись организацией похорон. Сейчас сброшу вам телефон морга, куда их отвезли.

Я не вижу себя со стороны. Но ощущаю, как мои волосы на висках стремительно начинают седеть. Внешне я совершенно спокоен, но внутри меня ураган вопросов: как, почему, что он делал там и – самый главный – почему они были втроем?

В голове всплывает вопрос, который буквально час назад задала Ольга: «Ну а если он, например, умрет?» Она ведь знала, о ком спрашивала, а я еще не знал, что она это знает. Так, может быть, это всё результат очередной манипуляции? Чертова Ирэн Адлер! Я сжимаю кулаки. Горе, охватившее меня, перерастает в гнев, и черная беспросветная ненависть заполняет каждую клеточку моего мозга. Я понимаю, что сейчас, будь она рядом, я ударил бы ее и продолжал избивать, чтобы любыми средствами выбить из нее правду: кто и зачем это сделал? Но ее нет рядом, и это хорошо. Это состояние, близкое к умопомешательству, могло бы привести к печальным последствиям, и я рад, что сейчас в машине один. Мне хочется выйти и бить, бить что-то, но дождь невозможно ударить. Прячу телефон в карман и открываю дверь автомобиля. Пришло время получить правдивые ответы на мои вопросы. Выхожу. Дождь усиливается, и я накидываю капюшон. Раздается гром, а затем…

Молния рассекает небо и ударяет в здание лаборатории. Я делаю несколько шагов в сторону входа, но удары повторяются с короткими перерывами, на первый взгляд совершенно хаотично, но в конечном счете попадают в подстанцию…

Сила взрывной волны швыряет меня на автомобиль…

* * *

Темно. Но не так, как обычно бывает, когда нет света в темной комнате или когда ночь, а по-другому, словно ты внутри себя и просто не видишь ничего не потому, что не видно, а потому, что ты ничего никогда не видел и не знаешь, что можно видеть. И только звуки слышны, и такие отчетливые, словно только звуки в мире и есть. Что-то горит, только я это воспринимаю не обонянием, а слышу, и лишь затем появляется новое ощущение – запах гари. В голове так пусто, что я даже не понимаю, откуда знаю, что звук, который я слышу, – это звук огня, и откуда мне известно, что запах, который чую, – это гарь. Ничего не помню и не знаю. Даже не знаю, кто я. Слышу и чувствую, как меня гладит кто-то по лицу, аккуратно так касается и ведет, а потом еще раз, и так много таких касаний и движений по мне, а я, как кукла безвольная, лежу и сделать ничего не могу. Слышу вой неизвестного животного. Звук настолько скорбный, что хочется уползти подальше от него и спрятаться в норе. Но только вот я не могу. И вой этот говорит мне, что смерть моя скоро наступит, и я чувствую, что вой всё ближе и ближе ко мне, а потом – голоса. Какие-то нечленораздельные, что-то говорят, а я понять не могу. Меня хватают и тащат куда-то, на что-то твердое кладут. Что-то холодное ко мне прилепляют. А я ничего не понимаю и понимаю, что и понимать-то ничего не могу и не хочу. Словно в голове дырку паяльником прожгли и мысли все вытекли. Будто бы, если б я понимал и мог думать, мне ничего бы не хотелось, а так тоже ничего не хочется, но как-то по-другому, по-доброму, что ли. Трясет. А я начинаю различать что-то знакомое в звуках, которые издают существа вокруг. Какие-то обрывки чего-то они во мне пробуждают, звуки складываются в слова. «Сам…е лу…ее об…те ему». Ему – это я? Что они от меня хотят? А я ничего не хочу, ничего не хочу, потому что ничего не чувствую. Наконец вой прекращается, меня куда-то перекладывают и снова везут. Классное ощущение это – когда ты вроде как бы и есть и одновременно тебя как бы и нет. Снова голоса, знакомый запах, хлорка и спирт. Значит, в больнице… А почему я в больнице?

– Отключайте.

Интересно, чего это они хотят отключить? Чем-то холодным и тонким тыкают в меня. И в этот момент я понимаю, что меня включили, а что-то отключили, ради меня. Все клеточки начинают чувствовать. Как же мне больно! Но больно не только от этого. Я потерял их всех, и это я виноват в том, что они погибли. Хочу понять, где я. Открываю глаза: картинка нечеткая, фокуса нет. В палате слева от меня лежит человек. И я узнаю его: светлые, коротко стриженные волосы торчат в разные стороны; круглое лицо и живот, который невозможно перепутать ни с чьим другим. Жора? Он не дышит, а я дышу и чувствую. Меня подключили, чтобы спасти, а его отключили. И это последняя капля дождя: я больше так не могу и не хочу жить, просто не хочу… Прибор начинает громко пищать, а я проваливаюсь в пустоту…

День…

Темно. Но не страшно. Покой. Ничего. Очень хорошо. Спокойно. Мне кажется, что меня кто-то гладит по лицу, аккуратно так касается и ведет, а потом еще раз… Голос тихий, знакомый. Приятные эти касания. Кто это может быть? Во мне вспыхивает надежда. Она жива! Сердце стучит. Словно летаргический сон прерывается, и я готов уже проснуться, но сил нет. Из всех чувств остались лишь осязание и слух, да и то урезанная версия. Я слышу, но не различаю ни интонаций, ни особенностей голосов; мне кажется, что всё произносится одним и тем же голосом. Видимо, у меня агнозия – неспособность идентифицировать окружающие объекты с помощью зрения и слуха.

– Немедленно готовьте его к транспортировке!

– Но он только что вышел из комы.

– Он вышел из комы, как только мне разрешили к нему подойти. Вы считаете это совпадением?

– Да.

– А я нет. Необходимый уход я ему обеспечу сама.

– Но я не могу. Это слишком большие риски.

– Все риски я беру на себя. Бумаги подписала. Так что отключайте. Он теперь и без ваших аппаратов будет жить.

– На нем больничная одежда.

– Мне снова позвонить главврачу?

– Нет, не надо.

– Ну, вот и славно, вот и хорошо, пусть будет в больничной, я его потом переодену.

Что-то вытаскивают из меня. Перекладывают и везут. Переносят и снова кладут на что-то твердое. Мы начинаем движение. И по тому, как плавно это происходит, я понимаю, что лежу в машине, которая меня куда-то везет. Она берет мою руку. И говорит со мной:

– Я как поняла, что тебе нужна? Не сразу понимание-то пришло. Вначале как дело было? Я возвращалась в город из монастыря. Иду с остановки домой, дождь этот идет тоже, значит, а под деревом сидит под зонтиком Юрка, бомж местный. Ну, я остановилась с ним поздороваться, а он страсть как любит со мной говорить. Вот он меня и спрашивает:

– Ты вот как думаешь, дождь – добро это или зло?

– Юр, а что тут думать-то, это ж не от нас зависит, это же явление природное.

– Ну и так, тем более, раз природное, оно же ниспослано кем-то? Ты вот Библию читаешь, и что там про дождь? Дождь – он эва как воспринимается – как знамение Божьего благословения, как награда за послушание завету. Ну а с другой стороны, это ведь как посмотреть. Дождь – это же воплощение ужаса человеческого, как сила незримая, от которой люди ищут укрытия. Помнишь: «Разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились». Вот и у нас дождь вроде как и идет, а потопа нет. Люди оттого и маются, и истончаются, и вера в них слабеет, и неверие растет. Только сердцем чую: не Божье это провидение. Ты вон мать, а сына своего когда видела? Я вот детей не имею и забочусь только о себе, а дети – это ответственность ведь. Это как крест Иисуса. Только кто-то его на себе тащит так, что потом и кровью обливается, умирает под ним, а кто-то на другого свой крест переложить хочет – и перекладывает и идет по жизни тихий и спокойный. Много всякого и по-разному с крестом этим бывает, только на тебя смотрю и вижу: крест твой загибается, гнется, нет у него сил, и тебя рядом нет, а дождь-то сильнее всё идет. А сейчас без креста куда? Никуда. Дай денег, а то совсем сил нет и жрать хочется.

Я ему, конечно, дала на хлеб да дальше к дому пошла, только чувствую, что внутри заскреблось что-то. Словно Юрка мне сказать что-то хотел, а я, дура старая, ничего не поняла.

Пришла домой, туда-сюда – уже ночь. Псалтырь почитала. Лежу и не пойму: то ли сплю, то ли нет. Дождь за окном стучит, а у меня всё Юркина лекция из головы не идет, не пойму, что такое зацепилось. Юрка, как всегда, – такая особенность у него – о серьезном, о серьезном, а потом «дай денег» – и выбивает из мыслей-то.

А дождь стучит, убаюкивает. И тут я просыпаюсь и не пойму: то ли сон мне снится, то ли на самом деле это. Кот на мне сидит, Васька, черный такой, а глазищи зеленые, и топчется на животе, будто усаживаться собрался, а затем мордочку намывать начал, и смотрит так, с хитринкой, на меня, и лапкой на рубцы на руке указывает, и мурлычет свое. А я в мурлыканье этом слышу голос: «Пора тебе долги отдавать».

Какие долги, кому? Проснулась. Котика нет. Вышла на балкон, дождь слышу, а не чувствую ничего. А я стою, и про дождь думаю, и про Юрку, и понимаю, что он мне про крест мой говорил – про детей, про крестника то есть.

Позвонила тебе. Нет ответа. Матери твоей звонить не стала: знаю, что ничего она мне не расскажет. Сколько ты с ней не разговариваешь? Уже сколько лет прошло, а вы всё никак не помиритесь. Ой, что я про эти обиды-то старые! Я по больницам звонить начала, и сказали мне, что ты здесь лежишь. Приезжаю в больницу. А меня не пускают. Я возмутилась, батюшке звоню и говорю: крестник мой единственный в больнице, а меня к нему не пускают. Батюшка в прошлой жизни врачом был, только понял, что лечить надо не тело, а душу. Он всех здесь, в больнице, знает, и они его. Не прошло и пяти минут, как ко мне уже выходят и проводят через охрану. Сколько лет живу, а такого никогда не видела. Людей в больнице так много, что лежат они в коридоре, коек на всех не хватает, и стонут, и кашляют, и захлебываются. Страшно это. И ты тут где-то. Думаю, точно мне Господь указал, что спасать тебя надо: уморят они тебя здесь. Привели меня в палату. Один лежишь. Да прибор с тобой жизнеобеспечения, но смотрю я на него и чувствую, что держит тебя он здесь, не отпускает, а ты уйти хочешь. Я вот села рядом с тобой, стала гладить тебя по лицу, вспоминать и рассказывать тебе, как ты маленьким шалости устраивал, как собака тебя покусала, а мы с матерью твоей ходили, ее искали потом по всему городу и смотрели, издохнет она или нет. Как ты с дерева упал. Всё тебе про тебя рассказывала и, что греха таить, плакала. А потом ты по-другому задышал, и я почувствовала, что ты уходить передумал, вернулся. Знаешь, у тебя это с детства было: чем сильнее на тебя давят, тем сильнее ты сопротивлялся, а тут, видимо, так надавили, что даже ты чуть не сломался-то. Но теперь всё хорошо. Я тебя в монастырь везу, меня там сестры спасли и батюшка, и тебе они помогут. Вон у тебя уже румянец появился. Говорить с человеком надо, объяснять ему, что и как, и когда оно всё понятно-то, тогда и жить легче. А ты ведь с детства всегда всё пытался разобраться во всем, животных и растения любил, вопросы задавал: как, почему? А помнишь, как ты коту усы обрезал? Вот опять кот вспомнился. Не зря мне ночью приснился.

Ты не бойся, всё хорошо будет, монастырь хоть и не старый, но место это – выстраданное и намоленное, оттого и сила в нем особая. Моя это вина, что я тебя редко вижу. Мать из меня крестная плохая. Прав Юрка-то. Но ничего, крестничек, мы тебя вернем. Жизнь – она ведь какая? Я вот тоже жить не хотела и руки на себя наложила. Котик – он ведь знал, на что указать. Помню, когда муж с ребенком разбились, мне когда сказали, я не поняла сразу, а когда осознала, показалось, что из меня нутро всё вытащили и начали им по гвоздям тянуть, а гвозди на разную высоту забиты, и нутряное это по-разному цепляется, и рвется, и из меня кровью сочится. Чувствую я, что сил моих нет больше, и даже плакать не могу. Вот не вспоминала и не рассказывала никогда, а сейчас, видимо, время пришло.

Соседка моя почувствовала что-то неладное, вызвала милицию и скорую. Дверь сломали, вытащили меня из ванной и отвезли в больницу. Врачи сказали, что еще чуть-чуть – и не спасли бы. Но вот видишь, с тобой я; может, предназначение мое в этом, чтобы тебе помочь. Котик – он ведь не зря мне про долги говорил.

Я после того, как в себя пришла, ничего не хотела и думала, что напрасно меня спасли, потому что сил жить во мне не осталось, одна только сила умереть. Но соседка моя уговорила меня в храм при больнице сходить, там-то я и познакомилась с отцом Иннокентием, он меня исповедовал, а после мне так легко стало, словно беды и несчастья все в небо отпустила. Он-то и рассказал мне про монастырь и напутствовал туда съездить, чтобы я окончательно излечилась, ибо, как сказал он, «Уныние – это крайнее изнеможение души, которое может сокрушить силу души и довести ее до отчаянья». Я поехала без надежды, но сестры в монастыре помогли мне, и я верю, что и тебе они помогут. Но что я всё говорю да говорю? Ты, наверное, уже и устал меня слушать. Отдыхай, крестничек, силы тебе еще понадобятся.

* * *

Тело, привыкшее к теплу, неожиданно скрутило. Запульсировало и закололо в каждой косточке. И молоточек застучал по стремечку так быстро, что казалось, будто оглохну я. Оглохну от крика своего, от той невысказанной боли, от осознания бессилия перед дождем или перед тем, кто его… Во всем существе моем возникла резкая слабость, будто силы мои выплеснулись в крике этом. Закашлял. Открыл глаза – темнота. Только вода ледяная обжигает меня. Одежда мокрая: штаны и рубаха. И понимаю, что меня кто-то держит, а затем тянет вверх, а я кричу, кричу, как, наверное, кричит младенец – от страха появления на свет из утробы матери, где так тепло и хорошо, что не хочется выходить в этот мир. А меня тянут из тепла и покоя.

Лежу мокрый на каменной плитке. Напрягаю слух. Шум дождя слышен – значит, всё хорошо. А затем накатывает воспоминание о том самом дне. Меня снова скручивает и рвет желчью, кровью, и снова кричу от безысходности, от непонимания происходящего, от того, что ничего не могу сделать, ничего не могу изменить, а еще не могу принять то, что произошло: ее больше нет, их больше нет, а значит, и меня нет. Мысли и чувства заплетаются в тугие канаты и тянут, и тянут меня. И происходит так, как, наверное, в тот самый момент, когда выныриваешь из глубины, где только холод и смерть. А здесь свет и жизнь, пусть какая-никакая, пусть с дождем, пусть… Нет, эта мысль не может стать для меня допустимой, потому что, как только я смогу с ней примириться, думаю, это и будет началом конца. А я не хочу конца, я хочу верить, надеяться, искать, находить ответы на вопросы и чтобы была она, жила, пусть даже очень далеко, пусть где-то, где я никогда не смогу ее увидеть…

Меня кто-то прижимает к себе. И шепчет: «Слава Богу». Я еще не совсем понимаю, где я, хотя уже осознаю себя, воспринимаю окружающий мир со всеми его достоинствами и недостатками, а голос такой знакомый. И мне вспоминается, как, когда меня крестили – мне тогда было что-то около десяти, – я почему-то спросил у мамы: «Мама, если ты умрешь, моей мамой станет крестная?» Не помню, что мне тогда ответила мать, но помню, что вопрос этот надолго застрял в моей голове. А сейчас мне кажется, что я умер, а крестная меня вернула оттуда, где холодно и темно. Я почему-то плачу, и она плачет.

– Где мы?

– В часовне.

– Какое сегодня число?

Она отвечает, а в моей голове непроизвольно начинает отсчитываться свой, дождевой календарь: двести четырнадцатый день от начала дождя…

День 214-й. Воскресенье

Тело какое-то чужое. Непослушные руки и ноги. Ощущаю себя как железный дровосек до того момента, как в его сочленения добавят масло из масленки. Но у меня нет такой масленки. Темно.

– Где мы? – снова спрашиваю я.

– Возле монастыря.

– Какого монастыря?

– Оно тебе надо?

– Как я здесь оказался?

– Я тебя привезла.

– Зачем?

– Вот всегда ты такой был! Зачем, почему?

Крестная поддерживает меня, открывает дверь. Свет, даже такой невнятный, утренний, заставляет меня зажмуриться.

– Где мы?

Крестная вздыхает.

– Все жилы вытянешь ведь. Часовня это с источником освященным и купелью в Монастырском лесу недалеко от храма. Теперь всё?

Вокруг лес, и идет дождь. Тропинка вьется, поднимаясь вверх.

– Как я здесь оказался?

– Я тебя волоком дотащила на носилках. Бог мне силы дал. Сон мне вещий был, что тебя спасать надо, котик приснился. Да еще и Юрка мне про крест говорил, что нести его надо. Вот я тебя и несла. Ой, да что я тебе всё рассказывать буду, оно тебе тыщу лет не надо.

В сознании медленно начинает вырисовываться рассказ крестной, но он до такой степени эфемерный, что должен сейчас улететь, и я, чтобы не дать ему этого сделать, удержать в своей памяти, хватаюсь за то, что еще осталось в сознании…

– Юрка, бомж который?

И после этой фразы воспоминание заякорилось и начало обретать зримые очертания. Мозг, почувствовав реальность услышанного, включает нейроны в определенной последовательности, формируя четкое воспоминание о том, что рассказывала крестная.

– Так ты всё слышал? Тогда чего ты у меня ума-то пытаешь? Сил моих нет! И так тебя сюда еле дотащила. Меня и батюшка, и сестры все отговаривали тебя в купель погружать, но я упертая: вот как что-то в голову себе втемяшу – не отступлю. Знаю грех этот за собой, но ничего сделать не могу. Ты сам-то идти можешь?

Я отрицательно качаю головой.

– Обопрись на меня, только не наваливайся сильно, а то вместе упадем.

И мы начинаем свое медленное восхождение под дождем. Куда, зачем? Вопросы возникают в моей голове, но я не чувствую ни сил, ни желания задавать их и тем более искать ответы. Все силы уходят на такие простые, но такие трудные для меня движения, как поднять ногу, передвинуть и опустить, снова поднять, передвинуть и опустить. Мышцы, забывшие всего лишь на две недели, что такое сокращаться, не хотят подчиняться моей воле. Крестная поддерживает меня, и мы снова делаем шаг. Почему купель и источник находятся в низине? Мне кажется, что моих сил не хватит на то, чтобы мы поднялись. Смотрю на тропинку, убегающую вверх, и задача, которая поставлена передо мной, кажется мне невыполнимой. Мозг сдается, не хочет участвовать в этой авантюре. Но я слишком хорошо знаю его особенности и физиологию, и мне не в первый раз заставлять его делать то, что хочу я. Надо его обмануть, заставить работать для того, чтобы помочь мне, и я точно знаю как. Непосильную задачу нужно разбить на маленькие подзадачи и решать их по одной, делая небольшой перерыв, и тогда результат будет достигнут. Чаще всего человека сминает невозможность выполнить определенный объем работ, и тогда мозг сдается. Мысленно рисую для себя линию, дойдя до которой нужно будет остановиться и сделать небольшой привал. Мозг, почувствовавший реальность достижения поставленной цели, активизируется, запускает резервы, включает мышцы, и вот мы уже на обозначенной точке. Делаем небольшой перерыв, а я снова провожу мысленную линию, и всё повторяется.

Не знаю, сколько времени у нас ушло, чтобы подняться по этому бесконечному склону, сколько раз я чертил в голове мысленные линии, но мы это сделали. Я мокрый от воды из источника, от дождя и от пота. Мне уже всё равно, я просто хочу сесть и не вставать, а дождь всё так же монотонен, как и двести четырнадцать дней назад, когда всё только началось.

Недалеко, но мне с моей способностью к передвижению кажется, что бесконечно далеко, расположился храм. Я не разбираюсь в церковной архитектуре, но из тех, что я видел, этот особенный. Вход, сделанный наподобие портика знаменитого Казанского собора с четырьмя массивными колоннами, увенчан треугольным фронтоном. Справа пристроена колокольня, возвышающаяся над центральным куполом храма, с окнами без стекол и увенчанная золотым куполом. Над центральной частью многоугольный широкий купол, остекленный вытянутыми окнами, а вокруг по углам, образуя крест, – четырехугольные башенки поменьше с более широкими окнами. Если бы на небе было солнце, наверное, купола бы сверкали, отражая свет, и тогда величественность и строгость сооружения приобрели бы совершенно иной размах, но даже в наши пасмурные времена от храма веет теплом и заботой.

Сижу на мокрой траве, привалившись к дереву, смотрю на храм, и внутри меня возникает и растекается по телу благодать. Осматриваю себя: на мне белая рубаха и холщовые белые штаны, я бос.

– Крестная, откуда это?

– Пижама больничная.

– И куда нам теперь?

– Недалеко от храма двухэтажное здание видишь?

Храм настолько величествен, что на его фоне теряются окружающие постройки. Перевожу взгляд правее.

– Вижу.

– Нам туда, это гостиница для паломников. Мне сестра Анфиса комнату предоставила. Ты как? Я-то совсем уже не та. Устала. Пока тебя от гостиницы тащила на носилках вниз, совсем из сил выбилась. Думала, если вода в купели да молитвы мои не помогут, назад тебя точно не дотащу.

– Ну а помощи-то ты почему не попросила?

– А у кого просить? Водитель, который тебя довез, выгрузился да и уехал по-быстрому. Дождь тут особенно злой, большинство людей побросали всё и уехали, а на той неделе от дождя деревня полностью выгорела…

– Как это от дождя выгорела?

– Да как? Молнии начали бить, вот они-то пожар и вызвали, так что в гостинице сейчас никого, кроме нас, и нет.

– И что же, совсем никто помочь не мог?

– Да кто ж мне в моей-то дурости поможет? Да и крест свой человек должен сам нести. Мне молитва да вера только и помогли, крестничек.

Не уверен, что это так, но и рационального объяснения произошедшему со мной пока не нахожу. Да оно и понятно: откуда ему взяться, если я только что вышел из комы, или в чем там я пребывал последние две недели? Наконец-то начинаю ощущать холод. Рецепторы включились, но мышцы пока с трудом вспоминают, как и что нужно делать. Я уже почти не опираюсь на крестную и вместе с ней ковыляю к монастырской гостинице.

День 215-й. Понедельник

Открываю глаза: темно. Проверяю ощущения. Руки, ноги – всё чувствую. Белый потолок. Сон и явь еще не до конца освободились из объятий друг друга, и от этого непонятно: то ли я еще в коме, а всё, что я видел, очередной фантом – слишком уж неправдоподобно всё это, – то ли уже вышел из нее. Поднимаю руку и касаюсь носа – стандартный тест. Всё хорошо. Нос на месте. Скрещиваю пальцы и подушечками начинаю массировать нос, повторяя опыт Аристотеля. По ощущениям, носа чувствуется два – значит, всё нормально, рецепторы работают так, как и должны.

Никогда не имел этой дурацкой привычки вылеживаться, проснувшись. Сажусь. Маленькая комната и две кровати напротив друг друга. Крестная спит. А я не могу спать, не хочу и не буду. На стуле лежат какие-то вещи. Примеряю их на себя: вроде размер мой, но вещи не мои, и видно, что они не новые. Ничего другого нет, так что надеваю то, что есть, – выбирать не приходится. В этой одежде чувствую себя неуютно и особенно чужим по отношению к ней, ведь она еще не стала моей, не срослась с моими привычками, не пережила со мной никаких простых и неважных событий. Если бы даже это была новая одежда, и та казалась бы ближе и роднее, потому что ее выбираешь сам, а эту приходится надевать за неимением другой. На вешалке висит дождевик, маски нет.

Тело еще не до конца подчиняется, поэтому и приходится прилагать больше усилий, чем это требуется обычно. Как же хочется есть! Так, словно не ел эти две недели, – да я, наверное, и не ел, а получал жидкие смеси через назогастральный зонд. Две недели меня не существовало, две недели работу моего тела поддерживали не люди, а машины, я был практически мертв, если бы… Технологии не стоят на месте, но только вот люди не меняются, а значит, технологии сожрут человечество, поскольку тот, кто не развивается, обречен на вымирание. Правда, надо сказать, в природе есть примеры организмов, застывших в своем развитии, но тем не менее сохранившихся в неизменном виде до сих пор. Только разве это жизнь – существование в форме молекулы ДНК, не проявляющей ни малейших признаков жизни и живущей только за счет паразитирования? Хотя, впрочем, есть и более обнадеживающие примеры: акулы, крокодилы и щитни. Только вот почему-то, думая о людях, я представляю именно паразитирующий вирус, уничтожающий свою среду обитания отходами. И самый главный вопрос заключается в том, что произойдет дальше: погибнет ли клетка под названием Земля и вирусные частицы выйдут наружу в поисках нового места под солнцем, или же некий фагоцит уничтожит зараженную клетку вместе с вирусом, переварив ее в бесконечных недрах своего клеточного тела? Мне становится почему-то страшно от этой мысли.

Выхожу на улицу. Слышу дождь. Выставляю руку, но капли практически не касаются кожи. Провожу ладонями по лицу. У меня борода. За холмом раздается гром, а затем желтые молнии прочерчивают небо.

Храм светится, идет служба. Что-то тянет меня туда, но скорее это не желание приобщиться и причаститься, а научный интерес. Иду по обочине размокшей дороги и думаю о том, что наука и религия – это два явления одного порядка. Религия – иррациональное осознание того, что такое Бог и для чего мы здесь, принятие без объяснения факта, что началом жизни послужило какое-то явление. Наука – попытка рационально объяснить и доказать существование некоего первоисточника начала жизни, получить объяснение того, как всё произошло. Получается, что основное отличие ученого от священника в том, что последний принимает некоторые постулаты на веру, а ученый не принимает на нее ничего, а должен всё осмыслить и проверить, хотя суть их функций идентична – донести до людей знание, которое они считают истиной.

Вхожу в храм. Здесь особая атмосфера, особый дух и особая благодать. Даже мне, человеку сомневающемуся и ничего не принимающему на веру, покойно здесь. Голос батюшки произносит какую-то молитву, отчего шум дождя, проникающий повсюду, уходит на второй план.

В храме темно, и возле икон горят свечи. Прихожан немного. На меня смотрит иконостас с нежно-голубыми колоннами, украшенными сложными витыми узорами с позолотой. В середине иконостаса расположены Царские врата, на которых изображена икона Благовещения Пресвятой Богородицы и четыре Апостола, которые написали Евангелие. Над ними последняя трапеза Иисуса с двенадцатью ближайшими учениками. И мне вспоминается история о шедевре Леонардо да Винчи, но она настолько известная и избитая, что мне становится даже стыдно, что именно об этом я думаю здесь и сейчас. Направо от Царских врат расположена икона Спасителя, а налево – икона Божией Матери. Вспоминаются мама и то, что произошло между нами, и я почему-то вдруг с особой, дотоле непонятной отчетливостью понимаю, что мама и крестная – это единственные близкие люди, которые остались в моей жизни, в мире косых капель, которые направляет ветер и, возможно, кто-то еще. Чувства настолько обострены, что я забываю и о голоде, и о дожде, проникающем в сознание, и даже постигшие меня утраты отходят на второй план. Стою спокойный и умиротворенный, словно в этом мире нет дождя, который никак не закончится, и вокруг у всех всё хорошо и будет хорошо даже тогда, когда я выйду из храма.

Но моя несносная привычка видеть зависимости и закономерности там, где другие замечают только случайности, разрушает ауру этого места. Прихожане крестятся и кланяются в совершенно непонятные для меня моменты. Вспоминаю, как в зале института сотрудники выходили и пересказывали свои должностные инструкции и как от этой монотонности и однообразия я тоже стал частью этого безумия. Но мне до сих пор непонятно, почему именно дождь стал символом объединения. Всё время я пытался найти причину, по которой дождь заставляет менять поведение людей. Наконец-то я ее нашел, но от этого мне так и не стало понятнее, почему дождь идет так долго. Значит ли это, что, возможно, речитатив в сочетании с инфразвуком – не единственные причины ливня? Почему людей обманывают и говорят о том, что косохлест опасен?

В сознании всплывают обрывки того, что рассказывала крестная, пока я находился в коме: о людях, которые лежат в больнице, об отсутствии пустых коек – видимо, всё-таки в дожде есть какая-то опасность. Хотя, мне кажется, всё, как всегда, упирается в людей.

Религия – это попытка заставить человека отринуть всё плохое, но только, увы, это невозможно. Ведь самое страшное зло – это то, которое находится внутри нас, его невозможно победить и невозможно изжить, потому что оно является нераздельной составляющей личности, и, уничтожив или изменив его, в итоге уничтожишь и человека. Копаясь внутри себя, понимаю, что ответы на мои вопросы находятся не здесь. Мне надо вернуться домой – всё, что нужно, осталось там. Но у меня нет ничего – ни одежды, ни телефона, словно все ниточки, которые связывали меня с прошлым, сожжены там, где погибла Оля.

Выхожу на ступени храма. Кажется, светает, хотя в сером мареве дождя это неочевидно. Небо взрезается желтым пятном, во мне вспыхивает надежда на то, что солнечный свет всё-таки пробился сквозь пелену дождя. Но нет. Пятно разрастается, вспарывая небесную твердь, превращаясь в окно, и я понимаю, что наконец-то стал свидетелем необычайного атмосферного явления, о котором уже несколько раз слышал, но сегодня на пороге храма увидел впервые. Помнится, в новостных каналах писали, что это результат преломления света в кристалликах льда, образующихся на высоте. Только вот откуда возник этот свет, мне до конца не понятно, ведь солнце обессилело и не может пробить дождевую завесу. Выйдя из храма, не чувствую в себе сил, словно пружина внутри уже полностью раскрутилась и кончился завод.

Андрей, мой лучший друг, остался в городе. Изменившийся, но всё же Андрей, а я не знаю, как и чем ему помочь, хотя обещал, что смогу всё исправить. Близкий и родной человек, которого я потерял, но надежда на его спасение всё же есть, и именно поэтому мне нужно вернуться. Медленно, словно в бреду, иду по дороге, а дождь всё так же шагает вместе со мной. Захожу в гостиницу и поднимаюсь на второй этаж. Дождевик кажется свинцовым, но у меня получается его снять и повесить на вешалку. Обессиленный, падаю на кровать.

* * *

Не могу понять, где сон, где явь, настолько всё кажется неправдоподобным: крестная, купель, храм, желтый столб в небе. Но вот открываю глаза – и снова комната. Теперь на соседней кровати никого нет. Встаю. На мне одежда, вчерашняя или сегодняшняя – не пойму. В мире, в котором идет дождь, можно различить только день и ночь, но, поскольку день укорачивается, я совершенно заблудился во времени.

Меня терзает голод. Спускаюсь на первый этаж и захожу в столовую. Здесь она почему-то называется трапезной. Длинные деревянные столы, накрытые белой скатертью, и лавочки. Всё чисто и убрано. Часов нигде нет, и я не пойму, какое время суток, поскольку если мне всё то, что я помню, не приснилось, то, скорее всего, вернулся я в гостиницу утром, а сейчас уже вечер. За столом сидит худой мужчина. Перед ним большая тарелка с фаршированным перцем и вторая с каким-то пирогом. Стоят приборы и салфетки. Тишина. Он накладывает себе перец. Здороваюсь:

– Добрый день.

Он поворачивается. Есть люди, по внешнему виду которых очень трудно определить, сколько им сейчас лет. Складывается впечатление, что по достижении определенного возраста у них включается карманная машина времени и дальше они не меняются. Лицо открытое, вызывающее доверие; зубы ровные, по всей видимости, свои. Черты тонкие. Борода ухоженная, с проседью. Во всех движениях, мимике как будто бы свет от него.

– Так ведь вечер уже.

– А как здесь можно заказать ужин?

– Вы присаживайтесь, всё на столе. Как вас зовут?

И я понимаю, что совершенно ничего не могу ответить, потому что буквально секунду назад имя свое я помнил, а сейчас вот, как только его у меня спросили, забыл. Глаза мужчины смотрят на меня пытливо, и я, как настоящий ученый, не теряюсь:

– Крестник я Натальи Васильевны.

– А, ну, тогда понятно. Вы присаживайтесь. Выздоровление ваше иначе как чудом не назовешь.

Сажусь. Обычно в присутствии чужих, незнакомых мне людей я чувствую себя скованным и не расположен к разговорам, если это не требуется от меня по работе.

– Отец Александр, – представляется он и накладывает мне перец в пустую тарелку.

Я беру черный хлеб, ложку – вилок почему-то здесь нет – и начинаю есть. Батюшка заканчивает трапезу и наливает себе горячий чай из заварника.

– Вы как, покрепче любите или кипяточком развести?

– Можно покрепче.

– Помню, как мы с матушкой попробовали в первый раз чай в пакетиках… и должен вам сказать, это совсем не то. Настоящий чай – он только в заварнике должен завариваться. А сейчас что? Все спешат, бегут куда-то, и времени нет совершенно на себя. Расчеловеченье происходит: важно как можно быстрее получить результат, и совершенно неважно качество результата, да и сами люди становятся такими одноразовыми пакетиками, в которых измельченная чайная пыль. Но это всё, наверное, неинтересно вам. Всё, что я говорю, – это глупости. Вы уж простите меня, если я что-то не так сказал. Наталья мне много о вас рассказывала. Я вот таким вас и представлял, только без трещинки внутри. Вам надо у нас тут пожить, а там, глядишь, трещинка-то и затянется, да так затянется, что вы только крепче станете. А назад вам сейчас никак нельзя, поверьте мне: там вы только трещину эту углубите.

Всё, что говорит этот чужой и совершенно незнакомый мне человек, слишком уж непонятно и неправдоподобно, но почему-то внутри чувствую, что всё это правда, хотя разум отказывается принять слова. А еще я слишком хорошо знаю себя и знаю, что если что-то решил, то точно не уступлю и не остановлюсь. Только вот для меня победа ради победы не является самоцелью. Да, конечно, интересно и важно найти ответы на вопросы, которые меня мучают, но еще важнее процесс познания.

Сейчас знания утратили ценность, они стали настолько легкодоступными, что исчезла необходимость прилагать усилия, чтобы их получить. А когда что-то дается легко и без усилий, то перестает быть ценным и важным и становится просто побрякушкой, которую можно нацепить и снять в любой момент. Дождь – он ведь не просто меняет людей, он стирает из памяти необходимость передачи знаний. Общество, в котором не происходит передачи знаний, обречено на деградацию и вымирание.

Отец Александр пожимает мне руку. И смотрит грустно и печально, словно он уже всё про меня понял и знает, что я его не послушаюсь. И видит всё, что будет со мной, и знает, что ничего изменить не может, и я тоже. Осеняет меня крестом и уходит. А я остаюсь один. И в комнате сразу становится дождливо и тоскливо.

Входит крестная.

– Вот ты где. А я тебя обыскалась. Я в монастыре послушание выполняла, прихожу, а тебя нет. Думаю: куда ты пропасть мог? А потом смекнула, что ты здесь. Ведь, как очнулся, не ел еще ни разу. Ума не приложу, откуда в тебе только силы берутся.

– Я с отцом Александром был.

– А… так он мой духовник. Говорил, значит, с тобой. И что сказал?

– Да сложно мне…

– Так ты же ученый у нас, и что, не можешь пересказать, что тебе человек церковный сказал?

– Трещина во мне, надо при монастыре пожить.

– Ну а ты что?

– Да ничего такого, просто слушал и молчал.

– Ну, это правильно. Отец Александр дурного не скажет и плохому не научит, так что думай, крестничек, утро вечера мудренее. А ты, поди, уже всё решил? Ну да утром мне скажешь, что ты там надумал.

Мы с крестной возвращаемся в комнату, и я падаю на кровать, словно и не спал целый день, а работал не покладая рук.

День 216-й. Вторник

Иногда, а чаще почти всегда, мы не ценим то, что имеем. Эта, в общем-то, простая и банальная мысль посещает меня каждое утро. Желание оторвать от каравая жизни кусок побольше, запихнуть его в рот и при этом не подавиться – одна из черт, которые отличают нас от животных. Но то, что сделало нас вначале людьми, теперь медленно убивает – как кислород, который делает возможным существование жизни и в то же время сжигает наши клетки. Почему именно утром я задумываюсь об этом? Да потому, что сам факт моего пробуждения кажется мне феноменальным. Ведь я мог не проснуться, мог вообще не родиться. Так почему же я оказался здесь? Сейчас, когда в руках моих нет такого необходимого, но в то же время такого ненавистного телефона, мне нечем убить время, нечем заполнить пустоту. Пустоту, которая есть внутри у каждого и которую мы каждый день пытаемся наполнить смыслом, придавая какую-то форму происходящему. То, что должно было сделать нас свободными, превратило в рабов. Неужели всё, что сейчас происходит вокруг, – это предупреждение, что пора остановиться, что наши действия приводят только к разрушению? Дождь размывает и смывает с людей покровы, оставляя то настоящее, что в них было изначально: желание выжить любой ценой.

Подминаю подушку под голову, чтобы придать ей какую-то более-менее удобную форму. Крестная спит, а вот мне не до сна. Я уже и забыл, как это здорово – просыпаться и о чём-то думать, а не лезть в телефон, чтобы что-то там посмотреть. Может быть, отец Александр действительно прав и необходимо остаться здесь пожить недельку, а то и две? Но внутри меня что-то скребет и подталкивает к необходимости ехать. Мысли, тягучие и тяжелые, словно горячий металл, заставляют провалиться в забытье.

– Просыпайся, крестничек, день уже начался, а ты еще спишь.

До меня наконец-то доходит осознание произошедшего. И я сумбурно начинаю рассказывать крестной о том, что произошло, про Олю и про то, что я к ней чувствую, точнее, чувствовал. И про ее значение во всей этой истории…

Крестная обнимает меня и гладит по голове, а я совершенно не отстраняюсь. Она тихо, словно нас могут подслушать, говорит:

– Любить и уважать человека за его достоинства может любой, а вот делать это, несмотря на недостатки, с которыми не можешь примириться, – вот это и есть настоящее испытание для любви.

– Крестная, но ее больше нет.

– Так в этом-то любовь и заключается.

– В смысле?

– Ну что тут непонятного? Ты ведь вроде большенький у меня уже, а всё еще как дите малое. Любить человека, когда он есть, – это ведь просто и понятно, а вот любить то, что он оставил в тебе, те изменения в лучшую сторону, которые произошли благодаря ему, – вот это и есть настоящая любовь.

Я копаюсь в себе, пытаясь понять, что же осталось во мне от Ольги, – и не нахожу ничего. Внутренне соглашаюсь, что крестная права, но мысли не чувствуют твердой поверхности фактов, и «я слышу, как страшно трещит подо мной ненадежный октябрьский лед». Музыки нет, а песня Кормильцева «Живая вода» приходит почему-то в голову.

Крестная смотрит на меня. В ее спокойном лице, в глазах всё живет и дышит. А я ощущаю себя брошенным мишкой, у которого оторван нос, порвано ухо, болтается лапа, а еще – самое главное – нет хозяина. И мне вспоминается рассказ мамы, как когда-то в детстве – история эта произошла так давно, что я знаю ее только благодаря ей, – я очень сильно заболел. Меня отвезли в инфекционную больницу, и со мной был мой мишка – маленький коричневый медвежонок, которого мне подарила крестная. Моя любимая и в то время единственная игрушка. Температура была под сорок два, мама думала, что я умру, и, наверное, все так думали, но я почему-то выжил. Пошел на поправку, но только вот, когда меня выписывали, все вещи должны были остаться в больнице – и мишка, мой лучший и единственный друг, тоже. Как же я плакал, как горевал! Мама купила мне и принесла точно такого же мишку, но мой мишка – он остался там, а вместе с ним и что-то внутри меня осталось с ним. И вот сейчас я пытаюсь нащупать, вернуть это, но ничего не получается.

– Ну, так что ты решил?

Я не могу изменить ни себя, ни себе. Я привык действовать. Если есть проблема, то ее надо решать, если ее не получается решить сразу, надо найти или способ решения, или того, кто поможет это сделать. Мишка, видимо, так и не вернулся и, наверное, не вернется уже никогда. Трещина растет.

– Я должен уехать в город.

Крестная молча достает из-под кровати пакет и кладет рядом со мной. Нам не надо ни о чем больше говорить, всё и так понятно без слов. Я выбираю дорогу, по которой шел всегда, и сворачивать не намерен. Дождь – это просто очередной фактор, который скорректировал мою траекторию движения, но даже он пока не в силах меня остановить.

Крестная уходит, раскрываю пакет. В нем чистые вещи, новая маска, кошелек, паспорт, ключи от дома; часы, стрелки которых показывают время, когда произошел взрыв, и телефон, который, судя по разбитому экрану, возможно, уже никогда не включится. Среди вещей лежит записка от крестной, я узнаю ее почерк – он хорошо знаком мне с детства по открыткам, которые она дарила мне в день рождения. На бумаге четко прописан алгоритм, как и куда мне идти, чтобы выбраться к дороге, где ходит рейсовый автобус до города.

От гостиницы надо повернуть налево и пройти по грунтовке до асфальта, дойти до перекрестка и повернуть снова налево. Дорога спускается к мосту, по которому может проехать только один автомобиль. Дождь стучит, а я думаю о том, что произошло в городе за две недели моего отсутствия, но почему-то ничего не могу спрогнозировать – может быть, оттого, что все переменные в моем уравнении удалены и я снова стою у начала пути. Люди боятся правды. Боятся потому, что только правда делает всё простым и понятным. Ложь всегда только всё усложняет и запутывает. Но только вот главный вопрос заключается в том, насколько ты хочешь узнать правду, если всё время жил во лжи, если ты уже так привык, что не можешь без вранья даже самому себе…

Перехожу мост. Справа от меня черное поле. Оно шевелится и поблескивает. Мне становится страшно. Я слышу негромкое «гар-гар». Черное поле состоит из птиц, и, судя по звукам, которые они издают, это грачи. Но почему их так много и почему именно здесь?

Дождь сопровождает меня до остановки. Наконец-то я под навесом! Опасность, о которой говорят все СМИ, кажется надуманной до тех пор, пока дождь не коснется тебя или кого-нибудь из твоих близких. На остановке висит расписание. Если бы у меня был работающий телефон, я мог бы отследить, где сейчас движется транспорт, и точно понять, когда надо выйти из-под козырька, а поскольку у меня нет ни телефона, ни часов, то приходится реагировать на любой шум на дороге.

Время исчезло, его нет. Я выпал из жизни, выпал из времени. Остались только дождь, я и надежда на автобус, который должен когда-нибудь да приехать.

Наконец к остановке подъезжает желтый фыркающий монстр – я даже и представить себе не мог, что эти модели автобусов еще на ходу. Круглые фары пронизывают морось. Мне кажется, что после того, как я окажусь на пассажирском сиденье автобуса, он точно больше никуда не поедет, но, оказывается, я заблуждаюсь. Как только занимаю свободное место, ко мне подходит кондуктор, и мы начинаем движение.

– Вы куда?

– До города.

– Сто двадцать три рубля пятьдесят шесть копеек.

Открываю кошелек, в котором бумажные деньги, положенные крестной. Я отвык от наличных и пользуюсь телефоном для оплаты, но мой аппарат не работает, да и в автобусе не видно терминала: здесь в ходу настоящие ценности, а не цифровая валюта. Протягиваю двести рублей:

– Сдачи не надо.

Старушка смотрит на меня с каким-то испугом, словно я прилетел с другой планеты. И чуть в сторону произносит:

– Мне чужого не надо.

Отрывает билет и протягивает сдачу. Складываю мелочь в кошелек и поворачиваюсь к окну. Это неожиданное появление человека с совершенно, как мне казалось, утраченной функцией вызывает у меня улыбку. Видимо, цифровизация не проникла еще так глубоко, и это, безусловно, радует. За окном мелькают поля. Вторник. Сентябрь. Не помню, какое число.

Смотрю через стекло и почему-то думаю о том, как выгляжу с обратной стороны. Мы смотрим на жизнь и окружающий нас мир через стекла, которые меняются в зависимости от нашего настроения и окружающих людей. Странно, должно быть, видеть и не понимать, что перед тобой на самом деле. Но кто об этом задумывается? Каждый раз нам кажется, что мы видим настоящую реальность, но проходит время, меняемся мы, и то, что было простым и понятным, становится совершенно другим. Кто же тогда является объективным? Видимо, стекло, которое видит обе стороны мира. Наверное, для того, чтобы нормально жить, нужно быть точно таким же стеклом? Но только вот в стекле есть один недостаток – это хрупкость. А я вытравил из себя хрупкость.

В дороге время тянется по-особенному мучительно, если ты едешь в автобусе один. Водитель не торопится, да оно и понятно: дождь и мокрый асфальт не позволяют ехать быстро, и мы движемся с черепашьей скоростью. Я смотрю на других пассажиров: все они погружены в телефоны, словно весь их мир сузился до черного окошка.

* * *

Возвращаясь каждый раз из командировок, даже коротких, я обращаю внимание на изменения, которые произошли в городе. Почему-то, когда ты никуда не уезжаешь, всё кажется таким стабильным и неизменным, что становится не по себе, но вот стоит уехать на каких-то один-два дня, а тем более на неделю, как город меняется. Что-то новое и неуловимое появляется в дотоле знакомых и привычных улицах, и это приводит в немалое удивление. На автовокзале я не был так давно, что, наверное, мог бы даже забыть, что он вообще существует. Меня встречает всё то же знакомое двухэтажное серое здание. Выйдя из автобуса, собираюсь было сразу через улицу пройти в соседний переулок, по которому быстрее и легче добраться до остановки маршрутки, но выход перекрыт шлагбаумом, а охранник за стеклом показывает скрещенные руки и мотает головой в сторону вокзала. Открываю входную дверь.

Справа и слева от входа – торговые точки с сувенирной продукцией, журналами, газетами и другой атрибутикой, которая может быть полезной в пути. Помнится, последний раз я пользовался услугами автовокзала, когда ездил на защиту диссертации. Прямым рейсом следовал только автобус, и именно по этой причине мне пришлось выбрать этот вид транспорта. В просторном и светлом помещении восемь касс, из которых работает только одна, несколько ни разу мной прежде не виденных платежных терминалов и пара кофейных автоматов. Ну и какой же автовокзал без таксистов с предложением своих услуг? Честно сказать, мне казалось, что в цифровой век приложений такой поиск пассажиров должен был бы себя изжить, но не тут-то было!

На второй этаж, как и в бытность мою аспирантом, ведут две лестницы с противоположных сторон, там-то и находится пассажирская зона зала отправления. Такое расположение позволяет отправляющимся или ожидающим не толпиться в одном месте и не мешать друг другу и является вполне лаконичным и логичным решением. Мне нужно понять, сколько денег у меня на карте. Банкомат оказывается за углом на входе. Я тянусь за телефоном и только тогда вспоминаю, что он не работает. Достаю карточку, но и тут меня ждет явный облом, поскольку ПИН-код я не помню. «Вот и пригодилась сдача», – отмечаю про себя и с улыбкой вспоминаю принципиальную кондукторшу.

Поскольку я уже давно не ездил на маршрутках, а троллейбусы в городе прекратили свое существование сразу же после прихода нового мэра, то сообразить, какой номер маршрута нужен мне, чтобы добраться до дома, было бы весьма затруднительно, если бы не одно обстоятельство. В городе всего две транспортные линии, а поскольку я живу недалеко от центра, то вопрос только в том, как долго придется идти от остановки.

Ни разу с момента создания новой маршрутной сети я не ездил на общественном транспорте. Несмотря на мою отстраненность от происходящего в городе, даже я был в курсе жарких дискуссий, которые возникли вокруг нововведений. Как часто мы расходуем наши силы на всякие пустяки: ругательства, ненужные и излишние комментарии по поводу и без!.. А жизнь через эти действия постепенно вытекает, и в итоге, когда нужны силы, не остается ничего, потому что ты всё спустил, как азартный игрок в казино, поставивший фишки на все цифры и в конечном счете, может быть, и победивший, но только вот победа эта обошлась дороже, чем ты предполагал. Мудрость в том и заключается, чтобы правильно распределить свои усилия и не тратить их по пустякам.

Всё это казалось мне настолько мелким и незначительным, словно людям только и надо было, чтобы найти повод поспорить и пообливать друг друга грязью. А в итоге ничего не добиться, потому что борьба с системой всегда пуста, борьба с системой – это те же самые ветряные мельницы, а время Дон Кихотов уже давно прошло, сейчас время ослов Санчо Пансы.

Автобус стремительно мчится по выделенной полосе, и это хорошо, но только в городе, в котором раньше все дороги были прямыми, водителю автомобиля приходится перестраиваться с одной полосы на другую. И эти полосы пока хорошо видны. Но когда наступит зима и на дорогу выпадет снег, ориентиры будут потеряны, и тогда, вне всякого сомнения, количество ДТП возрастет. Остановки находятся посреди дороги, и будущие пассажиры жмутся друг к другу в надежде, что хоть это поможет укрыться от воды, летящей из-под колес. Любое решение всегда будет иметь последствия и никогда не будет устраивать всех. Нужен компромисс, но только вот власть и сила не знают компромиссов. Мне вспоминается история, которую мы когда-то – не так давно, но, по ощущению, будто из прошлой жизни – обсуждали с Жорой на работе.

* * *

В тот день я приехал с карбонового полигона уставший и злой. Андрей высадил меня возле НИИ и сразу поехал домой. Это было где-то за неделю до того, как он попал под дождь. Я поднялся к себе на этаж, переоделся в кабинете в нормальную одежду, а потом пошел к Жоре. Тот, как всегда, сидел за своим столом и курил:

– Погодка как всегда, чай будешь?

– Конечно.

Жора положил сигарету в импровизированную пепельницу в виде консервной банки и достал стаканы. Производя все эти манипуляции, он продолжил диалог со мной:

– Ты новую хохму про губера слышал?

– Жора… Я работаю целый день и вечером дома тоже работаю. Я и старую-то не знаю, а ты говоришь – новую.

– Ну… новый-то наш правитель – он же доступный и открытый, я вот читал его посты, и знаешь, что я тебе скажу: ни хрена он не читает и не отвечает, а сидит там команда филологов и строчит за него, а над ними какой-нибудь смотрящий стоит и подсказывает, что и как нужно отвечать.

– Ну, скажем так, мне это и без твоего анализа понятно.

– Я вот раньше всегда думал о том, что в мире, в котором мнение большинства меняет мнение одного человека, любая подлость может стать нормой. Но теперь, с возможностью любого, самого мало-мальски грамотного человека выйти на страничку губернатора и задать ему вопрос, на который он должен обязательно ответить, мне становится еще страшнее.

– И что же тебя так пугает?

– Расскажу тебе историю, которая произошла недавно, чтобы ты понял. На страничке губернатора одна пожилая женщина возмутилась тем, что возле ее дома очень быстро ездят машины и это мешает ей спать. В результате была инициирована установка лежачего полицейского и соответствующих знаков. А ты сам понимаешь, что это недешевое удовольствие.

– И что в итоге? Не установили?

– В том-то и дело, что установили. Только вот через неделю она попросила убрать лежачего полицейского, поскольку машины стали притормаживать и скрежет этот мешает ей спать еще больше, чем звуки машин.

– Театр абсурда.

– Но самое страшное ведь не это, а то, как, следуя на поводу меньшинства, чаще всего не самого далекого ума, но зато самого подлого, кричащего и перекрикивающего не аргументами и фактами, а своей наглостью и нахрапистостью, общество начинает прогибаться. Так, словно в мире остались лишь проблемы тех людей, которые только и умеют рассказывать о своих несчастьях, не предпринимая никаких действий, чтобы попытаться их решить, а в итоге оказывается, их беды не стоят и выеденного яйца.

Жора навел чай, затем отрезал толстый кусок лимона и бросил мне в стакан. Я молчал – что тут скажешь? Жора, как всегда, на стороне правды, какой бы горькой она ни была, но мы ничего не можем изменить и предпринять, кроме одного: оставаться людьми и делать свое дело, не пытаясь прогнуться и подстроиться под дождь, но стараясь его понять и, может быть, в итоге победить.

* * *

Выхожу на своей остановке. Меня встречают перемены, те самые, про которые я говорил раньше. Сколько себя помню, вдоль садика дорожка была натоптана, и вот наконец-то она выложена плиткой. Подхожу к дому, и – о чудо! – на въезде во двор стоит шлагбаум, заасфальтирована стоянка для машин, а за ней разместилась детская площадка, и во дворе даже нашлось место для сушки белья. Только вот один вопрос не оставляет меня: а когда же можно будет его сушить?

Поднимаюсь на свой этаж и открываю дверь. Квартира встречает теплом. Несмотря на то что я очень мало времени провожу дома и часто нахожусь в разъездах, всё же это частичка меня, к которой я постоянно стараюсь вернуться. Снимаю дождевик и вешаю его на крючок. Иду в ванную и открываю кран с горячей водой – колонка начинает радостно шуметь, и я закрываю пробкой слив.

В комнате стягиваю с себя чужие вещи. Достаю и складываю на диван одежду, в которой мне легко и привычно: джинсы, футболку и кофту на молнии с капюшоном. Вода в ванной должна быть обязательно с солью и пенкой – только так можно вернуть себе силы, которые высасывает ненавистный дождь. Вытираюсь полотенцем.

Захожу в комнату и включаю компьютер. Ставлю телефон на зарядку. Может быть, в нем есть какие-то признаки жизни и получится перебросить сохраненные настройки? Экран черен, но я пока не расстраиваюсь, ведь, если аппарат долго был разряжен, такое вполне может быть. Одежда приятно хрустит и пахнет. Возможно, оттого, что мне вспомнился Жора, хочется чаю. Захожу на кухню…

На столе чашка…

Чашка с чаем…

С чаем, который она не пила…

Чашка, которой она касалась…

Внутри меня поднимается черная, искажающая мысли и чувства ненависть…

Внутри меня, словно в чайнике, булькает и брызжет кипяток, но только вот у меня нет биметаллической пластины, которая от нагрева изгибается и размыкает контакты. Внутри меня только я сам могу регулировать свои эмоции. Смотрю на чашку: на чайном пакетике бархатисто-зернистый пушок пеницилла. Открываю ящик и достаю чайную ложку, аккуратно вытаскиваю пакетик и выжимаю его в стакан. Открываю дверцу под раковиной и опускаю пакетик в мусорное ведро. Затем кладу ложку на стол. Беру чашку. Ощущение боли настолько сильное, что мне хочется швырнуть эту чашку, разбить ее, и только сила воли, отточенная долгими годами самоконтроля, сдерживает меня, и вместо этого я выливаю чай в раковину, а чашку выкидываю в ведро.

Строгая и логичная последовательность, которая так характерна для всех моих умозаключений и выводов, разрушалась Ольгой с детской непосредственностью и невинностью. Для меня было совершенно неважно, сколько я ее не видел, по одной простой причине. Продолжалось это десять минут или же несколько месяцев, для меня это всегда был один и тот же промежуток времени мучительной безысходности и надежды, подкрепленной осознанием ее существования. А теперь всего этого нет, и нет никакой надежды увидеть ее, поговорить с ней. Как же я любил с ней говорить – неважно о чем, темы сами находили нас…

Смотрю на часы, которые висят на кухне. Они показывают два. Телефон оживает и даже загружается. Куча пропущенных вызовов, но мне совершенно не хочется смотреть, кто же меня искал. Звоню Паше:

– Паш, привет, это я.

– Ничего себе! Что у тебя за крестная такая? Боевая баба, всех врачей растрясла. Всколыхнула нашу заводь. Чего ты про нее никогда не рассказывал?

– Да, к слову не приходилось.

– Как она тебя подняла?

Мне почему-то стыдно рассказывать о том, как это произошло, потому что никакого логичного объяснения пока не нашел, и я импровизирую на ходу, но в рамках правдоподобного:

– Шоковая терапия. Только не в прямом значении слова, а в переносном.

– Ну, батенька, не знаю, что ты имеешь в виду под переносным, но рад, что тебе помогло.

– Паш, я вот чего хочу спросить: а из больницы-то меня выписали?

– Конечно выписали, у нас же в стране больше двух недель болеть человек не может.

– А как же я?

– И ты, дорогой мой, не исключение.

– И что мне теперь делать? Меня же с работы за прогулы уволят.

– Да не переживай ты так. Мы тебе выпишем больничный, всё нормально будет: медицина – она ж на страже здоровья стоит, а ты здоров. А как и где ты лечился – это уже вопрос другой. Я переговорю с терапевтом, карточку твою покажу, ну, он тебе все бумаги на завтра подготовит и по компьютеру проведет всё как надо. Но с тебя благодарность. Сам знаешь, врачи шоколад не пьют.

Я кладу трубку, телефон зависает и отключается. Видимо, это последний его вздох, потому что ни на какие мои манипуляции он не реагирует.

Включаю компьютер и захожу в личный кабинет банка. Проверяю баланс. Деньги у меня есть, но львиная доля их лежит на накопительном счете, который я стараюсь понапрасну не использовать. Но сегодня особый случай. Перекидываю со счета на свою дебетовую карту сумму, которой должно быть вполне достаточно, чтобы купить телефон и дотянуть до зарплаты, хотя, скорее всего, она будет раза в два меньше, чем обычно, потому что я был на больничном. Да, еще машину надо забрать с цитрогипсового огорода, если она, конечно, еще там, и отвезти в ремонт. Это тоже деньги, которые придется потратить, но другого выхода нет. Честно сказать, я откладывал заначку для того, чтобы слетать в Мексику. Но после того как начался дождь, прибавилось работы, да и вообще, какой может быть отдых, когда совершенно непонятно, что может произойти завтра? Я рассчитывал полететь туда не один, хотя, если честно, четко осознавал иллюзорность этой мечты, но всё же…

* * *

В магазине выбираю телефон, который сочетает в себе производительность с отсутствием избыточных функций. Цена немаленькая, но лучше вложиться сейчас, чем мучиться ближайшие два года. Переставляю сим-карту. Телефоны превратились в маленькие коробочки Пандоры. Наверное, нигде больше не найти столько скелетов в шкафу, сколько в маленьком и совершенно безобидном аппарате. Телефон хранит всё: переписки и фото, и если даже что-то удалить или потерять, бескорыстное облачное хранилище восстановит информацию в полном объеме. И это превосходно, но только вот вопрос: а где хранится эта информация и кто может получить к ней доступ? Не хочу даже думать об этом. Сразу же покупаю чехол-книжку и защитное стекло, которое мне тут же и наклеивают. Всё, я вооружен и готов к новым испытаниям. Вхожу в свою учетную запись и восстанавливаю большую часть данных. Теперь можно и Андрею позвонить. С одной стороны, я очень хочу его услышать и увидеть, а с другой – боюсь.

– Привет, на работе?

– Да.

– Удобно говорить?

– Да.

– Как ты?

– Нормально.

– На работе всё в порядке?

– Да.

– Ты сможешь приехать ко мне после работы?

– Нет.

И я понимаю, что нет ничего хуже того, что дождь делает с людьми. Лучше бы уж он ругался, но только не эти апатия, безразличие и потеря интереса. Я не обижаюсь на него, потому что невозможно обижаться на больного человека. Но и бездействовать не могу, ведь я же пообещал ему всё исправить или… Я не хочу думать об этом самом «или». Это крайняя мера, и мне кажется, что проще уничтожить себя, чем выполнить то, что я пообещал Андрею.

И мне почему-то очень ярко вспоминается день, когда Андрей познакомил меня со своей будущей женой Олей. Это было три года назад.

Не знаю, как так получилось, но в жизни Андрея всегда было мало женщин. Он учился на факультете, на котором девушки были редкостью, и, может быть, поэтому не умел разговаривать с ними и добиваться их внимания. С возрастом эта проблема только усугублялась, потому что он боялся, что его пошлют. Честно сказать, у меня даже была мысль заказать ему проститутку, но только вот идея эта могла привести к печальным последствиям, и в итоге я от нее отказался.

Вспоминая Ольгу Андрея, я еще раз задумываюсь над странными совпадениями, которые так часто нас окружают и которым мы не придаем никакого значения до тех пор, пока не поймем их взаимосвязи. Через два года после того, как Андрей стал встречаться с Ольгой, в моей жизни появится тоже Оля, моя Ольга Николаевна.

* * *

Андрей никогда и ничего мне не рассказывал про свою личную жизнь, но я начал замечать некие перемены в поведении друга: он стал раздражаться по мелочам и меньше шутить. У всех бывают такие периоды, думал я, невозможно всё время идти на подъем. Но расспрашивать Андрея не хотел, потому что нет ничего хуже, чем вытягивать из человека правду, когда он к этому не готов. Для того чтобы человек сам захотел что-то рассказать, нужно подождать и создать условия.

Это случилось после очередного субботника, в конце которого, как обычно, было застолье, где я выпивал, поскольку в этот раз был не за рулем. Ни я, ни Андрей не курим, и, может быть, именно по этой причине мы работаем так энергично и, как говорится, не разгибая спины: у нас просто нет необходимости делать перекур. Правда, иногда я даже жалею об этом.

В этот раз почему-то так получилось, что никаких других попутчиков в лице наших коллег в автомобиле не оказалось. Андрей молчал, а я, напротив, был на удивление разговорчив, но он неожиданно меня перебил.

– Как ты думаешь, для чего мы живем?

И я почувствовал, что тут что-то серьезное, но, несмотря на это, в моем ответе проявился еще присутствовавший во мне отголосок веселья:

– Для того, чтобы умереть.

– Мне это и так понятно, но зачем нам дается этот самый момент жизни, когда мы так четко ощущаем окружающий нас мир и можем его потрогать и изучить, если потом снова ныряем в бесконечную неизвестность? Как-то это неправильно и нелогично.

– Ты сейчас о каком смысле жизни говоришь – о глобальном общечеловеческом или конкретно твоем?

– Да зачем мне общечеловеческий-то? Я хочу разобраться, для чего живу я.

– Ты же не пил, чего это тебя вдруг такие вопросы волновать стали?

– Понимаешь, какое дело… Я недавно познакомился в тренажерном зале с девушкой, и мы стали с ней общаться…

– Ну наконец-то.

– Она переехала ко мне, и сейчас мы живем вместе.

– Ну и чего тебя так вопросы о смысле существования вдруг взволновали? Часто грешите?

– Да не в этом дело, вечно ты всё в какую-нибудь глупость превратишь.

– Не переживай, я так только с тобой себя веду.

– Да знаю я.

– Так в чем вопрос-то?

– Ну так вот, мы вместе с ней живем, и вот я думаю, что надо уже что-то решать, ну, в смысле жениться.

– И?

– Но понимаешь, я не уверен, что это то самое.

– Никто и никогда ни в чем не уверен. Мы все читаем, говорим о любви, но, мне кажется, в этом мире ее совсем не осталось: вся любовь свелась к банальному и пошлому половому акту, который считается апофеозом отношений. Ты живешь свою жизнь в ожидании этого чуда, о котором все говорят и пишут, но самый большой обман заключается в том, что довольствоваться тебе приходится суррогатом. Людей настолько поглотила идея физической близости, что всё остальное, действительно человеческое, ушло на второй план…

– Да я не об этом совсем сейчас.

– А о чем? Ты же хочешь понять, жениться тебе или не жениться, ведь так?

– Ну да.

– Так если ты сомневаешься, значит, не чувствуешь к человеку привязанности как минимум – про любовь я вообще молчу – и хочешь найти в этом какой-то смысл. Но никакого смысла в этом нет, а есть просто банальное желание удовлетворить свои физиологические потребности. Они, конечно, не столь необходимы, как поесть, попить, поспать и подышать, но всё же организму нужны. Вот в тебе и борются два основополагающих начала – тело и дух.

– С тобой просто невозможно говорить на серьезные темы.

– Конечно, невозможно, но ты ведь толком не можешь объяснить, чего тебе надо от меня.

– Я не уверен, что Оля и есть та самая женщина, с которой я хотел бы провести остаток жизни.

– Ты меня иногда просто поражаешь этой своей наивностью и детской непосредственностью. Если бы все люди рассуждали, как ты, человечество уже давно бы вымерло. Что есть мы? Набор нуклеотидных последовательностей, которые постоянно перетасовываются с непонятной целью. Если тебе она нравится, женись.

– Но я не уверен, нужно ли это ей.

– Ну так спроси у нее.

– А если ей это не нужно?

– Что именно не нужно?

– Семья, дети.

– То есть ты считаешь, что брак нужен для детей?

– Ну да.

– Хочу тебя разочаровать. Брак – это просто форма социального договора, подкрепленного государством, и к любви он не имеет никакого отношения.

– То есть ты считаешь, что это нормально – жить с женщиной без брака?

– Вопрос не в том, что я считаю нормальным, а в том, что считаешь нормальным ты. Был я в этом самом браке – и что? Хорошо хоть, детей не было. Для того чтобы понять, нужно тебе жениться или нет, надо точно понимать, чего хочет другой человек. Вот моя бывшая жена не понимала, что мне в то время брак был не нужен, да и ей, наверное, тоже… Но мы всё же расписались. А ведь были к этому не готовы, и что в итоге вышло, ты и сам прекрасно знаешь.

– То есть ты предлагаешь не жениться?

– Ничего я тебе не предлагаю, я просто говорю о том, что в отношениях всё может быть совершенно по-разному, и то, что у меня ничего не получилось, вовсе не означает, что не получится у тебя. Есть ошибки, которые человек должен совершить сам, и никакие примеры других людей не смогут ему помочь. Нельзя научиться общаться, читая и слушая разговоры других людей.

Как я вижу твою ситуацию? Ты уж прости меня за откровенность, но я как твой друг не могу тебе не сказать. Ты ведь почти никогда и ни с кем не встречался, и вот в твоей жизни появилась эта женщина…

– Ольга.

– Хорошо, в твоей жизни появилась Ольга. Ты, не имея опыта общения с женщинами, ухватился за нее, а она – почему-то за тебя, но это уже следующая стадия анализа, к которой я пока не готов. Так вот, ты ухватился за эти отношения так, как будто это твой единственный и последний шанс создать семью. И это нормальная инстинктивная реакция. Со стороны это выглядит так: ты видишь перед собой много совершенно разных конфет, но боишься взять одну из них, потому что опасаешься, что она тебе не понравится. И вот, преодолев свои страхи, ты наконец-то берешь какую-то конфету – ну, предположим, из-за того, что она была немножечко раскрытой. Ты пробуешь ее на вкус, и тебе она нравится, потому что как она может не нравиться, если в ней есть сахар? А для мозга сахар – это что-то вроде наркотика, и поэтому ты боишься выпустить эту конфету из рук, не понимая, что могут быть и другие вкусы и начинки, которые тебе действительно понравятся. Но ты ведь очень честный и не хочешь эту конфету заменить на другую, потому что ты ее уже попробовал. Только вот самое смешное, что для этой конфеты ты тоже конфета.

– Ты знаешь, что я больше люблю фрукты.

– И это со мной нельзя серьезно разговаривать? Я ему тут, понимаете ли, объясняю устройство жизни через конфеты, а он…

– Да понял я всё, успокойся уже. Может, зайдешь ко мне?

– Не ко мне, а к нам. Поверь мне, если ты так скажешь при Оле, я имею в виду «ко мне», скандала не миновать или потом, когда вы будете ссориться, это тебе обязательно припомнят. Так что, раз ты собрался продолжать отношения, пойми одну простую вещь: когда живешь с женщиной, у тебя больше нет тебя, по крайней мере когда она рядом, – есть только «мы».

– Судя по твоему разводу, ты не самый большой специалист в отношениях.

– Так-то да, но всё же опыт есть. Я что-то не пойму, ты хочешь нас познакомить?

– Да. Сказала, что очень хочет посмотреть на тебя, дескать, я ей все уши про тебя прожужжал.

– А, так ты поэтому и не пил? Боялся, что я у тебя ее уведу?

– Да, именно поэтому, давай уже вылазь из машины.

Мы выбираемся на улицу. Сентябрьский ветер обманчив и непредсказуем: перед тем как мы сели в машину, он был холодным, а сейчас потеплел. Андрей живет в кирпичном многоэтажном доме на седьмом этаже. Дорога и разговоры явно снизили количество алкоголя в моей крови, но всё равно неожиданное знакомство кажется мне не лучшей идеей, и, как это часто и бывает, я оказываюсь прав.

Андрей не достает ключ, а звонит в дверной звонок. И по одному этому я понимаю, что всё, что я сейчас услышу и увижу, отрепетировано. И, зная Андрея, понимаю – отрепетировано ей.

У меня всегда была особенность – изменять окружающих людей. Это происходило помимо моей воли. И еще ни разу не было так, чтобы кто-то изменил меня, до тех пор…

Друзья, которых у меня не так уж и много, – единственные, кто не поддавался в полной мере этому воздействию, и именно за это я их ценю, – Жора, Андрей и, наверное, Паша.

Только тогда-то я и осознал, что все те незначительные изменения, которые я наблюдал в Андрее, – это результат воздействия женщины. Поднимаясь на лифте, я уже понял, с кем мне придется столкнуться, и осознал, что лучшим решением будет уйти в сторону, ведь конфликт неизбежен, а мне не хотелось бы, чтобы моего друга поставили перед выбором – либо я, либо она. Всё это выстроилось в моей голове с какой-то сумасшедшей и совершенно неправдоподобной скоростью, словно алкоголь был неким катализатором этого процесса.

Она открыла дверь. Худощавая и высокая брюнетка. Одета в белую мужскую рубашку навыпуск и джинсы. Длинные прямые волосы зачесаны назад. Маленькая родинка на лбу. Широкие густые брови. Небесно-голубые глаза, нос с небольшой горбинкой и слишком полные губы. Мне показалось, что я попал в какой-то сериал с типовыми красотками и сейчас предстоит смеяться над непонятными и глупыми шутками, создавая видимость дружеской атмосферы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.