# Ванечка и цветы чертополоха

Наталья Лазарева

Трагическая смерть простого деревенского паренька Вани врывается в судьбы людей, ломая привычный механизм жизни, выбивает, подобно взрыву, почву из-под ног как самых близких, так и совсем незнакомых. Но на выжженном месте постепенно прорастают новые всходы, ведь жизнь не терпит пустоты. И там, где смела смерть, сеет и взращивает любовь; где вчера были только колючки, сегодня распустятся прекрасные цветы.– Выходит, жизнь твоего друга привела тебя во флот, а его смерть вернула тебя мне.– Его убили ударом точно в сердце. Знала бы ты, какое оно, Ванькино сердце!..

Дерзновенным воинам добра, любви и света посвящается.


Это тоже образ мирозданья,

Организм, сплетённый из лучей,

Битвы неоконченной пыланье,

Полыханье поднятых мечей.


Это башня ярости и славы,

Где к копью приставлено копьё,

Где пучки цветов, кровавоглавы,

Прямо в сердце врезаны моё.


Из стихотворения «Чертополох» Николая Заболоцкого.


Июль 2015 года.

Дождь косо штрихует на окне. Картина выходит в духе мрачного импрессионизма – вверху грязно-синее небо, внизу размытая яркая зелень. Последние годы Москву и прилегающие области душила летом страшная дымная жара, и давным-давно не было такого дождливого июля, как нынче. Но молодой женщине тридцати двух лет нет дела ни до дождя, ни до его художеств. Всё, что она видит перед глазами, настолько размыто слезами – почти ничего не различить.

Почему реанимации расположены всегда на верхних этажах больниц?

Здесь, в реанимации, нельзя сидеть, но молодой художнице на это наплевать, она готова сейчас заплатить любые деньги, нарушить любые порядки, запреты и законы, только бы быть с ним до последнего вздоха, до пронзительного писка и ровной линии на мониторящем его сердце экране. Если его не станет, не станет и её. Решено. Нет жизни там, где нет воздуха.

Дети сейчас вместе с её мамой на даче, и она может сидеть здесь сколько угодно. Дети… Их двое детей останутся сиротами… Горько! Но у них есть две бабушки, два деда и маленькая тётя, по возрасту больше подходящая в сёстры. Родственники все её и детей, а у него – никого. Так, одна полузнакомая тётка в далёком Екатеринбурге. Но он сошёлся с её роднёй даже ближе, чем она.

И вот… Он предупреждал. Он предупреждал с самой первой встречи, как мало дорожит своей жизнью. И вот… Но он всегда говорил об этом с улыбкой, дурачок, по-настоящему он тревожился только за неё… и за людей вокруг.

Эта блондинка, дрожащей рукой ерошащая несуразное волнистое каре длиной до середины шеи, уже потеряла одного дорогого человека. Это было давно. С тех пор у них с мужем традиция: каждый год в конце июля он нарезает цветущего чертополоха, и они идут на кладбище, и там он кладёт эти своеобразные цветы на Ванечкину могилу, а она оплакивает столь дорогого, столь рано ушедшего человека. Эх, Ванечка, до традиций ли нам теперь?

Тогда-то, когда погиб Ванечка, её сердце и вцепилось мёртвой хваткой в мужчину, лежащего сейчас перед ней на больничной койке, и не отпустило до сих пор, не желает отпускать и теперь, не отпустит никогда. Тогда, в первую встречу, она заливала его, своего будущего мужа, слезами, он называл её тучкой, плаксой. Позже, когда она родила мальчика, он передал ей через маму огромный букет с запиской: «Люблю. Обоих». Когда она родила ему дочку, такую теперь похожую на него, худенькую болезненную девочку с серыми глазами и тёмными кудряшками, он нёс их обеих из роддома до машины на руках, и другие женщины завидовали ей. Он вообще завидный мужик, её муж. Три пары железных башмаков стопчешь, не найдёшь такого. Как же страшно видеть дочь, если он умрёт! Теперь видеть дочь всё равно, что терпеть соль, проникающую в рану, разъедающую рану, раздирающую рану.

Какой-то человек, кажется, оперуполномоченный, тихо объяснял ей в коридоре больницы по дороге сюда, что её муж, адвокат, представлявший в суде потерпевшего по делу известной московской преступной группировки, орудовавшей ещё в девяностых годах, ехал в одной машине с клиентом по набережной Москвы-реки, когда у светофора было совершено вооружённое нападение. Видимо, преступники выехали с боковой улицы и обстреляли машину потерпевшего на повороте, пока он остановился на красный сигнал. В подробностях ещё предстояло разбираться. Клиент убит на месте, а адвокату послано шесть пуль, четыре из которых достигли цели.

Врач в свою очередь говорил: ранено левое плечо и перебита ключица, задето правое лёгкое; сердце не тронуто, голову пуля чудом царапнула по касательной. Помощь подоспела вовремя. Проведена сложная операция по изъятию пули, повредившей лёгкое (ещё две прошли навылет), несмотря на кровопотерю и тяжёлое состояние, шансы неплохие. Врач не может не дать надежду, – она это отлично понимает.

Последние два месяца она не столько видела, потому что он не показывал, не давал, так сказать, повода для волнения, сколько чувствовала его беспокойство, растущее день ото дня. Сама она была как на иголках, наводила его на грех, вызывала ответный нервный жест. Подробностей не рассказывал, но в общих чертах она знала, что он ввязался в войну с бандитизмом. Понадобилось немало лет, чтобы праведный гнев мог, наконец, воплотиться в карающую руку. Она по-настоящему боялась, но храбрилась, скрывала страх, старалась успокоить себя и внушить уверенность ему. Но время от времени не выдерживала, срывалась, и тревога оборачивалась паникой со вспышками психоза.

Месяц назад, поддавшись одной из таких вспышек, она рьяно набросилась на него, как грубая ненасытная тварь. В то утро они вели себя так, будто страстно желали разомкнуть плотные оболочки и навеки слиться в единое. Это кричал в них страх потерять друг друга. Когда буря стихла, он сказал перед уходом:

– Надеюсь, ты сделаешь всё необходимое.

Он доверился ей, и исход полностью зависел от неё. Манипуляции были несложные, и она знала, что можно было бы сразу же предпринять во избежание беременности, но не смогла заставить себя сделать это. Оставила всё как есть. Вверила себя в руки Божии и хранила тайну. А муж и не спрашивал. Теперь, месяц спустя, она была уверена, что носит под сердцем плод отчаянного страха, плод их беззаветной любви.

Она смотрит на него и не может сдержать слёз: голова забинтована, лицо едва похоже на прежнее, искажено одутловатостью, бледностью и наполовину прикрыто кислородной маской, глаза впали, вокруг них залегли тени, дыхание шумное. Левая ключица в гипсе, рука согнута в локте и прибинтована к телу, повязка переброшена через шею и на верхнюю часть правого плеча, забинтованное тело прикрыто белой простынёй, поверх которой лежит безжизненная вытянутая рука, проколотая катетером, зафиксированным пластырем. От катетера поднимается прозрачная трубочка с прозрачной жидкостью к стойке для капельниц. Из-под простыни выходят серые тонкие проводки, теряющиеся где-то под койкой. На мониторе стабильная однообразная картина показывает работу сердца. За пеленой набежавших слёз почти не видно любимого, родного лица. За пульсацией крови в голове почти не слышно его шумного дыхания. Не замечает она и другие койки, к которым тоже прикованы люди. Она отчего-то злится на него, на это положение.

– Не смей умирать, ты понял? – сердито шепчет она, склонив к нему голову. – Дерись, давай! Отмахаемся! – И уже мягче, умоляюще: – Только не в этот раз. Только не в этот раз!

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Последние дни уходящего лета


Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб.

А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два.

Евангелие от Матфея. Глава 5, 38-41.


I

Август 2001 года.

Путь бежал холмами да перелесками. На дороге рытвины, промоины, колдобины, тележная колея устроили машине настоящую свистопляску. Хорошо ещё выветрило. Только изредка попадались иссохшие лужи. Трава торчала неровными прядями и приветливо покачивалась. Так встречали Палашова просторы нашей земли. Уже битые полчаса он канителился на своей серой «девяточке», ВАЗ-21093, по просёлочной дороге. Мысли его, словно пыль из-под колёс, оседали где-то позади.

Перед глазами прыгала не одна дорога, но вздымались любовной волной белые плечи и каштановые волосы Любы, последней его сожительницы. Томная французская музыка с журчащим тембром Патрисии Каас[1] с кассеты, подаренной молодой женщиной, питала воображение. Из животных Любушку хотелось сравнить с красивой породистой лошадью – стройная, дорогая, норовистая. Такая привычнее бы смотрелась в композиции с экзотическим пейзажем – на берегу моря, возле пальм, – или на арене, но только не посреди рощиц средней полосы. Она носила высокий хвост и разобранную на две половины мягкую длинную чёлку. Волосы живописно рассыпались по худым плечам. Губы напоминали две взбитые подушечки и почти всегда влажно блестели, зазывая к поцелую. Маленьким островком в океане виднелась чёрная родинка на правой щеке. Люба пекла пирожки в венёвской пекарне[2], и руки её тепло и вкусно пахли свежей выпечкой. Палашов познакомился с ней в магазине. Он проставлялся на работе по поводу дня рождения (ему исполнялось двадцать восемь лет) и собирался купить достойный случая торт. На лице его, освещённом витриной, видимо, читалось такое затруднение, что женщина, проходившая рядом, решила помочь. В знак благодарности она была приглашена на праздник, но приглашение отклонила. Люба упёрлась наманикюренным пальчиком ему в грудь и предложила: «А хочешь, встретимся вдвоём, посидим в кафе? Жена, дети не будут ревновать?» Он улыбнулся и ответил: «Мы придём всем скопом. Делать нечего, съедим по котлетке». «Как остроумно!», – нахохлилась она. Они встретились на следующий день и обменялись подарками. Она ему – цветы, он ей – ключи от квартиры. Оба не любили церемоний. Люба только спросила: «А что, если я тебя обкраду?» «Попробуй», – ответил он, насмешливо глядя ей в глаза. На второй день она уже жила у него. Люба не блюла порядка, готовила отвратительно всё, кроме сладкого, но ему была нужна не служанка и не кухарка, а женщина. Следы её пребывания встречались повсюду в виде брошенной на тумбочке заколки, капроновых носочков на углу стула, розовой баночки с кремом у зеркала; они доставляли наслаждение своим присутствием, ничуть не раздражали. Ему нравился едва уловимый запах её духов. А какой потрясающий массаж она делала, называя его «вдохновением»! «Ну что, вдохновения немножко?»

Они, ни о чём не договариваясь, жили вместе два месяца до этой командировки, и не успели друг другу наскучить. В любовных делах она была львицей. Но почему она была ещё не замужем? Не хотела? Не предлагали? А, может быть, просто не нашлось льва? Хотя это ещё не причина, чтобы не выходить замуж. Многие женщины и с котами живут – и ничего. «Да ведь и я не лев, – подумал мужчина, – и как она уживается с моей волчьей породой? Хотя какая она волчья? Я уже столько женщин сменил. Ни один волк себе такого бы не позволил. Просто я в поиске. У животных всё просто. Вот он волк. Вот они волчицы. А у людей попробуй разберись».

Палашов потянулся рукой на соседнее сиденье, где валялась пачка сигарет, и, не отрывая глаз от дороги, вытянул одну, как он называл, «верблюдину»[3] в рот. Поджёг прикуривателем. Пустив облако дыма, он подумал: «Ну, скоро там эта Заплюевка?» Конечно, местечко, куда он ехал, называлось иначе, но это, по его мнению, было самым подобающим названием.

В час дня, в самое неподходящее время, в разгар их с Любушкой любовной чехарды, раздался телефонный звонок. Палашов неохотно ссадил свою обольстительную наездницу и подобрался к тумбочке, на которой угнездился кнопочный телефонный аппарат, выполненный по последнему слову техники. На проводе был начальник следственного отдела Леонид Аркадьевич Лашин. Его назначили ответственным от руководства, и он дежурил в это воскресенье.

– Извини, Евгений Фёдорыч, что вырываю тебя из сладких объятий выходного. Тут такое дело… Подъезжай, введу в курс. До завтра не терпит – подозреваемые разбегутся, если уже не разбежались. Да, и захвати сразу смену белья на пару суток. Поедешь в командировку.

– Лечу во весь опор. Ждите через полчаса.

– Жду.

Палашов поцеловал Любушку и со словами «извини, командировка на пару суток» помчался в ванную. Через семь минут выскочил оттуда, буквально запрыгнул в синие джинсы, быстро пробежался пальцами по всем петлям голубой рубашки, заталкивая в них пуговки. Затем натянул серые носки. Быстро покидал всё самое необходимое в коричневый кожаный чемоданчик. Продрал пару раз кудри редкой расчёской, которая сразу после отправилась за остальными вещами. Повесил на плечо серый джемпер. Рванул в коридор.

Любушка, которая продолжала нежиться в постели, засмеялась вслед:

– Ну, просто пожарная команда, а не следственный отдел!

– Не скучай, – отозвался Евгений Фёдорович, обуваясь в коричневые туфли и хватая ключи от машины, – скоро вернусь.

И он выскочил из квартиры. И сам не заметил, как оказался возле старого кирпичного одноэтажного здания районного следственного отдела, по иронии судьбы расположившегося входом на улице Свободной, занимавшего правое крыло п-образной постройки вдоль улицы Коммуны. Постройка в конце крыла уже возвышалась на высоту двухэтажки, так как улица плавно сползала к долине реки Венёвки. Пролетел по коридору несколько дверей и вихрем ворвался в кабинет.

– Здравствуй, здравствуй, Евгений Фёдорыч, заходи, садись.

Леонид Аркадьевич был мужиком что надо. Не задавался, любил похохмить, дело излагал ясно и кратко. Ему под пятьдесят. Гладковыбритый кругленький живчик с залысинами на лбу, с маленькими улыбчивыми глазками и довольным выражением лица. Занимал он одну из просторных комнат в здании отдела. Палашов частенько посиживал с ним за длинным столом. Впрочем, там вся команда собиралась регулярно.

– Ну что, старичок-боровичок, не ссохся ты у нас ещё от нехватки питательных элементов в почве? В Москву не надумал уматывать?

Примерно раз в неделю Леонид Аркадьевич обязательно задавал подобный вопрос.

– Нет, пока не надумал. Почва наша, напротив, жирна и плодоносна. Да и что мне Москва? Работы везде хватает. Рвался я оттуда. Не по мне этот суматошный город.

– Ну, смотри, смотри сам.

– Меня вот отправите, а с кем работать станете?

– Ну… ладно… ладно… Покончим с реверансами. Тут вот какое дело. Сегодня рано утром поступил звонок из Спиридоновки. Деревенька крохотная, домов тридцать, почти одни дачники, а дельце, боюсь, крупное выйдет. Меня тоже из постели выдернули. Только в полседьмого утра.

– Откуда вы знаете? – удивился молодой человек.

– О чём?

– О постели.

– Я, мил человек, всё знаю, – ехидно улыбнулся Лашин.

«Должно быть, по голосу догадался», – подумал Евгений Фёдорович и сосредоточился на рассказе начальника.

– Я вместе со следственно-оперативной группой отправился туда. Там шестнадцатилетнего пацана убили за огородом. Когда мы прибыли, убийца, Тимофей Глухов, сидел рядом с убитым Иваном Себрóвым. Нас мать Глухова вызвала по деревенскому таксофону, единственному на всю деревню. Пока она звонила, отец Глухова сыну трёпку устроил. Так что ждал он нас во всей красе. Оформили явку с повинной. Во время допроса вот что он мне поведал: он возвращался с прогулки, решил зайти на скотный двор, где у него была припрятана бутылка с самогоном, и глотнуть немного, но, когда открыл дверь и включил свет, увидел парня с длинным кухонным ножом у горла коровы. Они были знакомы, постоянные жители одной деревни. Тимофей, естественно, рассердился и отшвырнул мальчишку от животного, вырвав у него нож. Корова при этом не пострадала. Потом Глухов избил Себрова. Это он так пытался выяснить причины его поведения. Ничего не добился. Тогда привязал парня к столбу на том же скотном дворе. Выпил и заснул, а утром, когда проснулся, увидел, что парня нет на месте. Иван выпутался из верёвки и сбежал. Глухов, схватив тот самый нож, бросился во двор и через забор увидел, как Себров уходит в сторону леса. Это его возмутило, как он выразился, до глубины души, и он пустился вдогонку. Он догнал его в конце огорода, около леса, и всадил ему в спину нож якобы для того, чтобы его остановить. В общем, он его не просто остановил, но убил. Глухов утверждает, что был один, но на скотном дворе мы обнаружили следы пребывания людей в пяти местах. Вряд ли они вдвоём там так покувыркались! Бутылку и нож мы изъяли, верёвку тоже. Посмотрим отпечатки пальцев. Судя по следам на руках, вряд ли Себров мог сам освободиться. Кто-то помог ему это сделать. Нами были найдены десять презервативов со спермой, разбросанные в разных местах. Там, по всей видимости, была настоящая оргия. Глухов утверждает, что она состоялась в предыдущую ночь, но отказывается называть участников. А Данька Прохоров уверен, что была она этой ночью, а не прошлой, и Себров в ней участвовал. Возможно, пацана изнасиловали, но, по крайней мере, точно можно сказать – имел место половой акт. Традиционный. Вероятно, было их человек десять. Глухов, Себров, ещё три пацана и пять девок. Молодежь… Итти их за ногу… Мы сразу провели следственный эксперимент. Возле места убийства тоже трава вытоптана, будто там стадо побывало. В общем, не клеится что-то. Чует моё сердце, Тимофей недоговаривает многого. Не могли они вдвоём наделать столько следов и вытоптать столько травы. Да и видно, что шли к месту убийства не одной тропой. Без ста грамм не разберёшься. Съезди, покумекай там что к чему.

– Съезжу, если сто грамм из казённых выдадите.

– Дымов сейчас в Новомосковском СИЗО этого Глухова оформляет. Карпов его же и назначил это дело сопровождать.

Палашов представил на секунду угрюмую физиономию Виктора Дымова, очень ценного, и как оперативник, и как товарищ.

– Отлично. С ним мы быстро разберёмся, что к чему. Я пока один поеду, осмотрюсь там, что за деревенька такая. То ли дело Грицовский[4], посёлок крупный, народу много, вечно что-нибудь случается. Дымова вызову, если понадобится. Но, кажется мне, там и ловить-то уже некого.

– У нас в Спиридоновке кража со взломом была пару лет назад. Бургасов вёл. Ты просто не помнишь. Почитай вот, – Леонид Аркадьевич протянул новенькую папку, – здесь такие вещи написаны, на теле не прочтёшь. Но труп осмотри. Вскрытие, правда, ещё не сделано… У нас только внешний осмотр… Но сомневаться, что парень скончался от удара ножом в сердце, не приходится.

Евгений Фёдорович медленно перетянул к себе папку.

– Уголовное дело я возбудил, а вести его тебе вплоть до суда. Приступай. А я пока доложу прокурору.


Машина весело катилась под бугор. Домики торчали из деревьев, как новогодние игрушки, упакованные в зелёную вату. «Неужели Заплюевка? – подумал он. – А хороша она, чёрт возьми!»

Он замял окурок в пепельнице, махнул рукой перед лицом, отгоняя дым. Тут вспомнился мальчик Ваня Себров, чьё тело он осмотрел в паталогоанатомическом отделении больницы после разговора с Леонидом Аркадьевичем. Паренёк небольшой, но крепкий. Тёмно-русые волосы слегка отпущены. Выражение лица смиренное, губошлёпый рот чуть приоткрыт. Над верхней губой лёгкий пушок. Вокруг левого глаза залёг побледневший синяк. Парень так и умер с припухшими губами. Слёзы? Поцелуи? Тело в ссадинах, синяках, царапинах. Руки со следами от верёвки на запястьях – кровоподтёками. Когда дежурный прозектор приподнял тело с одной стороны, Палашов увидел ножевое ранение в область сердца со спины. Ублюдок Тимофей всадил нож прямо в спину. И нет бы – промахнуться, а ведь в самое сердце, сволочь, угодил.

Евгений Фёдорович даже закашлялся, так его душили негодование и воспоминание о сладковато-горьковатом запахе отделения. Он мысленно накрыл труп белой простынёй.

Путник уже въехал в деревню. Было около четырёх часов пополудни. Машину облаяла лохматая ушастая собака. Палашов остановился, опасаясь, что серая метнётся под колёса. Собака встала перед водительской дверью и, не переставая поглядывать ему в глаза, заливалась голосистым лаем.

– Ну, ты чего, Шарик, ерепенишься? А? – спросил он пса через полуоткрытое окно.

С противоположной стороны машины надломленный женский голос окликнул пса:

– Дымок! А ну-ка, поди сюда!

Пёс весь как-то осел и вильнул хвостом. Евгений Фёдорович глянул в сторону, откуда шёл голос, и увидел непонятное создание, направляющееся от кустов к дому ему наперерез. В руке это чудо природы, как он догадался, держало помойное ведро.

Издалека в лохматой кофте и с взъерошенной головой оно напоминало помятого воробья. Но когда оно перешло дорогу и встало рядом с Дымком, припугивая его ведром, Палашов понял, что оно не имеет ничего общего с этой птичкой. Причёска, правда, как у лешего, но подбородок точёный. Синие выцветшие тренировочные штаны с вытянутыми коленями нелепо свисли с него. Лицо, девичье, между прочим, лицо, почти скрытое пшенично-серыми волнистыми нечёсаными волосами, было бледно, глаза впали, веки красноваты. Девушка смотрела на него с некоторым безразличием. Он приблизился к приоткрытому окну.

– Нехорошо встречать гостя пустым ведром, – заговорил Палашов со смешком в голосе.

– Я вас не знаю. Вы какими судьбами к нам?

Дымок потерял здесь всякий интерес и отправился шарить по кустам. Девушка выпустила из рук ведро, и оно с грохотом упало. Палашов решил выйти из машины. Когда возвысился на целую голову над собеседницей, он представился:

– Евгений Фёдорович Палашов, следователь. Это Спиридоновка?

– Да.

– Слыхали, у вас тут парня убили?

– Мила, – она протянула ему холодную руку, которая при пожатии утопла у него в пальцах. – Вы приехали расследовать убийство Ванечки?

Она произнесла его имя так трепетно и горько, что у Палашова похолодело в позвоночнике.

– Да. Но у меня есть одна проблема. Вы не знаете, где бы я мог пожить тут пару дней?

– Очень знаю. Ради Ванечки поживите у нас.

– Это удобно?

– Если вы действительно хотите прожить здесь пару дней… Вам будет у нас удобно. Мы вдвоём с мамой. Места у нас навалом.

– Ещё один вопросик: куда бы мне пристроить мою железную лошадь?

Он обернулся на «девятку». Девушка задумалась на минутку.

– Гм… Пожалуй, найдётся ей стойло. У нас в саду. Да, загоняйте…

Евгений Фёдорович огляделся по сторонам. Вечерело. Листва деревьев приобрела мягкий цвет, приятный для глаз. Сарайчик по ту сторону дороги уныло подставил бок лучам лениво сползающего солнца. Через выкошенную лужайку за сараюшкой толпились тёмные стволы, сплетённые ветвями. Где-то в них вздыхала невидимая птица. Яблочный дух со стороны садов напоминал о крадущейся осени. Август.

Мила подняла ведро и быстро исчезла за калиткой. Видимо, хотела предупредить мать. Палашов остался один у машины, примешивающей к деревенским ароматам запах выхлопных газов. Кузнечики навязали ему незамысловатую музыку. Патрисия Каас умолкла.

«Хорошо здесь, – решил он, – как-то уютно… И природа…»


II

Кашира. Май 1986 года.

– Женька, помнишь, я тебе рассказывал, как с мамкой познакомился?

– Да, пап, ты тогда поспорил на ящик водки…

– Что сдвину экскаватор голыми руками. Ну, ты молодец, не забыл.

Фёдор Андреевич сидел за рулем «Москвича». За окном проплывал металлопрокатный завод: железобетонный серый забор, серое с большими окнами здание пропускного пункта, снова забор. Впереди виднелся переезд. Семья Палашовых делала обкатку новенького автомобиля. Они три года ждали этого замечательного дня, стояли в очереди, копили деньги. Поддатый отец, когда Женька приходил домой ободранный и прокуренный, грозился: «Вот купим машину, хрен ты у меня сядешь за руль, голодранец. Видишь дулю?» Он хватал парня за кудрявый загривок и тыкал кулачищем в нос. «Оставь мальчишку в покое, – вступалась мать, – будто сам не был таким».

– Ну что, Женёк, хочешь поводить? – Фёдор Андреевич совсем забыл, что у сына распухли сбитые руки.

– Пап, – и он показал отцу распухшие кулаки. Но поводить ему страсть как хотелось, и останавливали его не саднящие руки, а досада на отца, который, не разбираясь, отлупил его за драку в школе. Это в тринадцать-то лет!

Фёдор Андреевич мельком взглянул на сына и вспомнил.

– Ну да. Конечно. Слушай, и чего ты влез заступаться за эту дуру Люську? Яблоко от яблони недалеко падает.

– Нет, отец, она не такая, – злобно проговорил Женька, – не такая, как её мать.

Женя представил маленькую хрупкую Люську, свою одноклассницу. Как побледнело без того белое личико, как растерянно дрогнули светлые кудряшки, как она отступала к стене в коридоре школы, когда в лицо ей кричали мальчишки: «Твоя мать – шлюха! И ты сама такая! Шлюха! Ха-ха! Проститутка!» Они шикали и шипели, разбрызгивали слюной. А началось всё с того, что мальчик-отличник, который сидел с ней за одной партой, подхватив заразу слухов, демонстративно попросил её отсесть. Закончилось уже травлей. После урока девочки, гордо задрав носы, друг за другом выплыли из класса. Мальчишки, дождавшись, когда поникшая Люся выйдет, набросились на неё, подобно цепным псам: лают, а укусить не могут. Женька сначала не придал большого значения заговорщицкому шепоту среди одноклассников и вытолкался из класса вместе со всеми ребятами, следуя за девочкой. Но, услышав обвинения, увидев обозлённые лица и беспомощность Люськи, он метнулся между ней и остальными.

– Замолчите, – закричал он, – вы ничего… ничего не понимаете.

Ребята слегка отпрянули.

– Ха-ха. Палашов, ты что, уже того с ней, что ли? – смеялся Толик.

– Не твоё собачье дело, Семёнов.

– Ты в глаз захотел, Палашов? На, получи.

И Толик махнул Женьке по лицу кулаком. Началась потасовка, в результате Женька ударился головой о стену и больше не понимал происходящего.

Очнулся он уже в школьном медпункте на кушетке. Рядом сидела Люська. Она запричитала:

– Женечка, ну зачем ты полез, ведь они правы. Я… я недостойна. Я…

– Не может быть, Люська, ты не такая, ты не должна быть такой.

Он хотел встать и взять её за руку, но перед глазами всё плыло, и Люська всё удалялась и удалялась, словно она могла оторваться от кушетки и улететь.

– Не улетай, Люська, подожди, я хочу тебе сказать…


– Ладно, ты поступил правильно, – одобрил отец. Но если бы не эта Люська, ты вёл бы сейчас машину. И потом она действительно не ангел.

– Федь, ну перестань. Ему и так досталось. Только посмотри на него. Потом, надо признаться, что нет среди нас ангелов.

Мама. Она всегда смягчает невыносимый нрав отца, весьма сомнительного поборника морали. Вот и сейчас, сидя на заднем сиденье, она не даёт грозе разразиться и обрушиться на Женькину голову. Ведь только мама знает таинство его рождения, она до сих пор помнит его таким, каким он увидел свет. Он был страшненький, с хохолком на голове и большими коровьими глазами, рассказывала она. И больше всего Варвара Сергеевна боялась, что он так и останется некрасивым, его будут дразнить и у него не сложится личная жизнь. Когда в медсестринской больницы она сдерживала крик наслажденья, когда она только зачала его, она поклялась себе и Богу, что будет любить его так, как никого другого, и сделает всё, чтобы уберечь его от взбалмошного мужа. Но со временем она заметила, как Фёдор, от прямого влияния которого Женя защищён ею, проступает в нём изнутри, через гены. Мальчик пошёл в отца. Красивый, худощавый, безудержный до самозабвения. Учился средне, с долей любопытства и старания. Курить начал с одиннадцати лет и, хотя много раз был за это наказан, не бросил. Мать опасалась, что он пристрастится к алкоголю, но он возненавидел пьянство, наглядевшись на пьяного отца. Ещё он не терпел несправедливости по отношению к слабым. Между тем, у него был холодный, гибкий ум.

– Ох уж эти женщины! – Фёдор Андреевич переключил передачу. – Когда я попал в больницу, с грыжей, а потом и простудился, как она мне делала уколы пенициллина! И выпивку помогала достать. Тогда уже я понял, Варя, что непременно женюсь на тебе. Но я что хочу сказать? Что, несмотря на все мои уговоры, и даже угрозы, мамка не отказалась… Ты понимаешь, Женька? …Не отказалась колоть чужие задницы!

– Так, Фёдор, давай не будем начинать.

– Почему это, Варвара Сергеевна? Вы стесняетесь сына? Думаете, он никогда не видел задниц? И сам не стоял голышом при всех в детском саду? Ведь было такое, Женька, было?

– Всё равно я ничего привлекательного не вижу в задницах и не понимаю твою ревность.

– Но ты понимаешь, как твоя мать была молода и привлекательна? Откуда я мог знать, что она там у себя на работе вытворяет?

– Установил бы за ней слежку.

– Молчать. Яйца курицу не учат. Ты что, хочешь сказать, что ты будешь следить за женой? Когда женишься, конечно.

– Нет. Я буду любить её так… так… что ей даже некогда будет оглядеться по сторонам.

– Ну да, щас. Ишь какой деловой! Ты уж и любить научился? Любилка выросла?

Что Женька мог ответить на этот вопрос? Благо мама снова вмешалась в разговор.

– Перестанете, может быть? Что за околесицу вы несёте?

– Всё. Домой. Хватит на сегодня.

Под окнами пятиэтажки они заглушили мотор, вышли, тщательно закрыли машину. Фёдор Андреевич нежно погладил её по капоту.

– Федь! Когда будем обмывать покупку? – крикнула в окно соседка с первого этажа.

– В субботу будем гудеть, тёть Зин. Приходи.

Женька возненавидел эту свою первую машину, когда на ней через три года разбились родители.


III

Август 2001 года.

Дощатые ворота распахнулись. Между ними стояла преобразившаяся Мила: на ней свободно покоился длинный приталенный чёрный сарафан, волосы аккуратно зачесаны назад. Высокий лоб возвышался над притягательными глазами. Девушка была худа, бледна и заплакана. Теперь, когда лицо стало открытым, в глаза бросались красные распухшие губы.

– Ну вот, совсем другое дело, – заметил вслух Палашов. – Долой лохматые кофты! – И спешно добавил: – Простите.

– Покажите ваши документы, – заявила вдруг девушка, подойдя к нему. – А то, знаете ли, сейчас столько всякой швали развелось.

– Вы правы. Пожалуйста.

Вынул из заднего кармана джинсов красную корочку и протянул ей.

Она внимательно изучила документ, не смущаясь пристальным взглядом Евгения Фёдоровича.

– Как? Смахивает на правду?

– Вроде бы. Юрист первого класса…[5] Следователь… На фотографии вы моложе.

– Мила, можно я вас – на «ты»?

– Как хотите.

– И ещё одно. Не говори пока, пожалуйста, никому, что я – следователь. Скажи… Ну… дядя, что ли… или кузен. Как тебе больше нравится.

– Вы думаете, я много общаюсь с людьми?

Она пожала плечами.

– Ладно, дядя Женя, – усмехнулась она, отдавая ему удостоверение. – Заезжай.

Палашов сел в машину и резво въехал в сад, пока антоновская яблоня не остановила его ветвями, немного сдал назад. Не спеша переложил сигареты с сиденья в карман, достал под наблюдением Милы из багажника кожаный чемоданчик, джемпер и закрыл машину. Повернулся к ней.

– Ну, здравствуй, племянница. Веди дядю в дом и покажи ему его лавку.

Брусчатый дом был просторен и покрыт светло-коричневой краской. На первом этаже он делился на две части: террасу и две небольшие спальные комнаты. В центре дома стояла квадратная по периметру печь, выходившая углами в комнаты, а ненасытным зевом – в террасу. Терраса отличалась большим, в полстены, решётчатым окном. Крылечко из неё вело в сад, лестница – во второй этаж, где расположились ещё две комнаты под самой железной крышей. В доме со вкусом сочетались деревянные стены, обработанные морилкой, крашеные светло-коричневые полы, простые однотонные шторы на тоненьких деревянных карнизах и незамысловатая мебель. Все это успел заметить Палашов, пока Мила знакомила его с домом. Правда, второго этажа он не видел. Она поселила его в одной из нижних комнат, где он оставил чемоданчик.

Затем они вернулись на террасу. Мила посадила его на диван возле боковой стены и предложила чаю. Он внимательно рассмотрел обстановку. Девушка суетилась возле стола у стены прямо напротив дивана, где он сидел. Рядом с этим столом стоял оцинкованный умывальник с раковиной, почти в самом углу, у выхода. Сбоку, через дырочки тюля, можно было наблюдать сад.

Палашов поднялся и подошёл к рукомойнику. Возле рукомойника над столом висело зеркало такого размера, что в нём можно было увидеть голову и плечи. Под зеркалом находилась полка со всякими расчёсками и резинками для волос. Из одной щётки торчали светлые Милины волосы, из другой – тёмно-русые. Взял кусочек душистого мыла и начал намыливать руки, оглядывая предметы, стоящие на раковине. В стаканчике были две зубные щетки: одна новенькая, а другая какая-то замызганная. Рядом – мыльница, губка и средство для мытья посуды, чистящий порошок. Раковина была вычищена.

– А ведь твоей мамы нет дома, – сказал Евгений Фёдорович Миле, мешающей ложечкой чай.

Звон в чашке на секунду прервался. Она заговорила, не глядя на стоящего рядом мужчину:

– Это правда. Она сейчас в Москве. Нас соседи затопили. Обнаружилось, когда мы приезжали на пару дней. Там теперь так противно, в нашей квартире, сыро. И я там не могу находиться. А ремонт-то надо делать. Вот мама и пытается получить страховку и сделать ремонт. Ну, вы знаете, как у нас в стране. Хорошо ещё, у неё сейчас отпуск. Ещё не кончился. Хотя, наверно, отдохнуть больше не придётся. Этот потоп… Да вы садитесь за стол.

Мила указала в середину террасы, где стоял круглый стол под бежевой скатертью, а вокруг – светлые деревянные стулья. Палашов покорно уселся за стол и принял зелёную чашку горячего крепкого чая. Девушка села напротив, спиною к окну.

– Нет, но ты можешь объяснить мне одну вещь? Если ты одна, зачем ты пустила в дом незнакомого взрослого мужика? М?

– Но вы же не мужик, вы – следователь.

– Хм! Интересное утверждение… Ну, что ж. А разве мама не учила тебя не разговаривать с незнакомцами? Ты ведь не знала, что я следователь, когда заговорила со мной.

– Вы мне будете нотации читать? Не забывайте, что здесь деревня!

– Деревня, где убивают пацанов и куда запросто могут попасть любые проходимцы, да ещё и прямо к одинокой девчонке в дом.

Глаза её заблестели слезами, и она еле выдавила:

– А если одна я всё время думаю о нём, и плачу… плачу? Господи, я не понимаю, как можно убить человека? Зачем измываться над ним?

Она вскочила из-за стола и отошла к окну. Теперь он видел только её спину. Сзади фигура в чёрном сарафане в ореоле уличного света казалась особенно изящной. Через минуту она заговорила, сдерживая рыдания:

– Разве вы… хпл… вы… никого не теряли… кого вы любите? Хм…

Ему стало жаль её и жаль, что вообще затеял этот нравоучительный разговор. Он встал, подошёл к ней, положил руки на подрагивающие плечи, показавшиеся ему маленькими и слабыми.

– Ну, тише… тише… Мои мама и папа разбились в автокатастрофе, а я был таким же юным, как Ваня Себров. Мама была чудесной женщиной… Грудь болела, горела так, словно сердце разодрали на куски. И невозможно к этому привыкнуть.

Она освободилась и повернула к нему мокрое опухшее лицо, какое-то по-детски наивное.

– Простите меня, – прошептала она.

– Обещай мне, милое дитя, больше никогда не пускать в дом незнакомца!

– Ничего я вам не обещаю. Да и кто вы такой, чтобы обещать вам? Мужик, неуверенный в своей честности? – Она, вытирая слёзы, поглядела на него с любопытством. – Вы ведь не уверены в своей честности?

– Милое дитя оказалось очень упрямым! Вообще-то, я – следователь, находящийся при исполнении служебных обязанностей. И у меня совершенно нет времени пререкаться. Расскажи, пожалуйста, что ты знаешь об убийстве Вани.

Из груди девушки вырвался вопль рыдания. Она снова отвернулась и стояла спиной, изо всех сил пытаясь успокоиться, чтобы произнести что-нибудь членораздельное. Он терпеливо ждал, на этот раз не вмешиваясь. Наконец, она повернулась к Палашову лицом. Две блестящие дорожки пробороздили бледные щёки. Но она словно забыла о слезах и, не вытирая их, заговорила напряжённым звенящим голосом:

– Я была там. Я всё видела и всё знаю. Просто находка для вас.

Следователь внимательно смотрел на неё, пытаясь понять, как она в таком положении умудряется издеваться над ним. Пришло время нарушить молчание, так как девушка тоже притихла.

– Понятно, – сказал он словно самому себе, – находка, значит.

И отправился в комнату, отведённую ему для ночлега, чтобы взять блокнот и ручку. Вернувшись, он встал напротив Милы и приготовился записывать.

– Твоё полное имя, – сказал он строго.

– Как, дядя Жень, ты забыл? Кирюшина Мила Олеговна.

Он продолжал, не обращая внимания на насмешку.

– Что, не Людмила?

– Нет. Просто Милой родители придумали назвать.

– Сколько полных лет?

– Восемнадцать.

– Большая уже девочка-то!

Слёзы потихоньку подсыхали на щеках большой девочки, стягивая кожу.

– Перечисли, пожалуйста, всех, кто присутствовал или что-либо мог видеть той ночью. Если возможно, с указанием возраста.

– Был Ванечка. Вы о нём, наверное, всё знаете.

– Знаю, но не всё. Продолжай, пожалуйста.

– Ещё Глухов. О нём вы тоже должны быть в курсе.

– Дальше.

– Рысев Алексей… э… Владимирович. Ему девятнадцать.

– Он что делал?

– Бил Ванечку, толкал. Занимался, сами знаете чем, с Дашкой Журавлёвой. И схватил этот проклятый нож, когда за Ваней погнался.

Палашов дописал имя и взглянул на Милу. Девушка не сводила с него пристальных глаз. Она, видимо, ждала вопроса.

– Сколько лет Журавлёвой?

– Семнадцать. Она подначивала парней. Подзадоривала избивать Ванечку. Стерва!

Милу трясло от негодования.

– Кто ещё был?

– Певунов Денис. Отчества не знаю. Он мой ровесник. Здоровый как лось, а навалился на Ваньку. Кулачищем одним мог его прибить.

– Он с кем был в половых сношениях?

– С Ивановой Евгенией Петровной шестнадцати лет.

– Тёзкой, – нахмурился Евгений Фёдорович. – Она чего натворила?

– Ничего не творила. Визжала только то ли от страха, то ли от удовольствия.

– Так. Сколько уже у нас народу? – Следователь принялся считать в блокноте. – Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Ещё трое осталось?

– Да… кажется… Васька Леонов, тоже мой ровесник. Валечка Белова, ей пятнадцать. Они вместе были. Как и Женька, они почти ничего не сделали Ванечке. Но, конечно, они всё видели.

– Между ними были отношения сексуального характера?

– Да. – Мила помолчала немного. – Последняя – Олеся Елохова. Этой бедняжкой сам Глухов занимался. Ей пятнадцать. Я считаю, она сама жертва, хотя всё из-за неё произошло.

Палашов подошёл к Миле, взял за локоть (от его прикосновения её всю передёрнуло) и подвёл к столу.

– Садись, – он положил перед ней блокнот, открытый на чистом листе, – и нарисуй мне схему деревни с домами, где обитают все эти… фигуранты. Поставь на домиках условные обозначения: например, ДэПэ – Денис Певунов.

Мила села, слова не сказав, и начала чертить.

– Хочу навестить этих премилых ребятишек.

– Глухов сказал им всем, в том числе и мне, чтобы мы убирались, уезжали. – Мила прервала работу. – Так что вы их, скорее всего, не застанете.

– Посмотрим. – Он чуть помолчал, а потом спросил: – А ты чего осталась?

Мила пожала плечами и продолжила рисовать.

– Да куда я побегу? Да и с кем? На чём? И от чего? Я ничего плохого не сделала. Не убивала, не била. Я любила его. Только пошла с ними, не знаю зачем. Отпустила, дура, его утром. Вот, что я натворила. Я Ванечку отпустила, ведь я не знала, что они за ним погонятся, да ещё с ножом.

Палашов, наблюдавший за её лицом, увидел, как слёзы опять начали душить её и застить ей глаза, мешая работать.

– Мы поговорим об этом позже, если ты не против. А пока у меня каждая минута на счету. Меня сегодня даже пожарной командой обозвали, когда я в штаны на бегу запрыгивал.

Мила улыбнулась сквозь слёзы, взяла салфетку из салфетницы в середине стола, вытерла глаза и высморкалась. Потом быстро закончила схему и передала следователю.

– Спасибо! Ух, ты! Прямо целая топографическая карта! Ну, я пошёл. Надеюсь, ты и теперь не сбежишь.

Девушка кивнула. Евгений Фёдорович вышел.


IV

Москва. Май 1993 года.

Она была преподавательницей английского языка, располневшей после родов приятной женщиной с тёмно-русыми волосами. Он – новоявленный бизнесмен, невысокий худощавый блондин. Такие вот разные. Ей не нравились его методы, не нравились поздние приходы домой, не нравилось отношение к деньгам и многое другое. Те редкие минуты, что они проводили вместе, проходили в бесконечных ссорах, спорах и обидах. И теперь она ругалась с ним:

– Ну что это… что это такое? Я тебя спрашиваю, Олег. Где ты опять был? Почему не позвонил, не предупредил? Нет, это становится совершенно невыносимым! Сколько можно терпеть?

Послышался его спокойный голос:

– Всё, Галка, всё… Успокойся. Теперь я дома. Ну же…

– Убери! Убери от меня руки! – протестовала она. – Думаешь, так всё можно исправить? Мы тебя совсем не видим! Уходишь рано утром, возвращаешься, когда мы спим. Хотя, какой там, спим!

– Галя, перестань. Я вижу, у нас гости. Если хочешь, давай поговорим. Давай, я только – за. Но поговорим спокойно и тихо. Пойдём в комнату.

Мила нервно теребила косичку, склонившись над тетрадкой по математике. Она сама не заметила, как перестала писать. Дальше она уже не слышала разговора матери с отцом, хотя из соседней комнаты продолжали доноситься их голоса. Она быстро глянула на свою напарницу – та внимательно смотрела на неё, ждала, вероятно, объяснений.

– Извини и не обращай внимания. Такое у нас, к сожалению, случается.

– Ладно. Я никому ни-ни.

И хотя Миле было жалко Надю, ведь с ней никто в классе не дружил, она уже предчувствовала: завтра весь класс будет знать о скандалах между родителями.

«Они скоро разведутся. Этим всё кончится».

Конечно, Мила не стала говорить этого вслух. Надя и так узнала много лишнего. По тому, как механически дописывала Надя пример, думая не о том, что пишет, Мила окончательно уверилась: завтра же девчонка пустит сплетню. Глянув на кудрявые пряди, выбивающиеся у Нади из хвостика, Мила громко захлопнула учебник. Напуганная девочка удивлённо посмотрела на нее.

– Уже поздно. Ну да завтра доделаем! Хорошо? Давай я тебя провожу.

Надя собрала принадлежности, и они вышли из комнаты.

– Классный всё-таки у тебя медвежонок! – сказала девочка, бросив прощальный взгляд в комнату. – Ай лав ю. Ай лав ю.

Надя попыталась передразнить серого медвежонка с сердечком на животе, на которое если нажать, он пропищит: «I love you». Отец подарил его Миле на день рождения вместо живого щенка, которого она так хотела, и поэтому девочка не любила эту игрушку.

«Подарил хотя бы хомячка, а то этого… Да оно и к лучшему. Когда вырасту, куплю себе сама. Такого, какого захочу. Самого красивого, самого доброго. Или самого несчастного? Бездомного, может быть, подберу? Ох! К лучшему, правда».

– Хочешь, возьми его!

– Можно? Родители не заругают? – Голос Нади сделался натужно-пузырящимся от рвущейся в него радости.

– Тебе он – в радость, а мне только – в тягость. А ведь даже плюшевый мишка заслуживает любви. А родители… Они и не заметят. А если заметят, то… девочка у них добрая, щедрая и всякое такое.

Надя прытко воротилась в комнату и вышла, счастливо прижимая к себе медвежонка.

– Спасибо, – задохнулась она от восторга. – Как же мне повезло! – Надя даже взвизгнула на последнем слове.

Хоть кто-то обрёл друг друга в этот тоскливый вечер.

Было слышно, как спор продолжался в комнате у родителей. Девочки оделись и тихонько вышли из квартиры. Надя неожиданно дёрнула Милу за косичку.

– Глупая, перестань. Так ведь тебя никто никогда любить не будет!

– Ну и пусть! Я им ещё всем покажу!

– Да ну тебя! Пойдём. Провожу до перекрёстка.

Они ловко застучали маленькими каблучками сандалий вниз по лестнице, осилили целых четырнадцать пролётов, а потом вприпрыжку пошагали по узкой и пустынной в этот час улице Благу́ше мимо белого длинного дома, старой котельной и вышли на улицу Ибрагимова к старому разрушенному Храму святого великомученика Дмитрия Солунского на Благуше. Быстро темнело, и девочки торопились расстаться у оживлённой дороги.

У перекрёстка с Измайловским шоссе Мила сказала:

– До завтра. Отсюда сама дойдёшь. Только осторожней.

Наде оставалось перейти дорогу и пройти пару домов. Они попрощались. Мила проводила девочку взглядом, и повернула назад.

Предчувствия Милы оправдались: Надя растрепала кому-то из девчонок про ссору между родителями. Очевидных последствий не было, но всё же неприятная мысль, что ты для всех, как на ладони, постоянно присутствовала. Вдруг кто-нибудь возьмёт, да и скажет: «А вот твои родители…» «До чего неприятно! Бр-р-р!»

Вскоре Надя перешла в другую школу, и волей судеб они больше не встречались. Мила склонна была надеяться, что эта непутёвая девчонка будет вести себя там иначе и у неё появятся, в конце концов, друзья.

Родители же развелись через полгода. Отец переехал от них на другую квартиру. Порой он появлялся дома с подарками. Хотя ей было жаль, что папа живёт не с ними, она не чувствовала себя ущемлённой или ущербной. Но дом уже не был прежним, и жизнь стала другой. Её больше не обволакивали волны мучительной, но трепетной и сладостной любви между родителями. Солнце той любви закатилось для неё, лишь изредка посылая ей бледные холодные лучи. Мила замечала, что мама и папа продолжают близкие отношения, но без обязательств с чьей-либо стороны.

Случается, успешные блондины всю жизнь любят взбалмошных полноватых преподавательниц английского языка. Случается, что в жизни всё идёт наперекосяк.

А что касается медвежонка, мама однажды спросила о нём и услышала любопытный ответ дочери:

– Он решил попытать счастье на другой стороне улицы.


V

Август 2001 года.

Выйдя из дому, Палашов остановился, закурил и ещё раз внимательно поглядел на схему, набросанную ему Милой. Деревня стояла прямым углом с неполной параллелью по длинной стороне. Огороды уходили к лесу, слободы прилегали к лужайке, бывшему выгону, дальше – кладбище, затем – дома друг против друга. Милин дом был на короткой слободе. Через три дома отсюда находился дом Олеси Елоховой. От него через дорогу, уводящую в лес за огороды, стоял дом Тимофея Глухова, образуя тот самый угол, в котором встречались слободы. На одной с Глуховым слободе жили через пару домов Женя Иванова, Денис Певунов, Валя Белова. Их дома стояли кучно. После кладбища шли постройки и по противоположной стороне. Там и обитал Василий Леонов, а ещё через два дома – Дарья Журавлёва. Напротив угодий Журавлёвых стоял дом Рысева. Всё было просто, понятно и близко.

Докурив «верблюдину», следователь затушил окурок ногой о землю. Глаза невзначай метнулись к окну одной из нижних комнат, недалеко от которого он стоял. Сквозь мелкий узор тюля, не мигая и не отрываясь, смотрели на него два кошачьих глаза Милы. Оказывается, всё это время девушка наблюдала за ним из окна. Он неприлично долго смотрел ей в глаза, но она и не думала их отводить. Тогда его пронзило внезапное волнение, оно душило и не отпускало, но доставляло молодому мужчине какую-то мучительную усладу. «Чёрт!» – подумал он, развернулся спиной и пошёл по намеченному маршруту. Тут он почувствовал, как грудь наполняется и переполняется каким-то нежным распирающим чувством, как чувство это поднимается выше и чуть ли не выливается через гортань. Пожалуй, если бы ему пришлось сейчас говорить, он скорее бы запел. Но надо было работать. И Палашов старательно вытолкал из сердца мешающее ему неопределённое чувство. Уверенной походкой он направлялся вниз по слободе с чувством вверенного ему долга. До Елоховых было рукой подать, и никто ему не встретился, кроме мелких пищащих пичуг. Облака время от времени затеняли мир вокруг.

Дом Олеси Елоховой – дачный вариант из бруса – спал мёртвым сном, не проявляя ни малейших признаков жизни. По наручным часам следователя было около полседьмого вечера. Соседний дом, дом Глуховых, напротив, жил со всей полнотой. Его толстые старые бревенчатые стены дышали теплом, бесчувственные к человеческой беде. Палашов решил оставить его обитателей напоследок. Из этого дома некому и незачем бежать.

Дальше дремали три дома с полузанавешенными окнами. Два заперты навесными замками, третий – встроенным. Следователь постоял с минуту напротив на тропинке – жилища, несомненно, пустовали, – тщательно постучал в последний для порядка. Когда он спускался с крылечка дома Вали Беловой, из-за двери соседнего крохотного домишки выглянуло круглое с заплывшими глазками лицо бабы. Высоким скрипучим голосом она прокричала:

– Так уехали они! С самого ранёхонького утра!

– А! – отозвался Евгений Фёдорович и, полный решимости пока скрыть, кто он такой, поспешил удалиться: – Спасибочки!

Обычно слухи ползут по деревне со скоростью огонька по подожжённому фитилю, а следователю никак не хотелось, чтобы в Спиридоновке шипело сейчас. Попозже… Хватит с деревни и утренних событий.

Навстречу просеменил пресловутый Дымок. Он едва повернул к нему серую морду и направился в сторону домишки, откуда высовывалась опухшая баба. Следом за домишкой стоял дом Вани Себрова. Палашов временно обошёл его вниманием и продолжал обход. Стучался он в дом Василия Леонова – никто не открыл. Правда, на секунду ему показалось, будто в окне шевельнулась занавеска. «Всё равно никуда вы от меня не денетесь, голубчики, – ухмыльнулся про себя следователь. – До чего наивный народ!» Палашов повернулся спиной к серому кирпичному дому и сделал вид, что уходит как ни в чём не бывало. Через полминуты он резко обернулся и отчётливо на этот раз увидел, что голубая занавеска качается. «Храбрецы какие! Ну-ну». Евгений Фёдорович медленно развернулся и отправился восвояси. В соседнем дворе кто-то отчаянно бил молотком. Дом Дарьи Журавлёвой был нежно-розового цвета, в палисаднике теснились разноцветные астры. «И отсюда все смылись!» – мысленно предвосхищал тщетные попытки кого-нибудь обнаружить следователь. Что ж, все разбежались, как крысы с тонущего корабля! Зачем Глухову покрывать весь этот молодняк? Они ведь почти ничего не сделали в отличие от него. Видимо, он что-то пытается скрыть, что-то, чего знают ребята.

Да, в доме Дарьи Журавлёвой, действительно, никого не оказалось. Также, как и в доме Алексея Рысева. Кажется, он опоздал. Девчонка права: все, кто хотел, успели уехать. Придётся теперь вызывать их на допрос, Дымова высылать в командировку по месту их жительства. Главное – чтобы он ребятню не перепугал. Они ведь всё-таки не преступники, а так, дурачки малолетние. Посмотрим, как дела будут обстоять.

«Зайду к потерпевшей», – решил Палашов и пустился в обратный путь.

Недолгое пристанище Вани было небольшим из красного кирпича домиком под старым серым шифером. С улицы его огораживал старый облезлый штакетник. Домик стоял напротив погоста, но старенький сараюшка, тропинка и дорога перед высоченными кладбищенскими липами отделяли его от тихого пристанища мертвецов. «Раньше я жил напротив кладбища, а теперь буду жить напротив своего дома[6], – перефразировал в мыслях анекдот Палашов. – Ни жизнь, ни смерть не щадят нас!»

Перед домом не росли цветы. Только в дальнем левом углу виднелся один забытый необрезанный куст пеона. Остальное пространство занимали маленькие ягодные кустики, пара берёз и куцый куст сирени. Возле терраски стояла небольшая скамейка без спинки, сооружённая из двух чурбаков и доски. Притом чурбаки были очень толстые и не торчали из земли, а лежали на боку и встречали круглыми спилами входящего в калитку. Это единственное новшество, замеченное следователем здесь. Остальное всё производило впечатление не тронутого современностью жилья древней старухи. За углом к двери терраски вели четыре ступеньки. Вообще, домик стоял высоко на каменном фундаменте и смотрелся живописно.

Палашов поднялся по стареньким, но крепким ступеням и постучал. Дверь сама тихонечко отворилась, приглашая гостя зайти. Он не стал теряться и уверенно вошёл. На терраске, с уличной стороны сплошь состоящей из оконной решётки, занавешенной тюлем, стоял стол, на нём шесть вёдер с водой. У окна напротив входа – диванчик под выцветшим покрывалом. Справа старый коричневый шкаф занял место почти до двери в дом. На терраске не было ни души. Одна только тень накрыла собой все предметы. Коричневая дверь пока скрывала от глаз гостя убранство дома. Палашов потянул её, и она медленно, шурша старинной утеплительной дерматиновой, а, может быть, даже кожаной обивкой, поползла на него.

Первое, что он заметил, были почему-то механические часы с кукушкой. Они висели над столом. Слева, сразу возле входа пристроился рукомойник, а над ним, очевидно, зеркало пряталось за чёрной пеленой. Прямо после рукомойника, кухонных столов, газовой плиты притаился чулан за занавесками. Сразу от него растянулась большущая русская печь, занявшая добрую четверть комнаты. Справа от входа на полу стояло блюдечко с молоком, а рядом – ещё одно пустое блюдце. Под часами у правой стены расположился стол под клеёнчатой скатертью. За ним-то и сидела неподвижно женщина, покрытая чёрным платком, в чёрном платье и сером переднике. Она устроилась на стуле между столом и проходом во вторую комнату спиной к стене. Лицо её было безразлично и бледно.

– Здравствуйте, хозяйка! – вывел её из оцепенения Палашов. Его голос как будто прогремел в этой молчаливой, наполненной громким тиканьем часов и вселенским горем комнате.

Женщина кивнула и указала рукой на стул, находившийся через угол стола от неё и спинкой к входу. Ни одна черта лица не шевельнулась ни в улыбке, ни в горести. Хозяйка была холодна, как сама смерть. Смерть прилипла к лицу несчастной своей гримасой. Палашов подошёл и сел рядом. Он не боялся смерти – уже очень хорошо был знаком с ней.

– Вы сможете поговорить со мной?

– Да, – ответила она совершенно безжизненно.

– Представлюсь. Следователь Евгений Фёдорович Палашов. Я хотел бы спросить, Марья Антоновна, что вы знаете о происшедшем?

С минуту женщина молчала, но на лице начали появляться более близкие к жизни выражения. Потом с обидой в голосе она произнесла:

– Не знаю я, на кой Ванька попал в этот сарай с моим лучшим кухонным ножом. Сам Глухов не знает этого. Он его бил для того, чтобы это выяснить, но ничего не добился. Только добил… Я Ванюшке всю жизнь талдыкала, чтобы не связывался он с Тимофеем, чтобы держался от него подальше. Да он вроде бы и слушался меня до вчерашнего вечера.

– Выходит, вы не знаете, что могло привести его в этот злополучный сарай?

– Последнее время он не делился со мной. Он как-то замкнулся в себе. Мы говорили с ним только о всяких пустяках и безделицах.

– А чем он занимался?

– Днём он уходил на заработки. Ходил по домам, нашим и в других деревнях неподалёку, узнавал, не надо ли кому чем помочь. Летом работы много: покосить, мусор убрать, сжечь, по строительству чего, даже урожай помочь собрать. Народ платит, кто чем может. Он хотел отправиться в Питер учиться. Вот и пытался скопить деньжат на дорогу. Ну и мне маленько оставить на жизнь.

– А почему в Питер? А не в Москву, скажем? Поближе всё-таки.

– Он хотел в Морскую академию Макарова поступить. Его друг Пашка Круглов… Сосед наш снизу. Он на лето с родителями приезжает. Чуть постарше. Так вот, он уже уехал туда, в Петербург. Моему теперь письма пишет, ждёт, зовёт к себе.

Она как будто опомнилась:

– А чего звать-то теперь?

Палашов помолчал, потом спросил:

– А с местной молодёжью он общался?

– Да нет практически. Они его недолюбливают. Он для них что-то вроде белой вороны или голубого щенка. А ему с ними и не интересно общаться. Пашка, тот иногда ходил к ним, а мой в это время дома оставался книги читать. Или один гулял, в пруду купался. Он ещё, редко, правда, это бывало, к Миле заходил. Она тоже – белая ворона для них. Они, вроде, гуляли, беседы беседовали. Она хорошая девчонка, говорит, умница, талант. А где ещё пропадал, когда делами не занимался, я и не знаю.

Марья Антоновна вздохнула и замолчала, задумалась. Палашов не прерывал её мысль, терпеливо ждал. И она скоро заговорила сама:

– Последнее время он какой-то грустный приходил, разбитый. Ляжет, отвернётся к стене и лежит. Часок-другой полежит, потом встанет. «Ма, давай чаю попьём!» Вроде улыбнётся, а глаза грустные. Они ведь не обманут, глаза-то. А спрашивать стану: «Да в порядке всё. Устал просто».

– Как он учился?

– Нормально. Сам учился. Я не лезла. Он книги читал. Оттуда и знания. Телевизор старенький есть у нас. В детстве он смотрел мультфильмы. Сейчас только если новости глянет, да и выключит. Редко-редко какой-нибудь фильм. Он на велосипеде ездил в Аксиньино. Оттуда автобус забирал школьников и вёз в Дьяконово учиться. Надежда моя, помощник…

Палашов заметил слёзы в глазах обкраденной матери. Разве утешишь её сейчас? Он потерял мать, она – сына. Хуже нет для матери – потерять ребёнка. Мать теряют все рано или поздно.

– Как Ваня относился к животным?

– На равных. Любил их. Он не был жестоким или злым ни с животными, ни с людьми. С животными даже больше общался, так как был достаточно нелюдим. У нас всегда жили кошки. Они сейчас куда-то разбежались. Наверное, из-за смерти. Никогда бы он не зарезал эту проклятую корову. Из-под неё вся деревня молоко пила. И он тоже. Как мамка моя померла, я корову нашу продала. Очень кормить тяжело. Я же одна. Да Ванька маленький. Раньше коров много было, подкармливали нас всей деревней. Ванюшка сходит, поможет пастуху, да придёт с крыночкой молока. Он без отца вырос. Когда было ему лет пять, отец его уехал с другой бабой в город от нас. И поминай как звали! Жизнь ему деревенская надоела, нашёл себе кралю городскую да уехал к ней. «А ты как-нибудь сына вырастишь на вольных хлебах». Не писал, не приезжал. Сын меня спрашивает, где папка, а я говорю: «Бросил нас, сыночек. Ушёл. Не нужны мы ему». Ванька как разревётся! Еле успокоила. Потом поплакал-поплакал и перестал о нём вообще говорить. Видно, обиду затаил. Всегда он так. Обидится и молчок. У вас нет детей-то?

– Нет.

– А… Значит, вы ещё не сталкивались со всякими чудесами семейной жизни. А чего так?

– Мамку для них ещё не нашёл.

Марья Антоновна на секунду улыбнулась.

– Правильно. Лучше не иметь их совсем, чем бросить. И не дай Бог вам жить с нелюбимой женщиной!

– Вот вы говорите – Иван любил животных. Тем не менее, Глухов утверждает, что застал его с ножом у коровьего горла. Как такое могло получиться?

– Вероятно, это от отчаяния. Может быть, Глухов насолил ему чем-то?

– А корова, значит, виновата? Он и неприкосновенность чужого жилища нарушил. Он там оказался без ведома владельцев, получается.

Марья Антоновна пожала плечами.

– Как Иван относился к женщинам?

– Ой, не знаю. Разве от него добьёшься? Думаю, не было у него никого. Мальчиком он был ещё. Хотя глаз-то горел. Не через женщину ли вся его грусть и была? С чего бы ему грустить ещё?

– Он не мальчик больше. Он умер мужчиной, если так можно выразиться.

Мать пристально посмотрела на следователя вопросительным взглядом.

– Да. – Он ответил твёрдо. – Да.

Она опустила глаза и смущённо покраснела. В сущности, она была ещё молодая и привлекательная женщина. Сейчас, когда краска жизни заливала её лицо, Евгений Фёдорович мог заметить и осознать это.

– Вы не видели у него когда-нибудь чужих вещей?

– Нет. Он честный малый. Пашкины брал, но всегда с разрешения и с возвратом. Например, на мотоцикле его катался, иногда один, без Пашки. Я думаю, он и драться-то не умел. Не мог вот Глухову дать отпор.

– Какой отпор? Их там было девять человек. В мореходке его, конечно, научили бы. Но и то неизвестно, смог бы он защититься. Потом, может быть, он себя чувствовал виноватым?

– Как девять человек? Тимофей ничего об этом не сказал.

– Не хотел, видимо, их впутывать. Только вот вопрос – почему? Что-то он, видно, скрыть пытается. Их если и накажут, то не сильно. Чего их покрывать?

– Вот гад! Что он скрывает?

Марья Антоновна побледнела вновь.

– Будем разбираться. Про Глухова мне расскажите, пожалуйста.

– Тимка… Он лет на шесть меня моложе. Дерзкий мужик. И выпить охотник. По молодости он уезжал в какой-то город. Нашёл там женщину, женился. Но то ли её ударил по пьяни, то ли изменил ей. Она его выгнала. Он и вернулся сюда, к родителям. Я его всегда опасалась. Ваньке говорила, чтобы не связывался с ним, держался бы подальше. Но Тимка, зараза, всю здешнюю молодежь как приворожил. Они малолетки, вдвое его моложе, а он среди них авторитет. Грубый, твёрдый, опытный. Самоутверждается он так, что ли? Есть в нём что-то магнетическое. И для парней, и для девок. А сегодня пришёл ко мне… – Марья Антоновна сглотнула слёзы. – «Машка, – говорит, – прости меня, Машенька». Смотрит на меня больными глазами, чёрными такими глазами. Я как их увидела, так сердце и ухнуло. Он молчит. Я на него набросилась: «Что ты натворил, что наделал? Говори!» А сама и боюсь, слышать не хочу, что он скажет. «Там Ванька твой…» – мямлит. «Где? Что с ним?» Хотела бежать, а он меня прижал к себе и не пускает. «Не ходи туда, Маша! Умоляю, не ходи!» А я говорю: «Что же ты наделал, ирод ты проклятый?» И тут я всё поняла. Вскрикнула, кажется. «Ты же не его убил, ты меня убил! Мне же всю жизнь теперь живым трупом быть!» А потом Тимофея по щекам лупить начала. А что там произошло, узнала только от следователя. Потом, когда я обессилела и остыла, он меня утешал, но пойти к сыну так и не дал. Запер в доме. Тут Захар Платоныч подоспел, начал его бить. Я из окна смотрела. Страх Божий! Думала – убьёт! Но не убил. Только уволок его с моих глаз долой. Меня потом сотрудники милиции выпустили.

Марья Антоновна молчала. Палашов дал ей опомниться, а потом спросил:

– А Мила Кирюшина что? Что вы про неё знаете?

– Опять цифра шесть. Шесть лет назад поставили дом новый на месте старого на том участке. Там сад хороший. Весной поставили, а летом Галя с Милой приехали и начали его обживать. Галя английский язык преподаёт. А Милочка… она тоже молодец. Учится в институте. Хорошая умная девочка. Кажется, одинокая. Ухажёров у неё нет. Она местной молодёжи дичится. Всё дома чем-то занята очень. Когда они приехали, она девчонкой совсем была. Такой тоненькой тростиночкой зеленоглазой, козочкой такой резвой. С возрастом она похорошела, стала вдумчивее. Мне кажется, Ваня был ей симпатичен. По крайней мере, я видела их несколько раз вместе.

Палашов с изумлением замечал, что ему почему-то дорого каждое слово об этой девушке, словно какая-то любопытная жажда до этих слов обуяла его. Он бы слушал и слушал, но женщина замолчала. Сердце его опять наполнялось каким-то тёплым чувством. Он решил открыть Марье Антоновне роль Милы в этом преступлении, как он её сам сейчас понимал:

– Она мне призналась… Просто я уже с ней разговаривал немного сегодня. Так вот. Она мне призналась, что любит вашего сына. И ещё она была среди тех девятерых в эту ночь. Она утверждает, что знает всё, что там произошло.

Марья Антоновна побледнела ещё, хотя казалось, больше уже невозможно. Она заговорила, как будто уговаривая саму себя:

– Нет. Но не могла же она его обидеть. Они же в хороших отношениях. Возможно, Ваня ей всё и рассказал.

– Ещё она винит себя в смерти Вани. Она тайно отпустила его из плена, но кто-то заметил, сказал Тимофею, и началась погоня. Она утверждает: если бы не отпустила самовольно Ваню, то Глухов в погоне за ним не нанёс бы ему смертельный удар в спину. Я думаю: откуда ей было знать, что так всё произойдёт? Намерения у неё были самые лучшие.

– Как я на это надеюсь! – вздохнула Марья Антоновна.

– Мы с вами поступим вот как. Я запротоколирую нашу с вами беседу, а потом, скорее всего уже завтра, зайду к вам. Вы с протоколом ознакомитесь и, если вы со всем написанным согласитесь, подпишите его. Мне бы хотелось понять, откуда ноги растут. Я имею в виду, что Иван делал у Глухова в сарае с ножом в руках? Позволите мне заглянуть в соседнюю комнату?

– Да. Конечно.

Палашов поднялся и удалился через открытый дверной проём. Спустя некоторое время из дальней комнаты донёсся его приглушённый голос:

– Марья Антоновна, вы что-то говорили о переписке между Павлом Кругловым и вашим сыном. Если будет такая необходимость, мне придётся с ней ознакомиться.

Женщина ответила не сразу:

– Это ваше право. Вы же должны во всём разобраться.

– Спасибо за доверие.

Через минуту следователь вышел из комнаты. Его поразила в ней только бедность обстановки. Старая лежанка, старые кровати, старые два шкафа. Старое, старое, старое… Как будто жизнь в ней остановилась. Только в серванте – несколько относительно новых фотографий и на книжной полке – не очень ветхих и пыльных книг. Марья Антоновна была хороша собой в молодости, как и её мать. Отца почему-то не было на фотографиях.

– У Вани есть дневник?

– Я не знаю. Иногда он писал что-то в тетрадях. Но, возможно, это были уроки.

– Посмотрите, пожалуйста. Если он есть, он мог бы многое прояснить.

– Хорошо. Я поищу. Можно мне задать вам вопрос?

– Задавайте!

– Когда вы вернёте мне тело сына для погребения?

– Думаю, через несколько дней. Возьмите мою визитку, – он протянул карточку, – позвоните мне дня через три. К тому времени наверняка буду точно знать. Перед уходом я быстренько осмотрю участок. Проводите?

Женщина кивнула и пошла вперёд, показывая дорогу. Они вышли в терраску. Рядом была вторая дверь, за которой тянулся подсобный коридорчик, ведущий на примыкавший к задней стене дома скотный двор. В коридоре им на пути попалась полосатая кошка, видневшаяся в тусклом освещении лампы. На полках стояли банки, ящик с куриными яйцами, лежали инструменты. В уголке над ведром висела кульком марля с творогом. Около этого ведра и тёрлась кошка. На скотном дворе стояла в стойле коза.

– У вас коза есть? – удивился Евгений Фёдорович.

– Да. Коза, куры и кошки. Козу для себя только держу. От одной молока мало.

Они прошли скотный двор насквозь и вышли через распахнутую дверь в сад. На улице уже начало смеркаться. Овощник остался у них справа позади. Перед ними лежало картофельное поле, которое можно было обойти с двух сторон по тропинкам. С левой стороны забор соседей прятался за кустами малины, а тропинка стелилась мимо них, дальше – мимо вишнёвых с одной стороны и яблоневых деревьев с другой стороны. Участок разлёгся по наклонной к лесу, поэтому где-то внизу тропа пропадала из виду. С правой стороны её сестрица подходила к небольшому щитовому домику, по пути заглядывая к «скворечнику», в котором справляли нужду.

– Что там за строение? – поинтересовался следователь.

– Там летний домик. В нём есть душ и комнатка с кроватью, на которой в тёплое время года спал Ваня.

– Дом очень старый?

– Ему, наверное, лет десять. Нет. Двенадцать лет. Его мой бывший муж поставил ещё до того, как смылся от нас.

– Пойдёмте взглянем.

Они направились правой тропинкой. Небольшой козырёк прикрывал от дождя единственную ступеньку. Дом был не такой маленький, каким казался издалека. Марья Антоновна достала из кармана передника ключ и отперла дверь. Небольшая площадка предваряла сбоку душ, а прямо комнату. Пол был из узкой доски. В комнате имелось небольшое квадратное окно с пёстрыми шторами, под ним – аккуратно заправленная пёстрым покрывалом кровать, рядом с кроватью – тумбочка, в ней – тетради, ручки, нож, перо ворона, пара сухих цветов, туалетная вода, дезодорант, несколько учебников, пара книг по истории и навигации, политическая карта мира и карта звёздного неба. «Увы, бедняге никогда теперь не стать моряком!» – с грустью подумал Палашов и заметил в восточном углу высоко под потолком маленькую полку с иконами Божьей Матери, Иисуса Христа и Николая Угодника.

– Откуда у него эти книги, карты?

– Паша привёз из Москвы. Ваня попросил, он и привёз.

– Куда ведёт вторая тропинка?

– В лес. Там у нас родник. Мы там питьевую воду берём.

– Дорога в лес мимо участка Глуховых встречается где-нибудь с этой тропинкой?

– От той дороги тоже тропинка к роднику есть.

– Ясно. Ваня ночевал здесь всё лето?

– Да. И днём здесь читал, писал.

Палашов аккуратно приподнял подушку и увидел тёмно-синюю записную книжку.

– Похоже, это и есть его дневник. Возможно, мне придётся его изъять. Прочтите-ка вы его сама. Вдруг вы узнаете что-то очень важное о сыне. И скажете об этом мне, если это меня касается.

– Хорошо.

В душе был белый поддон со стоком, над ним располагалась угловая полка с дешёвым мылом, шампунями и мочалками. На стене благоухал берёзовый веник на длинном гвозде. Шторка защищала стены и пол от брызг во время купания. Вода нагревалась тэном, её приходилось таскать вручную. За перегородкой была скамеечка и вешалка для полотенец и одежды. Тазик для стирки выглядывал из-под скамейки. Два больших полотенца и одно маленькое висели на бельевой верёвке, на улице. Верёвка была натянута между двумя столбами.

– С вашего позволения, я удаляюсь до завтра, – сказал Евгений Фёдорович, когда они с Марьей Антоновной вышли на улицу. – Держитесь.

Ей ничего другого и не оставалось. Он тронул под локоть бедную, уставшую страдать женщину. Она была совсем невысокой, и следователь мог запросто спрятать её к себе под мышку. Но она была холодной и гордой. Беда как будто укрепила её, а не сломила. Она кивнула, глядя ему в лицо карими глазами, отпуская его. Он ещё на секунду задержался, затем развернулся и быстро пошёл в сторону дома. Больше он не стал заходить внутрь, а, обойдя дом кругом, вышел через открытый для жителей деревни проход к роднику. На улице он заметил, что круглолицая соседка наблюдает за ним через штору со своего крылечка, но не подал виду.

На часах было уже без пятнадцати девять. Становилось всё темнее и холоднее. Палашов спешил обратно к Миле. Притом он обнаружил кратчайший путь. За сараем, возле лип, дорога по диагонали через луг уходила прямо в сторону дома девушки. По ней он добрался бы за пару минут, но он ещё раз обошёл все дома. Жизни по-прежнему не было ни в одном из них, кроме дома Глухова. К Глуховым Евгений Фёдорович решил зайти завтра. Ему надо было разобраться сначала с Милой. И предстоящий разговор с Милой почему-то его волновал.


VI

Спиридоновка. Июнь 1995 года.

– Ванюшка, сынок, пойдём скорее. Мне кажется, там уже вся деревня собралась. Сейчас весь хлеб раскупят, нам с тобой не достанется.

Это раз в неделю приезжал к ним грузовик с хлебом, потому что жители постоянные в деревне были, а магазина не было. Ванюшка никак не мог оторваться от мультфильма. Он не был избалован: телевизор показывал всего две программы – первую да вторую. Мультик или сказка – для этого ребёнка настоящий праздник и большая редкость, доступная только потому, что сосед Валерка антенну установил. Мать это прекрасно понимала и терпеливо ждала сына. Но время бежало, а он всё никак не выходил из комнаты.

– Мамуль, здесь же рядом совсем! Ты иди, пока в очередь вставай, а я подтянусь к тебе! Мульт уже заканчивается!

– Хорошо!

Марья Антоновна посмотрелась в зеркало, поправила незамысловатую прическу, пригладила воротничок платья.

Стоял конец июня. Погода была отличной, солнечной, тёплой, но пока ещё не утомляла зноем и навязчивыми насекомыми. Машина, привозившая хлеб, останавливалась на дороге за сараями напротив дома Кругловых. Прежние хозяева – старики – умерли, а молодёжь продала отчий дом, не желая таскаться из Москвы в такую даль. Они давно уже переехали в Москву работать и жить. Шли времена, когда жизнь в российских деревнях постепенно вымирала, особенно в областях центрального региона. От Москвы до Спиридоновки далековато, а потому дома не отпугивали ценой покупателей. Правда, желающих было совсем немного, но вот Кругловы как раз и нашлись. Они вывозили на лето бабушку с двенадцатилетним мальчонкой подышать свежим воздухом, «покушать витаминчиков», набраться сил. С ним Ванюшка и подружился.

Марья Антоновна взяла сумку, деньги и со словами «я пошла, догоняй!» отправилась на улицу.

Когда она подошла, полдеревни уже отоварилось и народ потихонечку расползался по домам. Кое-кто всё ещё стоял в сторонке и точил лясы. Но хвост очереди, спускавшийся вниз улицы, которая постепенно убегала под большущий крутой бугор, был ещё порядочным. Фургон зиял деревянными стеллажами, как открытая пасть зубами. Только выходило – это была пасть, не в которую кладут, а из которой вынимают. И хлеба в ней оставалось негусто. Кругловых видно не было. Они, вероятно, уже дома пробовали вкусный свежий хлебушек.

– Здравствуйте! – поздоровалась со всеми Марья Антоновна и пристроилась в конце очереди.

Перед ней стояла женщина с самого низа деревни.

– Ну, ты чего, Марья, живёшь рядом, а пришла самая последняя? Гляди, и хлеба тебе не достанется!

– Да это всё Ванька со своими мультфильмами! Его ждала-ждала, да так и не дождалась.

– Ну-ну.

Марья Антоновна стала рассматривать очередь. Примерно в середине стоял Тимофей и разговаривал с соседом Игорем Елоховым, который проводил отпуск в Спиридоновке. Они были почти одного возраста. Глаза Марьи Антоновны обожглись о колючий взгляд Тимофея Глухова и тут же в целях самосохранения уткнулись в землю. Ладони её вспотели. «Что ты на меня пялишься?» – подумала она.

Женщина взглянула в сторону дома и тут увидела самого любимого мужчину в своей жизни – Ванечку. Он приближался к ней непринуждённой походкой. Хорошенький десятилетний мальчик со слегка крупноватыми губами, чистый и невинный, как горный хрусталь. Распахнутые каре-серые глаза с улыбкой смотрели на неё, мать. Во всех его чертах сквозила любовь к ней. Он был спокоен и доволен. Его небогатая одежда – синяя маечка без рисунка и коричневые просторные шортики – совсем не портила его облик. Волосы его для тогдашней моды и для лета были длинноваты.

– Мамуль, да ты не переживай! – сказал он ей, когда подошёл. – Если нам хлеба не хватит, я в село сгоняю на велосипеде.

Она его приобняла:

– Ну, конечно, сынуля. Я не переживаю. Блинов напеку, если что. Мука-то есть, молоко, яйца тоже.

В очереди вдруг пробежал ропот возмущения.

– Вот гад! – проворчала Лидка, женщина с самого низа деревни. – Тут баба с мальчонкой в конце очереди, а он столько хлеба набирает! Свиней, что ли, кормить им собрался?

Марья Антоновна посмотрела, что творится у машины. Действительно, Тимофей невозмутимо набирал хлеб в две разные сумки, не обращая внимания на беспокойство в очереди. Он взял пять буханок чёрного и семь батонов белого хлеба. Расплатился.

Тогда Марья Антоновна нагнулась к сыну и зашептала ему в ухо:

– Ванечка, пообещай мне, никогда не связываться с этим человеком.

– Хорошо, мамуля, не буду, – не задумываясь, ответил мальчик, обожающий мать и всецело ей доверяющий.

О Тимофее Глухове ходили противоречивые слухи по деревне, и Ваня давно привык к мысли, что это сомнительный человек.

– Ты что, Тимофей, один хлеб собрался есть? – кричал народ. – Вас всего трое, куда вам столько?

Он молчал, словно люди – просто назойливые мухи. Прошёл вдоль очереди, выслушивая, что о нём говорят, и остановился прямо перед Марьей Антоновной и её сыном.

– На, Марья, – протянул он ей одну из сумок. – Это тебе и твоему мальцу.

Вот так номер! Вся очередь мгновенно стихла. Марья Антоновна медленно подняла на него глаза. Его голубой взгляд был не терпящим возражений.

– Чего смотришь? Бери, говорю!

Она вздрогнула. Взглянула на его протянутую руку. Рука была большая, широкая, мозолистая. Рука трудяги.

Потом она глянула на сына. Ванька стоял, разинув рот, и гонял глаза то на одного, то на другую. И снова обратилась к Тимофею.

– Бери же! Кому говорю!

– Да возьми ты, Марья. Всё правильно! Бери! Тебе пацанёнка кормить надо! Бери, родная! – зашумел народ.

Она протянула руку и, обжигаясь о шершавые пальцы Тимофея, взяла сумку.

– Гордячка какая… – пробубнил Глухов и оскалился наподобие улыбки.

– Спасибо, Тимофей. Я сейчас деньги отдам.

– Да иди ты… со своими деньгами, – нахмурился он и ушёл в сторону дома по тропинке.

– Мам, это что сейчас было? – спросил Ваня, когда Тимофей не мог уже их слышать.

– Не знаю…

Они побрели к дому, удивляясь и не представляя, что и думать. Но тут их ждала ещё одна неожиданность. Возле их калитки курил Тимофей. Пока они подходили, смущённая Марья Антоновна рассмотрела Глухова. Крепкий, жилистый, в бежевой рубахе с закатанными до локтей рукавами, с расстегнутыми до середины груди пуговицами, в плотных, выгоревших на солнце, чёрных штанах, на коленях почти протёртых, в чёрных чунях на босу ногу. Волнистые тёмно-русые волосы свалялись от пота и торчали смешными завитками в разные стороны.

Когда они подошли, он бросил окурок в траву и растёр его.

– Ты иди, малец, в дом, хлеб отнеси. Я поговорю с твоей мамкой пять минут и верну тебе её в целости и сохранности.

Ваня посмотрел с недоверием на мужчину, взял хлеб и понёс к дому. Мать сказала ему вдогонку:

– Не волнуйся, Ванюш. Я сейчас приду.

Когда мальчик скрылся в доме, Тимофей приблизился к Марье Антоновне, облокотился одной рукой о забор и посмотрел ей в лицо.

– Слушай, Марья, я вот тут подумал: может, нам с тобой сойтись? Я бы помог тебе с мальцом и по хозяйству.

Она смотрела внимательно ему в глаза. В них промелькнуло что-то тёплое, вполне человеческое. Чувствовался запах его пота и сигарет. Интересно, он сейчас очень огорчится?

– Спасибо тебе, Тимофей, за предложение, но… нет. С Ванькой я сама справлюсь, прокормлю как-нибудь. А с тобой я быть не хочу.

Он весь как-то сразу похолодел и зачерствел.

– Что, рожей не вышел? Противен тебе или не забыла ещё своего Серёгу?

– Нет. Дело не в этом.

– Слава тебе моя не нравится дурная!

– Не люблю я тебя, Тимофей, и боюсь, если честно.

Он приблизился к ней вплотную и хрипло прошептал:

– А я ласковым буду.

И дотронулся кончиками пальцев до её прически. Она почувствовала, как наперекор рассудку снизу живота плеснула стихийная волна желания. Женщина отпрянула от него и отвернулась.

– Между нами шесть лет разницы…

– Ты не меня боишься, Марья. Ты себя боишься. А моя слава, она больше чем наполовину надумана нашим бездельником-народом, которому только бы язык почесать. Какая тебе разница, кто что думает! Ты для себя живи, Марья, по своей совести. Я уверен, однажды обстоятельства повернутся так, что тебе придётся жить со мной. Я чувствую – ты моя женщина, хоть ты это отрицаешь и будешь отрицать. С этого дня ты будешь думать обо мне каждый день. И гадать: каких там ещё наломал Тимка дров?

– Мне бы твою уверенность, – покосилась на него женщина.

Он ничего больше не сказал, развернулся, взял сумку с хлебом и пошёл домой. Она потихонечку, не спеша, тоже двинулась в сторону дома, заметила в окне наблюдавшего за ними Ваню. Что подумал сын? Она зашла на терраску, закрыла дверь, прижалась к ней спиной. Постояла так с минуту, приходя в себя. «Гад какой! Права Лида. Хотел сыграть на чувствах изголодавшейся женщины!»

Когда она зашла в комнату, Ваня с облегчением спросил:

– Что он хотел?

– Он предложил жить с нами, представляешь? Размечтался!

– Ты ему отказала.

– Неужели согласилась бы?

С этих пор Марья Антоновна бежала за хлебом, покупала и поспешно уходила. Избегала встречаться с Тимофеем, хотя, правда, часто о нём думала. Впрочем, он её не преследовал. И ничего плохого ей не делал. Может быть, если бы она тогда согласилась, жизнь бы пошла совсем другой дорогой. И Ванечка был бы сейчас жив и здоров.


VII

Август 2001 года.

Палашов беспрепятственно вернулся в дом Милы. Входя, он старался не шуметь, чтобы застать девушку врасплох, но Мила неподвижно сидела за столом лицом к двери, поставив руки на локти и опёршись головой на ладони, и явно дожидалась его. На плечах опять красовалась лохматая кофта – к ночи в терраске стало свежо. Ожила и заговорила первой:

– Извините меня. Я слишком долго на вас глазела… Задумалась.

«Задумалась! Всего-навсего! Да ты, подруга, всё нутро мне перевернула!»

Евгений Фёдорович вымыл руки и сел напротив девушки. Она откинулась на спинку стула.

– Вы красивый мужчина.

«Красивый мужчина» фыркнул.

– Брось. Меня это не волнует.

– Но это может взволновать кого-то другого. Понимаете?

– Ты что же думаешь, я ещё не понял этого за двадцать восемь лет жизни?

– Красивый, но не вежливый. Можно просто поблагодарить и всё.

Палашов снисходительно улыбнулся.

– Хорошо. Спасибо.

– У вас есть оружие?

Он не оставлял весёлый тон:

– Ты меня собираешься застрелить или сама хочешь застрелиться?

Она подыграла ему:

– Сначала – вас, потом – себя.

– Тогда ничего не выйдет. Я не хожу с пистолетами на детей. Авторучка – вот моё единственное оружие. Если не считать кулаков.

– Значит, ничего не выйдет. Вам удалось кого-нибудь застать?

– Нет. Все решили сыграть со мной в прятки. Одна ты – смелая девчонка. Поговорим тогда, может быть, о деле?

– Да, но с чего же мне начать?

– Начни сначала. Как ты попала в эту компанию?

Мила внимательно посмотрела на Палашова, словно раздумывая, стоит ли вообще начинать. А он широко распахнул и без того внушительные глаза и опёрся синеватым подбородком на руки, обросшие редким курчавым волосом.

– Папа построил нам с мамой эту дачу. Он предприниматель. Держит несколько кафе с бильярдными столами.

– Ты скромно выглядишь для дочки бизнесмена.

– Да. Мы с мамой живем на её заработок. Она отказалась от алиментов. Тогда папа построил нам этот дом. Шесть лет назад. Мы приехали, посмотрели и остались. Так нам здесь понравилось.

– О да! Понимаю. Папа какой у тебя… честный. А почему мама отказалась от алиментов?

– Да она гордая у меня. Но это их дела. На мне это никак не отражается. Я вполне обеспечена всем необходимым. И возраст мой позволяет уже самостоятельно зарабатывать, так что зачем обязывать родителей к чему-то?

Евгений Фёдорович выпрямился.

– Вижу, ты в родителей пошла, не набалованная девчонка. Расскажи про себя и Ваню.

– Мы с Ванечкой, – голос её дрогнул, – познакомились пару лет назад, хотя он здесь живёт, кажется, с рождения… Жил…

Мила опустила голову, видимо, стараясь побороть что-то в себе. Она теребила руками подол кофты.

– У нас есть пруд. Там, внизу. – Она махнула рукой, указывая направление. – Он такой классный! А тогда его только-только почистили. Глубокий, прозрачный! Иду на плотину с полотенцем через плечо, захожу на мостушку. Вдруг передо мной выныривает парень. Так неожиданно! Напугал меня! Он и сам не ожидал, что я там буду. Сначала как-то смутился, даже покраснел, взъерошил волосы, а потом тихонько засмеялся. И смех этот был таким хорошим. Мы разговорились. Ванечка мне понравился. Не рисовался, не выпендривался. В нём – природная естественность, и в то же время – стыдливость. Потом изредка мы с ним виделись, разговаривали.

Вообще-то я с этой компанией гуляла всего два раза. Первый раз мне совсем не по себе было, и я зареклась не ходить больше. Но, как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Накануне второго раза я чувствовала, что просто обязана пойти, хотя сама не знала, зачем мне это. Как вы догадываетесь, эти ребята вели себя довольно скверно.

– Как всё произошло в злополучный вечер?

Мила находилась в своей комнате, когда услышала голоса и смех ребят и девчонок и поняла, что её непреодолимо влечет пойти вместе с ними. Мама тогда уже была в Москве. Не оказалось ни одного препятствия на её пути. Ничего, что смогло бы удержать. Она сбежала по лестнице, закрыла дверь на замок, а ключ повесила на шею. Минуты через две она догнала их. Было их восемь человек. Во главе находился Тимофей Глухов. Почему он в свои тридцать шесть лет общается наравне с юношами и девушками, она не знает. Он не принадлежит ни к типу деревенского дурачка, ни к типу организатора притона. Вероятно, он всё-таки самоутверждается за счёт малолеток, а, может, пытается убить одиночество. Мужчина чуть выше среднего роста, плотный. Волосы тёмно-русого цвета, густые, вьющиеся. Глаза голубые, какие-то мутноватые, может быть, оттого что он много пьёт. Сколько она его видела, на щеках – всегда щетина.

– Ты могла бы в общих чертах описать мне остальных из честной компании? Кстати, Себрова ведь не было с ними?

– Нет, Ванечки не было. Он не общался с ними.

Девушек и парней было поровну. Только Мила оказалась лишней.

– Второй по значимости в этой истории человек, я считаю, Денис Певунов. Детина такой неотёсанный. Не то, чтобы он дурак… Но иногда вытворяет такие глупости! Ростом под два метра, а личико такое детское, не говоря о поступках. А кулачища во какие! – она показала обеими руками размер дыни-колхозницы. – Под дых это он – Ванечке… Впрочем, я про них знаю мало. Ведь я ж с ними практически не общалась.

– А что Рысев и Леонов?

– Рысев самый старший после Глухова. Он хлюпик, трус и вредина. Хотя, в нём ведь тоже есть что-то человеческое. С трудом только верится. Он рыжий, по нему, к тому же, хорошо изучать скелет. Он нам показал ребра. Это в первую мою с ними прогулку было. К нему Певунов пристал: покажи да покажи. А Васька Леонов самый маленький ростом и сложением. В нем, пожалуй, поболе всего человеческого сохранилось против поговорки: хорошего человека должно быть много. Он, когда понял, какой у этого дела оборот, пытался вразумить остальных.

– Ещё девицы были…

– Да. Они ведь совсем еще юные, дурочки, особенно Валя и Олеся. Об Олесе отдельный разговор. Ах, Олеся, Олеся! А вот Дашка Журавлёва – та постарше. Но увы… Она и оказала влияние на остальных. Она подначивала и раззадоривала парней, когда они Ванечку швыряли по кругу и били. Я из всех, как вы говорите «девиц», самая старшая. Если бы я только могла что-то сделать для них раньше… Вместо этого я от них отстранилась.

Печаль, тоска – в глазах Милы, смотрящих на скатерть, словно там сейчас рисовалось ей нечто ужасное и непоправимое. Евгений Фёдорович нахмурился и почесал подбородок. Он себя так странно ещё никогда не чувствовал. Желание быть там во время совершения преступления подтачивало его профессиональную уравновешенность. Ему хотелось биться за то человеческое в каждом из этих молодых людей, что в них ещё оставалось. Воззвать к ним, привести доводы. Не наказать, а воспитать.

– Расскажи мне, как это было. Почему они все против него ополчились?

Мила отметила, с какой серьезностью прозвучали эти слова, будто дело его личное, словно Ванечка был его родственником. Где тот шутник, каждым словом подсмеивавшийся над ней?

– Сначала всё выглядело вполне благопристойно. Ребята шутили, смеялись, поругивались. Рассказывали всяческие смешные и похабные случаи, как это обычно и бывает… Ах, да… Рысев поначалу на меня набросился: мол, ещё одна курочка моей будет. Но Тимофей его руку снял с моего плеча и сказал: «Перебьёшься». А Лёха говорит: «Жадный ты, Тимофей».

– А Глухов?

– Он почему-то помалкивал. Олесю держал за руку, крепко, не отпускал ни на шаг. Это очень хорошо запомнилось, потому что обращало на себя внимание. Что-то тихо шептал ей на ухо, а она явно смущалась. Голова у нее была склонена на бок в сторону от него. Потом он… поцеловал ей шею. Мне это не нравилось, но я молчала, потому что для них я никто… Не мне лезть в их дела, вы согласны?

– Да, не тебе… Мне.

Она взглянула на мужчину. Глаза блестящие, пушистые от ресниц. Глаза серые. Не похож на следователя. Хотя откуда ей знать, какие они, следователи, бывают? Но что-то волчье во взгляде, дикое, недоверчивое, превосходящее тебя, а временами – собачье, понимающее, верное и раболепное. Сейчас вот волчье. А ведь сами глаза-то как будто телячьи. Размер, форма… Телячьи глаза-то. Ей ли не знать? Только вот цвет…

– Потом Тимофей позвал нас к себе на скотный двор. У меня, говорит, там бутыль самогону припрятана. Голос у него какой-то не то сиплый, не то хриплый. В общем, интересный такой, и влекущий, и отталкивающий. У всех лица весёлые, пар из улыбающихся ртов – ночи уже холодные. А Олеся вся как-то сжалась и никому в лицо не смотрит.

– Боже ты мой! – так неожиданно громко воскликнул Палашов, что Мила вздрогнула. – Ну, объясни мне, ты-то зачем пошла с ними на этот двор?

Мила не знала, что ответить. Умоляюще посмотрела на него.

– Из-за Олеси, да?

– Не знаю, может быть.

Она растерялась. Ох, как она растерялась!

Евгений Фёдорович потянулся за её рукой, лежащей на столе, погладил, пару раз легонько стукнул, призывая к спокойствию. Но сделал только хуже: это ещё больше напугало её, и она отдёрнула руку.

«Нужно подождать, – подумал он. – Сейчас она успокоится. Ну же, голубушка. Ну…»

– Мои слова могут быть использованы против меня? – заговорила она с вкрадывающимся в голос ужасом, глянула ему в лицо и тут же отвела глаза.

«Насмотрелась американских фильмов», – раздражался Палашов.

– А есть что-то, что можно использовать против тебя?

Следователь подался корпусом вперёд, вглядываясь Миле в лицо. И тут он понял и сам ужаснулся догадке: «Так ведь это ты спала с ним! Целовалась. Оттого и губы твои горят. В протоколе осмотра говорилось о половом акте, в который вступал Себров незадолго до смерти… Чёрт!»

Он готов был стукнуть себя по лбу, если бы перед ним не сидела подавленная Мила. Сердце его провалилось куда-то в печёнки. Ему вдруг стало как-то тоскливо.

– Я перекурю, – нервно бросил он, не совсем владея собой, потом спросил с выдавленной улыбкой: – Не поставишь чайку?

Палашов встал несколько поспешно, но как можно спокойнее вышел в сад. Где-то под крыльцом самозабвенно пел сверчок. Холод сковал мышцы, сведя плотно челюсти. На ясном августовском небе играла недоступная уху человека музыка. Метеоритный дождь традиционно омывал землю, словно окропляя её. Световые отголоски настигали следователя сквозь бреши в ветвях яблонь, утомлённых грузом плодов. Как же давно он не видел звёзды – вот так чётко, доступно и близко!

Евгений Фёдорович закурил, и вкус сигареты утончился на свежем воздухе, органично слившись с настроением ночи. На душе у него стало мягче. Он вспомнил теплоту Любушкиных губ и ровный стук её горячего сердца.

«Спешишь с выводами, старик, – смирял он себя в мыслях. – Вернись и выслушай девчонку. Ты же уже жалел её? Вот и продолжай жалеть! Довольно!»

И он бросил сигарету в мокрую от росы траву.

Когда он вернулся на террасу, там не было ни чая, ни Милы, только одинокая лампочка в светильнике робко освещала убранство.

«Вот чёрт! Что это со мной? Так ведь можно загубить всё дело».

Он щёлкнул выключателем. Единственная лампа погасла. В узкую щель из-под люка, разделяющего первый и второй этажи, мерцал тусклый свет. На второй этаж девушка не пригласила его, показывая дом.

«И угораздило же меня поселиться в этом доме!» – подумал он и, решив не говорить с ней больше о Ване в эту ночь, поднялся в темноте по ступеням к люку второго этажа. Палашов предусмотрительно постучал. Он даже вздрогнул, хотя заметил тень в середине светящейся полосы, когда прямо рядом с головой услышал шёпот:

– Женя, а вы уверены в том, что хотите войти сюда?

Эта девушка настораживала его. Почему она вдруг назвала его Женей? Женя… Он усмехнулся про себя.

– Ты разрешишь мне войти?

Она молчала, тень, выдававшая её близость к входу, исчезла. Палашов повременил. Она ничем не обнаруживала присутствия. Проверяет, что ли?

– В таком случае я вхожу.

Мила не отозвалась. Он поднял крышку люка, которая легко поддалась, и двинулся вверх. Вот сейчас она могла огреть его чем-нибудь тяжёленьким по голове. Хотя вряд ли она на такое способна. Впрочем, кто знает, на что она способна? Он делал глупость, но и ему хотелось испытать её. Медленными движениями выбрался следователь на пол второго этажа, представляя, как легко он мог воспарить туда, знал бы, что его там ждёт. И он изумился, увидев обстановку.

Роща свечей будто выросла на тумбочке, на комоде, на столе и даже на полу. Везде – картины и картинки, холсты, бумага. К окну развёрнут мольберт, он, словно застенчивая девушка, прячет сокровенное. Всмотрелся в работы. На одной картине она искала необычное слияние красок, на другой явно удалась композиция. Фрукты на натюрморте полнотой и сочностью пробуждали аппетит. Если бы он не был уверен в их происхождении, то непременно воспользовался бы развязностью манер, чтобы отведать их. Кстати, он заметил тарелку настоящих яблок на столе, но рядом с теми, на полотне, они выглядели тусклыми и недостойными внимания. Пейзажи, как видно, удавались ей не хуже.

Он нашел глазами Милу, кляксою сидевшую, поджав колени к груди, в дальнем углу кровати. Руки высвечивались на фоне чёрного сарафана, который она натянула до самых ступней. Глаза блестели исподлобья в настороженном ожидании.

– Это твои работы, ведь так?

Она опустила голову ещё ниже и отвела глаза. Тогда мужчина ответил за неё:

– Так.

Он снова обратился к её творчеству, находя здесь всё в разных техниках: зарисовки, рисунки, акварели, масло, пастель и карандаши. Палашов различал бюсты, которые задают ученикам художественных школ, распознавал, что запечатлено на сеансе с натуры. А вот море, дельфин на гребне волны – это написано по прихоти души. Заросли набегающих друг на друга листьев были созданы бездумным движением руки. А чей-то старый полуразвалившийся дом был схвачен в подробностях. В общем, его глазам предстала целая картинная галерея в ту минуту, когда творения уже были завезены, но ещё не обрели каждое своё место в смотровом зале.

– Преклоняюсь, – сказал он с удовлетворённой улыбкой и действительно поклонился ей. – А можно посмотреть на мольберте?

Мила тут же вскочила, быстро сверкая ногами и рискуя подхватить подолом огонь от свечей, пересекла комнату и кинула на картину холщовое покрывало, лежавшее тут же на подоконнике.

– Нет. Вы и так видели больше, чем положено. Идите спать.

– Повинуюсь, хорошо… Но только потуши свечи. Застрелить не удалось, и ты решила нас спалить? А может, ты так комнату отапливаешь? Рисковый способ, если учесть, сколько здесь дров.

Евгений начал задувать все свечи, которые пылали поблизости.

– И ещё одна просьба. Всё-таки завари, пожалуйста, чайку. Мне ещё поработать надо, а в животе с утра ещё никто не топтался. Я буду внизу.

Он посмотрел на нее с «собачьим» выражением глаз и спустился по лестнице вниз, закрыв за собою люк. Он машинально включил свет.

Палашов укорял себя в пристрастности и несдержанности. Он мог узнать всё важное уже сегодня, а теперь ему придётся дожидаться завтрашнего дня, терять время, если Мила вообще захочет с ним говорить.

Непрошеный гость нашёл у себя в комнате застеленную свежим бельём постель. Чемоданчик его притулился сбоку у кровати. Рядом стояла тумбочка, и он воспользовался ею, как столом, разместившись на ней с листами бумаги и ручкой. В комнате было тепло. За день она успела прогреться. Следователь начал писать протокол беседы с Марьей Антоновной. Вскоре он услышал, как Мила спустилась и хлопочет на терраске. Около часа он просидел за бумагами. Ноги затекли, хотелось покурить. Мила притихла. Протокол был готов.

Он вышел на терраску. Мила забилась в уголок дивана и там сидела в глубоких раздумьях.

– Мать ничего не знает? Так? – Она кивнула. – Ну, правильно, если бы знала, одну бы тебя тут не оставила.

– Она у меня очень хорошая.

– Повезло тебе. Не волнуйся. Всё утрясётся. Завтра поговорим. Я сейчас выпью чай и пойду спать в машину. Так будет спокойнее и тебе, и мне.

– Уж вам-то точно… – обронила она.

Палашов не обратил внимания на её слова, решительно направился к столу. Он, не присаживаясь, залпом выпил чай, тот уже успел из горячего превратиться в едва тёплый. Потом натянул в комнате джемпер, взял чемоданчик и вышел. Закинул ношу в багажник. Сад был велик и полон яблок. Палашов съел парочку, прогуливаясь и не разобрав в сгустившихся сумерках сорт, но по вкусу это, кажется, был штрифель. Он видел, как свет в терраске потух. Потом он начал прикуривать сигарету и ругнулся, когда понял, что поджигает фильтр вместо табака. Покурив, он сел в машину и опустил сиденье, готовясь ко сну.

Ему не спалось. Он думал об этой девушке, которая только что призналась ему в любви к убитому. И к кому? К этому губошлёпому мальчишке шестнадцати лет. Ей самой всего восемнадцать. Что она может знать о любви? Может быть, ей просто жалко его? Влюбилась? Очарована? А какое отношение у неё к убийце? Его она ненавидит? Ведь он вдвое старше Вани Себрова. Почему он сам, следователь, довольно-таки тёртый калач, не может спокойно и рассудительно относится к этой девушке, к мальчику Ване? Он перевернулся на другой бок, и его прямо резануло по сердцу. За окном стоял призрак. Но сейчас же он понял, что это Мила. И она ему не мерещится. Он поднялся. Открыл дверь, и она была вынуждена отойти, пропуская его. Он вышел.

– Напугала! Ты что?

– Извините, я думала, вы спите.

– Да уж, уснёшь тут с тобой. Это хобби такое, что ли, – любоваться спящими следователями?

– Пойдёмте в дом.

Мужчина замер в раздумье. По интонации он понял, насколько это ей необходимо.

– Ладно. Идём.

Он закрыл машину, зашёл за ней в дом, и при свете увидел её опухшее от новых слёз лицо.

– Ты что, ревела всё это время?

– Пожалуйста, побудьте рядом со мной ночью. Мне так плохо!

Палашов запер входную дверь.

– Что же, ты меня уже не боишься?

– Нет. Вы же знаете, я не боялась вас ни одной минуты и даже ни одной секунды.

Он взял её за предплечье, надёжно защищённое от прямых прикосновений лохматым рукавом, и повёл в отведённую ему комнату. Там он отпустил её и застелил постель бежевым покрывалом.

– Ложись, храбрый заяц!

Она устало поглядела на него, сняла тапочки и покорно легла. Он укутал её пледом. Потом он погасил везде свет, разулся, кровать жалобно скрипнула под ним на противоположной стороне. Ласковым голосом он прошептал:

– А теперь спи, дружок.

Девушка благодарно посмотрела на него, закрыла глаза и почти сразу забылась сном.

Лёжа в чужом доме и глядя в тёмный потолок, следователю не сразу удалось успокоиться, перестать перебирать дела, обдумывать план действий и неизбежно возвращаться мыслями к удивительной девушке, которую он сегодня встретил, которая тихонько посапывала рядом. Как спящие люди похожи на ангелов! Наверное, потому, что во сне они летают в других сферах, видят и знают то, о чём забудут, лишь только проснутся. Он тронул её волосы, шелковистые на ощупь, раскинувшиеся по покрывалу волнами и колечками. Ему нестерпимо захотелось погладить, обнять и поцеловать этого незнакомого ангела. Что за странное и глупое желание! Наваждение… И зачем только она позвала его сюда? Чтобы он мучался, пока она спит? Он не смел шелохнуться, боясь потревожить её. В голове его вертелась карусель: «…бедная, маленькая, моя, бедная, маленькая, моя…» Моя… Моя. «Да. Пропадай всё пропадом. Хочу, чтобы она стала моей». Через час усталость полностью одолела его затуманенный ум, и он уснул целебным сном.


VIII

Когда Палашов проснулся, оттого что солнечный луч заигрывал с его волосами и лез в глаз, он обнаружил, что голова спящей девушки давит ему на плечо, а рука покоится у него на груди. Сам он обнимал её свободной рукой. Сначала он почувствовал неземное блаженство, а потом, когда смысл происходящего дошёл до него, – страшный испуг. «Господи! Надеюсь, она не просыпалась и ничего не знает!» Тут же он сопоставил это с мыслями и желаниями, одолевавшими его перед сном, и едва не расхохотался в голос. Немного успокоившись, он очень осторожно выбрался из её объятий и встал с кровати.

«Бред какой-то! Что там за глупость крутилась у меня в башке? Бр-р-р!» Он даже затряс головой. В противовес всем тем нежным чувствам, которые он питал к девушке, ему захотелось её чем-нибудь обидеть. И он подумал: «Допрошу-ка я Милу по всем правилам. Без сантиментов. Если сама всё не расскажет сегодня, обязательно допрошу».

«Так. Что уже вырисовывается по делу Себрова? В сущности, далеко не всё. Мотивы самого убитого совершенно не ясны. Зачем он попал в сарай Глухова? Для чего ему было резать корову? Не на мясо же?»

Палашов нашёл свежие полотенца на стуле у кровати. Яблоня под окном умывалась нежными лучами солнца. Он посмотрел на часы, они всю ночь были у него на руке. Семь часов утра. Кажется, где-то неподалеку должен быть пруд? Эх, сейчас бы окунуться в холодную водицу! И стряхнуть ночной бред, будто его никогда и не было!

Он снял джемпер, рубашку и носки. Часы тоже. Всё это аккуратно положил на стул. Разгладив редкие кудри на груди под серебряным крестом на цепочке, повесил самое большое полотенце через плечо. Ноздри легонько защекотал запах стирального порошка и ещё один едва уловимый аромат, видимо, гардероба. «Пройдусь-ка босячком по росе», – решил он.

Евгений Фёдорович поглядел на спящую девушку и, стараясь ступать как можно тише, вышел в террасу. «Художница! Художники все ненормальные и вечно ввязываются во всякие истории! Пол из хороших досок, почти не скрипит». Когда он вышел на крыльцо, ступни обволок холод, и тут же, как волна, отхлынул.

Разве можно передать прелесть погожего утра в деревне? Всё вокруг особое. Ночную прохладу пронизывает живительное тепло огненного солнца. Птицы в заботах щебечут. В поднебесье – жаворонок, на проводах – ласточки, в яблонях – воробьи, на траве – трясогузка. Торопливо летит шмель. Муравьиная дорожка течёт ручейком. На лугу за сараем привязали пастись серую глуховскую корову. И этот невыносимый запах яблок! Они повсюду – на деревьях, под ними, на дорожках, вокруг машины. Он погляделся в стекло. Суточная щетина на щеках, на голове будто ласточки вили гнёзда. Пальцы пробежались по кудрям, разрушая ласточкины гнёзда. Палашов потёр подбородок. Пошлёпал за калитку.

Роса колола, обжигала ноги, но следователь неуклонно шёл поросшею травой дорогою. По его расчётам пруд должен находиться в одном из самых низких мест рельефа. Значит, надо идти по наклонной. К тому же, Мила говорила «внизу». И чего она не догадалась нарисовать ему в схеме пруд? Хотя откуда ей знать, что он ни свет ни заря один туда потащится? Он прошёл за сарай, из-за которого вчера так неожиданно вынырнула Мила с пустым ведром, и подался по короткой дороге, соединяющей дом девушки с домом Вани Себрова. Его проводил настороженным любопытным взглядом серый жеребец, пасшийся тут же на лугу, серая корова тряхнула головой в его сторону. Он подумал: «Ну вот, ты жива. А парень, покушавшийся на твою жизнь, нет! Говядина!»

Шествуя так, Палашов отсёк угол у прямоугольного луга и вышел перед сараем Себровых на дорогу, ведущую по улице вдоль домов. Эти разнообразные жилища – и большие из кирпича, и традиционные деревянные избы, и брусчатые домишки – стояли достаточно далеко друг от друга, давая свободно дышать груди и радоваться глазу. Люди либо ещё спали, либо ковырялись на задворках хозяйств, на глаза не попадались. Спустившись вдоль слободы ниже дома Пашки Круглова, он обнаружил уводящую налево дорожку. По обочинам топорщился бурьян, за ним развесились вётла. И Палашов решил, как бы то ни было, ему сюда, и не ошибся. Через минуту-другую он вышел к пруду. Дорожка вела прямо на плотину. Слева открывалась водная гладь, имевшая зеленоватый оттенок и радостно отражавшая облачка, справа – овраг, поросший деревьями, крапивой и репейником.

«Так вот ты какой, пруд, на котором они познакомились! Почти без тины. Вода такая чистая, что видно дно. На этой мостушке он вылезал. Румянец смущения на щеках. Она улыбалась. Как она улыбалась? Наверное, тоже смущалась».

Мужчина стянул джинсы, бросил их на траве, на них – полотенце. Мостушка слегка качнулась и покорно прогнулась под его ногами. Пловец оценил, что дно находится достаточно глубоко. Подойдя к краю, он резко вдохнул полной грудью и прыгнул вниз головой, разрезая воду руками. Словно одно лезвие пронзило другое. Всё, что он помнил там, наверху, всё, о чём думал и что знал, всё было отрезано. Сердце на миг сжалось и остановилось. А когда вновь забилось, он словно заново родился. Он плыл, рассекая руками тысячи игл, вонзающихся в тело. Он работал конечностями быстрее и быстрее, заставляя в этом ритме работать сердце. Доплыв до центра своей купели, Палашов энергично погрёб обратно. Подтянувшись на руках, он выбрался на мостушку. Бодрость возрастала с каждым движением полотенца по телу. Через пару минут кровь тепло разлилась по жилам.

«Хорошо!»

Внешне путь казался прежним, но на сердце теперь было легче, а по телу расползлась блаженная истома. Прыгать, не раздумывая, – вот лучшее лекарство от нерешительности. Палашов уже хорошо знал это по опыту. А теперь осталось заново подступиться к делу.


***

Когда следователь вернулся, дом хранил молчание, но дверь была отворена, и хозяйка находилась где-то поблизости. Он вышел в сад и, немного углубившись, обнаружил её, сидящей за мольбертом. Мила расположилась к дому спиной, и Палашов не мог сразу определить, как ей спалось, какое у неё настроение. Так как его походка не походила на походку индейца, он знал, что она его уже заметила раньше, по возвращении, и всё, её интересовавшее, уже выяснено. Не оборачиваясь к нему, она спросила:

– Вы сумасшедший? Или вы морж?

– К чему альтернатива? Сумасшедший морж.

Он проговорил это с улыбкой. Ему хотелось взглянуть в её лицо. И он, стрекая босые ноги о крапиву, аккуратно прошёл за мольберт. Увидел он бледное сосредоточенное лицо, которое упорно продолжало не смотреть на него. Губы уже не пылали, а дотлевали сухими корочками.

– Мила, у меня к тебе очередная просьба. Если ты меня, конечно, не выгонишь…

– Почему я должна вас выгнать? Вы помогаете мне, я помогаю вам. Спасибо вам за спокойную ночь. С вами я смогла сразу же уснуть.

– Я думаю, моей заслуги здесь нет, ты просто устала страдать. Организм приходит в такое состояние, когда дальнейшие страдания становятся невозможными. Ему нужен перерыв.

Глаза её были строги, но, когда она увидела его полуобнажённого и взъерошенного, они потеплели и даже засмеялись.

– Так что я должна сделать?

– Магазин с продуктами покажешь? Очень есть хочется.

Она улыбнулась.

– Хорошо. Но туда ехать нужно. Пешком далековато.

– Это не проблема. Да… Потом я на работе всё же. Некогда гулять-то по магазинам.

Нехотя Мила поднялась. Она снова была в лохматой кофте, но в чёрных джинсах, а не в синих трениках.

– Ну, помогите, что ли!

Она сняла с мольберта планшет с пейзажем и понесла. Палашов сложил всё и, подхватив подмышку мольберт и складной стул, взял краски, кисти. В общем, всё умудрился сразу отнести на второй этаж. У себя он оделся, пока она брала сумки. Потом он пошёл к машине, поднял сиденье, покурил и расчесал непослушные вихры.


IX

Солнце забралось на небо уже достаточно высоко, когда, распугивая пыль, «девятка» поползла на крутой бугор, мимо берёзовой посадки, удаляясь от Спиридоновки. Мила сидела на переднем сиденье рядом с голодным следователем. Хотя она предлагала ему перекусить, он наотрез отказался. Сытый мужчина – не охотник. А ему хотелось раздобыть больше провианта.

– Мил, а давно ты рисуешь?

– Как все, с детства.

– У тебя здорово получается.

– Стараюсь.

– А что ты ещё любишь делать?

– То же, что все обычные люди. Читать, музыку слушать, гулять люблю, по магазинам ходить, готовить. Не люблю убираться, мыть посуду. Когда в душу лезут, не люблю.

– Последнее тоже не люблю. Это намёк? Хорошо. Твою душу трогать не будем. Слазим в мою. Слушай, у меня в жизни был случай. Когда мне было шестнадцать, в Москве на меня напали шесть уличных хулиганов. Ну, знаешь, в те времена можно было запросто по роже схлопотать. У меня тогда не было принципа: поклонись, отдай всё и иди дальше, – а дури было, хоть отбавляй. И рост был и кое-какие навыки махать кулаками. В общем, я начал сучить руками и ногами во все стороны. Не знаю, как это выглядело, но когда я остановился и увидел их раскиданными, то не поверил глазам. Так что не переживай. Отмахаемся! Придёт пора, когда ты однажды проснёшься утром и поймёшь, что это досадное положение далеко позади, и ты с достоинством вышла из него.

– А как же «невозможно привыкнуть»?

– Жить без самого любимого, самого дорогого человека действительно невозможно привыкнуть. Хотя… ко всему-то подлец-человек привыкает.[7]

– А что сказала об этом приключении ваша мама?

– Шутишь? Я ей этого не рассказывал. Я же в Москве был, а она дома, в Кашире. Были вопросы у преподавательского состава. Думали, это меня наши же курсанты отделали, но я рассеял такие подозрения. Вообще, я всю жизнь с кем-нибудь дерусь, и не раз бывал и в нокауте. Но всегда находились добрые люди. Я хочу сказать: что бы там ни было, я на твоей стороне и помогу тебе в любом случае.

Девушка не ответила, считая, вероятно, это уловкой с его стороны.

«Какая ж ты бдительная!» – подумал он, а вслух сказал:

– Мил, ты умеешь пироги печь?

– Яблочный пирог могу.

– Замечательно. Испеки, пожалуйста, между делом, а то столько яблок пропадает!

– Посмотрим. Вон там белые дома… видите?.. стоят особняком. Нам туда: один из них магазин.

Они уже въехали в Аксиньино и спускались по дороге. Слева отсчитывались похожие друг на друга дома, справа разлеглось сначала кладбище старых комбайнов, затем – человеческих останков. Второе более интимно пряталось за деревьями под возвышающимися развалинами старой заброшенной церкви. Приблизительно напротив кладбища находилась площадь с обелиском, сельсоветом, почтой и магазином. Туда-то и направил «девятку» Палашов. Съехав с насыпи, он тут же припарковался на выкошенном лугу. Мила, не дожидаясь, пока её выпустят, вышла из машины и, подождав, пока голодный следователь возьмёт сумки и закроет двери, повела его к магазину, кирпичному, отштукатуренному и выкрашенному белой краской одноэтажному зданию с широкими окнами. Деревянная дверь была открыта, и они без труда проникли внутрь. Тут спутники увидели пыльные стеллажи, отгороженные по периметру грязными прилавками, витриной-холодильником и парой морозильников, уставленные крупами, консервными банками, подсолнечным маслом, тем, с чем можно попить чай, всякой мелочью вроде чипсов, семечек и жвачки. Отдельно стояли ящики с овощами. Верхние полки посвящались пиву и водке, сигаретам. Вывешенная на голубых весах надпись гласила, что в магазине также имеются колбаса, сосиски, куры, рыба и даже какое-то мясо. Стены безрадостно-голубого цвета прятались за стеллажами. На чумазых ценниках местами красовались ошибки, а, чтобы разглядеть цены на товары на дальних полках, неплохо было бы иметь с собой бинокль. Возле раскладки печений и конфет топтались два деревенских мальчишки. Они обсуждали, взять ли им упаковку печений или пачку сигарет. Так и не решив, они ни с чем вышли вон. За прилавком стоял невысокий и несимпатичный армянин с грязными под ногтями руками и с серым помятым лицом, какое часто встречается у деревенских жителей. Одет он был небрежно и смотрел на незнакомых покупателей недружелюбно.

– Хлеб у вас есть? – спросил Палашов у продавца, так и не найдя этого продукта на стеллажах.

– Только черный. Завтра надо приезжать, да? – ответил тот с характерным выговором.

– Завтра не получится. Потом есть почему-то сегодня хочется. Ладно. Давайте, какой есть. Буханку.

«В интернациональное кавказское государство превращаемся, – подумал следователь, – уже до русской деревни добрались. И, конечно же, торгуют. Свой мужик пьяный на печке спит, а эти ребята работают. Пропадут без работы, а мы без них пропадём. Кто будет деревню снабжать продуктами?»

Он не раз сталкивался и с теми «симпатичными» парнями, которые, не зная, чем заняться на родине, покинули её и успели накуролесить здесь, в новом месте обитания. А также и с местными парнями, которые пытались надрать задницы тем, что накуролесили, и сами попадали в неприятные истории, выходящие за рамки закона. Этот тип явно пытался заработать честным путём, и это заслуживало всяческого уважения. Правда, угнетало то, что в его лавчонке было весьма грязно. Но Палашов превозмог брезгливость и попросил ещё варёной колбасы, курицу, печений, яиц, масла, сыру, пару килограммов картошки и пачку макарон. И пару пачек сигарет. И одну шоколадку.

– Мил, что-нибудь еще нужно? Может, муки или сахара? Чая?

Девушка, всё это время изучавшая ассортимент, подошла и взглянула на отложенные продукты. Она попросила дополнительно гречку, рис, геркулес, томатный соус, муку, которые нерасторопно по очереди были положены перед ней.

– Пожалуй, всё.

В это время в магазин вошли две пожилые женщины, поздоровались, на лицах их выразилось повышенное внимание к незнакомцам, тут же им ответившим. В деревне принято здороваться со всеми. Пока Палашов расплачивался, Мила складывала продукты в сумку. Места не хватило, и она загрузила вторую.

– Я понесу. – Он забрал у девушки сумки и пошел вперёд к машине. – Нет ли тут где ещё магазинов?

– Есть, но нужно ехать дальше, в посёлок.

Возле машины крутился прилично одетый низенький мужчина. Вероятно, москвич, дачник. На лице его изобразилось смущение, смешенное со злобой.

– Здравствуйте, у меня к вам дело, – выпалил он без пауз.

– Минуточку.

Палашов открыл машину, поставил сумки в багажник, усадил в неё спутницу, а уж после всего этого повернулся к ожидающему мужчине.

– Представляете, у меня какие-то сволочи бензин слили! – Он рьяно жестикулировал, и на лице его выражалась досада. – Напротив его дома, – он указал на магазин, – на ночь машину оставил, а утром прихожу: крышка с бака сорвана, машина не заводится. Всё до последней капли высосали. Никому нельзя доверять! Может, поможете? Перельём маленько из вашей? Мне только до заправки доехать. Я заплачу.

– Вы в Москву уезжаете?

– Да, сына отвожу.

– А где ваша машина?

Мужчина показал вверх по дороге, и Палашов вспомнил, что эта машина стояла на обочине, когда они проезжали.

– А вы из этого села?

– Нет, мы из Спиридоновки.

– А-а-а… Ну, ступайте. Я сейчас к вам подъеду.

– Спасибо, – обрадовался мужчина и поспешил к своей «Ауди».

Евгений Фёдорович сел за руль и повернулся к Миле, которая не сводила с него тревожных глаз и явно хотела что-то сказать.

– Это Васьки Леонова отец.

– Так я и знал, что они не уехали, а просто спрятались от меня. У него из машины, пока она ночью стояла возле дома продавца, слили бензин. Сейчас мы к ним подъедем. По иронии судьбы я буду им бензин переливать. Ты сиди спокойно, как ни в чём не бывало.

– Хорошо.

Голос девушки прозвучал твёрдо, но по тому, как руки её перебирают складки на футболке, в которую она одета, Палашов понял, как она взволнована.

Они аккуратно подрулили к «Ауди» задним ходом. Крышки бензобаков удачно совпали, оставалось только найти резиновый шланг, чтобы перегнать бензин. Палашов вышел.

– У меня девяносто второй. Подойдёт?

– Выбирать не приходится, – развёл руками мужчина, – подойдёт.

Палашов нагнулся и заглянул в машину, где на переднем сиденье распластался блондинистый молодой человек с не слишком выразительным лицом и только чуть широковатым носом, украшенным тремя мелкими веснушками. В лице его была какая-то тупая нахальная уверенность. Наверное, в собственной безнаказанности. «Так. Замечательно! Улизнуть хотел, голубчик! Не тут-то было! Не судьба! Спасибо тебе, армяшечка, что бензин слил!»

Следователь ни на секунду не сомневался, что бензин слил сам армянин.

– Есть у вас шланг? – спросил Палашов у озабоченного папаши, роющегося в багажнике.

– Был, кажется. Ищу.

– Пока ищите, я потолкую с вашим сыном.

Тот не успел ответить, как следователь уже открыл дверь и уселся на заднее сиденье в «Ауди».

– Ну, здравствуй, Василий Леонов!

Молодой человек обернулся, недоумённо глядя на незнакомца, так бесцеремонно забравшегося в чужую машину прямо при хозяевах, да ещё без их разрешения.

– Здрасьте…

– Не удивляйся, дружок. Мне стесняться нечего – я Ваньку Себрова не избивал. Будем знакомы. Следователь Палашов, Евгений Фёдорович. Мне, Василий, серьёзно с тобой поговорить надобно. Придётся тебе со мной назад до Спиридоновки прокатиться. Отец твой пусть тебя здесь ждёт. Я тебя ему привезу.

Сначала Василий сузил глаза, когда услышал, с кем имеет дело, зрачки только расширились, а потом он беспокойно заёрзал.

– Бегать не надо. Нечего усложнять жизнь ни себе, ни другим. Расскажешь мне всё, а потом спокойно поедешь с отцом. Придёт повестка – явишься в суд. Отцу тоже всё расскажешь, но после. Сейчас скажешь ему, что мы с тобой старые знакомые и у тебя со мной осталось незавершённое дело, понял? Мне не нужно, чтобы он сейчас лез к нам со своим жизненным опытом. Хорошо? Ничего не бойся. Ты, возможно, и не пострадаешь. Ясно? Только спокойно, всё начистоту. Договорились?

Василий кивнул. Они дружно вышли из машины.

– Я нашел кусок шланга.

– Отлично! Мы с Васей старые знакомые. Такая неожиданная встреча! Я дядя Милы Кирюшиной.

– Отец, я забыл в деревне кое-что важное, потом тебе расскажу. Меня сейчас Евгений Фёдорович подбросит туда и обратно, хорошо? Я быстро.

– Ладно, – пожал плечами отец, – только не долго. Но вы сольёте бензинчику-то?

– Да-да, конечно.

Евгений Фёдорович открыл бак, опустил конец прозрачного шланга в него, а за другой конец потянул ртом воздух. Когда бензин пошёл, он быстро опустил второй конец в бак «Ауди». И сплюнул.

– Фу, гадость какая! Как только нефтяники нефтью умываются?

Через минуту он вытащил шланг из «Ауди», а после – из «девятки», и отдал владельцу.

– Теперь, думаю, до заправки дотяните. Очень кстати вы с собой его возите.

– Научен горьким опытом. Спасибо. Надеюсь, что дотяну.

– Ну, всё, Васька, прыгай в машину! – Палашов открыл ему заднюю левую дверь.

Васька так и сделал. Тут только он заметил, что всё это время Мила была в машине следователя на переднем сиденье, и сильно встревожился. А Палашов подумал, наблюдая за Василием в зеркало заднего вида: «Надо заехать к армяшечке, сказать, чтобы не увлекался опустошением чужих баков, а то придётся мне им лично заняться».

– Василёк мой, Василёк, что, папанька не знает ничего?

– Да. Он думает, у меня срочные дела, связанные с институтом.

Палашов завёл «девятку», и они тронулись в путь. Следователь усмехнулся:

– А у тебя срочный побег, связанный с преступлением. Но что-то ты затянул его. Сейчас мы в Спиридоновке с тобой поговорим, напишем протокол, я тебя отвезу обратно к папеньке, вы сядете в «Ауди» и укатитесь в Москву, где ты ему торжественно и поведаешь о своих срочных делах, связанных с институтом. И другим студентам чтобы ни слова! Ты меня понял? Мне надо, чтобы ваши показания были одинаковыми, и в них была бы правда и ничего, кроме правды. Усёк?

Палашов строго поглядел на испытуемого. Тот, казалось, был согласен на всё. Дальше они молча бороздили российские холмы, пока, наконец, не подъехали к Милиному дому. Девушка открыла ворота, машина въехала, все прошли в дом.

– Мы разместимся у вас на террасе? – официально обратился следователь к Миле. Она только пожала плечами. – И, пожалуйста, оставьте нас. Я позову потом.

Когда Мила скрылась на втором этаже, Палашов принёс чемоданчик, достал бумагу и ручку, устроился напротив Василия и начал:

– Пожалуйста, расскажи с самого начала того рокового вечера, что ты делал, видел и слышал. И ответь на все мои вопросы. Предупреждаю тебя, что за дачу ложных показаний наступает уголовная ответственность по статье триста седьмой уголовного кодекса, а за отказ от дачи показаний – по статье триста восьмой. Штраф, исправительные работы, арест до трёх месяцев. И ещё – болтать обо всём, что тебе станет известно из уголовного дела, недопустимо. Статья триста десятая. После я возьму с тебя подписку о неразглашении. Понятно? Отнесись серьёзно. Итак, твоё полное имя?

– Леонов Василий Николаевич.

– Дата рождения. И сколько полных лет.

– Э… Четырнадцатое декабря тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Полных – восемнадцать.

У Евгения Фёдоровича урчало в животе от голода, и организм со страшной силой требовал никотина, но обстоятельства сводили на нет эти плотские желания. Ручка плясала краковяк по белой бумаге формата А4.

– Где и с кем проживаешь постоянно?

– В Москве, с отцом и матерью.

Молодой человек назвал точный адрес в одном из спальных районов столицы.

– Ну что же, – Палашов внимательно посмотрел волчьим взглядом на парня, тот уже привык к новому положению и начал понемногу наполняться прежней наглостью, – дружочек, Василий Николаевич, теперь припомни хорошенько, чем ты занимался с восемнадцатого на девятнадцатое августа сего две тысячи первого года. Думаю, ты ещё не успел сильно запамятовать?

– Э-э… Ну…

– Начни с утра.

– Мы с отцом были на участке. Отец – в отпуске. Я – на каникулах. Э… Я в институте учусь.

– Дай полное имя отца.

– Леонов Николай Валентинович.

– В каком же ты институте и на кого учишься?

– В автодорожном, МАДИ[8].

– Ну-ну.

– На экономиста.

– Ух ты! Котлером[9], значит, будешь? Неужели на бюджетном?

– На коммерческом. Биллом Гейтсом[10] буду.

– Высоко метим! Только ведь Бил Гейтс – не экономист, а программист. А папенька кто у нас?

– Начальник охранного предприятия.

– А, умывальников начальник и мочалок командир![11] Интересно-интересно. Сынок начальника якшается с деревенским быдлом. А матушка у нас кто?

– Заведующая столовой, – несколько сконфузился Василий.

– Не робей, Василёк! Вполне приличная должность. Продолжай. Вы были на участке…

– Я смотрел фильм на ноутбуке. Э-э… потом мы обедали.

– Какой фильм, позволь узнать?

– «Быстрый и мёртвый»[12].

– Вестернами увлекаешься. Продолжай.

– Ближе к вечеру я пошёл на улицу. К месту, где наше, как вы говорите, быдло собирается.

– Это где?

– Да вот здесь, перед кладбищем, на выгоне. Я рано пришлёпал, никого ещё не было. Сел на брёвнышко и травинкой в зубах ковырял. Я что-то долго сидел, уже собирался уйти, когда, наконец, Денис Певунов с двумя своими соседками подоспел. Он их за талии вёл. Это были наши две крали – Валечка Белова и Женька Иванова. Ещё чуток посидели. Потом Рысев Лёха с Дашкой Журавлёвой под ручку прибыли. Последние Глухов с Олесей пришли. Он её за руку тянул.

– Во сколько это было?

– Когда Тимофей с Олесей пришли, наверное, полдесятого было. Мы решили за деревню выйти, вот сюда, – он указал рукой направление, – в кусты. Вы, наверное, видели?

– Да. Я отсюда приехал. Как отчество Дениса Певунова?

– Александрович.

– А Вали Беловой?

– Семёновна.

– Жени Ивановой?

– Анатольевна.

– Олеси Елоховой?

– Игоревна.

– Хорошо. Продолжай.

– Мы шли мимо этого дома, смеялись. Нам Лёха Рыжий, ну, в смысле, Рысев, глупости какие-то рассказывал. Анекдоты травил. Тут Милка нас догоняет и говорит: «Ребят, возьмёте меня с собой?» Глухов говорит: «О-па! Ну, пошли». Девчонки у нас все нарядные, привлекательные, надушились, подкрасились. И Милка тоже. Она обычно с нами не ходит, задаётся. А тут раз тебе и пошла. Лёха на неё лыжи навострил, а Тимофей ему быстренько лыжню перерезал. Ну, тот особо не в обиде. Он вообще не обидчивый. В том году раз Пашка Круглов у него Дашку увёл, а ему всё с гуся вода. Так вот… Рысев всё болтает, мы хохочем. Я иду и думаю: «Ну что Милку мы взяли? Чего она делать-то будет, когда мы по кустам разбредёмся?» Я лично Валечке Беловой симпатизирую.

Палашов строчил по бумаге, время от времени бросая взгляд на допрашиваемого. На последних словах он остановился и спросил:

– И сильно симпатизируешь?

– Да гулял с ней всё лето почти. Но скоро я с ней расстанусь, думаю. Я – из Москвы, она – из Балашихи. Где нам встречаться? Да и когда? У меня – институт, у неё – школа.

– Понятно. Отношения в стиле поматросил и забросил.

– Да она сама сказала, что у неё парень есть. Только сюда она его взять не может, потому что родители против.

– Какая милая девчонка!

– Да ладно вам. Сейчас многие такие!

– Во-первых, про парня она могла тебе просто наплести, чтобы цену себе набить. Или чтобы не так обидно было, когда ты её бросишь. Во-вторых, тебе восемнадцать, а ей пятнадцать. Ты в курсе, что в уголовном кодексе есть статья сто тридцать четвёртая? Это о вас с Валечкой. Половое сношение с лицом, не достигшим шестнадцатилетнего возраста… Лишение свободы до четырех лет.

– Ну, я слышал… – Василий выглядел в эту секунду весьма понуро.

– Вот если бы ты был её ровесником, дело другое.

– Что же мне теперь делать? Меня посадят?

Василий сник и был очень расстроен. От его наглости не осталось и следа.

– Да не печалься ты так, Василёк. Я тебе подскажу один выход, если только это произошло впервые. У тебя же не было других малолеток после декабря месяца?

– Нет.

– Выход такой – ты должен жениться на Вале.[13] Чем быстрее, тем лучше. Будете жить вместе в Балашихе или в Москве, больше времени будет для встреч. Если вы поженитесь, уголовная ответственность с тебя снимается. Вот так.

– Прикольно.

– Да. Прикольно. Подумай. Вариант неплохой. Ну, хорошо. Продолжим. Дошли вы до кустов и…

Василий рассказывал медленно, делал паузы, вспоминал, Палашов в это время быстро строчил по бумаге. Ему удавалось поспевать за рассказом.

– И что, Иван всё время молчал и не оказывал ни малейшего сопротивления? – уточнил следователь в конце подробного рассказа Леонова.

– Как ни странно, да. Нам он не сказал ни слова. Он разговаривал только с Милой. И то никто не знает, о чём.

– Есть такая заповедь Христова: если тебя ударят по щеке, подставь вторую щёку. Или словами Толстого это называется непротивление злу насилием. Вот только сюда немного не вписывается эпизод с коровою и ножом. Кто, ты говоришь, его бил? Певунов и Глухов? А Рысев?

– Да. Но он слабак.

– Ну да. Он вам свой скелет показывал. Правда, одни кожа и кости?

– Практически да.

– Ну а ты, бил?

– Толкнул пару раз. Но больше для виду. Вы меня видите, какой я? У меня в классе был такой козёл, типа Певунова. Он меня однажды за ноги держал вниз головой. С тех пор я в драках почти не участвую.

– А если на твоих глазах Валю будут обижать, заступишься?

– Если честно, не знаю.

– Рассказывай дальше. Что ты потом делал, когда Валю проводил?

– Я пришёл домой, лёг в постель, но не спал, а думал, под каким предлогом уехать с отцом в Москву. Когда я прокручивал в голове то, что произошло этой ночью и утром… я пришёл домой часов в семь утра… у меня волосы вставали дыбом. Уснуть я так и не смог. А когда отец поднялся часов в десять, я ему заявил, что мне надо сдать и взять книги в библиотеке и купить свежих вещей для института. Одним словом, хорошо бы он отвёз меня в Москву или хотя бы до электрички довёз. Он сказал: «Сегодня не могу. Уже договорился с Петром из Аксиньина, – это его старый приятель, благодаря которому мы эту дачу купили, – в гости к обеду поеду. А вот в понедельник с утра отвезу тебя до Москвы. Когда обратно собираешься?» Я сказал: «С мамой приеду в следующий выходной». Он уехал, я остался, собрал вещи кое-какие с собой. Потом весь вечер и всю ночь делал вид, что никого нет дома.

– Я это понял. Слишком активно шевелились занавески на окне. Значит, ты утверждаешь, что вы, а конкретно – ты и Тимофей, были в половых сношениях с девчонками, не достигшими шестнадцати лет, а именно – Валентиной Беловой и Олесей Елоховой?

– Да.

– Что вы, Тимофей Глухов, Денис Певунов, Алексей Рысев и ты, Василий Леонов, избивали и насильно удерживали парня шестнадцати лет, который не оказывал вам сопротивления? Ибо драка без сопротивления – это уже не драка, а избиение.

– Да.

Из глаз Василия, казалось, вот-вот хлынут слёзы.

– Что Рысев выхватил нож из стены и погнался за Себровым? Что Глухов отстал? Что Певунов тоже гнался за Ваней и толкнул его спиной прямо на нож в руках Рысева?

– Да.

– Все находились в состоянии алкогольного опьянения, кроме убитого и Милы Кирюшиной?

– Кажется, да. Но к утру уже все проспались.

– Почему машина отца стояла в другой деревне?

– Он сильно перебрал в гостях и дальше дома армянина уехать не решился. Это было мне на руку, как я думал. Машина выдала бы присутствие. Отца какие-то пацаны до деревни подбросили, а потом он спокойно пешком добрался. Заодно немного протрезвел во время пешей прогулки. Знаете, у пацанов принято гонять по просёлкам на отцовских машинах. Вот они его и подобрали. Если бы вы вели за домом слежку, вы бы увидели, как он вернулся домой в полночь.

– А часто вы вообще так собираетесь и устраиваете подобный кутёж?

– Собирались-то мы часто, почти каждый день, но всё у нас по-другому проходило. Во-первых, мы не ныкались по сараям. Во-вторых, интимные дела оставались интимными. А тут… Я не знаю, что на нас нашло. Может, алкоголь всё… Я лично не охотник до таких развлечений.

– Можно ли говорить в отношении какой-нибудь из пар о насилии?

– Кажется, у всех это происходило по обоюдному согласию, – пожал Василий плечами.

«Глухов связался с пятнадцатилетней девчонкой. Она ему в дочери годится. Это, что ли, он хотел скрыть?»

– У вас с Валей был защищённый половой акт?

Василий засмущался, на что Евгений Фёдорович спросил:

– А что тебя смущает?

– У меня презервативов целый блок с собой. Мне отец купил. Я и остальных парней снабжал, кроме Тимофея. Он с этим вопросом без меня разбирался.

– Понятно. Скажи мне, Мила с Ваней пользовались твоими презервативами?

– Нет.

– Давай сейчас напишем подписку о неразглашении тайны следствия, и я отвезу тебя назад. Отцу тебе придётся рассказать, в какую историю ты попал.

– Что со мной будет?

– Повестка в суд. Может быть, вызов на ещё один допрос. Ты соучастник и свидетель. Будешь нести ответственность по закону.

Ответ был короток. Но разве можно точно сказать, не имея на руках больше ни одного свидетельства?

– Кстати, если что ещё вспомнишь важное, можешь мне позвонить. Вот телефон, – Палашов передал ему визитку, которую вытащил из папки. – Звонить, правда, придётся по междугородке, если ты будешь в Москве. Может, и не стоит уже тащиться в Москву?

– А я ведь говорил им, чтобы они остановились.

– Когда прочтёшь протокол, увидишь, там это есть.

Палашов посадил Василия за стол, положил чистый лист бумаги и ручку, и тот написал подписку под диктовку. После они записали три адреса: Василий знал, где проживают Певунов и Рысев, и Валя Белова.

– Теперь прочти и подпиши вот это, – следователь положил перед ним пять листов протокола допроса. – Отнесись к этому серьёзно и с полной ответственностью. Я пока выйду, покурю. Ты не куришь, нет?

Парень отрицательно помотал головой. Затем взял первый лист и начал читать. Палашов вышел на улицу. Время шло, а дел было ещё много. Он взял сигареты в бардачке автомобиля. Закурил. Наконец-то! Теперь бы поесть. Свежий, всё ещё утренний, воздух приятно бодрил. На лугу смирно паслись животные. Было уже десять часов утра. Солнышко припекало, когда не пряталось за облаком. Евгений Фёдорович поглядел на дом. Со второго этажа из окна на него опять смотрела Мила. Он остановил взгляд на ней. Опять он не отводил глаз очень долго, но на этот раз она первая отвернулась и отошла вглубь комнаты. Его терзали противоречивые непозволительные чувства к ней, страшно было признаться даже самому себе. Он мог только обозначить, что она влечёт его и завораживает, что рука его чешется подняться, но нет точного представления для чего: для того чтобы обрушиться яростно на её мягкое место или для того чтобы жалостливо и нежно опуститься на светлую голову.

«Что она собиралась делать в этом чёртовом сарае? Свечку бы им всем держала, что ли? Стой! Стой! Может быть, она ушла бы? А вдруг Глухов и её подмял бы? Он ведь сразу понял, что ей пары нет. Гадость какая!» Чувства рвались наружу. У него за спиной были годы тренировок, но на этот раз он ни в чём не был уверен. Внешне спокойно он докурил сигарету и вернулся в дом, бросив окурок в помойное ведро, стоявшее под раковиной.

Василий всё читал, очень внимательно читал. Палашов сел на прежнее место и терпеливо ждал, поглядывая на парня. Наконец, тот закончил и поднял глаза.

– Вы ничего не написали здесь про женитьбу на Вале.

– Какую женитьбу? Ты решил жениться на Вале Беловой? Что ж, может, у вас всё хорошо сложится в дальнейшем. Семейная жизнь поглотит вас и отнимет всякое желание участвовать в безрассудствах. Ну, подписываешь?

– Да. Вроде, всё соответствует нашей беседе.

– Хорошо. Тогда на каждой странице внизу поставь подпись. И в конце тоже.

Когда они разделались со всеми формальностями, следователь попросил Василия подождать его в машине. И когда паренёк вышел, поднялся по лестнице на второй этаж. Теперь он прекрасно знал, что никакой опасности для него наверху нет. По крайней мере, опасности физической расправы. На всякий случай он постучал:

– Мила, я вхожу.

Она сидела за мольбертом к нему лицом. Подняла на него глаза и некоторое время молчала, пытаясь понять его настроение.

– Теперь вы всё знаете?

– Нет. Я не знаю твоей версии.

– Но вы меня презираете, да?

– Нет. Но я бы выдрал тебя хорошенько, будь у меня на это право.

Она опустила в смущении и недоумении ресницы.

– Меня ещё никто никогда не драл. И даже не говорил об этом.

– Оно и видно, – он улыбнулся. – Меня-то драли и не один раз. У меня мама была не педагог и папа совсем не предприниматель. Мы закончили. Я повёз его. Сумки с продуктами будут на терраске. А ты пока можешь жить нормальной жизнью в своём доме.

– Если бы…


X

Москва. Ноябрь 1996 года.

На первый взгляд – обычная школьная переменка. Детвора шумит, толкается в коридоре. И Вася Леонов, белобрысый, самый маленький мальчик в классе, ещё не знал, что запомнит этот день навсегда. Его класс, восьмой «А», отправился на урок физкультуры. Ребята весело неслись по лестнице вниз, словно разноцветные шары скатываются на первый этаж. Школьную форму в те годы отменили, и ученики одевались, кто во что горазд. Раздевалки таились в подвале, вход в них выныривал из-под лестницы рядом со входом в физкультурный зал. Школьные эти раздевалки, освещённые мрачноватым жёлтым светом, знавали немало тайн и секретов. Они больше других помещений располагали к откровениям в духе: «Темнота – друг молодёжи, если оба без одёжи». Девочки и мальчики расходились по разным комнатам и тщательно перемывали косточки друг другу, а заодно и учителям. Но надо было успеть за одну короткую перемену и переодеться, и посплетничать, и подняться на урок в зал. Поэтому ребята неслись, один за другим обгоняя и оттесняя Васю к стене. Димка Волин, здоровенный пацан с приспущенными на бёдра широченными штанами и лысой крупной головой, испещрённой шрамами, пробегая одним из первых мимо Васи, взъерошил его светло-русые волосы. Остальные мальчишки тут же последовали его примеру. Вот так часто бывает: пусть не самый умный, но если крупный и сильный, и при этом не последний увалень, то тут же начинает задавать тон в молодом незрелом коллективе. С десяток ладоней и полсотни пальцев прошлись Ваське по голове, на бегу у многих получилось довольно неудачно. Обошёл его только Валерка Раков, которого, конечно же, весь класс дразнил Раком. Валерка уже пострадал не раз от нападок Волина за длинные, ниже плеч, волосы, собранные в хвост на затылке, нестандартность мышления и неподчинение ему, большому и сильному. Парню насильно распустили волосы, накрасили губы помадой, обзывали девчонкой, покрывали волосы лаком для волос, надевали солнечные очки и чуть даже не подстригли. Когда дело дошло до ножниц, парень сопротивлялся из последних сил и одержал верх над обидчиками. А ведь Васька тогда хохотал вместе со всеми! И пусть мальчишки Рака недолюбливали за самостоятельную и сильную личность, многим девчонкам он нравился за внутренний стержень, творческую натуру и игру на гитаре, особенно их восхищало, что ему удалось справиться с нападками Волина.

Девочка, которая нравилась Васе, Марина Курочкина, Курочка для всего класса, на полголовы выше него, пробегая мимо, прокричала весёлым голоском:

– Эй, Василёчек, скорее перебирай лапками, а то последним прибежишь!

Взъерошенный Васька с грустью посмотрел Курочке вслед, понимая, что прибежит он, действительно, последним. И тогда он перестал торопиться и спокойно себе пошёл по лестнице, нарочно отставая от всего класса. Когда он, нисколечко не смущённый и не обиженный на вид, спустился и вошёл в мальчишескую раздевалку, ребята уже все почти были в физкультурной форме. Заслышав и завидев Василька, мальчишки как-то сразу примолкли. «Ну всё! – подумал он. – Что-то против меня затевают. Заподло какое-нибудь».

Парни быстренько переоделись и скорёхонько удалились. Василий остался один одинёшенек в тусклом затхлом помещении со скамейками. Он пошуршал пакетом, доставая тёмно-синюю форму с белыми полосками вдоль боковых швов, поменял брюки на штаны, и снял рубашку, чтобы надеть голубую футболку. Занятия были в зале, поэтому кофта не понадобилась.

Вдруг свет в раздевалке погас. «Вот блин! Вот козлы!» – подумал паренёк и поскорее натянул футболку. Он двинулся к выходу в кромешной темноте, ведь в этих подвальных помещениях не было ни одного окошка. И вдруг его поймали чьи-то мокрые от пота, липкие руки. Они шарили по нему, хватаясь то тут, то там, подбираясь к запретным местам. Дыхание приятно пахло карамелью, а руки были, к успокоению мальчика, явно девчачьи. Но его всё равно била дрожь. Он пытался уклониться от этих непонятных и неприятных ему ласк, но ничего не выходило – руки находили и доставали его везде. Тут он почувствовал, как руки схватили его за голову, накрывая ладонями уши, и неизвестная барышня одарила его неумелым слюнявым поцелуем в губы. Его всего передёрнуло, и он готов был уже закричать и плюнуть, но вдруг свет зажёгся, и Вася увидел перед собой пучеглазую, очкастую и прыщавую, худую девчонку из девятого класса, на которую при дневном свете без слёз не взглянешь. Он готов был закричать, но девчонка его опередила. Она воскликнула писклявым голосом:

– О Господи! Это не он!

И рванула к выходу, наскочив на открытую дверь и больно ударившись лбом. Послышался хохот и топот убегающих вверх по лестнице ног. Жалость к несчастной помогла Василию преодолеть омерзение. Он выскочил из раздевалки и, на ходу утирая губы, помчался в физкультурный зал.

Учитель физкультуры был старый морской волк, который преподавал в морской школе и по совместительству в общеобразовательной. Он был невысокий подтянутый старикан, очень хорошо сохранившийся. Нрав у него был весьма строг. Он однажды рассказал ребятам, как в войну его с боевыми товарищами окружили немцы, а он тогда был ещё совсем юн. Взятые в круг советские моряки были голодные и злые, да ещё почти тигриного окраса, немцы их ужасно боялись и не смогли удержать их в окружении, несмотря на значительное численное превосходство. Отсюда пошла знаменитая поговорка: нас мало, но мы в тельняшках.

И вот к эдакому морскому тигру Васька бежал из подвала под оглушительный школьный звонок, оповещавший о начале урока. Он опоздал. Входил в зал не без содроганья.

– Здравствуйте! Можно?

Класс стоял шеренгой перед Сергеем Анатольевичем, спинами к стене, лицами к окнам. На шум открывающейся двери все головы повернулись к входу, как по команде. Последней медленно шевельнулась голова учителя. Он громко и небрежно сказал:

– А, довесок! Можно! Входи!

В глубине души Ваське стало обидно, ведь опаздывал он не по своей вине, а перед учителем выходил за виноватого. За что его ребята так провели? Просто потому, что над ним легко безнаказанно поиздеваться? Ведь, в сущности, он никому ничего плохого не сказал и не сделал. Подростковая неоправданная жестокость, немалых ты ломала! Хорошо, что память человеческая избирательна.

Когда Василий встал в строй, Сергей Анатольевич спросил у всех ребят:

– Кто мне скажет, что вредно для вашего молодецкого здоровья и необузданного нрава?

– Курение! – выкрикнул худощавый высокий паренёк Савелий Лосев.

– Так! – одобрил физрук. – Ещё!

– Алкогольные напитки! – отличилась Маринка.

– Верно, Курочкина! Ещё!

– Колёса! – воскликнул Лёшка Ермолаев, но, поняв оплошность, поправился: – Ну, там, вообще, наркотики там всякие…

– Что мямлишь? Говори громче!

– Наркота!

– Беспорядочные половые связи! – расхрабрился Володя Клюев.

– Уже и до этого дошло, Клюев?

– А то!..

– А ты, довесок, что скажешь? – обратился Сергей Анатольевич к Васе. – Опаздывать вредно?

– Что скажу?.. – парень на секунду задумался, но тут же выдал: – Да вообще жить вредно! Можно умереть!

Ребята закудахтали еле сдерживаемыми смешками, боясь в голос расхохотаться, потому что Сергей Анатольевич очень строг.

– Философ ты, однако, Леонов! Ну, хватит. Направо! Кругом по залу бегом марш!

Двадцать пар ног дружно затопали. Через пару кругов Димка Волин, стоявший в строю первым, догнал последнего Леонова и стал, как бы невзначай, наступать ему на пятки. Волин, видимо, решил закалять дух мелкого Леонова. Выбор был невелик, и Василий крепился. Можно было устроить истерический концерт, но он был всё же пацан, а не девка, и усиленно продолжал терпеть. «Нас мало, но мы в тельняшках», – думал он, нарезая круги и поглядывая на учителя, который тоже не блистал богатырской внешностью, но в каждой чёрточке его светилась воля похлеще богатырской.

Сделали разминку, преодолели высоты гимнастического козла, покувыркались на матах, полазили по канату, погоняли в баскетбол. Вырвались на перемену. И вдруг Васька почувствовал толчок в спину, тяжёлый такой толчок. Терпению его наступал конец. Обернувшись, паренёк увидел мерзкую ухмылку Волина.

– Слушай, Волин! – воскликнул Леонов. – Ты меня достал! Понял?!

Лицо его дышало яростью, а верзила улыбался – всё нипочём.

– Ну и что дальше, Василёчек? Хотя нет, не Василёчек, Василисочка! Да, точно, Василисочка!

Васька подпрыгнул и всем весом обрушился на ступню Волина (так ему хотелось выбить обидчика из колеи), но Волин только нахмурился.

– Сейчас ты у меня допрыгаешься, козочка!

Димка схватил паренька за плечи.

– Да что я тебе сделал, тумбочка тупоугольная? – серьёзно недоумевал Леонов.

– Как что? Ты мне ногу отдавил! А ну лежать!

И Димка аккуратно за плечи уложил Ваську на пол, потом схватил его за щиколотки и вздёрнул головой вниз.

– Проси: дядь, прости засранца!

– Отпусти, говнюк!

Васька отчаянно замахал руками, пытаясь достать до ног Волина.

– Я сказал: дядь, прости засранца! – тряхнул здоровенный мелкого.

– Да прощаю я тебя, прощаю! – раскрасневшийся Васька не знал смеяться ему или плакать.

– Поговори ещё! – тряс Волин сильнее.

– Ну хорошо! – сдался Леонов. – Дядь, прости засранца!

Тут оба мальчишки и смеявшиеся над ними одноклассники услышали чёткий и твёрдый голос учителя:

– Что, справился с мелюзгой? Будешь собой гордиться? Медаль повесить тебе? Что же ты? Девчонку надо было изловить и подвесить! Визгу было бы! И ротозеям потеха!

Он обвёл учеников строгим цепким взглядом. Победитель неравного по силам весь стушевался, а зеваки смутились и разошлись кто куда.

– Чего чапельник отвесил, победитель? Отпускай парнишку! Давай-давай, золотой медалист по греко-римской борьбе! Не позорься уже!

Димка поставил Ваську на руки и отпустил тогда его ноги. Испытуемый оказался на четвереньках и тут же взмыл в полный рост.

– А ты, Леонов, не печалься! Подрастёшь, тогда видно будет, чья возьмёт. Не в мышцах сила, а в умении ими пользоваться. Иди! Воздуха свежего глотни, бедолага! Ишь ты: жить вредно – можно умереть!

Учитель мотнул в умилении головой и ушёл в кабинет, который находился в каморке при входе в зал.

Васька сделал так, как велел учитель, и даже опоздал ещё на один урок. Но никто его сегодня больше не беспокоил. Вечером, дома, Вася рассказал о происшедшем отцу. Ему хотелось пожаловаться.

– Да, – ответил отец, – Василий. Не всем быть сторожевыми псами. Что поделаешь, если мы комнатные собачки? Надо чем-то другим брать за грудки это общество. Посмотри на меня и успокойся! Кое-что из меня вышло, хотя и не велик. И из тебя выйдет толк, не переживай! Как там: мал золотник да дорог?

Однако, с этого дня Васька решил больше не драться, но воспитывать в себе наглость, потому что она, говорят, второе счастье!


XI

Спиридоновка. Август 2001 года.

Палашов удивился тому, насколько уже знакомой казалась ему дорога. Он привык к этой автомобильной пляске. Возвращался он второпях. Дело было сделано: сын воссоединён с отцом. Василий всё равно хотел уехать, хотя то, от чего он бежал, уже свершилось. Напряжённое выдалось утро. Таким же обещает быть день. Следователь выкурил ещё одну сигарету.

Он подъехал к дому Милы, как к собственному жилищу. Ворота податливо открылись, сад принял разгорячённую машину, двигатель умолк. Чемоданчик его со всеми бумагами лежал в багажнике машины. Перед отъездом следователь его туда бросил. Теперь он взял его с собой в дом. Дверь, по обыкновению, не была заперта. Похоже, Мила больше боялась остаться одна, чем встретиться у себя в доме с каким-нибудь непрошенным гостем.

Запах в терраске стоял потрясающий. Мила колдовала над кастрюльками у плиты.

– Будешь меня задабривать всякими вкусностями?

Мила вздрогнула от неожиданности.

– Напугал? Прости. Что это ты готовишь?

– Яблочные оладьи. Вам всё яблоки жалко, вот ешьте теперь.

– Здо́рово! Я удостоился особенной чести – съесть все яблоки в твоём саду!

Чемоданчик прислонился к столу, а мужчина вымыл руки и с удовольствием уселся за стол.

– Ещё я варю рис и тушу курицу на обед. Скоро уже обед, а мы ещё только завтракать собираемся.

– Да. Такая у нас работа. Всяко бывает.

Она поставила перед ним тарелку с оладьями и чай. Он незамедлительно приступил к их уничтожению, но, истребив одну оладью, остановился.

– Я так не могу. Сядь, пожалуйста, рядом. Давай позавтракаем. Твоя тушёная курица никуда не сбежит. Она уже вон и не кудахчет.

Мила выполнила его просьбу, но съела она очень мало.

– Вкуснятина какая!

– А вы думали я только рисовать да писать картины умею?

– Большинство художников такой народ, беспомощный. А ты молодец! Что это ты так мало съела?

– Я уже напробовалась тут, пока готовила. Потом я много не ем. Да и аппетита нет.

– Да. Ты совсем худая.

– А вы слишком торопитесь во время еды. У вас будет гастрит или язва желудка.

– Непременно будет, если я до этого прекрасного времени доживу. Также возможен рак лёгких, инфаркт и всё такое прочее.

– Это, конечно, очень забавно, всё, что вы говорите.

Тон у Милы был грустнее некуда.

– Ладно, признаю, – сказал Палашов совершенно серьёзно и даже печально, – у нас действительно всё хуже некуда.

Они сидели и молчали. Он смотрел на неё, она – на стол. Несколько минут прошли в этом как будто поминальном молчании.

– Посмотри, мы ещё живы. – Первым сдался мужчина. – Знаешь, иногда такие сухари, как я, иссушенные всеми ветрами страны, сохраняются довольно-таки долго. И болячки их не берут. А теперь мне надо быстренько побриться, а то, неровён час, целоваться придётся…

Он нагнулся к чемоданчику и извлёк из него станок для бритья и тюбик с пеной, круглое зеркало на подставке и металлический маленький стаканчик. Мила забрала тарелки и бокалы, освобождая ему место. Она подошла к плите и нырнула взглядом сначала в одну кастрюлю, потом – в другую. Под одной кастрюлей газ она погасила. Вероятно, это была кастрюля с рисом. Курица не могла так быстро приготовиться. Тем временем Палашов расположился за столом лицом к Миле, чтобы она была всё время у него перед глазами. Он расстегнул несколько пуговиц на рубашке и стянул её за ворот, бросил на соседний стул. Мила мыла посуду, засучив рукава на рубашке в мелкую клетку из голубых и жёлтых полосок (почему-то она рассталась с утренней футболкой; может, заляпала краской?), и не обращала внимания на следователя. Тогда он взял стаканчик и подошёл к плите наполнить его горячим кипятком из чайника. Девушка заметила это и невольно взглянула на него.

– Ух! Сколько у вас всяких шрамов! Откуда они у вас?

– Это много длинных историй.

– А вы проведёте экскурсию для меня?

– Вообще, я этим не промышляю… Но об одном из них могу, так и быть, сказать пару слов исключительно для тебя. Выбирай сама о каком.

– Давайте о том чудном, который у вас на груди.

Мила продолжала мыть тарелки. Палашов рассмеялся, и она обернулась к нему.

– В чём дело?

– О-о, это очень личное. Сначала расскажи, откуда у тебя отметина возле левой брови.

– Ничего особенного. Это детский. Качели меня догнали. Теперь вы.

– Одна девушка меня чуть не разодрала, когда я сказал, что ухожу от неё. – Он перестал намыливать щёки из-за того, что снова засмеялся.

– Тигрица какая! А что вы смеётесь? Вам не было больно, обидно?

– Было больно, но не сильно, потому что было очень смешно. Наверное, смех меня и спас от окончательной расправы.

«Интересно, как Люба будет реагировать, если ей рассказать о Миле? – подумал Палашов, и улыбка сползла с его лица. – Вряд ли она обрадуется. Она женщина с характером. Придушит меня, наверное». И он опять заулыбался, представив бросающуюся на него Любу. «В гневе она будет хороша! Но не хочется ранить её. Она замечательная!» Он взглянул на Милу, заканчивающую разбираться с посудой. «А Милка удивительная! И очень молодая!» Он залюбовался ею, но, когда она обернулась к нему, следователь взял станок и начал как ни в чём не бывало бриться. Чёткими отточенными движениями он рисовал дорожки на щеках и подбородке, время от времени погружая бритву в стакан с горячей водой.

– Мил, посмотри, я тоже художник! Чёрт!

– Что?

– Порезался.

– Потому что нечего хвастаться. Вы – брадобрей, а не художник. И сильно?

В её голосе сквозило беспокойство, но она не подошла к нему.

– Пустяк!

Он быстро закончил и направился к рукомойнику, чтобы умыться. Мила стояла рядом, прислонившись к столу. Пока он разбрызгивал воду вокруг себя, она его внимательно разглядывала.

– А это что? – Она невольно прикоснулась к его боку, на котором протянулся ещё один шрам.

Он вздрогнул, повернулся и посмотрел на неё так, что ей стало неловко, и она опустила глаза и отступила в сторону.

– Я тебе потом как-нибудь расскажу. – «Когда потом? Ерунду болтаешь!»

Он зашёл в свою временную комнату и там вытерся полотенцем.

«Интересно, она хоть догадывается о чувствах, какие во мне будит? Трогает меня, заглядывает в глаза, лезет в моё прошлое. Хоть бы понимала, что со мной делает!» И тут к нему снизошла идея: вывести девушку на природу, увести из дома и там начистоту поговорить. Главное – держать себя в руках, чтобы снова не напугать. Вряд ли она сейчас готова к излиянию страстей, тем более с его стороны. Вот как его накрыло! Совсем некстати.

Мила стояла у окна и смотрела в сад. Он взял рубашку и натянул обратно через голову. Заправляясь, он как бы невзначай предложил:

– Мил, а пойдём грибов пособираем?

Она повернулась к нему, лицо её было полно воодушевления. Как будто это предложение вывело их из тупика, в который они забрели. А, может быть, потому что это предложение давало ей отсрочку.

– У нас в посадке, там, за прудом, очень грибное место. Дождя только давненько не было. Да и в грибах я не очень-то разбираюсь.

– А я вчера на дороге видел лужи, правда, они уже почти высохли. А по поводу грибов – совпадение – я тоже не специалист. И всё равно быть на природе и не попытаться – грех.

– Вы хотите всё урвать за пару дней?

– Ну да, живу на полную катушку. Только мы должны пробраться в эту посадку незаметно. Не хочется светиться. Это возможно?

– Только через сад и через лес. Всю крапиву и репьи соберём, всех кошек и собачек.

– Каких кошек и собачек?

– Вы что же, не знаете? Это трава такая, которая за одежду цепляется. Кошки похожи на маленькие зелёные коготки, а собачки – на собачьи носики.

– А! Понял. Но ведь к джинсам они не липнут, наверное?

– Да. К джинсам они не пристают, чего нельзя сказать о свитерах, волосах и спортивных штанах. И ещё насекомых всяких нацепляем. У вас кровь на шее!

– Пусть! Ерунда!

Мрачная Мила поднялась наверх. Похоже, вид его крови ей напомнил кровавую одежду Вани Себрова. Через минуту она спустилась в ветровке и чёрной бандане на голове. Он за это время причесался, смазал бальзамом после бритья кожу, побрызгался дезодорантом и убрал чемоданчик под кровать. Ему она вынесла бежевую бандану, а из соседней комнаты – мамину голубую джинсовую куртку.

– Наденьте!

Он не стал возражать. Повязал бандану, натянул куртку. Так как Галина Ивановна была полная женщина, куртка на него налезла, но была коротковата в рукавах и по всей длине.

– Слушай, тебе сейчас только мотоцикла не хватает.

– Да? А вам – лошади и ковбойской шляпы.

Они взяли пакет и нож, которые Палашов положил в карман, и отправились в посадку. Шли молча, время от времени переглядывались, оба в невесёлых мыслях. Когда дошли до леса, мужчина пошёл впереди, расчищая дорогу, девушка следовала за ним, поглядывая в его широкую спину. Да, есть за чем укрыться!

В лесу было приятно и прохладно, кругом творилась магическая пляска света и тени. Деревья приветливо покачивались, под ними распушил листья папоротник, поднял стрелы хвощ и расстелился мох. В лесу было не так сухо, как на лугу. Порой вспыхивала капелька росы. Обувь грибников становилась грязнее и мокрее. Они шли и не решались добавить голос к мягким звукам природы. Путники пробрались через лес и вышли на дорогу, проложенную между полем и лесом. Дальше пошли рядом. На брошенном поле трава выросла по колено и к концу августа почти полностью превратилась в сухостой. Они, не сговариваясь, поснимали куртки. Впереди перед ними слева возлежала посадка, справа низлежал пруд. Тот самый пруд, в который сегодня утром нырнул Палашов. Ещё немного – и они, снова упрятавшись в куртки, вошли в посадку.

Берёзовая посадка, в отличие от леса, пестрела разнотравьем. Грибники прошли немного рядом и не успели разойтись, как им повезло – сразу попалась куртинка молодых крепеньких грибов.

– Если не ошибаюсь, это свинушки?

– Кажется, да. Мы несколько раз с мамой их собирали.

Судя по голосу и выражению лица, грибы сейчас не особенно радовали девушку, хотя она их внимательно разглядывала. Палашов со словами «попались, родные» подкосил их всех как одну, а Мила держала распахнутый пакет. Когда грибочки перекочевали в новое место, мужчина бросил нож за ними в пакет, взял девушку за запястье и уверенно задержал её. Он посмотрел ей в глаза и сказал:

– Знаешь что, дорогая?.. Я думаю, пришло время всё мне рассказать.

Мила отвела глаза, но он вытряхнул из её руки пакет с грибами и пленил второе запястье, нарочно ловя её взгляд.

– Ты ведь прекрасно понимаешь, что я знаю, чем вы занимались с Ваней Себровым незадолго до его смерти.

Девушка буквально дышала на него волнением. Широко распахнутые зелёные глаза, затуманенные слезами, приоткрытые влажные губы, на которых уже почти не осталось следов Ваниных поцелуев, запах, все черты и близость к нему, беззащитность и растерянность кружили ему голову.

– Тебе не нужно защищаться от меня, – заговорил он дрогнувшим голосом, – пойми, я сам твой защитник. Ты не встретишь другого следователя, который будет умолять тебя рассказать ему правду.

И тут он отпустил запястья, смял хрупкие плечи, притянул девушку к себе, наклонился и неотвратимо, умоляюще, горячо поцеловал в губы. Отстранился и посмотрел в глаза цвета пыльной зелени.

– Понимаешь? – спросил он больше губами, чем голосом.

Но ответа не последовало. Она вся обмякла в его руках, глаза закрылись. Она упала в обморок, едва он успел её подхватить. Палашов не удержался и, против своего правила не прикасаться к женщине, когда она об этом не знает, покрыл бледное откинутое лицо невесомыми поцелуями. Он жадно вдыхал её запах, спешил насладиться близостью, впитать её всю. Будто ему дали воды, но сейчас отберут стакан.

– Какая же ты сладкая, моя маленькая… – прошептал он.

Одной рукой он стянул с неё бандану, расстегнул куртку и пару пуговиц на рубашке, поднял на руки, благо сил у него было достаточно, а Мила была худа и легка, и понёс в сторону дома, напрочь забыв про грибы. Ни одна девушка на его памяти не падала в обморок от поцелуя. Похоже, чувства, которые она испытывала, оказались намного глубже и серьёзнее, чем он думал. Вероятно, это в конец измотанные нервы не выдержали ещё одного потрясения. Он остановился и настойчиво поцеловал её ещё раз, только предельно нежно. Потом пошёл дальше, бережно неся драгоценную ношу. Он был уже на окраине посадки.

– А где же грибы? – спросила Мила тихо, растягивая слова.

– Что? Грибы? Какая разница? – Евгений удивился: неужели последнее, о чём она подумала, это какие-то там грибы? – Слушай, галантный век уже давно позади. Что это ты как какая-нибудь графиня вздумала грохнуться в обморок?

Он остановился и осторожно сел на траву спиной к берёзе прямо с Милой на руках. Ему было больно от этой мысли, но необходимость заставляла задать подобный вопрос:

– Скажи мне, пожалуйста, когда это случилось… ты предохранялась?

Мила покачала головой «нет». Глаза её ожесточились. Она готовилась принять любой вызов. Но Палашов тепло улыбнулся, крепче прижал её к груди:

– Глупенькая, не щетинься ты так! Возможно, ты беременна.

Мила заплакала, но слёзы эти были светлые и чистые. Он терпеливо ждал, когда она успокоится. Так они сидели, укрытые посадкой. Евгений Фёдорович гладил светлые волосы, наблюдая за вздрагиванием солнечных пятен от малейшего ветерка и слушая надрывавшихся трелями птиц. Когда минут через двадцать она немного успокоилась, он спросил:

– Через сколько дней у тебя должна быть менструация?

Она смутилась и покраснела:

– Дней через десять.

– Не пугайся, если её не будет.

Мила спрятала лицо у него на груди. Как же ему это было приятно! Как никогда! Когда она оторвалась от него, лицо её выглядело серьёзным. Она заглянула в его пылкие глаза и попросила:

– Женя, сделайте мне одно одолжение – защитите меня от вас самого!

Отрезала! Разодрала! Больно! Безо всяких ногтей разодрала. И на этот раз ему совсем не смешно почему-то. Глаза его потухли. Он помог ей подняться. Встал сам. Отошёл от неё на пару шагов, повернулся к ней лицом и сказал грустно, но уверенно:

– Да. Ты права. Совершенно права.

Она ничего не ответила, пошла обратно в посадку, застёгиваясь на ходу и повязывая на голову платок, и подобрала пакет. Палашов стоял, разглядывая в траве прошлогодние листья, которые так легко перепутать с грибами. Он молча вопрошал: «Господи, зачем всё это?» Она вернулась и остановилась рядом.

– Пойдём домой, графиня, – со светлой грустью промолвил он, – там поговорим.

Она покорно кивнула головой и медленно, не оборачиваясь, побрела в сторону дома.


XII

Когда горегрибники вернулись домой теми же окольными путями, следователь разделся, отряхнулся, взял из-под кровати нужные бумаги и ушёл из дома, оставив девушку одну наедине со всеми потрясениями. Не успела она всё как следует осознать и обдумать, как он уже вернулся.

Озадаченная Марья Антоновна читала теперь, утирая слезу, что он написал с её слов о сыне, Глухове и Миле.

Палашов зашёл тихо, кротко, как это сделал бы пёс с поджатым хвостом. Его терзал стыд за несдержанность, проявленную в самую ответственную и неподходящую минуту. А как девчонка его осадила?

Никогда в его практике не имелось подобных случаев. Иногда ему как живому человеку был кто-то симпатичен или несимпатичен из участников дела, но чтобы он терял голову и становился мальчишкой, ломающим дрова! – такое произошло впервые. Выходит, он для неё теперь никакой не следователь, а просто мужик, который до неё домогается. Он отдавал себе полный отчёт, что он влюбился в свидетельницу, что он сгорает от желания и стыда, что такого никогда с ним не бывало, что это неправильно и что надо бы отказаться от этого дела. Но вести его – единственная уважительная причина оставаться с ней рядом сейчас и встречаться в дальнейшем. Кроме того, он должен помочь ей сделать всё правильно, чтобы не возникло к ней никаких лишних вопросов и подозрений. Но самое мерзкое – Ваня должен был умереть, а Мила оказаться в одиночестве и горе для того, чтобы произошла их встреча. Гори всё синим пламенем!

Мила сидела за столом, уронив голову на руки. Он разулся, прошёл к ней и сел на противоположный стул. Смотрел и смотрел на неё, не решаясь потревожить. Всё испортил! Вдруг она пошевельнулась, подняла голову и уставилась ему в глаза. В её взгляде не было гнева, не было обиды, не было досады. Но в нём залегла боль, которая переливалась в него, как в сообщающийся сосуд. Это была их общая боль. Она будто бы понимала, как ему тягостно от всего происходящего. И снова долго они смотрелись друг в друга.

– Как Марья Антоновна? – первая заговорила Мила.

– Нет никаких препятствий: пойди взгляни сама.

Голоса их звучали натужно.

– Что говорить? Ей плохо сейчас. Руки опускаются. Ей нужна молчаливая поддержка близкого человека, ведь она там совсем одна, наедине с горем.

– Я схожу к ней после того, как расскажу вам всё. На чём мы остановились?

Палашов не ожидал, что Мила захочет с ним говорить после всего, но, похоже, он ещё многого не знал об этой девушке.

– Вы пошли на скотный двор. Олесе было не по себе.

– Я заходила последняя. Глухов зажёг свет. Когда ребята расступились, я увидела Ванечку. Он стоял возле коровы с ножом, как будто собирался перерезать ей горло. Ноздри его раздувались, глаза сверкали исподлобья. Меня обожгло страшным волнением. Наверное, я покраснела. Дальше всё происходило быстро и в каком-то тумане. Резко Глухов кинулся к нему, вырвал нож, метнул его в стену возле входной двери. Потом он закричал: «Ты что о…» – это слово я не могу воспроизвести, матерный синоним слову обалдел. «Что тебе надо, Себров? Нахрена тебе резать мою корову?» Ваня молчал. «Отвечай!» – кричал Глухов. Ваня смотрел на него испепеляющим взглядом, но молчал. Тогда Глухов ударил его в лицо, попал в глаз. Ваня сумел удержаться на ногах. Молчал и даже к глазу не прикоснулся, словно ему не больно или он не замечает боли. Мне же, напротив, было очень больно, как будто били меня. «Гаси его, ребята!» – крикнул Глухов. Рысев схватил его за ворот джемпера и подтолкнул его к остальным, они его окружили и начали отбивать друг другу как мяч. Он не сопротивлялся, не произнёс ни звука. Потом Певунов ударил его кулачищем в живот, тут Ваня согнулся от боли. Дашка орала, как болельщица на трибуне, Женька визжала, Валя дрожала от страха, я – от злости, Олеся замерла от ужаса. «Хорош, ребята!» – вступился Леонов. «Пусть сначала скажет, что он здесь делает!» – ревел Глухов. Рысев пнул Ваню ногой сзади, он упал на землю. Тогда Глухов схватил толстые пеньковые верёвки, висевшие на потолочном бревне. Похоже, ими перехватывали и перетаскивали вязанки с сеном. Он поднял Ваню и привязал к столбу туловище, связал руки и ноги. На Ванечку было больно смотреть. Избитый, но почему-то гордый, он упорно отказывался участвовать в том, что с ним происходило. Меня просто бесило это обстоятельство! И слова Глухова: «Кто хочет с ним позабавиться?» – были последней каплей. Мне очень хотелось стукнуть Тимофея чем-нибудь тяжёленьким по башке! Я вырвалась вперёд, оттолкнула этого поганца и крикнула: «Оставьте его мне! Он мой, ясно?!» Кажется, Глухов удивился и восхитился моим порывом.

Палашов, вглядываясь в лицо девушки, вспомнил, как описывал этот эпизод Василий Леонов: «Конечно, я не особо с Милкой общался, но такой я её никогда не видел. Да и вообще, ни одну бабу такой не видел. Она стояла за него, как волчица за волчонка. Того гляди на любого бросится, если кто шагнёт в его сторону, и порвёт!» А сам следователь после этих слов удивлённо подумал: «Волчица?..» «На месте Милы Глухов поступил бы, пожалуй, также, поэтому он так легко согласился отдать ей Ваньку». «Ты хочешь сказать, – уточнил Евгений Фёдорович, – что он волчьей породы?» «Если так можно выразиться. У него резкий крутой нрав». «Ну не знаю. Волки могут добычу подстерегать, поджидая удобного случая, но они пленных не берут, они сразу режут. А Ваня Себров тогда, получается, – ягнёнок?»

Тем временем Мила продолжала рассказ:

– Он ухмыльнулся и сказал: «Бери, он – твой! Только пусть торчит здесь, пока не скажет, зачем он сюда вошёл и полез с ножом на мою корову». А потом обратился к остальным: «Хрен с ним! Давайте выпьем, братки!» Он прижал к себе ошалевшую напуганную Олесю, отпил из бутылки, прямо из горла, передал другим. Девчонки морщились, но тоже пили эту гадость. Нам не предложили. «Повеселимся! – сказал Глухов. – Расползайтесь по углам». Я в это время стояла рядом с Ваней, не смея на него взглянуть. Уже не так, но всё ещё волновалась. Свет погасили. Потом они все зашуршали, зачавкали, зачмокали. Вася с Валей были ближе всех к нам. Остальные ушли на сеновал в другой конец сарая. В темноте мы друг друга не видели, слышали только, как рядом дышит корова. Я приблизилась к Ване и шёпотом спросила: «Как ты?» Он прошептал: «Хорошо. Спасибо, что спросила. Маловато, правда, ввалили». «Что это было вообще?» – спрашиваю. «Неудачная попытка мести», – отвечает. «Мести? За что?» – удивляюсь. «За Олесю. Я тебе не говорил, но я влюблён в неё. С июня месяца. Я ходил за ней и следил, как дурак». Сначала я почувствовала разочарование, потом меня бросало то в жар, то в холод. Я же сама влюблена в Ванечку… была… влюблена… Ему в темноте, конечно, ничего не было видно. «И ты увидел Олесю с Глуховым?» – спросила, когда пришла в себя. «Да. Я полностью видел, от начала до конца, как он её совратил. Она сперва пыталась устоять перед ним. Хотя у неё передо мной никаких обязательств нет. Мы не встречались. Я ей не признавался. Просто молился на неё, как на икону». Вот, что он мне рассказывал. «А Тимофей просто подошёл и взял, что ему нужно. Он смотрел на неё жарко, намекал всячески, прикасался грязно, когда думал, что никто не видит. И она от этого таяла на глазах. Она его и боялась, и в то же время искала встреч с ним». Ваня рассказал мне такой случай, разумеется, тихим шёпотом. Не так давно он следил за Олесей, а она следила за Глуховым. Тот отправился за водой на родник, в лес. Она крикнула отцу, что пойдёт, водички свежей попить принесёт, сама – за ведро и в лес за Тимофеем, как будто случайная встреча. А Ванька за ними обоими – туда. За деревьями прячется. Она пришла. Тимофей сморит, вроде никого нет, взял и прямо к колодцу её прижал, к доскам. Олеся вся обмякла, не сопротивляется. Отпустил. Набрал воды им обоим. Говорит: «Пойдём». А куда пойдём – непонятно. Ванька перед ними побежал, да и в сарай к Глуховым спрятался. Слышит, вроде они идут. Взял и в сено на всякий случай забрался, чтобы его видно не было. А они как раз в сарай направлялись. Вёдра на входе поставили, заперлись изнутри. И как раз в сено Тимофей её положил, только с краю, а Ваня прятался у самой стены. Глухов говорит хриплым голосом: «Я сейчас тебе покажу, что настоящие мужики с бабами делают». А Олеся ему: «Я ведь только этого и хочу. Только о тебе думаю день и ночь». Ваню от её слов так прибило, он вдохнуть не мог, не то, что пошевелиться. Короче, Тимофей показал, что обещал, притом обоим. Ваня оцепенел весь, а Олесе, кажется, напротив, понравилось. Потом они, разумеется, ушли, а он выполз оттуда и побрёл, как побитая собака, куда глаза глядят. Он думал. И чем больше думал, тем сильнее злился. Придумал зарезать Глухова. Хотел таким образом Олесю освободить. Через несколько дней он пробрался в сарай и ждал там случая, чтобы выполнить кровавый замысел. Услышал, что Тимофей идёт не один, и решил к корове подскочить, будто пришёл её жизнь отнять, бросил так вызов её хозяину. Дальше я рассказала, что происходило. После некоторого замешательства от всего услышанного я сообразила: надо его развязать. И принялась за дело. Но оно было непростым – Глухов постарался на славу. Когда Ванечка, наконец, был свободен, мы с ним как-то неловко задвигались так, что в темноте ударились лбами. Как будто искра пробежала между нами. И тут случилось нечто невообразимое. Мы просто неловко набросились друг на друга. Вышло из этого одно сплошное мучение. Кажется, я громко крикнула: было очень больно. Но всё же кое-что у нас получилось, потому что остановиться было невозможно. Как это произошло? Ведь Ванечка был влюблён в другую! И, действительно, существовал огромный риск забеременеть, а мы не предохранялись. Потом мы лежали рядом. Ведь мы, где стояли, там и упали. Ваня весь дрожал. Мы целовались, целовались, целовались, словно это последний раз в нашей жизни. Нам было как-то всё равно, что там творится вокруг нас. Для нас обоих наша близость была ударом, потрясением, откровением. Ударом, от которого не сразу опомнишься и не сразу дойдёт, что натворил. Он шептал мне моё имя на ухо не в силах вымолвить ничего другого, а я шептала его в ответ. Когда ближе к рассвету я немного успокоилась, предложила ему незаметно выбраться из этого сарая и уйти домой. Он сказал, что пойдёт лесной дорогой, как пришёл сюда. Мы оба решили, что Тимофея бояться нечего, что даже если он Ваню догонит, хуже уже не будет. Мы условились о встрече у меня дома. Он должен был отдохнуть немного после всего, а потом прийти ко мне. Утром ребята зашевелились: то один, то другой бегали в туалет. Глухов встал выгнать корову, потом вернулся. Вася с Валей снова затеяли любовную игру. Потом, вроде, всё стихло. Я сказала: «Кажется, пора! Ты иди первый, а я подожду. Если всё будет тихо, я – за тобой». Ваня меня поцеловал, не желая от меня отрываться, я его легонько подтолкнула к выходу. Это был наш последний поцелуй, а я почти не видела Ваню, выражения его глаз. У меня на память – одни чувства и ощущения. Он не спеша подошёл к выходу и вышел, только дверью скрипнул. Вот его силуэт в утренних солнечных лучах – мне на память. Прошло несколько секунд, как раздался шорох, Рысев соскочил с сена и бросился к двери, открыл её, посмотрел, закрыл и начал трясти Глухова: «Тимофей! Ванька уходит!» Тимофей страшно заревел спросонья, поднялся на ноги и вышел. Рысев вырвал нож из стены и двинулся за Тимофеем. От шума, конечно, все проснулись и переполошились. Все мы рванули за ними. Бежали как попало. Я видела, Ваня шёл спокойно, не оглядывался. Не обернулся он, даже когда Тимофей начал ему кричать: «Стой, Себров! Я кому сказал? Я всё равно тебя остановлю!» Ванечка как будто не слышал, что происходит вокруг. Рысев Ваню обогнал, а Певунов его за руку назад к себе дёрнул, развернул и толкнул со всей дури прямо на Лёху. Так сильно, что Лёха тоже упал. Я, кажется, вскрикнула: «Нет!» У меня в висках пульсировала кровь, а вместе с нею слово «зачем», ноги подкашивались. Когда мы подбежали, Рысев вылез из-под Вани, отпихнув его от себя лицом в траву, из спины торчала рукоятка ножа, по бежевому джемперу расползалось вокруг бордовое пятно крови. Как оказалось, Ваня попал спиной прямо на нож. Он лежал там, не шевелясь. Бывает же, что смерть наступает мгновенно? Вы же видели, какое длинное полотно у этого ножа! Как оно проникло между рёбер так глубоко? Это было удивительно, страшно и не понятно, как же так вышло. Наверное, сила, с которой Певунов толкнул Ванечку, оказалась невероятной, ведь он их обоих смог повалить. «Делайте же что-нибудь!» – сказала я в ужасе. Нет, наверное, закричала. Все были в оцепенении. Но от моего крика Глухов зашевелился. Он повернул Ваню на бок, но признаков жизни уже не было. Я пощупала пульс – тишина. Мне казалось, что я тоже умираю вместе с ним. И мне страшно хотелось умереть вместо него. Он бы остался, а я ушла. Я гладила его волосы и говорила ему без слов «очнись!». Это, увы, было невозможно.

«Тимофей закрыл ему глаза, – описывал Вася Леонов на допросе. – Встал и сказал, обращаясь ко всем: «Слушайте… так не должно было случиться…» Он отчаянно запустил руки в волосы и с силой провёл пальцами вниз, словно хотел с себя кожу содрать. «Я… я самый старший среди вас. Дурак! Я отвечаю за всё, что тут произошло. Вы должны убраться отсюда. Немедленно! Это я его убил, понятно? А вы проваливайте все из деревни! Все!» Когда приехала милиция, они, действительно, никого не трогали, ни к кому не заходили. По-видимому, Тимофей объявил виновным только себя».

– Девчонки подошли ко мне, – продолжала Мила, – и подняли меня под руки, повели домой. В тот миг я не хотела ничего: ни уходить, ни оставаться, ни находиться с ними. Силы мои как-то иссякли. Но мне хватило мужества оттолкнуть от себя всех и замкнуться в своём горе, пока не появились вы. За вас я ухватилась, как за спасительную соломинку. И теперь я не хочу больше оставаться одна.

Когда Мила закончила рассказ, губы её подрагивали, хотя лицо выдавало, как напряжена сила воли, словно струну натянули до предела возможного.

Пока Евгений Фёдорович слушал Милу, он переживал и совсем не чувствовал себя следователем, который ведёт допрос и разбирательство. Он стал другом, которому доверили страшную сокровенную тайну. Когда она произнесла слова: «мне казалось, что я тоже умираю вместе с ним», – и он представил её истекающей кровью и угасающей, сердце сжалось и, напротив, ослабло, в голову его словно вонзилось множество иголочек и в глазах зарябило, как будто его сейчас стошнит. Но он смотрел на её неспешно шевелящиеся губы и думал: «Но вот же она, жива. Потрёпана, замучена, но жива. Спасибо, Господи! Не отнимай то, к чему я едва только прикоснулся! Оставь её мне. Оставь, даже если я не заслужил. Клянусь, я заслужу. Всё для этого сделаю».

Девушка на него почти не смотрела во время рассказа. Она погрузилась глубоко в воспоминания.

Всё-таки умение помолчать – это большая сила.

– Большое тебе человеческое спасибо за этот рассказ! – хрипловато заговорил следователь. – Ты мне очень помогла. У меня даже вопросов не осталось. Прости меня, пожалуйста. Мой порыв, там, в посадке, – это слабость, неуважение к чужому горю, но это самое искреннее в моей жизни за последние сутки. Моя стальная воля очень сильно подкачала.

И тут струна оборвалась – Мила закрыла лицо руками и зарыдала. Евгений поднялся с места, подошёл к девушке и, бережно поддерживая, поставил её на ноги, потом вывел из-за стола и спрятал у себя на груди. В его душе зазвучала надрывная грустная мелодия, но иногда прорывались бесовские радостные нотки. И пусть всё ужасно, и она плачет о другом, но она в его объятьях! Запах её волос – смесь солнца, леса и утончённой свежести – дурманил его. Девушка то затихала, видимо, пытаясь совладать с собой, то начинала плакать с новой силой. Она не отталкивала его, но, напротив, прижималась сильнее, что удивляло и смущало. Она притихла, и он решился заговорить с ней:

– Прости, я не могу сидеть там и делать вид, что меня не касается, когда ты плачешь.

Голос отказывался его слушаться. Он то хрипел, то срывался на шёпот.

– Что я буду делать, когда вы уедете? – спросила, всхлипывая и вздрагивая, Мила и опять заплакала.

Она не поднимала головы, словно боясь взглянуть ему в глаза. Он посадил её снова на стул и вернулся на прежнее место.

– Давай оба соберёмся. Выслушай меня, пожалуйста.

Тут голос его звучал сильнее с каждым словом.

– У меня ещё несколько дел здесь, но я надеюсь сегодня с ними расправиться. Ты собирай вещи, какие нужно взять с собой. Завтра утром я тебя отвезу в Москву к матери. Вы сразу, завтра же, самое позднее – послезавтра, отправляйтесь к гинекологу. Ты уже бывала раньше у гинеколога?

– Да, пару раз.

Палашов почувствовал, что девушке стало намного легче общаться с ним. Она видела: он не упрекает, не осуждает её, не пытается больше воспитывать, но старается изо всех сил помочь.

– У одного и того же?

– Да.

– Вот к нему и иди вместе с мамой. Надеюсь, она тебя поддержит. Я не хочу, чтобы ты шла к судмедэксперту. Пусть тебя осмотрит врач, который уже смотрел и всё про тебя знает. А ты знаешь его. С ним пусть смотрят пара близких ему по работе товарищей. И предупреди их, что справка нужна тебе для предъявления в суде. Пусть подойдут со всей ответственностью к этому делу. Пусть засвидетельствуют, что в предыдущий визит ты была невинна, а девственная плева нарушена на днях. И, ради всего святого, сразу скажи им, что ты, возможно, беременна! Они должны действовать осторожнее. Сделай тест или сдай анализы на беременность. Сейчас, наверное, ещё рано, но не затягивай с этим делом.

– Как же я скажу маме обо всём? – растерянно и смущённо спросила Мила.

– Ну, ты девочка уже большенькая! Вряд ли она тебя отшлёпает, тем более если раньше никогда этим не занималась. Я пробуду рядом ровно до того часа, когда твоя мама сможет занять моё место. Если хочешь, я могу присутствовать во время вашего объяснения. Никто не говорит, что будет легко. Но это и не конец света. Я тебя заклинаю, если окажется, что ты носишь под сердцем малыша, сохрани ему жизнь. Выноси и роди его, пожалуйста. Я помогу тебе его поставить на ноги. Обещаю.

Мила заглянула ему в глаза, а через них – как будто в самую душу, и долго читала там что-то для себя. Глаза его – сталь, но в их выражении столько тепла, что, если бы был лютый мороз, этого взгляда хватило бы не на одну замёрзшую душу, чтобы подарить уверенность и спасти.

Её заплаканные глаза опять утонули в слезах, подбородок задрожал. Девушка отвернулась в сторону и выдавила слабым непослушным голосом:

– Я уже люблю этого ребёнка. Я всё сделаю для его рождения.

И она светло засмеялась сквозь слёзы, обрадованная собственным признанием. Палашов улыбнулся. Как же ему хотелось сейчас прикоснуться к ней, взять на руки, прижать к сердцу. Но, увы, его связывало данное слово!

– Ведь ты не откажешься от моей помощи?

– Нет. Я что, сумасшедшая? Хотя да, похоже, что да. – Мила улыбнулась, и тут же стало понятно чему: – Женечка, милый, славный, да чем же вы мне поможете? Вы живёте здесь, а я – там. Нас разделяют двести километров.

Палашов чуть со стула не упал, услышав от неё такие сближающие, дающие надежду, ласковые слова. Но, оправившись от изумления, ответил:

– Завтра же увидишь, как разрешаются подобные пустяковые задачи. Благо нас разделяют не галактики и не сотни тысяч веков! Может быть, я кажусь тебе неотёсанной деревенщиной?

– Ничего подобного. Это я кажусь глупышкой рядом с вами.

– Глупышкой! Хм! В этом слове что-то есть. Ты просто очень молодая графиня. Если хочешь, ты маленькая глупая графиня! Графинечка!

– Ничего подобного!

– Да, да! Графинечка!

Его подмывало сказать «моя графинечка», но он смог удержаться от проявления собственничества.

– Меня волнует, графинечка, вот что: как мы с тобой будем коротать эту ночь? Я же не могу привезти тебя к матери посреди ночи. Боюсь, я и так утратил в твоих глазах авторитет благоразумия.

– Зато обрёл авторитет пылкого сердца. Господь послал мне вас!

– Мне нравится, как он поступил!

– Как вы работаете в своей профессии?

– Не преувеличивай, я всего лишь следователь, а не мать Тереза[14]. Я не всегда добрый и расточительный.

– А я и не говорила, что вы добрый и расточительный.

Он от души рассмеялся.

– Ты можешь сходить теперь к Марье Антоновне, а я пока запротоколирую твой рассказ. Когда вернёшься, прочтёшь его.

– Ну конечно, протокол…

– А ты как хотела, графинечка? Тебе ещё в суде выступать.

– Не называйте меня так, – надулась Мила.

– И сегодня собери вещи, чтобы завтра быть готовой отправиться в путь с самого утра. У тебя есть с собой паспорт?

– Так точно, товарищ командир. Но когда прикажете подавать на стол?

– Ты голодна?

– Никак нет! А вы?

– Предлагаю поесть, когда ты подпишешь протокол.

Он схватил её за руку и осторожно вывел из дома.

– Уже из собственного дома выгоняют! – крикнула она через дверь.

– Язва! – засмеялся Евгений Фёдорович.


XIII

Когда Палашов выпроводил Милу, он спохватился, что не взял у неё паспорт. Впрочем, в паспорте не так уж много полезной информации о человеке!

«Прописана она, должно быть, с матерью. Восемнадцать лет. Какая же молодая ещё! Совсем девчонка, а как голову вскружила мне, следаку со стажем! Художница! В художественной академии, видно, учится. Анатомию изучает. Уже, наверное, дорисовала меня в воображении. Вроде, девчонка, как девчонка, но почему-то губы мягче и нежнее, чем… чем… лесные фиалки, волосы шелковистее и золотистее, чем струи тёплой, озарённой солнцем воды. Тьфу, пропасть! Какая глупость! Бросаю правоохранительную деятельность и ухожу в поэты!»

Он походил по комнате, покружил в раздумьях, взъерошил пару раз волосы, почесал подбородок. Солнце его щекотало и как будто подтрунивало над ним. Далёкий лай собак, доносимый ветром из соседней деревни, казался ему смехом. Ему мерещилось, будто вся природа за окном улыбается его смятению. Яблони понимающе покачивают кронами и сбрасывают яблоки, говоря: «Ну, съешь наших яблочек наливных, мы тебе подскажем, куда бежать дальше! Мы тебя укроем сегодня на ночлег! Мы никому не расскажем про досаду, раздирающую твоё сердце!» Половицы поскрипывали под ногами: «Ну, хватит уже нас топтать! Пора скрипеть ручкой по бумаге! Давай, давай, пиши дотошное скрупулёзное послание глупому человечеству! Пытайся найти для него объяснение несуразным выходкам отдельных его представителей!»

«Я и сам знаю, пора приниматься за работу, – мысленно отвечал им всем Палашов. – Блин, что у меня за работа?! Кто её, чёрт возьми, придумал! Почему нельзя сразу свернуть Глухову шею, надрать задницы всем остальным и забрать с собой Милку, беременную и заплаканную? Почему надо сидеть и марать эту чёртову бумагу, которая всё стерпит, чужим горем? Копаться, разбираться в грязном белье каждого! Что надо стирать? А что можно ещё так поносить?» Ему хотелось пнуть ни в чём не повинную тумбочку, которая временно стала ему столом, когда он выложил на неё чистые листы бумаги и бросил ручку. «Сколько бумагомарательства по этому делу! Надо опросить ещё семерых щенков! После каждого пиши бумажку! Глухов этот ещё! И это, не считая всяких там родственников, адвокатов, прокуроров, судей, стражей порядка, итти их мать!» Что это он взъерепенился, как Шарик?! В первый раз, что ли? Он отодвинул штору, прижался лбом к стеклу, но оно наперекор ожиданиям оказалось тёплым, прогретым солнцем. Ведь всё теперь понятно и прозрачно по этому делу; запросы, экспертизы, допросы, а там, глядишь, уже и суд.

Палашов не мог понять, с чего он так бесится? В конце концов, надо было срочно брать себя в руки, поэтому он отправился к умывальнику. Он умылся и провёл влажной рукой по волосам. Вытирать лицо он не стал, так оно быстрее охлаждалось. И следователь начал постепенно остывать. Он уселся за обычное дело, которое ещё никогда не давалось ему так трудно. Но вот, наконец, он писал: «Пошла без видимой причины» вместо «Сама не знаю, зачем пошла… Подтолкнула интуиция…»; «Толкали, наносили телесные повреждения» вместо «Швыряли, словно мяч…», «Упал… Привязал…»; «Освободила от верёвок» вместо «Развязывала узлы…»; «Почувствовали взаимное влечение» вместо «Потянуло друг к другу…»; «Оба впервые вступили в интимную близость» вместо «Оба делали это впервые…»; «Незащищённый половой акт» вместо «Не предохранялись…»; «Не реагировал на угрозы и окрики» вместо «Спокойно шёл, не оглядываясь… Кричал: стой!..», «Причиной смерти послужило ранение ножом при падении, последовавшем за сильным толчком». Он старался повторить по возможности её рассказ. В общих чертах ему это удалось.

«И чего бы мы, мужики, без них, без женщин, делали? – вдруг подумалось ему, когда он бросил ручку. – Мы бы не знали себе цену, не воевали бы, не ставили бы целей, не достигали бы их и родиться не смогли бы без них. Мы бы не становились подонками и героями, мы бы не пахали с утра до ночи ради продления рода человеческого, мы бы не были злы, справедливы и любопытны. А они? Красивы, утончённы. Во многих вещах разбираются лучше нас. Чувствуют тоньше нас. Верят крепче нас. Даже в нас они верят сильнее, чем мы сами иногда. Они – движущая сила, потому что берут то, что мы им даём. В конце концов, даже выбирают они нас. Да, женщины – чудо! Кто не любит, не ценит женщин, тот – настоящий дурак! Женщины такие дела прокручивали, что нам, мужчинам, и не снились. Может быть, они и обошлись бы без нас… Но великие дела мы совершаем только вместе – мужчина и женщина. «Мужчина – царь, мужчина – Бог, но всё равно – у женских ног»».

Как ни странно, но Палашов думал сейчас не о Миле, а о Марье Антоновне. «Она потеряла своего единственного мужчину. Она – одинокая несчастная женщина, одна в этой глуши. Как она будет его хоронить, на что? Есть ли у них родственники? Они почти всю жизнь одни, без мужиков, что она, что её мать. Надо всю деревню тряхануть. Неужели же не помогут? Обязательно предложу ей денег и… отпевание в церкви. Можно же сразу в городе его отпеть, а потом уж везти на кладбище. Мне обязательно надо поучаствовать. Постараюсь освободить время. Интересно, этот его Пашка Круглов из Питера приедет? Она могла бы телеграмму ему выслать по тому адресу, по которому Ванька с ним переписывался. Только это надо в отделение связи идти или ехать. Ладно, сам сделаю. Мила и её мать, думаю, обязательно ей помогут и приедут на похороны. Они теперь практически родня. Что она там, прочитала, должно быть, протокол? Пойду к ним схожу. Заодно Милу заберу. Будем с ней бумаги оформлять как положено».

Он нашёл на подоконнике небольшой замок с вставленным в него ключом. Извлёк из чемоданчика деньги (они хранились в специальном кармашке на молнии), отсчитал десять тысяч, положил в кошелёк, а тот – в задний карман джинсов. После он закрыл на замок дом и, глянув на машину, словно дремавшую в тени яблонь, не спеша двинулся к дому Себровых. Пока он шёл, мимо проехала бордовая «Нива» с московскими номерами. Она быстро скрылась из виду внизу деревни. Животные всё также находились на лугу: лошадь дремала стоя в послеобеденном сне, а корова разлеглась на траве и, полуприкрыв глаза, пережёвывала жвачку. Жизнь насекомых была наполнена движением и работой. Все они куда-то летели, ползли, лезли, садились и снова взлетали, что-то тащили, что-то копали, жужжали и даже кусались, заставляя лошадь время от времени вздрагивать, а корову лениво стегать себя хвостом.

Дом Себровых был, как и накануне, открыт: заходи, кто хочешь, бери, что хочешь. Палашов посильнее хлопнул дверью, предупреждая о приходе. Когда он нашёл их в дальней комнате, Марья Антоновна и Мила сидели, обнявшись, на кровати и беззвучно лили слёзы. Он ничего не сказал, а просто встал, опершись о дверную коробку, и молча ждал, стараясь не смотреть на них. Пусть они знают, что он пришёл, настаивает на внимании к себе, но не хочет им мешать.

Через минуту Мила поднялась и, не проронив ни слова, вышла из комнаты. Она слегка задела Евгения плечом, но для него это «слегка» было ожогом. Второй ожог он получил, когда нагнал её и сунул в руку ключ от дома. Это была немая сцена, в которой они мельком переглянулись и разошлись в разные стороны.

Палашов подсел к Марье Антоновне на кровать рядом с тем местом, где сидела девушка. Он посмотрел на женщину, глаза её были опущены в пол. Она продолжала молчать.

– Скажите мне что-нибудь, пожалуйста, – его голос опять прогремел в этом доме, как гром среди ясного неба.

Она посмотрела на него мокрыми карими глазами и спокойно сказала:

– Я прочитала, подписала. Дневник тоже прочла. Словно свиделась с ним, поговорила. Не могу привыкнуть, что его больше нет. Я вам даю его дневник. Лично вам. Не как следователю, а как человеку. Только верните потом. Письма вам дать?

– Спасибо за доверие. Разве что конверт, на случай, если придётся вызвать Круглова.

Он взял её за руку, начал, глядя на руку, тёмную от солнца, сухую от ветра, земли и воды, холодную от долго времяпрепровождения без движения:

– Марья Антоновна, я хочу предложить вам помощь. Я вижу, вам не на кого особо рассчитывать. Давайте я договорюсь в церкви об отпевании. Закажу автобус, который привезёт его сюда. Вы его здесь похороните?

Он посмотрел ей в лицо и увидел удивление и благодарность.

– Да, конечно. Рядом с бабушкой и прабабушкой.

– И ещё… Позвольте дать вам немного денег.

– Подождите… Но у вас же зарплата, наверное, маленькая.

– Прошу вас. Это неважно. У меня нет семьи, которую надо содержать.

– И у меня нет.

Она отвела глаза. Он отпустил её руку, привстал, пальцы выудили кошелёк.

– Здесь немного… – Он достал стопочку тысячных купюр.

– Мне так неловко…

– Мне тоже… Пожалуйста…

– Мне Мила сказала про вас, что вы хороший человек.

Марья Антоновна взяла деньги и отошла к столу.

– Да вы что? Она ведь меня совсем не знает.

Женщина положила деньги, взяла синий блокнот и листы бумаги, лежащие там.

– Необязательно знать. Можно просто почувствовать. Помните, как в поговорке: рыбак рыбака видит издалека? – Она подошла и снова села на кровать, держа в руках блокнот и листы. Затем продолжила: – Мила обещала мне помочь с продуктами и поминками. Она поговорит с мамой и, если понадобится, с папой.

– Да. Стол – это женское дело. Её папа тоже запросто поможет, я думаю, если, конечно, она его попросит.

– Ваня же скопил немного денег. Он, правда, не думал, что копит на последний свой путь.

На глаза ей снова навернулась слеза.

– Можно я вас обниму?

Она покосилась на него, но ничего не сказала. Тогда он встал перед ней на колени и сгрёб её вместе со всем, что у неё было в руках.

– Вы напоминаете мне мою мать, – сказал он тихо, надеясь, что она не расслышит, не поймёт.

Но она всё слышала. Он держал её в объятьях секунд пять, не больше. Потом поднялся, забрал из её рук помятые листы и блокнот.

– Блин, у вас же нет телефона! – Он почесал затылок. – Я приеду сообщить вам, когда состоятся похороны. Есть кому вырыть могилу?

– Я не знаю. Я спрошу.

– Если не найдёте никого, позвоните мне. Мой телефон у вас есть. Дайте клочок бумажки, я вам дам ещё домашний. Если вы меня не застанете ни дома, ни на работе, – а такое запросто может быть, – оставьте мне через кого-нибудь на работе сообщение.

– Евгений… Я хочу у вас спросить: много ему дадут?

– Глухову? Думаю, лет пять. По четырём статьям: побои, незаконное лишение свободы, половое сношение с лицом, не достигшим шестнадцатилетнего возраста, заведомо ложные показания. Если ещё что-нибудь не вскроется, конечно. Вам, наверное, покажется это наказание слишком лёгким…

– Господи, неужели ж он Олесю?.. Не знаю, как и сказать?

– Да. Вам Мила рассказала всё?

Вместо ответа Марья Антоновна тяжело вздохнула.

– Кажется мне, я могла предотвратить все эти безобразия.

Палашов в удивлении изогнул бровь.

– Это каким же образом?

– Опять эта цифра шесть… Шесть лет назад Тимофей предлагал мне сожительство с ним. А я, дурёха, отказала ему. Я ведь до сих пор его боюсь. Если бы я согласилась, зачем бы ему понадобилась Олеся?

– Миленькая моя, а где же гарантии? Как же мужики изменяют? Я с ним ещё лично не встречался, но мне представляется он не таким страшным. Однако, я полагаю, задумай он овладеть Олесей, ваше присутствие его бы не остановило.

В её глазах повис немой вопрос.

– Вы сомневаетесь? Что ж, вы знаете его, в отличие от меня. У вас есть ко мне ещё вопросы?

Марья Антоновна пожала плечами.

– У меня есть ваши телефоны. Я позвоню, если решу ещё что-то узнать. Видимо, ближайшее время мы будем встречаться.

– Разумеется. Я исчезаю. До встречи!

Палашов удалился. Он не без содроганья и душевного трепета возвращался в тот дом, где он уже получил немало сюрпризов. Дорогой он, разумеется, хорошенько накурился. Когда он входил в калитку, ему казалось, что дом раскрывает ему объятья и приветствует его. Он вошёл потихонечку, стараясь не шуметь. Ему всё время хотелось застать Милу врасплох, чтобы узнать о ней ещё что-нибудь неожиданное.

Девушка сидела за столом на терраске и была поглощена чтением того, что он называл протоколом. Она, казалось, вовсе не замечает его присутствия. Он зашёл в комнату и убрал бумаги и дневник в чемоданчик. Затем вернулся на терраску, вымыл руки и занялся подготовкой к обеду. Зажёг голубые цветы пламени, подлизывающие дно кастрюлек, при этом подпалив слегка пальцы. Нашёл нож и хлеб, виртуозно откромсал три ломтя, потом разбил их ещё надвое и уложил в попавшееся под руку блюдце. Он порылся в столе в поисках вилок и быстро обнаружил их, так как в этом хозяйстве царили последовательность и порядок. Затем он устроил в кастрюльке с рисом небольшой переворот, потому что тот грозился подгореть. Из кастрюльки с курицей доносилось приятное шкворчание. В сушилке рядом с умывальником он раздобыл пару тарелок, на вершине этой крохотной стопочки он пристроил вилки. Тут, обернувшись к Миле, он увидел, как она с неподдельным интересом наблюдает за его действиями.

– Извини. Я немного похозяйничал. Ты готова?

Она медленно кивнула.

– Курица с рисом, кажется, тоже. – С этими словами он невозмутимо поднёс к столу блюдце с хлебом и вилки.

– Присядьте, – показала ему Мила глазами на стул, – дальше я сама.

Она поднялась и пахнула на него тонким летним ароматом, пройдя совсем близко. Он проводил её взглядом. Пока она накладывала еду, он занял место за бумагами.

– Неплохо бы всё-таки встретиться с твоим паспортом.

– Ах, да!

Мила бросила кухню и спешно отправилась по лестнице на второй этаж. Палашов замер, не сводя глаз с лестницы и ожидая её возвращения. Ему показалось, что прошла вечность прежде, чем она появилась. Сначала обозначились маленькие красивые ступни в аляпистых домашних тапочках, потом аккуратные щиколотки, то, что могло быть следующим, прятал подол чёрного сарафана (она, оказывается, переодевалась). Худые, но с мягкими линиями, руки белели на фоне сарафана. В правой руке она несла паспорт в коричневой, с золотым оттиском, кожаной обложке. Если туда она поднималась, быстро перебирая ногами ступеньки, то спускалась она, напротив, медленно и величаво, гордо неся голову с чуть приподнятым подбородком. Ему стало не по себе: Палашов ещё не встречал в живой женщине такой величавости и гордости.

Ему удалось собраться с мыслями, как раз когда она спустилась. Он заговорил:

– Никогда ещё не видел такого красивого паспорта.

А про себя подумал: «такой красивой линии спины». Была ли она действительно красива или так рисовало ему воспалённое воображение? «Интересно, эта девчонка понравилась бы маме? Скорее да, чем нет. Да и Люба ей понравилась бы. Люба, Люба…» Он загрустил, думая о Любушке, и отвёл глаза от Милы. А она так просто подошла и спросила, протягивая паспорт:

– О близком человеке грустите?

– Да. Я думаю о женщине. У меня есть женщина, Мила.

– С ней всё в порядке?

Мила была сама непосредственность, и от этого становилось почему-то ещё грустнее.

– Пока да, но это ненадолго. Я с ней расстаюсь.

– А она об этом не знает?

– Нет.

– И вы получите от неё очередной шрам?

– Душевный. Видела бы ты шрамы моей души, их намного больше, чем на теле. Она красивая и очень хорошая. Такая же непосредственная, как ты сейчас. Ну ладно. Сейчас о тебе поговорим.

Он попытался стряхнуть с себя грусть, но малая толика продолжала грызть его душу. Он открыл паспорт. Фотография была, как у большинства людей в паспорте, довольно нелепая.

Мила придвинула стул и села рядом. Она смотрела на его руки.

– Ты мартовский кролик, Кирюшина Мила Олеговна?

– Двенадцатого марта восемьдесят третьего года. Но так нечестно, я тоже хочу посмотреть ваш паспорт.

Палашов тут же встал и принёс паспорт из комнаты. Он протянул его Миле.

– Двадцать третьего июня семьдесят третьего года, – сказал он ей спокойно ещё до того, как она успела открыть паспорт.

– Вы на десять лет меня старше… Довольно удачная фотография!

– Себрова Мила Олеговна.

– Что это вы? – удивилась девушка.

– Если бы Ваня не умер, ты бы вышла за него замуж, ведь так?

– Я не знаю…

– Он же порядочный парень, он бы предложил.

– А вы предлагали кому-нибудь?

– Нет.

– Значит, вы непорядочный парень?

– Нет, непорядочный. Я же работаю в правоохранительных органах. Там порядочные ребята без шрамов на душе и теле не работают.

– Что в правоохранительных органах нет женатых мужчин? Зато вы смелый.

– Никакой я не смелый. Я просто везучий на всякую хрень. И вообще речь не обо мне.

– Тогда чего вы ко мне лезете с поцелуями, если я о вас разговаривать не должна?

– Прости. Минутная слабость. Я уже давно не лезу.

– Да. Как раз с этого утра больше ни разу не приставали.

– А что, надо?

– Нет.

– Вот и не напрашивайся!

Мила встала и отошла от него подальше, повернувшись спиной.

– Расскажи мне лучше, где и на кого ты учишься. Это для протокола, а не для меня лично.

Она обернулась.

– Для вас лично я бы слова больше не сказала.

– Да? А я надеялся ещё много слов от тебя услышать. Мне с тобой завтра часа четыре в одной машине сидеть.

– Можете и не сидеть. Вас никто не заставляет.

– Так. Ну, всё. Хватит! А то я за себя не ручаюсь.

– Что, бить будете?

– Да. Ремнём по заднице. И кто знает, куда это меня заведёт.

Он подошёл к ней вплотную. Она вздёрнула подбородок и вызывающе уставилась ему в глаза. Он смотрел на неё и думал: «Вот сейчас бы я тебя, язва, расцеловал. Да ты, похоже, только этого и ждёшь. Но нет, не дождёшься! Сначала: поцелуй меня, – а потом: но ты ведь обещал не трогать! Не на того напала!»

Он отошёл от неё к плите, возле неё стояли тарелки с остывающей едой. Евгений Фёдорович подхватил их и перенёс на стол, а бумаги положил на свободный стул. Подошёл к Миле и со словами: «Ни слова больше, а то аппетит и так испорчен», – нежно в поясницу подтолкнул её к столу. Она повиновалась, но ела так, словно уговаривала себя перед каждым кусочком проглотить его. К нему аппетит вернулся, стоило только приняться за еду.

– Мила, ты хорошо готовишь. Вкусно, – жуя, сказал Палашов.

– Мы ведь живём с мамой вдвоём. Рассчитывать больше не на кого. Или я готовлю, или она. Я её подменяю иногда.

– А с папой ты часто видишься?

– Можем видеться несколько дней подряд, а можем не встречаться месяца два. Но я звоню ему в любое время дня и ночи. Мама с ним чаще видится, чем я. Они любовники, с самого начала, сразу после развода. Смешно только, что они зачем-то это скрывают от меня. Но, конечно, я всё знаю. Правда, им ничего не говорю, поэтому они, наверное, думают, что им удаётся держать меня в неведении.

– Забавно – развестись, чтобы оставаться любовниками. – Палашов улыбался.

– Они друг друга очень любят. Но, когда были женаты, ссорились почти каждый день. Мама очень ревновала папу к работе и ко всему без разбора. Как только они развелись, эти безобразные ссоры почему-то прекратились. Знаете, как будто чувства остались, а права на глупости отобрали.

– Ну вот. А ты говоришь – жениться. Прекрасный пример, что не стоит этого делать. Если бы я женился на всех, с кем встречался или жил… Я скорее бы женился на Кирилле Бургасове – это мой коллега – или на работе, или на кодексе. Это более постоянные мои партнёры.

– Не думала, что вы такой ветреный с женщинами.

– Только не думай, что я бабник. Прежде, чем встречаться с новой пассией, я всегда расстаюсь с предыдущей. Зачем морочить друг друга? Или делать вид, что между нами есть что-то, чего на самом деле нет? Западать на моё тело или его возможности – это обычное дело для женщин. Почему бы этим не воспользоваться? Только вот, признаюсь откровенно, мои женщины имели меня гораздо чаще, чем я их. Знаешь, кто лишил меня невинности? Моя собственная преподавательница в высшей школе. Она попросила меня задержаться после лекции, заперла аудиторию изнутри и уселась мне на колени. Благо она была тогда молода и привлекательна. И так она мною пользовалась года два. В конце концов, мне это надоело, и я с ней порвал. Это было непросто – она была всё время поблизости. Разумеется, ни о какой любви между нами не могло идти и речи. Я тебе всё это рассказываю для того, чтобы мы были на равных, я ведь знаю твои обстоятельства. У тебя, кстати, был когда-нибудь парень?

– Да. Один студент-старшекурсник приударял за мной. Но он был не мужчина, а художник. Так что у него ничего со мной не вышло.

– А ты, значит, хотела мужчину?

– Какая же из женщин не хочет мужчину? Если только та, что хочет женщину?

– Что же тогда с Ваней?

– Его я вообще боялась хотеть, ведь он был мальчиком. До последнего вздоха был мальчиком. И хотя я его любила, он всегда был для меня наполовину ребёнком. Замечательным, жутко привлекательным, но ребёнком. Если бы не этот случай, сколько бы пришлось ждать, пока он станет мужчиной? Эта внезапно возникшая между нами страсть причинила мне одну только боль и оставила кучу вопросов. Этот случай перевернул всю мою жизнь с ног на голову. Посмотрите на меня, я сама ещё совсем девчонка. Зачем мне всё это?

Мила платила Палашову откровенностью за откровенность. Он уже давно не жевал и даже почти не дышал.

– Теперь мне достанется память и забота на всю жизнь от этой искры, вспыхнувшей в темноте. Если бы Ваня был жив, можно было бы сделать аборт и притвориться, что ничего не было.

На лбу Милы пролегла морщина, глаза были не зелёные, а какие-то болотные и наполненные отчаянием.

– И то, что творится со мной теперь, после его смерти, для меня также невыносимо, как то, что было до этого. Мало мне Ваньки, теперь ещё вы мне свалились, как снег на голову. Добиваете меня. Я не знаю, что делать с вашим спасительным присутствием, и особенно… что делать без него.

Палашову стоило неимоверных усилий, чтобы пригвоздить себя к стулу, чтобы не ринуться к ней и не натворить каких-нибудь новых чудес. Он весь внутренне сжался и смог только сказать, серьёзно уставившись ей в глаза:

– Никаких абортов. Сама мысль об этом мне противна.

– Я вас ненавижу, – выдавила она, – зачем вы здесь появились?

– Ты сама знаешь.

Он встал и вышел. Он не знал, как ещё разрядить эту обстановку, чтобы не нарушить обещания защитить её от него. Связанный по рукам и ногам, распираемый изнутри и раздавленный снаружи, он хотел сейчас побежать на пруд и кинуться в воду вниз головой. Он бы показал ей сейчас, как она его ненавидит. Да она жить не может без его слова, взгляда и без того, чтобы не топтать его человеческое достоинство за это. Она ненавидит его за то, что жить не может без него. «Чёрт! А ведь ещё два дня назад она прекрасно обходилась без меня! И могла бы обходиться до сих пор. Голова кругом идёт». Он дрожащими руками достал сигарету и закурил. Как же она там сейчас приходит в себя? Она ведь не курит. А ведь и вправду, как всё хорошо начиналось! Он вспомнил, каким чудищем она выбралась с пустым ведром из-за сарая. Господи, почему она им и не осталась? Потому что на самом деле она прекрасна? Да. Им надо держаться подальше друг от друга. Как можно дальше!


XIV

Когда Палашов вошёл, всё оставалось на местах, не было только девушки. Он убрал со стола тарелки, крошки и вернул со стула бумаги. Взял чистый лист и начал оформлять её личные данные. Тут появилась она, сошедшая со второго этажа, как ангел с небес. Заплаканное лицо – вот как она разряжается!

– Простите меня, Евгений. Я совсем собой не владею.

Голос уставший, замученный. Она близко подошла к нему сзади, чтобы прочитать через плечо, что он там пишет замысловатым почерком.

– А, вы дошли до учебного заведения. Что ж. Никакого секрета тут нет. Пишите: Московский государственный художественно-промышленный университет имени С. Г. Строганова, специальность – монументально-декоративное искусство, художник, живопись, перешла на третий курс.

– Круто! – сказал он, дописывая. – Прописана ты с мамой?

– Да. Седьмой этаж. Подъезд у нас всего один.

– Девушка с седьмого неба!

– Мартовский кролик с седьмого неба!

– Одарённый мартовский кролик с седьмого неба! Ты сама поступила?

– Занималась с детства. Поэтому смогла сама. И учусь на бюджетном.

– Стипендию получаешь?

– Да.

– Участвуешь в выставках и просмотрах?

– Да.

– Короче, одарённая графинечка! Слушай, графинечка, мы с тобой сами друг друга доводим. Надо нам как-то полегче.

– Поэтому молчите. Не начинайте снова.

– А хочется-то как начинать снова и снова. – Он встал, она отпрянула в сторону. – Да не бойся ты, садись на моё место.

Он потянул её за предплечье, а сам шагнул за стул. Она покорно села и дотронулась до того места на руке, к которому он прикоснулся, потом обернулась на него. Он не стал смотреть ей в глаза, а начал ходить диким зверем в вольере вперёд-назад.

– Ты ведь прочла всё, что я тут настрочил? – В конце вопроса он немного приостановился и посмотрел на неё. – Тебя всё устраивает? Ты ведь мне так рассказывала? Я всё правильно понял?

– В общем, да. Только – другими словами. Не такими…

– Не такими казёнными, хочешь ты сказать?

– Да.

– Так протокол же, а не роман.

– Ясно.

– Раз всё ясно, расставь свои автографы внизу каждой страницы.

Он подошёл, пошуршал бумагой в длинных пальцах, проверяя порядок написанного. Подал ей ручку, глядя, как она берёт её в девичью худенькую руку, запоминая и мысленно целуя каждый палец.

– Давай. Начинай. Каждый лист от начала до конца.

Голос его зазвучал грубовато, походка развязанная. Таким способом он пытался снова стать следователем. Ему хотелось ругаться непристойными словами, плеваться, оказаться в тюрьме, в казарме, рядом с мужиками, рядом с каким-нибудь матёрым преступником, которому хочется треснуть по зубам, а не рядом с благородной девицей, с которой надо играть первосортного кавалера. Сейчас, когда она аккуратно, методично и элегантно украшала каждый лист вензелями на простую и даже смешную фамилию Кирюшина, ему хотелось её унизить, представить падшей девкой и обращаться с ней грубо, как ему вздумается, причинить ей боль. Отчего всё это, ведь он никогда не был груб даже с продажными девками? Наоборот, он был с ними подчёркнуто вежлив и тактичен, стараясь внушить им свою манеру, облагородить их. Неужели ему до того необходимо владеть и повелевать ею, что он готов сделать из ангела падшую женщину? Безумие какое-то! Может быть, ему просто хотелось вернуть жизни привычный баланс: слишком хорошее надо замарать, слишком плохое – возвысить, чтобы получилось нечто среднее, что и походит больше всего на жизнь? С другими людьми он так часто старался привнести в мир доброе и возвышенное, что, столкнувшись с совершенством в его понимании, у него возникла потребность это совершенство опустить. Мила никак не вписывалась в его жизнь, путала его, пугала его чувствами, которые в нём пробуждала: то похоть, то желание преклоняться перед ней. Он – следователь среднего звена, которому некогда ухаживать, некогда романтизировать свою жизнь, ведь он постоянно разгребает и хлебает грязь человечества. Она – родник, живой источник, в котором просто намутила какая-то сволочь. Хлебнув чистой воды вместо привычной грязи, он, видимо, ошалел, во всём его существе произошёл сбой. Он не знал, как ему реагировать на всё то безобразие, которое творилось у него в душе, которое рождалось в нём в присутствии чудесной девчонки под простоватой фамилией Кирюшина.

Когда она закончила, он буквально из-под рук вырвал у неё листы и быстро ушагал в комнату, шумно захлопнув дверь. Откуда ей было знать, что следователь Палашов спасается от неё бегством, демонстрируя такое странное непрофессиональное поведение?

Она не видела, как он там бесился от самого себя, даже покушался на документы, которые отняли кучу времени. Его остановил тихий стук в дверь. Он представил, как она входит, обхватывает его воспалённую голову прохладными ладонями и, садясь на кровать, кладёт себе на колени лицом в живот и гладит её, а он блаженно успокаивается. Вместо этого из-за двери донеслось:

– Женя, я наверху, собираю вещи.

– Я слышал, – единственное, что он нашёлся сейчас ответить.

Он уселся за тумбочку, рассмотрел внимательно протокол, подписал сам каждый лист и в конце указал полное звание, должность и имя. Затем он убрал бумаги, приготовил чистые листы с ручкой, вложил их в папку, засунул удостоверение в задний карман и вышел с ними из комнаты. На столе стоял зелёный бокал со свежезаваренным чаем. Палашов осушил его залпом, оставив на дне причудливую картину из чайных водорослей. Папку он временно бросил на краю стола, а сам отправился наверх к Миле предупредить, что он уходит к Глуховым и вернётся уже ближе к ночи.

Мужчина взбежал по лестнице на второй этаж ровно так, как он хотел бы сделать в первый раз, но не сделал из-за того, что не знал ещё тогда Милы. Он, без всякого стука открывая дверь, уже с порога, не оценивая происходящего в комнате, говорил вместо приветствия:

– Прости меня, пожалуйста. Я вёл себя только что, как последняя свинья.

Мила поспешно скручивала полотно картины, чтобы запрятать его в тубус, но не успела закончить до того, как он бросил на картину цепкий взгляд. Он увидел на полотне изображение руки в часах, показавшихся ему знакомыми. Он машинально бросил взгляд на свои часы, которые показывали пять часов вечера. Да ведь это его часы изображены на картине!

– Стой, стой, стой! – он схватил девушку за запястье, чтобы остановить её.

– Больно! – жалобно взвизгнула она и опустила свёрток на стол. – Не рука, а пассатижи какие-то!

– О! Прости!

Он ослабил хватку и, едва держа руку, поднёс больное место ко рту. Он задумчиво прижался губами к запястью, глядя в её глаза, ставшие от обиды и боли почти круглыми. «Ну, вот ты и сделал грязное дело! – мелькнуло у него в голове. – Причинил ей боль! Не этого ли тебе так хотелось? Доволен? Нет? Опять не доволен? Какого чёрта тебе ещё надо?»

– Мила, я чувствую себя последней скотиной! – сказал он, медленно и нехотя отпуская её руку. – Врежь мне хорошенько! Растопчи меня и вытри об меня ноги! Плюнь мне в морду и навсегда забудь!

– Господи! – воскликнула она, отворачиваясь от него в омерзении. – Когда же закончится этот дурной сон? Зачем говорить весь этот бред?

– Этот бред творится у меня в голове!

– Чем я могу помочь? – спросила она срывающимся на плач голосом и открываясь ему навстречу всем существом.

«Вырви моё сердце или позволь любить тебя!» – это был крик из глубины души, застрявший в глотке и немо повисший во взгляде. Она в замешательстве смотрела на него, и было непонятно, что она прочла в его глазах.

Он опустил взгляд на полотно и, нахмурив брови и приоткрыв рот, принялся его разглядывать. С холста смотрело серыми глазами в оправе тёмных пушистых ресниц мужественное лицо с волевым подбородком, разделённым небольшой ямочкой. Почти чёрные брови усиливали пронзительность взгляда своей шириной и густотой; одна больше изломлена, чем вторая; между ними залегла едва различимая морщина, похожая на зеркальное отражение буквы «z». Вокруг строгих, слегка приоткрытых губ (нижняя, правда, была не столь строга, как заострённая уголками верхняя) пролегла синеватая от щетины кожа, проваливающаяся в уголках рта малюсенькими ямочками. Греческую правильность носа слегка нарушала маленькая горбинка. От глаз к вискам разбегались чуть обозначенные лучики морщинок – дань его любви к шуткам. Немного вытянутое смуглое загорелое лицо делало лоб высоким и не слишком широким, чуть надрезанным поперечными морщинами. Кудрявые тёмные волосы, как будто разбитые на пряди редкой расческой с крупными зубцами, отбросили один завиток на лоб, спрятали самый кончик доступного взгляду уха с закруглённой, помятой лёгкой складкой мочкой (портрет был написан с поворотом головы в три четверти). Бороздки на слегка ввалившихся щеках – следы ямочек, появляющихся во время улыбки. Шея крепкая и жилистая, довольно-таки длинная, посадка головы благородная, породистая. Широкие плечи, округло сужающийся к талии торс, выдающий сильные трапециевидные мышцы спины, бугристые рельефы тела угадываются под голубой рубашкой. Мужчина этот явно уделял внимание физической подготовке. Руки покоились на листе бумаги, испещрённом замысловатым почерком. В правой руке – ручка, на левой – часы. Пальцы длинные, узловатые, ногти в форме срубленного на кончике овала. Выражение лица суровое, требовательное, сосредоточенное, но с едва уловимой иронией в глазах и уголках рта.

– Вот, значит, что за шедевр ты от меня прятала! Что ж, сходство поразительное, почти фотографическое. Когда ты только успела меня разглядеть? Следователь за работой. Такого в твоей коллекции как раз и не хватает. Я, правда, спалил бы его на твоих любимых свечках. Напиши меня, если хочешь, так, чтобы никто не догадался, что это – я. Кроме, пожалуй, тех, кто меня знает. Аллегорически как-нибудь…

– Можно и аллегорически. Только я не дам вам жечь портрет. Не зря, значит, я его от вас прятала. И никогда я его вам не подарю. Здесь ведь ничего личного, только работа. Что, разве не имеет права начинающая художница изобразить сурового следователя, с которым столкнула её судьба? Что в этом особенного? Ничего личного, но он мне дорог.

– Следователь или портрет?

– Портрет, конечно.

– А я бы дорожил на твоём месте живым человеком. Да, – он пригляделся к портрету ещё раз, – ничего личного. Ты его начала, как раз когда я только приехал и пошёл искать, кто от меня ещё не спрятался. Тогда ещё не было ничего личного. Как знаешь! Оставляй! Я, собственно, шёл сказать, что ухожу к Глуховым и вернусь, наверное, поздно вечером. До встречи!

Он не признался Миле, но в этом портрете он увидел себя по-новому. И хотя он был сбит с толку, ему льстило её внимание.


XV

Дом Глуховых был настоящей деревенской избой из сруба с прихожей и горницей, с русской печью и лежанкой, с маленькими окнами и т-образными рамами в них. На деревянном крашеном полу лежали разноцветные половички, кровати щеголяли подзорами и вязаными покрывалами, шторки на окошках связаны крючком. В прихожей стояли стол под скатертью и две лавки, рукомойник с раковиной в тумбочке, газовая плита с баллонами через стенку в сенях, маленький кухонный гарнитур, сервант старинного образца, под потолком киот с иконами, рушником и бумажными цветами. Был ещё здоровый старый сундук. Всё чисто, прилежно, исправно. Судя по всему, в этом доме почитали чистоту, русскую народную традицию и Господа Бога. По крайней мере, такое впечатление получил Палашов, когда прошёл через весь дом, да так и не встретил хозяев. Он невольно проникся уважением.

Дом не заперт, значит, чета Глуховых где-то поблизости. Он отправился через сени во двор и оказался перед сараем, где разворачивались события трагической ночи. Постройка была неновой, некрашеной, но в полном порядке: не перекошена, никаких отрывающихся досок, лишних гвоздей, шифер на месте. Чувствовалась рука хозяина. Открытую дверь подпёрли колышком.

Не раздумывая, Палашов вошёл внутрь. Резко пахнуло животными. Привыкнув к темноте, он вспомнил, что сюда проведено электричество. Тут же, слева на стене, нашёлся выключатель, хороший, новый, современный – ещё один бал в пользу хозяина. Когда включил свет, сразу заметил след от воткнутого в стену ножа, довольно глубокий. Сарай был поделён на две части: слева большой сеновал (на нём явно и кувыркались, и сено из него для коровы вытаскивали), справа, в дальнем углу, огороженное столбами и слегами стойло для коровы, а в ближнем углу небольшой пустующий загон для овец. Между стойлом и загоном раньше теснился ещё закуток, скорее всего для поросят. Теперь там – свободное место, до бёдер по высоте забросанное подстилкой из сена. Корова приметно оттуда иногда сенцо подворовывала. Этой подстилкой, очевидно, и воспользовались Леонов и Белова. Из-за клочков сена, обронённых то тут, то там, не сразу обращал на себя внимание земляной пол. Немного левее этого места был вход в стойло. С двух сторон столбы со следователя высотой, на уровне талии и чуть ниже, параллельно на каждом столбе торчат здоровенные скобы, в которые загоняют широкие доски, чтобы корова не отправилась в самоволку. Доски эти стояли тут же, прислонённые к загородке. По левую руку от входа стояло ведро с разрезанными замоченными водой яблоками – вечернее угощение для местной постоялицы.

Под столбом был небольшой клочок сена, но явно лежавший здесь не специально: его просто обронили, когда переносили на вилах. На него, по всей вероятности, и упали Ваня с Милой, когда столкнулись лбами и почувствовали влечение. Палашов присел на корточки перед этим клочком, присмотрелся к нему внимательно, но, ничего особенного не увидев, взял маленький пучок в руку, поднёс к лицу и понюхал. Постороннего запаха было уже не разобрать.

Вопреки ожиданиям, глядя на это жалкое место, он ничего и не чувствовал больше, кроме жалости. Он предполагал, что воображение его разыграется, и он будет мучаться ревностью и злостью, но… нет. Только жалость и больше ничего. Скорее всего он не почувствовал бы и этого, если бы не знал, что девушке было мучительно больно, а парню неловко и стыдно. «Надеюсь, хоть целоваться им было приятно», – утешился Палашов. Он бросил сено назад и поднялся, продолжая осмотр.

Взгляд упёрся в сеновал, достаточно высокий, но ближе к краю довольно резко сходящий на нет. Там, возле стенки, затаился Ванька, когда сено впервые содрогалось под Тимофеем и Олесей. Палашов не понимал Себрова. Каково это и зачем – ходить за девчонкой, следить за ней, но не подходить и не разговаривать? «Она, наверное, понятия не имеет, что нравилась ему. Застенчивый он был, что ли? А, может, у него мания была такая – преследовать её? Дневник поможет разобраться или окончательно запутаться. Лежать тихонько в сене рядом, когда на твоих глазах творится такое с девушкой, которую ты якобы любишь?! Да даже если бы он просто вылез из сена и сказал им что-нибудь, а потом просто ушёл, он бы в любом случае расстроил планы Глухова. Неужели же он боялся по морде схлопотать? Что же он, трус, получается? Нет, не может быть. Он же собирался в мореходку. Наверное, он что-нибудь понял про Олесю в тот миг. Или про себя. Например, что розовый туман в голове не имеет никакого отношения к реальной девушке».

Он почесал затылок и посмотрел в дальний угол сеновала. Вот здесь, по всей вероятности, были Певунов с Женькой Ивановой. «Он жестокий, этот Денис? Со слов ребят я понял, что он больше всех Ваньку лупил. За то, что тот белая ворона? Ну, с этим красавцем мы ещё побеседуем». В серединке развлекались Лёшка Рысев и Дашка Журавлёва. «Что она в нём нашла? Из-за того она с ним, что он байки всякие там травит? Весёленькая парочка!» Возле двери тоже возвышалась куча сена, как между стойлом и загоном для овец, – ложе, на котором в очередной раз отдалась Олеся Тимофею, при всех, пусть и в темноте.

«Милка – на этой жиденькой подстилке с беззащитно торчащими в темноте коленями в окружении весельчаков и драчунов по углам. Просто не укладывается в голове! Словно шлюха… Не понимаю! Настоящее умственное затмение должно было с ней случиться! Какие они, эти колени? Я не видел ещё. Увижу ли? Неужели со мной теперь такое затмение? Хочется плюнуть на всё и обладать ею. Я бы должен её презирать (как она и предполагала, кстати), ан-нет, всё бы отдал, чтобы на месте Ваньки оказаться. Сам настоящий скот. Если бы жил в Спиридоновке, был бы первым почитателем Глухова! А, может, и его бы переплюнул в скотстве, и был бы он моим поклонником! Что ты со мной сделала, Мила? Если ты и ангел, то падший. Хотя, чем ты хуже других женщин, которых мне довелось коснуться? Все они поддались когда-то соблазну, не знаю с кем и как. Похоже, я ещё и ханжой становлюсь. Раньше меня это как-то не очень заботило. Я ведь сам осквернял тебя сегодня поцелуями, и если бы ты меня не остановила… Но почему же «осквернял», если чувства такие сильные, такие искренние? Не «осквернял», а «освещал». А если невинный мальчишка целовал её также искренне, с таким же сильным чувством, пусть среди смрада, но искренне и по-настоящему, он не просто её освещал, но возносил. Возносил через боль, через стыд, через страх. И итог этому – дитя. Не справить нужду и получить удовольствие, а поддаться искренним чувствам и через боль и стыд получить дитя – не это ли истинно христианское отношение к таинству рождения человека. Они сделали это не для себя, но для Бога и человечества. И для меня, потому что я собираюсь заняться этим ребёнком. Мила, прости меня! Это я достоин презрения! Всё из низкого чувства зависти, что Ванька сделал это, а не я! Я хотел бы быть на его месте! И всё равно, где, когда и в чьём окружении. Не имеет значения!»

Евгений Фёдорович, проникшись стойким чувством уважения к Миле, вернулся в реальность и понял, что уже довольно долго и удобно сидит на том месте, где совершалась совсем другая история, то есть он сидел на подстилке Глухова и Елоховой, прислонившись к стене сарая. Папка с ещё пустующей бумагой покоилась на сене рядом с ним. Он быстро поднялся и взял её в руки. Хватит размышлять, пора действовать! Пора узнать позицию родителей убийцы!

Выходя из сарая, Палашов чуть было не столкнулся с женщиной, идущей навстречу. Она схватилась рукой за довольно пышную грудь и, выдохнув, сказала:

– Ой, как вы меня напугали!

Предваряя все вопросы, он представился:

– Палашов Евгений Фёдорович, веду дело вашего сына. – Он вытащил красную корочку и открыл для ознакомления. – Осматривал место преступления.

– Так ведь это не здесь. Это там случилось, за огородом.

Она показала на сарай, подразумевая «далеко за сараем». Затем она заглянула в удостоверение, посмотрела на живого человека перед ней и продолжила:

– Ваши уже осматривали здесь всё.

– Да. Я в курсе. Но они ещё не знали многого из того, что известно мне.

– Послушайте, а вы не тот хмырь, который ошивается по деревне? Это не мои слова. Это Дуся так сказала, соседка Себровых.

– Вероятно, я тот хмырь. Что ещё Дуся сказала?

– Она сказала: высоченный, вихрастый, в джинсах, ходит по домам, в двери стучит.

– Похоже, это я. С ней вполне можно было бы поработать. Где ваш муж? Я должен поговорить с вами обоими, но сначала я побываю там.

И он показал туда же, куда до этого показывала она. Она. Женщина удивительно приятной наружности, аппетитная, с чёрными, как смоль волосами, притом без седины. Архаичные, прожигающие, как угли, чёрные глаза. Возраст выдавали морщины на лице и шее, потрескавшаяся кожа рук и полнота. Волосы были забраны во внушительный пучок на затылке. Судя по всему, они отличались изрядной густотой. Одета она была в фиолетовое ситцевое платье, на голове – тонкий полупрозрачный чёрный платок, такой маленький, что пучок оставался почти неприкрытым. «Какие женщины красивые в Спиридоновке! – подумал Палашов. – Глаз не отвести!»

– Простите мне мой вопрос: это у вас свои волосы, не крашеные, нет?

Она слегка улыбнулась, оттого стала ещё приятнее.

– Да, Евгений Фёдорович, свои. У меня нет необходимости красить волосы.

Ему двадцать восемь, а у него вся голова пестрела от седых волосков, о чём ему каждый день напоминало зеркало. А у неё… ну, сколько ей, пятьдесят пять – пятьдесят шесть? …и в помине их нет. Мужчина чувствовал себя немного рассеянным.

– Удивительно!

– Да. Пойдёмте, я вас отведу. Заодно и хозяина моего увидите. Он мёд качает из улья. У нас пять ульев.

Палашов отправился за женщиной, точнее – рядом с ней, топча траву там, где дорожка была слишком узка для двоих. Они обогнули сарай справа и отправились через овощник, потом – через калитку в сад. Шли и разговаривали.

– Я смотрю, у вас тут целое хозяйство.

– Это что? Вот раньше у нас было хозяйство! Мы и овец водили, и поросят, и телят немного. Теперь остались корова, куры да пчёлы. Пара кошек есть – замучились котят топить. Куда их столько? А кошки страдают, ищут деток. Ну да кошки – это дармоедки. Пёс был…

– Да, я видел собачью будку сзади дома.

– Он издох недавно. А то разве Ванька прокрался бы к нам в сарай незаметно?

– Когда он сдох?

– По весне. Старый был. Отпустили гулять, а он в полую воду попал и заболел. Ну, Захар его и пристрелил. Трезором звали. Как мы теперь без Тимы будем? Старыми становимся. Развалится наше хозяйство совсем. На нём ведь держалось. Отец его сызмальства к труду приучал. Отец, он, конечно, молодец, но знаете, сколько надо на зиму заготовить и дров, и сена? В том сарае, откуда вы вышли, не всё ещё. У нас через дорогу, напротив дома, сарай. Там и курятник, и дрова, и ещё сеновал. Да вон он, хозяин-то.

Среди стройных рядов яблонь неподалёку друг от друга стояли тоже в ряд ящики на ножках. Это были ульи. Рядом с одним из них возился крепкий мужик в специальной экипировке: в светлом костюме из плотного полотна и шляпе с сеточкой, полностью укрывающей голову, – и шумно сновали пчёлы. Хозяйка с гостем прошли мимо неподалёку, но он был занят и не обращал на них внимания.

– Клавдия…

– Семёновна по батюшке.

– Вы меня простите, Клавдия Семёновна, я понимаю, что у вас горе. Но ваш сын отсидит срок и выйдет, а сын Марьи Антоновны уже никогда не вернётся.

Она низко опустила голову и потупилась. Женщина зажала руки в замок и, трясся ими, сказала:

– Я понимаю это. Мы уже были у Марьи. Мы ей поможем, чем сможем. На похоронах поможем, и в дальнейшем поддержим. Она на нас не в обиде, ведь ни мы, ни она не виноваты, что что-то там произошло между нашими сыновьями. Кто их знает, чего они не поделили? Ведь нам хуже некуда. Ваня погиб, да. Но мы-то живы. И нам с этим жить. Не так тяжело умереть или убить неосторожно человека, как жить, зная, что стал виновником смерти. Или жить, зная, что твой ребёнок – этот виновник.

– Вы рассуждаете, как специалист в таких делах. А я вот не знаю этого. Я никого не убивал, и детей у меня нет. Я думаю, со временем вы привыкнете жить с этим, ведь мы, люди, ко всему привыкаем. А вот убитого уже не вернуть. Пусть он умер без боли и страха… Не так страшен чёрт, как его малюют! Но он умер, и это – конец. Как будто он уехал и уже больше никогда не вернётся. Есть кое-какие обстоятельства, которых вы не знаете. И об этом давайте поговорим у вас дома и с вашим мужем. А пока, позвольте, я осмотрюсь здесь. Я к вам подойду через пять-десять минут.

Они уже минуты две стояли рядом с местом убийства. И когда следователь закончил речь, Клавдия Семёновна развернулась и пошла к мужу. Палашов видел перед собой место, где два дня назад топталась не одна пара ног. Трава, правда, потихонечку уже поднималась. Это место находилось за огородом, и здесь рос бурьян, Тимофей с отцом здесь уже не косили. До леса оставалось метров десять. Если бы Ваня хотел, он легко скрылся бы в лесу, и не было бы здесь сейчас следователя, не мучался бы он от неведомых чувств к Миле, а сидел бы он где-нибудь в следственном кабинете СИЗО и допрашивал какого-нибудь карманника, пойманного с поличным, или мужика, который помог нечаянно соседу отправится на небеса, толкнув его на лестнице в подъезде.

Вот места, где стояли ребята, ещё заметны – бежали врассыпную, каждый протоптал собственную дорожку. Рядом большая вмятина – здесь упали Рысев и Ваня. С тех пор не пролилось ни одного дождя, поэтому следы высохшей крови на сухих поваленных былках травы ещё можно было отыскать. Но крови пролилось немного, так как нож остался в спине убитого. Рядом вытоптано ногами Милы и Тимофея, которые крутились, пытаясь что-то предпринять. Вот здесь сидел Тимофей, дожидаясь оперативно-следственную группу. Ребята уходили также невпопад, как бежали к месту преступления. Груз содеянного давил на каждого – в этом следователь не сомневался. Он решил повторить путь Вани и Глухова, которым они предпочитали незаметно проникать один к дому другого, и отправился в сторону леса. Дойдя до лесной дороги, а тропинка привела его именно к ней, следователь пошёл в сторону участка Себровых. Тенистая сырая дорога с вьющимися вокруг комарами вывела на колодец. Оттуда шла другая дорога на подъём. Идя по ней с полминуты, он вышел в сад к Себровым. Он узнал это место, потому что только вчера бродил тут, рассматривая местность.

Быстрым шагом Палашов отправился обратной дорогой. Этот путь занимал минут пять, если поторопиться. И вот он снова – в саду Глуховых, миновал картофельное поле, откуда уже вовсю подкапывали молодую картошку. Старый Глухов всё ещё копошился возле улья. Он заметил мужчину и прокричал ему:

– Вы идите в дом, к Клаве! А я скоро подойду! Заканчиваю!

Палашов кивнул и прошёл дальше. Клавдия Семёновна ждала его возле сарая.

– Пойдёмте, пойдёмте! – громко позвала она за собой, устремляясь в дом. – Молочка хотите?

«Необыкновенная женщина!» – подумал про себя мужчина, а вслух сказал:

– Не откажусь от стаканчика.

– Садитесь за стол!

Палашов положил на стол папку, а сам подошёл к рукомойнику и вымыл руки. Полотенце рядом с рукомойником было чистым и свежим и приятно пахло. «Ну, она чистюля!» Он прошёл за стол, сел спиной к окну, лицом к двери и хозяйке. Она как раз поднесла ему стакан молока, который наполнила, пока он мыл руки.

– Не спешите, молоко утреннее, из холодильника.

– Да. Спасибо!

Мужчина обхватил стакан двумя руками и, держась за него, согревая молоко и охлаждая ладони, спросил:

– А что это за история с отъездом в город? Мне Марья Антоновна рассказывала, будто Тимофей женился и жил в городе.

Клавдия Семёновна села напротив.

– Да, было дело. Тима не любит это вспоминать. Ему было двадцать четыре. Он поехал с соседом, с Игорем Елоховым, в город на базар, кажется, купить себе что-то из одежды. Там, на базаре, встретил женщину, Светку Пухову. Она слово за слово, слово за слово… Ну, и охмурила парня. Ей было двадцать семь. Она тогда уже побывала замужем и была в разводе. Тимка от неё так с катушек съехал, что только своим чудом с ручкой думать мог. Она его на себе женила зачем-то и в город жить переманила. Видно, тоже не головой думала. В общем, женщиной она оказалась ненадёжной! Когда у неё первый пыл к Тимофею прошёл, через полгодика где-то она остыла, так она стала ложиться подо всё, что движется. Острых ощущений ей, что ли, хотелось? А, может, болезнь у неё такая? Ну, она девка видная была, пила только много, на неё мужик и пёр. А Тимка, он дурак, конечно, был молодой, но не до такой степени. Он замечать неладное начал, а потом проследил за ней и застукал с кем-то. А он парень горячий, сразу и навешал обоим, красоту подпортил. И обратно домой в деревню рванул тут же, в тот же день. Потом только разводиться ездил. Она молчала в тряпочку, что он её отколошматил, потому что сама ему изменяла направо и налево. А он ведь там, в городе, и на работу устроился и зажил. А потом бросил всё! Обиделся он на всех баб после этого! Стал настороженно к ним относиться, без доверия. Ну, может, переспит с кем и всё, и больше никакой близости. К сердцу не подпускает их. Потом начал молодёжью тут помыкать со скуки и тоски. А выпивать его ещё стерва та научила! А он ведь всегда прямой был и не боялся никого, мнения людского, слухов там разных. И не оправдывался ни перед кем, и прощения просить – не просил. Да и не за что! Он ведь всегда по совести поступал, как сердце прикажет. А народ наш не понимает, стеснений ждёт и ужимок. А Тимка ни перед кем пресмыкаться не хочет. Вот и начали его побаиваться да небылицы всякие плести. А он и нам с отцом объясняться да извиняться перед народом за его же, народа, сказки да россказни запретил. Вот такой он у нас: честный, работящий и обиженный, несчастливый!

– Скажите мне, пожалуйста, а отец его в детстве телесно наказывал?

– Конечно, но только по делу.

– Например?

– Однажды он ёжика утопил, лет восемь ему было. Отец это случайно увидел и выпорол его, чтобы он всякую Божью тварь уважал. Потом постарше чуть соседскому мальчишке глаз рогаткой не вышиб. За курение ему досталось, за пьянку. Мне надерзил, мальчишку маленького и слабого побил. Один раз бутылку с самогоном без спросу утащил. Отец его и драл за это. А он ведь терпел, не пищал, как иные, на жалость не давил.

– А вы что?

– Я его только маленького могла шлёпнуть ладошкой по мягкому месту, чтобы не лазил никуда. Я же любила его и люблю без меры. Знали бы вы, как он нам достался. Когда схватки начались, Захар повёз меня в больницу на лошади (у нас тогда лошадь была), в телеге. А роды оказались быстрыми, на полпути Захару самому пришлось роды принимать. Малыш синим родился, пуповиной обмотался. Захар еле его к жизни привёл. А у меня в это время кровотечение началось, и я чуть кровью не истекла. Чудом он нас живыми до больницы довёз. У нас и детей больше нет, как видите. Так что в Тиме Захарыче своём я души не чаю. И уверена совершенно, что убивать Ванечку Себрова он никогда не стал бы, что это случайно вышло.

– Да. – Палашов задумчиво помолчал. – Паинькой его не назовёшь. Тима Захарыч ваш берёт то, что хочет.

– Скорее то, что может взять из того, что хотел бы.

– Захар Платоныч – муж ваш?

– Да.

– Сейчас он подойдёт, продолжим наш разговор.

Палашов перестал обнимать стакан, а взял и опустошил его сразу. Затем протянул его хозяйке.

– Спасибо большое! Сто лет не пил молока, а тем более деревенского, натурального. Вкусное у вас молочко. И, вообще, мне у вас нравится! И в вашем доме, и в деревне!

Хозяйка тут же встала и ополоснула стакан под рукомойником. Потом вернулась к гостю, если можно так назвать следователя при исполнении.

– Знаете, о ком давайте поговорим? Расскажите мне об Олесе Елоховой. Что она за человечек?

– Разве это имеет отношение к делу?

– Самое непосредственное. Скоро вы в этом сами убедитесь.

– Хорошо. – Клавдия Семёновна неуверенно пожала плечами. – Что я могу сказать об Олесе? Ей пятнадцать. Она только недавно сформировалась по-женски и стала очень и очень хороша собой. Думаю, вам она понравится. Она девочка тихая, вежливая, воспитанная, хлопочет по хозяйству. Кажется, неплохо учится. Рукоделием занимается. Она ласковая и любит близких. Отец её, Игорёк, в приятелях у нашего Тимофея. Он очень любит дочь, да и жену Верочку тоже. Нам с соседями повезло, у них приятная и приличная семья.

– Кого это ты там расхваливаешь? – спросил прямо с порога Захар Платонович.

– Да Елоховыми Евгений Фёдорович интересуется.

– А что с ними не так? – уточнил хозяин, моя руки. – Они, вроде, добропорядочный народ.

– Очень хорошо, что вы пришли! – Палашов забрал бразды правления в свои руки. – Садитесь, пожалуйста, к нам.

Покряхтывая, Захар Платонович сел рядом с женой на лавке. Руки сцепил и положил на стол. И первое, что следователь разглядел, это кровоподтёки и ссадины на них. Отец Тимофея был коренастый пожилой мужчина среднего роста, бровастый, голубоглазый, с длинноватыми вьющимися и торчащими во все стороны волосами. Ещё его украшала и наполовину скрывала лицо густая довольно длинная борода с усами. Волосы на голове тёмно-русые, в бороде немного посветлее, с сединой. На голове седина только слегка тронула виски. Нос горбатый, мясистый. Рот крупный, подбородок тяжеловат. Этакий настоящий русский мужик, без утончённых черт, безо всякой интеллигентности в образе.

– Припомните, пожалуйста, не замечали ли вы какие-нибудь знаки внимания между вашим сыном и Олесей Елоховой, – попросил Палашов.

– Тима с рождения её знал, нянчил иногда на руках, когда она была совсем малышкой, – первой заговорила мать. – Игорёк на четыре года старше, они с Тимкой в детстве вместе играли. Вышли, так сказать, из одной песочницы.

– Тимофей к ней всегда хорошо относился, к малышке-то, – добавил отец.

– Как часто он Елоховых посещал?

– Да захаживал один-два раза в день за редким исключением, – рассказывал Захар Платонович, – да он больше с Игорьком всё общался-то. А с Лесечкой – когда отец с ней сидел.

– Да в чём, собственно, дело? – не выдержала Клавдия Семёновна.

– Значит, ничего особенного вы не замечали? – оставил без внимания вопрос следователь.

– Нет, – ответили оба родителя.

– Ну, а в ночь перед убийством вы что-нибудь слышали?

– Мы смотрели телевизор, – отвечала женщина. – И нам показалось, Тимофей спать пошёл. Вроде около одиннадцати было. Мы ещё удивились, чего это он так рано. Он, когда выходит на ночь гулять, то потом, чтобы нас не беспокоить, идёт ночевать в сарай на сеновал.

– Ну, пошёл и пошёл, – продолжил отец. – Мало ли что. Мы дверь уже заперли. Он не стучит, мы и не стали открывать. А утром… часу в седьмом это где-то было… стучит. Неохотно так стучит, но я проснулся. Открываю. Стоит. Глаза огромные. Лица на нём нет. «Ты чего?» – спрашиваю, а на душе уже муть поднимается. «Бать, – говорит, – ты сходи, милицию вызови. Я там Ваньку Себрова убил». У меня всё и опустилось. А он развернулся и пошёл вокруг дома в сад. «Ты куда? – спрашиваю, а голос не слушается. – Ты погоди. Объясни толком». «Ты вызывай пока, а я к Марье зайду. И – назад. Давай, бать. Я сейчас вернусь». «Да постой ты, объясни толком-то». Но он уже будто и не слышит. Я на трясущихся ногах – к Клаве, будить. «Вставай, мать. Наш-то чего натворил. Вызывай милицию. Пойду, посмотрю, что там к чему».

– Я на кровати сижу, как чумная. Никак не пойму, за правду он толкует? «Что случилось-то?» – спрашиваю. «Убил, говорит, Ваньку Машкиного. Сам к ней пошёл. Вызывай милицию, говорит». Я руками всплеснула, давай переодеваться. Сама в рукава никак попасть не могу.

– «Ты сходи позвони, а я пойду смотреть, что там творится», – я Клаве сказал и пошёл в сад к нам. Иду, смотрю, ничего не вижу. Вижу только навроде как трава помята. Потом шёл-шёл, вижу, бурьян весь потоптан, и парень лежит лицом вниз, пятно на спине тёмное, нож в спине аж по рукоять. А на руке, неловко так она в сторону отогнулась, синяк длинный. Смотрю на этот синяк, а сам чувствую, как внутри меня ярость поднимается и клокочет. Парень-то у Машки хороший. Душа-парень-то. Думаю: «Всё, конец тебе Тимка. Убью. Даже разбираться не стану что, как, почему». Отправился за ним к Марье. Не знаю, что он у неё делал, как ей рассказывал. Потом вышел на ступеньки и запер её на замок в доме. А как сошёл, так тут я его и встретил. Начал я его бить, а сила уже не та. Не могу с ног сбить. Бью, и полегче как будто становится. Тут Марью заметил в окне. Смотрю на Тимку, на сопли его кровавые. Нельзя так, думаю. Начал взашей толкать его на двор, к огороду, чтобы с глаз её убрать. А дальше он и сам пошёл, что я уже еле за ним поспевал. «Прости, бать, прости», – твердит. А что мне этим его «прости» делать? Как к парню подошли, я ещё ему пару оплеух влепил. Тут Клава показалась. Посмотрела на нас так, что у меня руки тут же опустились. «Пойдём, отец, домой», – позвала. Я глядь на Тимку, а он тоже как в воду опущенный стоит.

Захар Платонович замолчал.

– Но, я смотрю, – сказал следователь, – он вам помогает вовсю. Не лентяй самовлюблённый он у вас.

– Нет, знамо дело, нет, – подтвердил отрицанием Захар Платонович. – Он всё делает, всегда помогает. И слушает, самое любопытное, нас. Но никогда не отчитывается. Сделал, да и всё тут.

Евгений Фёдорович посмотрел внимательно на обоих родителей. «Да, не просто быть родителями!», – подумал он, но вслух сказал вот что:

– Любезные, я вам должен всё-таки сказать то, что вам будет не совсем приятно услышать о своём чаде. Вы готовы? Им совершено ещё одно преступление: Тимофей Захарыч соблазнил и имел неоднократные половые сношения с Олесей Елоховой. Как я понимаю, дочкой своего хорошего приятеля или даже друга, которая вполне годится и ему в дочери.

– О, нет… Олесю?.. – прошептала потерявшая голос и цвет лица мать.

Отец ничего не сказал, только нахмурил брови и закусил нижнюю губу.

– Вот такие вот вилы в бок, – вздохнул Евгений Фёдорович.

– Постойте! – забасил Захар Платонович. – Ну, это ничего. Может, он жениться собирается на ней? Что ж, она девица ничего себе, самый сок! Я, например, могу парня в этом понять. Послушайте, какую я вам историю про себя расскажу и супругу мою законную Клавдию Семёновну Глухову, урождённую Орехову, как мы впервые встретились.

Клавдия Семёновна, услышав это заявление, встала с места тихонечко и бесшумно вытекла в сени.

Захар Платонович, заметив провожающий его законную супругу взгляд следователя, объяснил:

– Не любит она этой истории. Смущается.

– А-а!

– Ну, слушайте! Был мне двадцать один год. Я только из армии вернулся. Мои сверстники тогда по три года служили. Военное поколение. В смысле, рождённое в военные годы. Как счас помню, дали нам делянку в лесу, на поляне. Вот в этом, в нашем, что за огородом. – Евгений Фёдорович понимающе кивнул. – Я с косой оттуда, значит, возвращаюсь. Сенокос тогда был. Иду усталый, потный. Задумался, по сторонам не смотрю. Потом глаза поднял, глядь, а передо мной по дороге девка молодая идёт! И до того хороша! На голове косыночка белая, из-под неё – коса длинная, жгучая, чёрная, до пояса. Талия тоненькая, попка круглая торчит под подолом. Она обернулась – глазищи чёрные, улыбка лукавая, а в руках баночка с квасом. Как видение! А грудь какая сочная! Я и про усталость свою тотчас забыл. Ум за разум у меня зашёл! Я косу бросил и за нею бегом, она – от меня. Поймал я её за косу. Она не растерялась – протягивает мне баночку квасу. Ну, кто ж откажется в жару, да ещё после такой работы! Я пить, а она опять бежать! Я банку бросил и – за ней. Схватил её и держу. Она мне: «Пусти!» А я ей: «Не пущу!» И так несколько раз. «Моей будешь!» – говорю. Повалил её на папоротник с хвощём и своё дело это сделал. А она не плачет, не кричит, а улыбается, как будто и не понимает вовсе, что с ней происходит. Потом и сама меня ногами обхватила и давай все соки последние из меня выжимать. А как выжала, встала, в платье разорванное завернулась и ушла. Потом пять лет я её забыть не мог, всё искал. Мне бы не нежиться в траве, а расспросить, кто, откуда да как звать. Встретил её потом в посёлке на базаре. Она там с матерью была. Так я на мать не посмотрел, прижал её к груди и говорю: «Выходи за меня!» Она говорит: «Да!» А было ей тогда, в лесу, пятнадцать лет! Как Олеське сейчас. Мне, правда, не тридцать шесть. После уж я узнал, кто такая, чья, откуда. Вот такая история!

– М-да… Вы хотите сказать мне этим рассказом, это у вас семейное – пятнадцатилетних девчонок в траву заваливать?

– По всему выходит, да. Я женился тогда на Клаве-то. Может, и Тимка на Олесе женится?

– Не знаю. От следствия он это дело хотел утаить. Но он оплошал: кувыркался с ней в сене при восьми свидетелях и ещё презервативы оставил в качестве доказательства. И пусть там было темно, и свидетели сами заняты были, но, думаю, ни один из них не засомневается в том, что между Тимофеем и Олесей происходило. Кстати, вашу историю мы, пожалуй, в протокол заносить не будем и в суде о ней промолчим, согласны? Не доставим им такого удовольствия!

Захар Платонович кивнул, тряхнув бородой, и спросил:

– Это что ж, все в нашем сарае были? А мы, выходит, и слыхом ничего не слыхивали?

– Выходит, так.

– Ну и Тимоха! – помотал головой Захар Платонович. – Так зачем же Ванька в сарай к нам залез?

– У вас есть какие-нибудь идеи на этот счёт? – поднял брови Евгений Фёдорович.

– Ума не приложу… Дайте-ка подумать… Что, из-за Олеськи, что ли?

– Это одна из версий. Только у Тимофея вашего эта версия не созрела, поэтому он пытался из парня выбить причину. И остальных дуралеев малолетних он к этому привлёк. Как вы думаете, кто из ребят там был?

– Наверняка не обошлось без Лёхи Рысева и Дениса Певунова.

– Точно так. А ещё Василий Леонов в этом участвовал.

– Как, и Васька?

– Да.

– Вот сюрприз для его батьки!

– Так что они вчетвером над Ванькой потрудились!

– Вот сучье отродье! Справились вчетвером с сопляком! Что ж Тимка один с ним не мог разобраться?

– Они могли и не справиться, но только он им сопротивления не оказывал!

– Как же так? А почему же?

– А вот так! Да кто ж его знает?

В комнату воротилась Клавдия Семёновна и заговорила первой:

– А, вы всё беседуете? Я уж и корову домой привела и покормила её яблоками, и подоила. Молочка хотите парного, Евгений Фёдорович?

– Нет. Благодарю покорно. Шустро вы. Мы не так уж много обговорить успели.

– И что? Все вопросы решили? – спросила женщина, усталою рукою снимая косынку и приглаживая волосы.

– Нет, не все. Не убивал Ваньку ваш Тимофей Захарыч.

– Как так?

– Рысев с ножом его обогнал. А Певунов толкнул на нож.

– Вот тебе на…

– Но, если бы Тимофей отпустил пацана с миром, а не затеял эту возню с пленом и пытками… Ну, сами понимаете. Если появятся какие-нибудь ещё вопросы, я знаю, где вас искать. Возьмите мой рабочий телефон на всякий случай. – Следователь вынул из кармашка папки визитку и положил на стол. – Позвольте, я у вас тут ещё бумагу маленько помараю, а вы пока ужинайте. Не обращайте на меня внимания. Я после вашего молочка совсем не голоден.

Евгений Фёдорович достал снежно-белую бумагу, разместился с ней на дальнем краешке, чтобы не мешать хозяйке накрывать на стол, и начал быстро писать. В начале он задал им ещё несколько вопросов о возрасте и месте рождения, паспортных данных. А потом молча писал. В общем-то, протокол получился не слишком длинным и содержательным. Все интересные истории, кроме личных качеств убийцы и того, что всё-таки нашлась женщина, которая его в самом начале взрослой и независимой жизни обидела, он опустил.

У Глуховых на ужин не было никаких кулинарных изысков: была сухая круглая картошка, приправленная сливочным маслом и укропом; был салат из крупно порезанных помидоров и огурцов с репчатым луком и подсолнечным маслом; мясное вовсе отсутствовало; после картошки с салатом пили простоквашу с плюшками, выпеченными самой хозяйкой в русской печке.

– У меня теперь дачники не будут брать ни молока, ни яиц, – пожаловалась хозяйка.

– Не переживайте, у нас народ такой: ему всё – хрен по деревне. Так что будут брать, как миленькие! – утешил следователь.

– Ваши слова да Богу в уши! – сказала на это Клавдия Семёновна.

– Если Тимофей женится на Олесе Елоховой, то ему совсем мало дадут. Правда, только если удастся доказать, что убийство – случайность, по неосторожности. Как полностью зовут Дусю, соседку Себровых?

– Рысакова Евдокия Вениаминовна, – отозвалась женщина. – Муж у неё помер, сын в Москве живёт и работает, Валеркой звать, не чета нашему Тиме, вроде всё у него хорошо, а семьи нет, спивается мужик.

Евгений Фёдорович понимающе закачал головой:

– У меня порой такое ощущение, что во всей области только наш следственный отдел не спивается. Я молчу про обычных рабочих мужиков. Их косит водка и смерть. Пять из шести спиваются. Оперативники спиваются, автоинспекция спивается, прокуратура спивается, медики и учителя спиваются, спецслужбы и военные спиваются. Если не на службе, когда выходят на пенсию, спиваются. Молодёжь спивается с младых ногтей. Только что младенцы не спиваются, хотя и такие случаи были. Зато их мамаши и папаши запросто спиваются. Я не говорю про всех без исключения. Но посмотрите, сколько убожества вокруг!

– Да вот я люблю выпить, и самогон гоню для себя, но не спиваюсь, – заговорил о себе Захар Платонович. – Попробовал бы я спиться при такой-то жене. Да и Тимофей алкоголем начал увлекаться через эту бабу его, как бишь её звали? Светка?

– Светка. Светка.

– Много преступлений через алкоголь и совершается. – Продолжил свою мысль следователь. – Некоторые просто с катушек съезжают. Пьяный часто либо сам совершает преступление, либо жертвой преступника становится. Наш мужик такой: брошено в него семя саморазрушения, которое прорастает, за редким исключением, до размеров баобаба. Не хочется ему ежедневно выпалывать сорняки, и он запускает их до размеров катастрофы.

– А следователи спиваются? – поинтересовалась Клавдия Семёновна.

– Всё бывает. – И, немного помолчав: – Почему у нас вызывает усмешку желание ратовать за своё здоровье и качество жизни?


XVI

Когда Палашов откланялся у Глуховых, он решил нанести визит Евдокии Вениаминовне. Такие деревенские женщины много интересного могут рассказать. Любопытство и встревание в чужие дела – это неотъемлемая часть их натуры. Не имея ничего за душой, они стараются заполнить пустоту чужими делами, проблемами, жизнями. Но такой человек, который в ином, может быть, и вызовет раздраженье, незаменимый помощник для того, кто пытается разобраться в сложных перипетиях чужой жизни. Одним словом – находка для следователя. Только разговор с такой находкой очень напряжённый. Приходится следить за каждым словом, чтобы после эта сорока не разнесла что-нибудь очень важное по деревне на своём хвосте.

Войдя за покосившуюся калитку, следователь увидал нового четвероного знакомого. Дымок выскочил из-за дома и сразу же узнал Палашова, узнал и признал за своего, осев и завиляв.

– А, хвостатый! – мужчина наклонился и потрепал подбежавшего пса за ухом. – Спасибо тебе, дружище, ты меня нынче очень выручил. Это твой дом, приятель?

Дымок побежал в сторону входной двери, словно провожая гостя к себе домой. День клонился к концу. Смеркалось. Из-за этого пёс стал глубокого серого цвета. Он поскрёб лапой дверь и шмыгнул в дом через образовавшуюся щель. Палашов последовал за собакой и подошёл близко к двери. До него донёсся скрипучий голос хозяйки:

– Вернулся, проходимец! Жрать, небось, хочешь?

Мужчина решил стуком известить о приходе. Заслышав шум, пёс гавкнул пару раз для порядка, отрабатывая кормёжку.

– Кого несёт на ночь глядя? – скрипел приближающийся голос.

Палашов не растерялся и представился её же словами, запавшими ему глубоко в душу:

– Это хмырь, который ошивается по деревне, высоченный, вихрастый, в джинсах.

Показалось круглое лицо Евдокии, выглянувшее из-за двери. Вот кого в Спиридоновке природа не наделила красотой!

– А, это вы!

Женщина как будто была удивлена, но не слишком. Вероятно, она поразилась его словам, а не тому, что он зашёл к ней.

– Простите, что так поздно. Работы много. Следователь Палашов. Вы, кажется, были понятой вчера утром на оперативно-следственных мероприятиях? Хочу порасспросить вас о некоторых здешних жителях. Разрешите войти?

– Проходите, проходите! – распахнула она дверь и уступила дорогу входящему.

Палашов прошёл в дом и, окинув взглядом не очень опрятные сенцы и комнату, совсем даже не удивился обстановке. Почему-то он предчувствовал подобную картину. В спину ему выговаривала следующая за ним хозяйка:

– Только я что? Я здесь ни при чём!

– Да вы не переживайте, вас никто ни в чём не подозревает! И тем более не обвиняет.

Следователь присел на стул за квадратным столом, накрытым старой жёлтой клеёнкой в подсолнухах, где потёртой, где насквозь прорезанной ножом. Папку он не стал класть, заметив крошки и жирные пятна.

– Послушайте, Евдокия Вениаминовна, вы ведь не отказываетесь от соседства с Себровыми?

– Нет, конечно. Бедняга Ванька… А Маша… Что они там с Тимофеем?

Хозяйка тяжело вздохнула и разместилась напротив за столом.

– Вот и расскажите мне о них.

– Да что рассказывать? Одни они на целом свете. Ванька меня называл «тёть Дусь». Мой-то охламон, сынок мой, в смысле, не часто заявляется, вот парнишка и помогал мне нет да нет. Покосит, дощечку какую прибьёт, хлебушка купит. Всё за «спасибо». Клубничкой я его подкармливала. Да так, всякой всячиной с огорода мы с Манькой обменивались. Ах… Водички принесёт с родника. Себе ходку, мне ходку. Мы никогда ничего не делили. А чего делить-то обоюдным сиротам? Машка – неконфликтная баба. А я к ней и не цепляюсь, что твой репей. Зачем отношения-то портить? Ванечка тот вообще сама вежливость, спокойствие и доброта. Молчун такой. Ну, никогда слова грубого не скажет. В дом кого ни попадя не тащит. Один Пашка Круглов к нему приходил, да и то не в дом, а всё больше в сад и домик садовый, в котором Ванька летом спал. Девчонки у него не было. Правда, видела я его пару раз с Милкой. Да они, похоже, просто друзья были, без всякого забвения. Да и видались не часто. У Круглова, у того – мотоцикл. Так они катались на нём порой. Пашка, тот и с Рысевым разъезжал. У того отцов мотоцикл. Да про него, про Лёху-то, поговаривали, будто он за деревню выедет, остановится, бак откроет и нюхает сидит бензин, наслаждается. А то и клей в пакетике нюхает. Я у Ваньки раз спросила, он говорит: «Правда это, тёть Дусь. Но я этим не увлекаюсь. Мы с Пашкой сколько раз его вразумить пытались! Не слушает, дурачок!» Чего с него возьмёшь, с Лёшки-то? Мать – алкашка, отец терпит её ради сына. Но тоже нетвёрдый мужик. Не может сына держать. Девки шалависты пошли. Шарятся с этими по кустам, с одним, с другим, с третьим по очереди. Тьфу! Но Ванька с ними ни-ни. Может, застенчивый, а, может, высоко себя ценил. – Она пожала плечами.

– А с Тимофеем Глуховым Иван в каких отношениях был?

– Да, можно сказать, что ни в каких. Тимка-то моему ровесник. Вот с ним общался да с Игорьком Елоховым. Да и не дюже он общительный-то. А потом что-то на молодняк его потянуло. Начал с ними по ночам на гулянки ходить. Я сразу и смекнула, что, должно быть, курочку какую себе присмотрел, потоптать вздумал. А там поди разбери их! Когда-то давно он под Марью-соседку клинья подбивал – это после его неудачной вылазки в город; он там бабу-то свою ошеячил, она его и попёрла восвояси, – а Марья ни в какую. Отшила его, больше он к ней и не приставал, вроде.

– А Ваня знал об этом?

– Он тогда ещё цыплёнком был неоперившимся. Что он там понимал, поди разбери!

– И больше вы Тимофея с Марьей Антоновной не видели вместе?

– Почему? Видела вчера утром, когда его милиционеры забирали.

– А до вчерашнего дня?

– Нет. Не припомню. Давно не видала. Она, Маша-то, избегала его, что ли. Он мужик такой своенравный, себе на уме. Мы все его маленько опасаемся.

– Лично вам он принёс какой-нибудь вред?

Палашов не сводил с женщины внимательных глаз с чуть сдвинутыми сосредоточенными бровями.

– Да нет. Ничего он мне не сделал. Разве что забор подправил, который чуть не рухнул – столбы-то прогнили от старости. Но у него просто, знаете ли, репутация такая… Грубоватый он, бесцеремонный.

– С кем, вы говорите, Тимофей общался?

– Ну, как? С Лёхой Рысевым и общался. Они, как в этом… в мультике-то про Маугли. Помните, там был тигр такой, а за ним шакал всё бегал? Вот Тимка – тигр, а Лёшка – шакал.

Следователь усмехнулся такому сравнению. Евдокия Вениаминовна тоже хохотнула.

– Потом с Денисом Певуновым… – продолжила она.

– Вы сразу дайте какое-нибудь сравнение, а я пойму, как они друг к другу относились.

– Ну, этот вам не Лёха Рысев. Этот с замашками. Воображала ещё тот. Парень-то видный, не тебе Васька Леонов какой-нибудь. Здоровый такой бычара. Но пройдёт, иной раз даже не поздоровается. А уж чтоб помог кому, так даже не мечтай. Дома мать-то на него жалуется. Лодырь, говорит, хороший. Да с гонором. Она ему – слово, он ей – десять. Ох, и не знаю, что из этого добра вырастет. Какое будущее России? Обеих соседок захомутал. Ходит, обеих за бока их держит, не стесняется. Это я про Вальку Белову с Женькой Ивановой. С кем он из них – не знаю.

– А Павел Круглов с девушками общался?

– Да тот тоже таскался с ними. Кто ж знает? Может, и подмял кого. Но не буду врать, с кем-то конкретным я его не видела. Говорят, в городе у него какая-то цаца есть. А чего это вы про них меня спрашиваете? Они имеют отношение?

– Следствие покажет, – уклонился Палашов от ответа.

– Ох и работа вам! Таскайся теперь в эту глушь.

– Вы за меня не беспокойтесь. Ещё ночку в машине переночую и завтра уеду.

– А чего стряслось? Чего не поделили-то они?

– В этом и пытаюсь разобраться.

– Зарплата, небось, копеечная, а ночевать вон в машине приходится.

– Не жалуюсь, – встал Палашов, поняв, что они поменялись ролями, и желая прервать разговор. Дымок, лежавший под дверью, тоже подскочил и потянул в сторону мужчины чёрным носом; он-то точно знал, где этот дядька ночует, вот только заберёт эту тайну с собой в сырую землю. – Вы меня извините, Евдокия Вениаминовна, пойду я. Мне ещё с бумагами копаться. Доброй ночи!

– До свидания. Успеха вам в расследовании.

Следователь кивнул и вышел, слегка пригибая голову под дверной притолокой. На улице совсем стемнело. Командирские часы показывали девятый час. Дымок проводил его до калитки. Не так уж много нового узнал он у соседки Себровых. Почему-то пошёл он не по короткой дороге, а углом мимо домов, как будто хотел подготовиться к встрече с Милой, настроиться, что ли. Птицы уже попрятались, только невидимые кузнечики стрекотали в траве. После душного дома, его приятно овевал свежий августовский ветерок. «Курить!» Он достал сигарету и прикурил. «Какой там очередной сюрприз меня ждёт?» Он представил нежное бледное Милино лицо. «Ах, девочка… моя!» У Глуховых горел в окнах свет. «Уютный дом…» – подумалось ему. Проходя безмолвный дом Елоховых, он заметил соблазнительно торчащий между штакетин розовый цветок астры. Не удержался и дёрнул его.


XVII

Конец 80-х – начало 90-х.

Евдокия Вениаминовна привычно открыла дверь и ступила в квартиру. Она пребывала в задумчивости и делала всё на автоматизме. Совершенно неожиданно под ногу попало что-то достаточно твёрдое, что тотчас выскользнуло из-под ноги, заставив потерять равновесие. Только стремительный бросок рук на стенку спас от падения. В этот миг она издала сдавленный вопль и тут же услышала возню в комнате Валерки. Переведя дух, Евдокия Вениаминовна с интересом уставилась на пол. Возле входа в их с мужем комнату лежала на боку тёмно-синяя хозяйственная сумка. Из сумки выглядывал в дефицитном целлофановом мундире батон белого хлеба, пара рогаликов тоже высунула рожки. Подальше выпрыгнул небольшой бумажный свёрток, очевидно, с варёной колбасой, а наглые любопытные апельсины раскатились по всему коридору. Один из таких любопышек и попал женщине под ногу, а теперь смиренно лежал возле плинтуса. С каких это пор Валерка стал таким хозяйственным? Помнится, сегодня она не просила его отовариться в магазине. Рядом с его ботинками стояли простенькие чёрные кожаные сапожки. «Так!»

Пока она скидывала пальто и шапку, в коридор вышел Валерка, румяный, с хитрым прищуром.

– Привет, мам.

– Ну-ну.

Она окинула сынка стремительным взглядом, цепко подмечая не застёгнутую ширинку и голое тело под наскоро натянутым болотного цвета джемпером. Она хотела спросить: «Развлекаешься?», – но промолчала. Первый раз она застукала его с девчонкой – что тут скажешь? С одной стороны, даже хорошо – мужик растёт всё-таки. С другой – не рановато ли? И времена дурные!

Валерка присел и неспешно, без суеты, даже с упрямым спокойствием начал подбирать апельсины и закидывать их в сумку.

– Чуть ноги не переломала об них… – как бы между прочим пожаловалась Евдокия Вениаминовна, мыском тапочка подталкивая сыну коварный апельсин.

– Извини. Думал, ты придёшь позже.

– На той неделе Настьку отпускала, а сегодня она меня. Ты обедал?

Валерка поднялся и, взглянув на него, мать заметила за его плечом в длинном сером свитере и серых шерстяных лосинах маленькую девчушку с крупным выпуклым лбом, вздёрнутым маленьким носом и небольшими часто мигающими глазами. Волосы тоже показались Евдокии Вениаминовне серыми. Валерка проследил взгляд матери за своё плечо и, найдя там девчушку, повернулся и подтолкнул её за талию вперёд себя.

– Мышонок, познакомься, это мама, Евдокия Вениаминовна. Мам, это Оля.

«Точно мышонок!» – подумалось женщине.

– Здрасьте, – голос у мышонка был высокий и летучий. При этом глаза старались смотреть женщине в лицо совершенно бесстрашно. Валеркины руки держали её на уровне талии, обхватив под согнутые в локтях сложенные вместе лапки. Мордочка, и особенно щёки, выдавали недавнюю их с Валеркой близость.

– Сколько ж тебе лет, Оля?

– Восемнадцать.

– Ладно, идите на кухню, обедом вас покормлю.

– Да я, наверное, пойду…

– Нечего-нечего. Ну-ка, Валер, веди девочку на кухню.

Когда молодёжь маленьким тесным составчиком развернулась и двинулась на кухню, Евдокия Вениаминовна пошла за ними и свернула в ванную вымыть руки.

На кухне они тесно сидели на табуретках и перестали шептаться, заметив её. Хлопоча по хозяйству, Евдокия Вениаминовна ненавязчиво задавала вопросы и выяснила, что сын и Оля познакомились на дне рождения Кольки Вяземцева. Оля дружила с его сестрой, а Валерка – с ним самим. Оля, как выяснилось, училась в одном с Валеркой строительном училище. Она овладевала навыками маляра-штукатура, а Валерка – умением класть кирпич, плитку, камень… Она была такая маленькая, беззащитная, тихая, скромная. У Валерки сердце защемило, когда в прихожей Вяземцевых он посмотрел на очутившийся перед ним затылок, на тоненькую беззащитную шейку. Ему захотелось проводить её. Когда проводил первый раз молчаливую и смущённую, почувствовал необходимость оберегать её. Он начал регулярно сопровождать Олю до дома. Со временем она разрешила держать себя за руку, за маленькую прохладную лапочку. Маршрут их всё удлинялся и удлинялся. Несколько раз уже Валерка заходил к Оле домой, когда родители были на работе, а бабушка уходила за пенсией, уезжала к сестре или на рынок.

Сегодня бабушка была дома и отправила Олю в магазин. Валерка, дожидавшийся у окна на лестничной площадке, вызвался идти с нею. Их отношения уже дошли до стадии невинных поцелуев перед расставанием. Что-то случилось между ними в магазине. Валерка притащил её домой, бросив сумку с продуктами в коридоре, нетерпеливо увлёк её в ещё неведомые обоим чувственные странствия. Мать застукала их, по крайней мере, явно помешала, но они не выглядели ошарашенными или разочарованными, напротив, они смотрелись близкими-близкими и очень душевными. Они молча сидели рядом и уплетали борщ, и Валерка казался матери каким-то другим, особенным, и даже красивым. Слово «красивый» никак не подходило к их семье. И она, и муж были совершенно обычными, неприметными. Пётр Михайлович был повыше неё, плотный, но подтянутый, с узкими глазами и широкими скулами. Когда она заглядывала в эти ничем не примечательные глаза, казалось, она приоткрывает заслонку и заглядывает в печь – таким жаром обдавал этот взгляд.

Впервые она увидала его на лестнице общежития. Она поднималась ему навстречу, глядя на ступени. Пётр торопился и неуклюже и больно врезался ей в плечо. Он остановился, ощупал Дусю за плечи, будто проверяя – цела ли? – обжёг жаром из-под век и побежал дальше. Как-то он так врезался в её жизнь, всполохнул её. И в другой раз, спускаясь в какой-то весёлой компании, увлёк её за собой, хотя она шла в противоположном направлении. Пётр ухаживал за ней, поил, кормил, водил в выходной в кино и предложил замужество. Конечно, она согласилась. Ей казалось, она полюбила. Взаимно.

Оба были из народа, из обычных трудовых крестьянских семей, оба отправились из сёл в Москву от безысходности, от того, что в то время многие так делали. И они были похожи на всех, похожи друг на друга. Он работал на стройке, она – вахтёром на заводе. Пётр работал, работал и заработал двухкомнатную квартиру, в которую они переехали уже с малолетним сынишкой. Обычная образцовая советская семья того времени.

Позже она узнала, что Пётр женился на ней назло другой. Целовал, миловал назло другой. Брачная ночь была бурная, но холодная, как промозглый осенний ветер, тоже назло той. Почему-то Дуся расплачивалась за ту, другую, которую она знать не знала и ведать не ведала. Напуганная разбитая женщина боялась идти к мужу в постель, а он и не настаивал. Она тихонько вползала на краешек кровати, когда муж уже знатно храпел. Раз в неделю он холодно оприходовал её, отворачивался на другой бок и храпел, тогда как Дуся, бессонная, перебирала дрожащими пальцами одеяло, чувствуя себя опозоренной, и не понимала, чем хвалится довольная и удовлетворённая сменщица Настька.

Со временем Пётр стал раздражительным и злобным и вымещал неудовлетворённость личной жизнью на молодой жене и малютке сыне. Он начал придираться к ней, орать и даже поколачивать, но по-прежнему жил с ними и содержал семью, ведь это была образцовая советская семья того времени. Побои продолжались, пока однажды доведённая до отчаяния Дуся не пригрозила Петру горячим утюгом. Валерку же он продолжал наказывать достаточно жестоко. Муж немного успокоился, когда нашёл себе какую-то замужнюю бабёнку и оставил Евдокию Вениаминовну наедине с её тихой ненавистью к соитию. Она долго надеялась, что судьба её переменится, муж станет к ней теплее и она наконец почувствует ту же похотливость, что у сменщицы Настьки. Но Пётр не любил её, был холоден и жесток к сыну и вымещал всю горечь содеянного на них.

И вот теперь, глядя на этих юных детей, Олю и Валеру, она видела то, о чём не смела и помыслить, и какие-нибудь ершистые и уничижающие слова сами собой замирали на кончике языка.

Валерка не проявлял особого рвения в учёбе, хотя отец очень настаивал, а, может быть, именно потому, что тот настаивал. Он пошёл по стопам родителя, обучаясь на тяжёлую, но сравнительно неплохо оплачиваемую профессию. Как видно, Оле тоже учёба не давалась. И хотя в ней не было образованности и красоты, трогало чувственное обаяние и житейская мудрость этой милой девчушки.

Оля была теперь вхожа к ним в дом. Поначалу Пётр Михайлович не замечал девушку. Она бывала редко, сидела в комнате сына и тихо прошмыгивала мимо, пискнув приветствие.

Однажды, на какие-то праздники, на майские, должно быть, Евдокия Вениаминовна с мужем была в Спиридоновке. А когда они вернулись, нашли дома беспорядок – гора невымытой посуды, сморщенная неубранная постель у Валерки, покрывало на их диване всмятку, плита залита кофе, цветы на подоконниках подувяли, холодильник пуст, под раковиной три пустых винных бутылки. И в довершении перечисленного – два смущённых, помятых, опухших, но сияющих ребёнка. Евдокия Вениаминовна не разобрала, что именно так взбесило мужа – шухер в квартире или сияние юных лиц, но он устроил скандал, по итогам которого дети не навели порядок после себя, а попросту сбежали.

Валерка теперь редко бывал дома. Днём работал – тем летом ребята окончили училище, и парень устроился на стройку в метро обкладывать станцию мраморными и гранитными плитами. Вечера и выходные он проводил с девчонкой, которая тоже устроилась на работу и штукатурила-красила стены и потолки какого-то учреждения. Сын приходил помыться, сменить одежду и отдать матери часть заработанных денег.

Через месяц Валерка пришёл, чтобы сказать, что он женится и они с Олей ждут ребёнка. Ух! Евдокия Вениаминовна будет бабушкой! Такой молодой!

Но будущий дед встал на дыбы. Благо Оленька не слышала его слов!

– Немедленно – аборт! – кричал он. – Ребёнок – это вам не игрушка! Твоя невеста тарелки помыть не умеет! Покрывало одёрнуть не способна! Что она будет делать с ребёнком? Или вы хотите дитёнка на бабку с дедом скинуть, а сами продолжить похотливые увеселения?

– Аборт – через мой труп, – упрямо заявил Валерка, стоя на кухне напротив отца и сверля его исподлобья взглядом. – Я не виноват, что ты как мужик не состоялся, что только и знал, как мучить меня и мать. Попробуй только тронь Олю! Я не погляжу, что ты мой отец.

– Щенок! – как-то почти взвизгнул Пётр Михайлович с трясущейся от гнева челюстью. – Я тебя поил, кормил…

– Да лучше бы ты освободил меня от своих забот! Каждый день унижал нас с мамкой своим присутствием! Сосчитай!.. Всё до последней копейки сосчитай! Я тебе верну все вложения, только в покое нас оставь. Мы совершеннолетние, без твоей унизительной заботы обойдёмся! Тебе никогда не понять, ведь ты самого себя не любишь, не то что нас!

– Я запрещаю тебе жениться на этой блудливой овце!

Валерка дёрнулся, как от пощёчины. Глаза его сверкнули и злобно прищурились.

– Да кто ты такой? – прошипел сын на отца.

– Я тебе покажу, кто я такой и кто ты такой!

«Ах!» – это вдохнула Евдокия Вениаминовна, когда кулак мужа врезался в щёку сына. Она в это время тихо сидела за столом и наблюдала за мужчинами. Женщина не пыталась разделить их своей грудью – разберутся как-нибудь без неё горемычной. И так на волоске семья висит, того гляди рухнет и – в осколки с дребезгом!

Валерка посмотрел на отца полным слёз и обиды взглядом, схватился за щёку и выскочил из кухни, а потом и из квартиры как ошпаренный.

Оказывается, Оленька была дочерью той самой женщины, за несговорчивость которой расплачивалась несчастная Евдокия Вениаминовна. Пётр Михайлович навёл справки и, когда узнал происхождение девочки, так воспротивился женитьбе сына, словно дети были братом и сестрой. Как тесен мир! Большой город Москва, а им дали квартиры в одном районе! Как его истинная дочь, Оля тоже пошла в строительную специальность, хотя её мать всю жизнь заведовала финансами, а отец был заводским инженером. Удивительно! По всем расчетам Оля никак не могла быть его дочерью, но его не оставлял страх перед кровосмешением. А ведь женись Валерка на Оленьке, она и вправду была бы ему дочерью и кровь их действительно смешалась бы в потомстве.

Евдокия Вениаминовна не знала, что конкретно предпринял муж, но вскоре Валерка вернулся домой пьяным и поведал матери: «Оля меня на порог не пустила. Глупость какая-то! Ничего не понимаю!» Язык его и ноги одинаково заплетались, поэтому матери пришлось ему помогать раздеваться, укладываться в постель. Когда Евдокия Вениаминовна убирала за сыном блевотину с линолеума в коридоре, пришёл домой муж и грубо, с презрением сказал:

– А, догулялся? Щенок!

Евдокия Вениаминовна молча продолжала работу, но, Бог свидетель, как она хотела ударить мужа побольнее! Она не стала разогревать ему ужин, как делала обычно. Не потому даже, что не хотела за ним ухаживать или собиралась оставить его голодным, просто боялась не удержаться и применить против него горячую посуду или еду. Она ушла в комнату сына и слушала, как в пьяном бреду он разговаривает с невестой.

Пётр Михайлович поговорил с Олей – вот что он натворил. И Оля сделала аборт. Никто из них не знал почему: испугалась угроз, не захотела таких родственников и корней для своего ребёнка, поверила каким-то наговорам на Валерку?

Всё разъяснилось через месяц. В течение месяца несостоявшийся жених и отец безуспешно осаждал квартиру внезапно оборвавшей все нити невесты. И вот под конец осадного месяца дверь неожиданно открылась. Нет, её открыла не Оля. На пороге стояла бабушка.

– Зайди, – приказала она растерянному парню, – да побыстрее!

Он зашёл. Вся мелочь – узор обоев в цветочную гирлянду, Олины тапочки, её волосинки в расчёске возле зеркала, едва уловимый букет её духов – с новой силой всколыхнула в нём боль. Он почувствовал себя пришибленным, задыхающимся воздухом этой квартиры, которую некогда он считал и своей тоже. И вот эта бабушка в байковом цветастом халате была уже наполовину и его бабушкой. Она говорила быстро и жёстко, нанося ему удар за ударом, оставляя раны, от которых не излечиться никогда (никогда – какое странное, отнимающее надежду слово):

– Оленька порвала с тобой раз и навсегда. Твой папаша был ухажёром её матери и пользовался взаимностью до поры до времени. Она вовремя поняла, что он за человек, и мучительно долго избавлялась от него. Никакой он Ольке не отец! Что он там ей наговорил, старый чёрт? В общем, она избавилась от ребёнка. Оставь её в покое. Девка сама не своя. Она боится с тобой встречаться, боится твоего чокнутого папаши. Ты не представляешь, каково ей видеть тебя каждый день под дверью! Ты стучишь здесь, а она там ревёт. Она себя считает виноватой. Освободи дорогу! Дай воздуху человеку!

Бабуля не дала Валерке отдышаться и такого, вогнутого от боли, обняла покрепче напоследок и вытолкала за дверь.

Он шёл, понуро брёл, не разбирая дороги. Оказался в парке, в какой-то тёплой компании. Там ему налили – он выпил, налили ещё – он снова выпил. Боль притупилась. С каждым стаканом Оля казалась ему дальше и незначительнее. Он даже полез целоваться к какой-то женщине (после не мог даже лица её вспомнить). Потом получил по морде неизвестно за что и плакал, обнявши ствол дерева и подтирая кровавые сопли.

На другой день, вернувшись с работы и найдя отца дома, молча ударил ему кулаком в лицо, словно тот был виноват, что в Африке голодают дети, а на вьетнамцах и афганцах испытывают новейшие виды вооружений, а Советский Союз медленно, но верно идёт ко дну, как большой, непотопляемый, обречённый на гибель корабль; что брак отца и матери оказался многолетней фальшью без права на продолжение, но отчего-то длящейся и длящейся (вот о чём говорят: хорошее дело браком не назовут) и самое главное – что Валерка теперь никому не нужный кусок дерьма. Как в замедленной съёмке он видел разлетающиеся в стороны сопли и слюни. Он удивился крови у отца, вдруг хлынувшей носом. Он зло и презрительно отвернулся, тряхнув в сторону отбитой рукой, и ушёл в комнату, унося память о странном хрустящем звуке, извлечённым его кулаком из лица человека, которого он должен благодарить за рождение в этот холодный больной мир.

А дальше пошла круговерть: утренняя головная боль, работа как отвлечение от действительности, пьянка в той же роли, что и работа, беспорядочные знакомства, склоки, поножовщина и… – смотри сначала. Падение в неопределённую бездну по спирали.

Однажды, спустя время, Валерка видел Олю. Совершенно случайно, мельком. Нутро перевернулось. Она показалась ему вполне спокойной и даже счастливой, хотя шла одна. Ему не хватило духа её окликнуть. Таким, каким он стал, он не нужен был сам себе, а тем более ей.

Началась сумятица, безработица, выкачка денег из матери (вдвойне возросла необходимость попоек). Похороны отца прошли как в дурном похмельном сне. Умер рано – сердце оказалось слабым, – так и не наладив отношений с сыном. Валерка желал ему смерти, но, когда желание исполнилось, ничего не почувствовал.

В общем, Валерий Петрович, как любопышка-апельсин выскользнув из-под пятки судьбы, очутился в болоте, из которого его бы усиленно и тщетно тянул за руку Палашов, будь они знакомы, и совершенно точно выбил бы своею смертью Себров, будь они друзьями и родись Рысаков позже. А так – в очень редкие набеги на Спиридоновку Валерий Петрович выпивал вместе с Глуховым, который и не думал его ниоткуда вызволять, считая это бесполезным.

Когда Валерке было двадцать восемь и Евдокия Вениаминовна не сбежала ещё от него в деревню, по радио на кухне они услышали песню:


Не верь мне, мой мышонок!

С неба не снять луну!

Тебя, как всех девчонок,

Я обману![15]


Евдокия Вениаминовна взглянула на сына и подумала, ей показалось, в глазах его сверкнули слёзы. Но слёзы были взаправдашние.

– До сих пор помнишь её? – удивилась она.

– Да нет, мам. Почти и не помню уже. Так… Всколыхнуло что-то…

Но её, старую битую бабу, на мякине не проведёшь! Она-то чует материнским сердцем: душа у сына насквозь больная.


XVIII

Август 2001 года.

Следующие действия происходили в несколько мгновений. Евгений машинально взял цветок в зубы, чтобы освободить руку. Он толкнул дверь и поспешно шагнул в дом, не глядя вниз. Тут он наткнулся коленом на что-то мягкое, но упругое. От неожиданности он выпустил папку из рук, и она шлёпнулась о пол. Глаза его инстинктивно опустились, и он увидел перед собой согнутую спину девушки в чёрном сарафане и светлые волосы, наспех забранные в хвост. Он переступил папку, развернулся и встал на одно колено, продолжая держать цветок в зубах.

Мила мыла полы и поставила ведро возле входа. Когда мужчина входил, она как раз нагнулась, чтобы промыть половую тряпку, и получила по мягкому месту. Поднимаясь, она только успела одёрнуть подол сарафана, который подоткнула за пояс, чтобы не мешал её работе. Следователю повезло: папка упала рядом с ведром с грязной водой, а не в него. Когда она поднялась, бросив тряпку в воду, распаренная, в мелких завитушках волос вокруг лица и со слезами в глазах, она увидела Палашова стоящим на одном колене перед ней с розовой астрой в зубах. Эдакая махина в мужском обличье покорно опустилась перед ней. Он смотрел ей в лицо собачьим верным взглядом. Мила помедлила, заворожённая. Потом она медленно нагнулась и перехватила цветок зубами, пахнув жаром лица неподалёку от его левой щеки.

– Извини! – произнёс Евгений Фёдорович освободившимся ртом. – Не ожидал встретить тебя на пороге. Что это ты вздумала мыть пол на ночь глядя?

Мила наклонилась и передала цветок обратно ему в зубы.

– Мы же завтра уезжаем. А я и мама всегда прибираемся перед отъездом, чтобы вернуться в чистый дом. Я воду в душе погрела, можете вымыться, если желаете. Спасибо за цветок. Кого это вы ощипали?

– Так и думал, что ты не большая любительница цветов, – вздохнул Палашов, когда перехватил цветок рукой, поднял папку и встал в полный рост.

Мила снова взялась за тряпку.

– Да что вы обо мне знаете?

Отжала её и принялась за пол с того места, на котором остановилась. Палашов бросил папку и астру на стол, подошёл к девушке и наступил на тряпку. Она дёрнула за неё пару раз, но уже не могла продолжать своё занятие. Мила подняла голову и посмотрела на него серьёзным и даже немного сердитым взглядом.

– Хороша, когда сердишься. Я хочу выстирать рубашку. Как думаешь, до утра высохнет?

– Я печку подтопила, раскину сушилку в вашей комнате возле печки, высохнет. Таз и порошок в душе. Только когда вымоетесь, вам придётся пару раз сходить с вёдрами за водой, чтобы пополнить душ.

– Без вопросов, – согласился следователь и сошёл с тряпки.

Он заглянул в комнату за полотенцем и бросить снятый джемпер. Потом, осторожно обогнув согнутую пополам Милу и стараясь не смотреть на возвышающийся зад, вышел из дома и отправился в душ. Скрывшись с её глаз, он сглотнул и вдохнул свежего воздуха. «Что она со мной делает, эта девчонка?»

Душ находился в саду за домом и представлял собой небольшую постройку из досок, на крыше которой находилась бочка с водой, внутри бочки, очевидно, был спрятан электрический водонагреватель. Подобную конструкцию он уже видел у Себровых, только там помещение было гораздо больше. У Милы же в душе сначала расположился небольшой предбанничек.

Палашов нашёл выключатель и зажёг свет, разулся, вступил на дощатый пол, прикрыл за собой дверь. Под скамеечкой стоял таз, наверху на полке – порошок. Мужчина расстегнул несколько верхних пуговиц и снял рубашку через голову, потом присел на скамеечку и стянул с ног носки. Во второй части, отделённой перегородкой, он набрал под душем немного воды, перешёл в первую часть, насыпал порошок и замочил рубашку. Пока рубашка отмокала, он разделся до трусов.

Душ служил не только для чистоты, но и для закалки, потому что августовским вечером в щели заползала прохлада и будоражила кровь до дрожи. Палашов присел перед тазом. Начал рубашку жмыхать и тереть, как заправская прачка былых времён. Только стало его донимать чувство, будто за ним кто-то следит, подглядывает, что ли. Он осмотрелся, словно невзначай, не переставая плескаться в тазу. Нет, ничего, никого не видно в щелях между досок. Разделался с рубашкой, снял трусы, расправился и с ними, потом с носками, сложил всё это в таз только уже без воды. «Пойду на колонку за водой, там и прополощу», – подумал он и приступил к мытью. Встал, нагнувшись, с головой под душ, покрутил вентиль на трубе, которая заканчивалась распыляющей насадкой. Вода полилась тёплая, почти горячая. Перекрыл воду, изучил содержимое полки. Взял немного Милиного шампуня, намылил с наслаждением волосы, потом смыл. По его поджарому сильному телу бежали струи пенной воды, вытягивая вниз волоски. Потом он взял одну из мочалок, голубую, а имелась ещё розовая, натёр хорошенько дорогим душистым мылом с запахом лаванды и мяты. Несмотря на холод, вода приятно освежала.

Чувство, что за ним наблюдают, его не отпускало. Из-за разницы температур на улице и в душе вода парила и явно препятствовала бы предполагаемому соглядатаю. Мужчина быстро намылился, выключив воду и опять включив, чтобы смыть пену. «Теперь я буду пахнуть её ароматами», – подумал он, улыбаясь, ведь это его забавляло. Он остановил воду, потянулся рукой за полотенцем, выходя из кабины, и невзначай взглянул на стену из досок. И вдруг он заметил, что в одной из щелей блеснули два глаза, отражая свет. Блеснули и сразу погасли, исчезнув, видно, их владелец понял, что замечен, пойман с поличным. Волнение нахлынуло на Евгения, накрыло его жёсткой волной. «Это Мила, больше некому. Зачем ей? Интерес художника? Женское любопытство?»

Мужчина быстро растёрся полотенцем. Не имей он к тому времени достаточного опыта плотской любви, весь раскраснелся бы от макушки до пят, или его захлестнуло бы праведное негодование за грубое, да ещё и скрытное, вторжение в его интимную жизнь. Но он просто разволновался, как барышня перед алтарём. И чисто машинально, профессионально, он представил себе картину того, что видно с места, откуда смотрели два любопытных глаза. «Вот чертовка! Что она хотела увидеть? Что она ожидала увидеть? Холод и волнение подстегнули друг друга, вынудив тело трястись до барабанной зубной дроби. Джинсы не спешили натягиваться на влажные ноги, но совладав с ними, Евгений обулся и поспешно зашёл в дом.

Мила стояла в террасе, опираясь о спинку пустого, наполовину спрятанного под столом стула. Он остановился напротив неё, полуобнажённый, взъерошенный, подрагивающий. Серьёзно, но без упрёка, спросил:

– Ты довольна? Всё увидела, чего хотела?

Мила густо покраснела и опустила глаза, как маленький пристыженный ребёнок. Её постоянная бледность отступила под натиском сильных чувств.

– Нет, ты скажи, это ради художественного интереса? – бойко продолжал он допытываться. – Ради искусства я готов! Давай, не стесняйся, скажи, чего показать!

Мила нашла в себе наглость поднять на него глаза. Вот он, ощерившийся волк! Думает, не видно его клыков?

– Может быть, это тебя интересует? – Он вставил большие пальцы за пояс джинсов и потянул их вниз, насколько позволяли застёжки. – Нельзя просто сказать: «Женя, покажи своё тело, я интересуюсь, как художник»? Показать? Я готов! У меня нет комплексов, когда требуют ради искусства! Или это совсем другой интерес? Не художественный?

Мила вздохнула и тихо остудила его пыл:

– Нет. Не надо ничего больше показывать. Я уже всё видела, что хотела. Да и сейчас многое видно. Не думала, что вы меня заметите! Могли бы сделать вид, что ничего не видели!

Палашов выдернул большие пальцы из штанов и приблизился к девушке, но она тут же развернулась и ринулась к лестнице на второй этаж.

– Мне некогда. Я возьму вещи и тоже пойду в душ, – буднично заговорила она, будто ничего не произошло. – Меня, знаете ли, тоже не каждый день пинают под зад.

– Мне, значит, тоже можно прийти позабавиться возле душа? Сделаешь вид, что не замечаешь? Что касается пинков, это совершенно случайно. И, кстати, можешь пнуть меня в любую секунду в отместку.

Он подошёл, пока говорил, и встал под лестницей. Его уже не только не трясло, но, напротив, жар заливал тело. Она, взобравшись достаточно высоко, остановилась и повернулась к нему.

– Я не собираюсь вас пинать, но и вы не смейте повторять мой подвиг!

– Вот как! Подвиг! Ну-ну! Это так теперь называется? Что позволено Юпитеру, не позволено быку?

Но Мила удалилась наверх, бесцеремонно прервав этим словесную перепалку. Палашов, отойдя от лестницы, обратил внимание: астра стояла в вазе посередине стола. «Когда она всё успела? И полы домыла, и поставила в воду цветок, и ещё подглядела за мной! И зачем подглядывать? И так бы всё показал с удовольствием!»

Он глубоко вздохнул, переводя дух, натянул в комнате джемпер на голое тело, зачесал назад влажные волосы, в терраске нашёл пустые вёдра, поставил их у входа снаружи дома и пошёл в душ за недостиранными вещами. На обратном пути он встретил девушку с халатом и полотенцем через руку. Они переглянулись. Каждая нервная клеточка в ней гудела от напряжения. Не замедляя хода, Палашов прошёл мимо и свернул за угол дома. И тут он резко остановился и замер с тазом в руках. «Что, если пойти и тоже подглядеть за ней? – подумал он с мальчишеским задором и лёгким волнением. – Нет, Палашов, – урезонил он сам себя, – пусть у неё интерес художника, а у тебя какой? Кобелиный? Нет, нет и нет. Ты и так знаешь, видишь: она божественно хороша. Хочешь лишиться остатков разума? Иди, смотри!»

Он запретил себе даже думать об этом. Каково будет ей, ей, у кого и так душа не на месте? Если она, глупая, много себе позволяет, это не значит, что надо ей уподобляться.

Погромыхивая пустыми вёдрами, он поковылял в сгущающейся темноте вдоль домов туда, где сходились слободы владениями Елоховых и Глуховых. Там, между тропой и дорогой, стояла колонка. Приноровившись, он набрал ведро воды и вылил его в таз с бельём. Руки промерзали и становились бесчувственными от ледяной воды, пока он плескался, выполаскивая трусы, носки и рубашку. Он и в туфли налил себе немного второпях. «Придётся бросить здесь таз, чтобы отнести воды». Закончив со стиркой, он набрал вёдра и понёс их назад к Милиному дому. «Интересно, графинечка закончила начищать пёрышки? Если нет, придётся ждать, чтобы вылить воду». Роса садилась на туфли, добавляя сырости, предосенний воздух приятно щекотал ноздри, холодок пробирался сквозь джемпер к спине. «Какая-то тупая бездумная жизнь в мелких житейских заботах!» Поставил вёдра, чтобы преодолеть калитку. Палашов прошуршал прямиком к душу. Мила как раз распахнула дверь и, куксясь от холода в одном халатике, шмыгнула мимо гостя в дом, обдав его тёплым запахом мокрых волос и шампуня. «Порхнула, как белая голубка из голубятни в темноту! Эх, Ванька, подрезал ты ей крылья!»

Сзади душа стояла приставная лестница, ведущая на крышу. Мужчина поставил одно ведро, а с другим осторожно полез наверх, держась свободной рукой и стараясь не расплескать содержимое. Поднявшись до пояса вровень с крышей, он рывком поднял ведро и поставил его на крышу, расплёскивая и слегка обливаясь холодной водой. Тоже проделал со вторым. Затем забрался наверх с ногами и, щёлкая прогибающейся железной крышей, подошёл к бочке, открыл её, выпуская пар, и перелил воду из обоих вёдер поочереди. Проходя мимо терраски за второй порцией воды, он увидел спускающуюся по лестнице Милу. Она была в джинсах и свободной футболке, скрывающей её прелестную фигуру. «От меня спрятала все округлости и изгибы!» Палашов ускорил шаг. Ему хотелось скорее покончить с мокрыми делами и вернуться в уютное тепло к этой задиристой опечаленной милашке. Наслаждаясь мгновением, не хотелось думать, сколько дел ждёт его на работе по возвращении. «И как это они, две женщины, лазают на крышу с такими тяжёлыми вёдрами, чтобы наполнить бочку? Ужас!»

Через десять минут следователь, наконец, вернулся в обитель света и тепла с выстиранным бельём в руке, шумно и аппетитно жуя яблоко. По терраске расползался и вырывался через щели на улицу сказочный запах разогреваемого в сковородке ужина. Мила хлопотала возле рабочего стола и не оглянулась на мужчину. Он прошёл в комнату, нашёл там обещанную сушилку для белья прямо возле печной стены и развесил вещи. Потом, взяв обгрызенное яблоко в зубы, на минуту поставил заледеневшие руки на горячие кирпичи и шмыгнул холодным сырым носом. Джинсы его кое-где темнели пятнами воды. «Бр-р-р!» – передёрнуло его от перепада температур.

Палашов вышел на терраску (там было значительно прохладнее) и сел за стол лицом к девушке, продолжая хрумкать яблоком. Она накрывала на стол, играя в молчанку и «слепую курицу». Ему начало даже казаться, что его и вправду здесь нет. Но это не мешало ему наблюдать за её точными плавными движениями. Мила подошла и поставила перед ним тарелку с рисом и куриным мясом, положила вилку, глядя на стол и по-прежнему избегая его глаз.

– Как будем спать? – двусмысленно прозвучали его слова, когда он дожевал кусок.

Мила наградила его мимолётным взглядом и, отвернувшись и наполняя тарелку едой, равнодушно ответила:

– Каждый в своей кровати.

– Прекрасно, – также равнодушно сказал следователь, берясь за вилку. – Может, хоть выспаться удастся.

Ели молча, лениво. Он таранил Милу взглядом, она сверлила глазами тарелку. Про себя он говорил ей: «Сейчас тарелку продырявишь!» Поглотив ужин, он тихо произнёс:

– Спасибо. Я пойду?

– А? Да.

Девушка была задумчива и потому рассеянна.

Плашов пошёл покурить. Затягиваясь дымом, наблюдал, как ночные бабочки бьются о стекло терраски, стараясь приблизиться к свету. «Так странно, – пожал он плечами, – зачем им к свету, если они ночные?» Он тоже весь ужин бился о невидимое стекло, пытаясь приблизиться к Миле. «Чего я хотел? Она же боится меня, и особенно себя. Не буду докучать ей больше сегодня!» Потушив сигарету, он быстро прошёл через терраску в комнату, включил свет, закрыл за собой дверь и принялся записывать в блокнот данные о ребятах, которые получил сегодня от Евдокии Вениаминовны. И был он в это время как-то убийственно спокоен, как будто сердце его уже выгорело сегодня дотла и больше не способно ни на волнение, ни на учащённое биение. Он слышал, как Мила покончила с мытьём посуды, заперла уличную дверь и поднялась к себе. Перестал писать, разобрал постель, разделся, надел чистые трусы, выключил свет, забрался под одеяло. Было тепло – молодец Милка! – и приятно оказаться в горизонтальном положении. Не надо допрашивать, не надо доказывать, не надо отчитываться. Можно просто лежать, тупо глядя в потолок или дрыхнуть. Какая красота!

Но сон долго не шёл к нему. Видимо, организм настолько привык работать на износ, что, когда появилась возможность отдохнуть, он по инерции продолжал и продолжал трудиться. И хотя эмоционально он выдохся, мысли тянулись кадрами киноленты, сменяя одна другую. Ему не хотелось думать о Миле и о себе, о Ване Себрове. Он представил Любу, но понял, что опять собьётся на мысли о себе. Тогда он решил думать о семи других делах: кража со взломом, падение с лестницы с летальным исходом, превышение должностных полномочий, финансовые махинации и раздел фирмы, мошенничество, поджёг на вещевом рынке и разжигание межнациональной розни. В голове складывался план, куда идти, с кем встречаться, кого вызывать повестками, что обсудить с Лашиным, о чём писать. «Надо будет позвонить Леониду Аркадьевичу из Москвы. А то выходит какая-то самодеятельность». Потом этот водоворот стал затуманиваться, мысли убегать к родинкам Любы, распухшим губам Милы, синякам Вани. Всё это расплывалось, уносилось и проваливалось куда-то, придавливая голову к подушке.

Вдруг раздался какой-то шум, и сознание вынырнуло из круговорота, мотор в груди болезненно заколотился. Он внезапно вспомнил, что он сейчас в Спиридоновке, в Милином доме. Не открывая глаз, он напряг слух. И услышал тихие крадущиеся шаги. Он приподнял веки и из-под ресниц начал подсматривать. Он разглядел в темноте Милу, вероятно, в халате и ночной рубашке под ним, которая медленно и осторожно подбиралась к стулу. «Интересно, что она задумала?» – спросил себя Евгений Фёдорович и продолжил притворяться спящим. Стул стоял рядом с изголовьем кровати и был свободен, потому что вся подмоченная одежда висела на сушилке возле печной стены. Подмышкой у девушки что-то было. Боковым зрением он видел, как она уселась на стул, поджала набок ноги и накрылась до подбородка. Это плед! Она подрагивала, несмотря на то, что воздух в комнате хорошо прогрелся. Неразумное сердце сжалось в маленький болезненный комок жалости. Через ноющую сосущую боль в груди он почувствовал всепоглощающую нежность к дрожащему на стуле несчастному созданию, но не шелохнулся, боясь его спугнуть. «Значит, пока я тут упражнялся в мышлении и логике, она там ревела в одиночестве. Гордячка! Недотрога! Что мне с тобой делать?» Он решил не выдавать себя, дышать равномерно и спокойно, пока она не расслабится и не уснёт. Если он «проснётся», вдруг от её былой храбрости не останется и следа? И он тихо лежал и почти телесно ощущал, как её загнанный взгляд неровно блуждает по нему под покровом темноты. Он пытался вернуть сердцу обычное состояние, но ничего не получалось и от тоски хотелось выть. Минут через пятнадцать, когда он уже решительно вознамерился встать и подойти к ней, он открыл глаза и увидел её свесившей голову и спящей. Лицо заслоняли волосы.

Палашов откинул одеяло, тихонько поднялся. Ему хотелось накинуть на себя что-нибудь, чтобы не прижимать девчонку к обнажённой груди, чтобы сохранять дистанцию, но рубашка была ещё мокрой, а в джемпере было бы жарко. Он колебался. Сохранить эту дистанцию важно для неё, не для него, но он дал слово – и это неписанный закон, закон чести, который весомей любого закона, прописанного на бумаге. Немодный нынче закон, предрассудок, пережиток прошлого, выжженный на его сердце и отпечатанный в его мозгу. И, если человек несёт его в себе, окружающие его люди бессознательно подтягиваются к его уровню, как трава всегда тянется к свету, к солнцу, они становятся немного выше, чище от отравы, снедающей их существо. Но нельзя же оставить уснувшую девушку так даже на пять минут, а тем более на всю ночь. Он прикинул, сможет ли он подняться с ней на руках в её комнату. Ему это было вполне по силам, но страшно не вписаться в узкий проход с люком и разбудить, нечаянно ударив. Нет, раз сама пришла сюда, пусть здесь и спит.

Он провёл рукой по волосам и, наконец, решился. Встал, одеяло постелил так, чтобы положить девушку на одну половину и прикрыть второй, таким способом отделив от себя, а сам он накроется её пледом. Он стянул с неё укрытие и успел только уронить его себе на босые ноги, потому что Мила зашевелилась во сне, желая распрямиться и лечь, и чуть не ёрзнула со стула на пол. Он подхватил её на руки, как малое дитя, и крепко прижал к груди. Она, не просыпаясь, обвила руками его шею. Мужчина стоял так очень долго и пытался заставить себя опустить её на постель. Настоящая сладкая мука – держать её вот так подле себя и не мочь ничего предпринять. Она тихо посапывала ему в шею. Сердце его распрямилось и снова стало полнокровным.

«Графинечка, хочешь не хочешь, но сейчас ты моя», – подумал он с наслажденьем и довольной улыбкой. Но через несколько секунд – тревожно: «Палашов, ты сошёл с ума и обнаглел до неузнаваемости! Оставь малышку в покое!» «Не хочу! Не хочу!» – вопил в нём капризный мальчишка. «Ты же мужчина, Палашов! Серьёзный взрослый мужчина! Так будь же им!» – восклицал здравый смысл. А лицо уже склонялось над ней, дыхание замирало от восторга и с шумом прорывалось вновь. «Ты разбудишь её сейчас, похотливый урод!» – рассудок переходил на оскорбления, изменяя себе самому. «Ну и пусть! – топал ножкой мальчишка. – Я не делаю ничего плохого! Любуюсь! Наслаждаюсь!» «Против её воли!» «Она ничего не понимает!» «Ох, дала бы она тебе сейчас пощёчину!» «А я бы её поцеловал!» «А она – ещё одну!» «А я целовал бы до тех пор, пока она не устала бы бить меня!» «Бреши!»

Он склонил голову ещё ниже, но на трогательном полудетском ангельском лице, как будто даже светящемся в темноте, дрогнули ресницы и разбудили в нём смущение и разочарование в себе самом. Не понимая, в чём причина, в бездействии или неспособности держать себя в руках, он осторожно положил её на одеяло. Она тут же свернулась калачиком. Он укрыл её и подоткнул одеяло с другой стороны.

«Вот так, милая, спи!» – торжественно выступил рассудок, довольный собой и победой. Мальчик топнул ножкой и надул губки. «Ложись рядом и любуйся сколько угодно! Она же здесь. Сама пришла. Даже сама повернулась так, чтобы тебе с того края было удобнее рассматривать. Потакает твоим капризам, не зная этого!»

Он осторожно лёг рядом, накрываясь пледом, на бок, и долго ласкал глазами в темноте её умиротворённые черты, пока не забылся сном.


XIX

Утром Палашова разбудил удар в лицо. Мгновенно разомкнув веки, он оценил обстановку, в которой ему ничто не угрожало. Просто Мила потянулась во сне, и движение бессознательной руки пришлось ему точно в правую щёку. Для неё это недоразумение не осталось незамеченным: она ещё раз пошевелилась, открыла глаза и, увидев два ласковых серых глаза, улыбнулась, как улыбается сквозь сон малыш, завидев рядом маму. Его губы сами растянулись в ответ. Но сразу же лиственная зелень, омытая дождём, скрылась за шторками век, а Евгений Фёдорович подумал: «Девочка моя, ты забылась во сне!»

За окном совсем светло. Пора бы подниматься. Уже часов семь-восемь. В комнате по-прежнему мягкий воздух – дом хорошо держит тепло. Следователь блаженно вздохнул и полежал с минуту, любуясь своей подопечной. Он жадно впитывал каждую чёрточку: некрупный, чуть неровный нос, не идеальный, с маленькой задоринкой; нежные звёздные ресницы, словно два опущенных опахала на нижних веках; гладкие бледные щёки молочного оттенка; розовые, с лёгкой желтизной, расслабленные во сне и потому очень притягательные губы, припухшие, оттого что в последние дни в них вгрызался то неумелый мальчик, то искушённый муж; твёрдый волевой подбородок, возвышающийся над гладкой бархатистой шеей; раскиданные вокруг лица произвольные кольца волос; и этот белёсый шрам над левой бровью. Ещё немного видна была мерно вздымающаяся, небольшая, задрапированная в складки ткани грудь с маленьким золотым крестиком на ней. Остальное целомудренно спрятало под собой одеяло. Хотелось прижаться к этому драгоценному лицу губами, потереться колючей утренней щекой, пробежать, едва касаясь, пальцами. За два дня это милое лицо превратилось из чужого и незнакомого в родное до боли.

Его вывел из чувственного забытья крик петуха. И он вдруг остро осознал своё несовершенство рядом с этой неземной красотой. Во рту словно потоптались черепашки, шершавые пальцы воняют сигаретами и вся вчерашняя свежесть весьма сомнительна. Он скинул с себя плед, желая отдалиться от такой пленительной ещё секунду назад близости, сел. Представил, какой кавардак у него на голове, и безжалостно продрал волосы несколько раз пальцами. Да… Жутко обольстительный мужчина!

Палашов встал босяком на прохладный пол. Его усовершенствованная набедренная повязка сильно раздалась в чреслах. Ему захотелось немедленно избавиться от непрошенного утреннего стояка в трусах и от блаженного висяка в голове. Он шагнул подальше от кровати и начал энергично размахивать руками на разные лады, разгоняя по жилам кровь. В домашних условиях он предпочитал избавляться от утреннего взбухания более изощрёнными способами при содействии красивой чувственной женщины, но теперь ему, похоже, пора забыть об этом, и неизвестно как надолго. К той очаровательной малышке, что досыпала в его постели, запрещено прикасаться, а больше ни к кому не хочется. Он представил Любу с сердечной теплотой и только. Да, эта маленькая зеленоглазая колдунья, сама того не зная, отбила у него всякое желание к кому бы то ни было.

Следователь сделал дюжину приседаний и перешёл в положение в упор лёжа. Громко и часто дыша, он начал плавно, но достаточно быстро, подниматься от пола и тут же приближаться к нему.

– Что это вы делаете? – услышал он хрипловатый спросонья и не набравший ещё силу голос сверху.

Он взглянул, не останавливаясь, вверх и увидел нависающую над ним с кровати сонную девушку с изумлёнными глазами, до подбородка закутанную в одеяло.

– Отталкиваю от себя землю, – пыхтя, небрежно ответил он, уже снова уставившись в пол. – Ты одета, так что можешь смело вставать.

– Почему я у вас в постели? – смущённо поинтересовалась она.

Он прекратил тренировку и поднялся, в свою очередь нависнув над ней почти обнажённый и часто дышащий. С усмешкой он спросил:

– Разве надо было позволить тебе посреди ночи загреметь со стула?

– О… – она ещё больше смутилась.

– Извини, – сказал Евгений Фёдорович, сам не зная, за что просит прощения.

Он отошёл к печке, снял сухие тёплые джинсы и стоя натянул их. Затем надел носки и повернулся к Миле:

– Одолжишь утюг?

– Да, конечно. Это вы меня простите. Я причиняю вам столько хлопот.

– Самые приятные хлопоты за двадцать восемь лет. Кстати, спать с тобой – неземное удовольствие, даже несмотря на то, что ты хотела меня нокаутировать во сне.

Он быстро обулся в туфли, пока она выбиралась из укрытия. Мужчина подошёл к девушке на расстояние вытянутой руки и посмотрел на неё тяжёлым удручённым взглядом. Воздух между ними был так напряжен, казалось, ещё немного и он затрещит и расколется. Мила поправила волосы и предусмотрительно сбежала в соседнюю комнату за утюгом. Он последовал за ней до терраски, а там свернул к зеркалу. «Ну и рожа у тебя, Шарапов!»[16], – вспомнил он знаменитую фразу. На Жеглова он явно не тянул. Налюбовавшись вдоволь на синеющий подбородок, порезанную шею, запавшие глаза и торчащие вразнобой волосы, зажёг плиту и поставил чайник.

Девушка вышла на терраску в джинсах и футболке и покрыла стол голубым покрывалом, сложенным в четыре слоя, поставила на него старенький, из первых импортных, с перестроечных времён, утюг. Взглянув на него, Палашов почему-то подумал, что во время покупки этой нужной вещи отец ещё жил с Милой и каждый день бодался с её мамой. Девушка подключила прибор через удлинитель к сети.

Не проронив ни слова, она отправилась в комнату, ставшую на две ночи их общей спальней, и вышла оттуда с его рубашкой в руках. Положила на стол и взялась было за утюг, но Палашов подошёл к ней, и она отступила.

– Спасибо, я сам. Твои вещи готовы?

Мила глубоко вздохнула и ответила:

– Сейчас платье принесу. Поглажу после вас. Остальное готово.

– Ещё продукты остаётся собрать из холодильника, но это после завтрака. Хотя…

– Да, – поспешно ответила она. – Причешусь и начну собирать.

Ему ужасно захотелось притянуть её к себе за талию и накрепко впечатать в тело, но вместо этого он подошёл к умывальнику и вымыл с мылом руки, а потом умылся. Мила же лёгкой поступью подошла к зеркалу, взяла лежащую на полке массажную щётку для волос и начала осторожно, с кончиков, приводить волосы в порядок. Когда он исподтишка посматривал на неё, она казалась ему вполне спокойной и воодушевлённой. Пока они толклись бок о бок, он гадал: «Старается не думать о Ваньке? Заставляет себя не думать обо мне? О матери? Ни о чём не думает? Ну, да какая разница! Пусть так! А то затопила уже слезами». Он боролся с желанием схватить её за эти самые аккуратно причёсанные волосы и прижаться губами к губам. «Так странно! Сколько раз мы с Любаней утром тёрлись друг о друга возле раковины, и никогда мне не приходило в голову так сделать. Что ж такое?»

Он посмотрел на неё стремительно, и как раз рука дрогнула, и она уронила щётку на пол.

– Я подберу! – выпалил он и тут же нагнулся. Глупо, по-детски, но он боялся, что если они сейчас столкнуться возле этой злополучной щётки, то он сгребёт девчонку в охапку и сотворит такое, о чём потом будет слишком долго жалеть. Он подобрал щётку и положил на полку. Усмехнувшись, он быстро заметил, не глядя на неё:

– Ты уже и так достаточно хороша!

И отступил к столу с утюгом. Никогда ещё ему не приходилось так просто сдаваться и наступать на горло собственной песне. Чёртовы обстоятельства! Надо бы им поскорее расстаться, пока он окончательно не свихнулся.

Палашов сглотнул, переставил для удобства стул и принялся наглаживать рубашку точными, давно выверенными движениями. Девушка в это время усиленно гремела умывальником. Затем она удалилась наверх. Когда она спускалась обратно с платьем, зажатым в руке, как раз закипел чайник и Евгений Фёдорович почти догладил рубашку. Он собирался снять чайник, но, заметив, что Мила направляется прямо к плите, заставил себя остаться на месте и закончить начатое. Он повесил рубашку на спинку одного из стульев. И ушёл в комнату всё такой же полуобнажённый со словами:

– Спасибо. Теперь твоя очередь!

Очень скоро он вернулся с принадлежностями для бритья и расположился за рабочим столом, приставив к нему один из стульев. Палашов брился спиной к Миле. Она гладила боком к нему. Он надел рубашку. Потом оба принялись за приготовление завтрака.

Звон посуды, стук приборов, скрип створчатых столов, шарканье ног, кряхтенье стульев по полу, шипенье сковороды, поскрипывание половиц – всё это были брызги звука в море тишины, наводнившей терраску, а шелест листьев и пение птиц за окном являли собой берег. Если вечером Мила играла в молчанку одна, то сейчас Палашов ей подыгрывал. Оба как будто боялись съесть дохлую кошку с облезлым хвостом на завтрак, поэтому молча хрустели яичной корочкой, подстилая под неё мякиш чёрного хлеба. Они бросали друг другу взгляды мимоходом и старались сразу отвести глаза, если предчувствовали близость зрительного контакта. Это была какая-то негласная игра в параллельные миры.

Позавтракав, Палашов поднялся наверх и забрал оттуда пухлую, но не особо тяжёлую Милину сумку. Когда она помыла посуду, он почистил зубы и вынес грязную воду, выплеснув в яму за сарай. Дымок уже вовсю сновал по дорожкам и кустам. Наткнувшись на знакомого мужчину, он вильнул ему приветственно хвостом. Корова помотала головой и тупо посмотрела на следователя. Лошадь тоже была уже на посту.

Палашов вдохнул полной грудью и, прищурившись, улыбнулся солнцу. Со свежим воздухом в него проникла лёгкость бытия. «Полезно бывать здесь, – подумалось ему. – Но, к сожалению, пора отчаливать». И он отправился в дом поставить ведро и забрать вещи в машину.

Когда мужчина входил, она спускалась к нему по лестнице, одетая в оливковое платье, усеянное маленьким розовым цветочком. Оно подчеркнуло все достоинства фигуры и оставило открытыми колени. Ноги красиво оплетали кожаные лямки белых босоножек. Евгений остановился и удручённо посмотрел на неё. «О, ходячая провокация! – воскликнул он про себя. – Ей не удалось меня застрелить, сжечь, и она решила просто свести меня с ума. Господи, о чём она вообще думает? Я и так слюнями истекаю. Издевается?» Выражение его лица, видимо, было настолько необычным, что она замерла на средней ступеньке, прижимая к груди тубус и белую дамскую сумочку, висящую на правом запястье, и подняла брови.

# Примечания

1

Патрисия Каас (род. 1966) – французская эстрадная певица и актриса. Стилистически музыка певицы – это смесь поп-музыки и джаза. Дебютный альбом «Мадемуазель поёт блюз» (1987). (Здесь и далее примечания автора).

2

Венёв – город, районный центр в Тульской области.

3

Сигареты марки «Camel» (с англ. – верблюд).

4

Грицовский – посёлок (в 1965–2014 – посёлок городского типа) в Веневском районеТульской области. Расположен в 40 км от административного центра муниципального района – города Венёв. Основан в 1954 году как горняцкий посёлок Грызловской шахты № 2.

5

В 2001 первом году следственный отдел был частью прокуратуры, следователи носили звания, соответствующие прокурорским классным чинам. Звание «юрист 1 класса» соответствует современному званию сотрудника следственного комитета «капитан юстиции».

6

Анекдот: Раньше я жил напротив тюрьмы, а теперь живу напротив своего дома.

7

Достоевский Ф. М., «Преступление и наказание».

8

МАДИ – «Московский автомобильно-дорожный институт», ныне «Московский автомобильно-дорожный государственный технический университет».

9

Филип Котлер – профессор международного маркетинга Высшей школы менеджмента Дж. Л. Келлога при Северо-Западном университете США. Получил степень магистра экономики в Чикагском университете и степень доктора философии. Родители проживали в Российской Империи. Эмигрировали в США в 1917 году.

10

Уильям Генри Гейтс III, более известный как  Билл Гейтс (англ. Bill Gates) – американскийпредприниматель и общественный деятель, филантроп, один из создателей (совместно с Полом Алленом) и бывший крупнейший акционер компании Microsoft. До июня 2008 года являлся руководителем компании, после ухода с поста остался в должности её неисполнительного председателя совета директоров. Также является сопредседателем благотворительного Фонда Билла и Мелинды Гейтс, членом совета директоров Berkshire Hathaway, ген. директор Cascade. Самый богатый человек планеты.

11

«Мойдодыр» К. И. Чуковский.

12

Американский вестерн с Шарон Стоун и Леонардо ди Каприо в главных ролях, выпущен в 1995 году.

13

В исключительных случаях брак может быть заключён до достижения 16 лет. В данном случае деяние перестаёт быть общественно опасным.

14

Мать Тереза (в миру – Агнесс Гонджа Бояджиу, 1910 – 1997) – монахиня, которая сделала свою жизнь примером подвижнического социального служения религиозного человека. Лауреат Нобелевской пермии мира (1979) «за деятельность в помощь страждущему человеку». В 2003 году причислена к лику блаженных Католической Церковью. Используется как шутливый синоним деятельной, отзывчивой женщины, которая всячески стремится помочь своим ближним.

15

Песня «Мышонок» на стихи Вадима Степанцова.

16

Реплика Жеглова из фильма «Место встречи изменить нельзя», снятого по роману братьев Вайнеров.