Кори Доктороу
Родная страна

Посвящается Элис и Поэзи – с ними я становлюсь собой

Cory Doctorow

Homeland

© Елена Токарева, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2024

Text copyright © 2013 by Cory Doctorow

Cover art copyright © Richard Wilkinson

Глава 1

На фестивале Burning Man я попадал в объективы фотоаппаратов едва ли не чаще всех остальных жителей планеты и в то же время успешнее всех в современном мире уходил от непрестанного надзора.

Я поправил бурнус, закрыл нос и рот, подоткнул края под оправу больших исцарапанных защитных очков. Солнце стояло высоко, температура перевалила далеко за сорок, а под расшитым хлопковым шарфом дышалось еще тяжелее. Но порывы ветра поднимали с земли тучи мелкого гипсового песка, обманчиво мягкого, будто тонкая пудра, однако щелочи в нем было столько, что глаза жгло как огнем и кожа покрывалась трещинами. После двух дней в пустыне я понял, что лучше изнывать от жары, чем задыхаться от пыли.

Почти у каждого в руках была какая-либо съемочная техника – большей частью, конечно, мобильные телефоны, но попадались и большие зеркалки, и даже старомодные пленочные фотоаппараты. Была даже настоящая старинная камера с фотопластинами, оператор которой прятался от пыли под огромной черной накидкой – от одного взгляда на нее мне стало еще жарче. Вся техника была надежно защищена от всепроникающей мелкой пыли, чаще всего самым простым способом – в пакете с застежкой. Именно так я и упаковал свой телефон. Я медленно развернулся, охватывая панораму, и увидел бредущего мимо человека. Он держал за веревочку огромный гелиевый воздушный шар. Тот плыл в сотне ярдов над головами, а снизу к нему была подвешена цифровая видеокамера. Человек с воздушным шаром был совершенно гол.

Ну, не то чтобы абсолютно. На ногах у него имелись ботинки. Я его прекрасно понимаю: пыль, покрывающая пустынную землю, плохо действует на ноги. Эта беда хорошо знакома всему здешнему населению. Щелочная пудра въедается в кожу, высыхает плотной коркой, подошвы трескаются и шелушатся. Ужасно неприятная штука.

Ежегодный фестиваль Burning Man длится всю последнюю неделю августа и заканчивается в День Труда – первое воскресенье сентября. Он проводится в самом сердце штата Невада, в пустыне Блэк-Рок. Там, в невыносимой жаре и пыли, собираются пятьдесят тысяч человек. Они строят огромный город под названием Блэк-Рок-Сити – и все до единого участвуют в фестивале. Назвать кого-нибудь «зрителем» – самое страшное оскорбление. Каждому участнику положено заниматься чем-то интересным и любоваться на то, чем заняты другие, поэтому у всех есть фотоаппараты. На фестивале каждый сам себе актер, режиссер и художник.

Я‐то голышом не разгуливал, но все открытые части моего тела были разрисованы хитроумными мандалами. Нарисовать их цинковыми красками предложила мне одна дама возраста моей матери, наряженная в свадебное платье с цветными разводами, и работу свою выполнила на славу. В этом еще одна характерная особенность Burning Man – вся здешняя экономика держится на подарках. Ты просто разгуливаешь по городу и предлагаешь каждому встречному что-нибудь хорошее, и благодаря этому атмосфера в целом получается удивительно приятная. Нательные рисунки этой художницы выглядели потрясающе, и под прицелами бесчисленных камер я вразвалочку брел по открытой пустыне в сторону Девяти часов.

Блэк-Рок-Сити – вполне современный город: в нем есть общественная санитария (портативные биотуалеты с похабными стишками о том, что внутрь нельзя бросать ничего, кроме туалетной бумаги), электричество и интернет (на Шести часах, в главном лагере посреди кольцеобразного города), что-то вроде правительства (некоммерческая организация, проводящая фестиваль), несколько местных газет (все они гораздо интереснее, чем газеты в реальном мире), дюжина радиостанций и полностью добровольная полиция (рейнджеры Блэк-Рок, обычно патрулирующие в балетных юбочках, цыплячьих костюмах или просто в блестках), а также многие другие блага, привычные для современного мира.

Но вот чего здесь нет, так это государственных систем наблюдения. Ни видеокамер, ни контрольно-пропускных пунктов – разве что билетная касса у главных ворот; никто не спрашивает удостоверения личности, не обыскивает сумки, не обвешивает тебя радиомаячками, телефонные операторы не следят за твоим передвижением. И вообще мобильные телефоны тут не работают. Никто не садится за руль – здесь ездят только диковинные арт-мобили, зарегистрированные в Департаменте машин-мутантов, поэтому на дорогах нет камер, считывающих автомобильные номера, и терминалов для транспондеров. Вайфай всегда открыт и доступен без регистрации. Участники Burning Man дают добровольное согласие не использовать фотографии в коммерческих целях, и правила хорошего тона требуют спросить у человека разрешения на съемку.

Итак, я в клубах пыли прошелся перед объективами, красуясь и потягивая воду из бутылки, постоянно пристегнутой на поясе. Вода поступала в рот через трубочку, спрятанную под сине-серебристым бурнусом. Я был наблюдателем и при этом находился у всех на виду, находился на виду и при этом ускользал от беспрерывного наблюдения, и это было великолепно.

– Эге-ге-гей! – прокричал я сквозь пыльную пелену, обводя взглядом арт-мобили, обнаженных людей и возвышающуюся прямо надо мной исполинскую деревянную фигуру, взгроможденную на вершину пирамиды в этом глухом уголке пустыни. Это и был тот самый Человек[1], в честь которого назывался наш фестиваль, и его предстояло сжечь через три дня. Поскорее бы!

– Ты, кажется, в хорошем настроении, – произнес у меня за спиной джава[2]. Даже со встроенным в защитную маску тон-шифтером, изменяющим тембр звуков, голос закутанного в плащ обитателя песков показался очень знакомым.

– Энджи! – воскликнул я. Нам не удавалось пересечься с самого утра, с той минуты, когда я проснулся на час раньше ее и выскользнул из палатки встречать рассвет (он был потрясающий). После этого мы целый день оставляли друг другу в лагере записки с указанием мест, куда собираемся дальше. Энджи трудилась над костюмом джавы все лето, шила его из охлаждающих полотенец, которые задерживают испаряющийся пот и направляют его обратно на тело, чтобы он испарился снова. Вручную выкрасила балахон коричневыми пятнами, сшила из него что-то вроде монашеской рясы, перетянула ремнями крест-накрест. Перевязь подчеркивала ее груди, придавая всему наряду необычайно воинственный вид. Она еще не надевала свой костюм на публике и сейчас, под палящим солнцем, прекрасно вписывалась в пейзаж, весьма эффектно воплощая образ обитателя пустынь с планеты Татуин. Я обнял ее, и она в ответ стиснула меня руками с такой силой, что перехватило дыхание. Таково было ее фирменное приветствие в борцовском стиле.

Когда мы расцепились, она промолвила через тоншифтер:

– Я на тебе краску размазала.

– А я тебе наряд перепачкал, – отозвался я.

– Ну и что! – пожала плечами она. – Все равно мы выглядим отпадно. А теперь рассказывай, где ты побывал, что повидал и чем занимался, дружок.

– С чего начать? – сказал я.

Весь день я бродил по радиальным улицам, рассекавшим город, и рассматривал выстроившиеся вдоль них большие лагеря. В каждом творилось что-нибудь интересное. В одном лагере целая шеренга народу расторопно готовила для всех желающих фруктовый лед, вырубая его скребком из огромных ледяных блоков. В другом лагере установили высокую горку из линолеума, с которой можно было скатываться на пластиковом волшебном ковре, а чтобы лучше скользило, выливали на линолеум по галлону сточных вод. Если вдуматься, весьма разумный способ избавиться от серой воды, то есть от такой, в которой принимали душ, мыли посуду или руки; черной водой называлась та, куда попали моча или фекалии. Еще одно из правил Burning Man гласило: «Не оставляй следов» – уезжая, мы заберем с собой все, что останется от Блэк-Рок-Сити, в том числе серую воду. Но на горке серая вода энергично испарялась, а каждая капля жидкости, превратившаяся в пар, означала, что придется упаковывать и вывозить в Рино на одну каплю меньше.

Еще там был лагерь извращенцев, которые обучали пары связывать друг друга; была «дырка во славу фастфуда» – приложив к ней рот, вы получали порцию таинственной нездоровой еды (мне достались какие-то переслащенные хлопья для завтрака, обильно сдобренные кокосовыми «зефиринками» в форме астрологических символов). Еще в одном лагере бесплатно предлагали напрокат плайя-байки – дешевые велосипеды, покрытые спекшейся пылью и разукрашенные глиттером, искусственным мехом, странными амулетами и колокольчиками. В чайном домике меня угостили изысканной чашечкой чая какого-то японского сорта, о котором я никогда не слышал, – оказалось очень вкусно и крепко. Одни лагеря заманивали всевозможными диковинками, другие рассказывали о физике, в третьих демонстрировались оптические иллюзии, в четвертых люди просто жили, был даже детский лагерь с визжащей ребятней, которая под ненавязчивым присмотром взрослых увлеченно носилась сломя голову в какой-то подвижной игре – я и не догадывался, что все это существует.

А ведь я успел увидеть лишь малую часть Блэк-Рок-Сити.

Я рассказал Энджи все, что сумел вспомнить, а она только ахала и охала да расспрашивала, где что находится. Потом рассказала мне о том, что видела сама: о лагере, где женщины топлес разрисовывали друг другу груди; о другом лагере, где выступал целый духовой оркестр; и еще об одном, где средневековая катапульта стреляла старыми разбитыми пианино, а публика, затаив дыхание, в полной тишине ждала, пока каждый снаряд с великолепным мелодичным грохотом разобьется вдребезги о твердую землю пустыни.

– Нет, ты можешь поверить, что мы здесь? – вопрошала Энджи, восторженно подпрыгивая на месте, отчего перевязь на ее груди позвякивала.

– А ты можешь поверить, что мы чуть было не пропустили это?

Я давно уже собирался съездить посмотреть, как сжигают Человека – ведь я все-таки вырос в Сан-Франциско, городе с самой большой на свете концентрацией фестивальщиков. Но подготовиться к участию оказалось не так-то просто. Во-первых, надо было собрать и упаковать все, что понадобится для жизни в лагере посреди пустыни, в том числе воду, а потом упаковать заново и увезти с собой все, что не осталось в передвижных биотуалетах. А правила насчет того, что можно оставлять, а чего нельзя, чрезвычайно строги. Во-вторых, экономика, основанная на подарках, накладывает обязательства – прикинуть, могу ли я взять в пустыню что-нибудь, что пригодится другим. А еще позаботиться о костюмах, о художественной стороне дела, о том, какие изобретения я покажу народу… Стоило мне задуматься об этом, и всякий раз дело заканчивалось нервным срывом.

Но в этом году я наконец-то справился. Год выдался непростой – и папа, и мама потеряли работу. А мне пришлось бросить колледж, чтобы не увязнуть в студенческих кредитах. Я стучался во все двери, просил хоть какую-нибудь – любую! – оплачиваемую работу, и чего я добился? Ничего.

– Не надо недооценивать решимость детей, у которых мало денег и много свободного времени, – торжественно произнесла Энджи, одной рукой сдернула с лица маску, а другой притянула меня, чтобы поцеловать.

– Гениальная фраза, – похвалил я. – Напечатай ее на футболке.

– Да, кстати, – спохватилась она. – Чуть не забыла. У меня же есть футболка!

Энджи распахнула балахон и продемонстрировала ярко-красную футболку с надписью «Сделай красивую вещь и сожги ее», стилизованной под постеры со знаменитым английским девизом «Храни спокойствие и действуй как обычно», где вместо короны красовался логотип Burning Man.

– Очень своевременно, – поморщился я и зажал нос. Это было шуткой лишь отчасти. В последнюю минуту мы решили оставить дома половину одежды, которую планировали взять с собой, чтобы уместить в рюкзаки как можно больше деталей для «Секретного проекта Х‐1». С учетом этого, а также того обстоятельства, что ванну мы принимали квадратно-гнездовым способом, раз в день кое-как вытирая детскими салфетками самые толстые слои засохшего пота, краски для тела, солнцезащитного крема и различных жидкостей, легко понять, что благоухали мы не розами.

Она пожала плечами:

– Плайя дарит.

Это был один из лозунгов Burning Man, который мы усвоили в первый же день, когда выяснилось, что мы оба, понадеявшись друг на друга, не захватили солнцезащитный крем. Назревала ссора, но в этот миг на глаза нам попался Солнцезащитный лагерь, где добрые люди вымазали нас с ног до головы средством с SPF 50 и выдали с собой по несколько тюбиков. «Плайя дарит!» – сказали они и пожелали нам всего доброго.

Я обнял ее за плечи. Энджи выразительно повела носиком у меня под мышкой и демонстративно натянула на лицо маску.

– Пойдем! Посмотрим храм, – предложила она.

Храм был громадный, с двумя широкими этажами, весь испещренный башенками и арочными контрфорсами. Внутри его наполняло звучание автоматических тибетских гонгов, целый день исполнявших странные лязгающие мелодии. Я видел этот храм издалека утром, когда прогуливался вокруг плайи – центральной площади фестиваля, – глядя, как солнце постепенно окрашивает песок в ржаво-оранжевый цвет, но так и не успел подойти поближе.

Наружные крылья храма находились под открытым небом и были построены из таких же бревен, что и прочие детали этого витиеватого шедевра архитектуры. Вдоль стен тянулись скамьи, а сами стены пестрели нишами и укромными закутками. И всё вокруг до последнего сантиметра было покрыто надписями, вывесками, постерами и рисунками.

И почти все они были посвящены покойным.

Мы с Энджи шли вдоль стен, читая некрологи, написанные или прямо на стенах, или приколотых к ним листках. Энджи тихо ахала. Я углубился в рукописное послание страниц на тридцать, оставленное взрослой женщиной своим родителям – в нем она подробно рассказывала, как они постоянно ранили ее, унижали, загубили ей жизнь, о чувствах, охвативших ее при их смерти, о том, как безумие, вложенное ими ей в душу, разрушило не один ее брак. Накал эмоций простирался от бешеной злости до тихого раздражения, от гнева до печали, то взлетал, то падал, будто на американских горках. Мне было неловко, словно я подглядываю за сценой, которую видеть не должен, однако все, что было вывешено в храме, предназначалось для всеобщего обозрения.

Каждый клочок храмовых стен посвящался чьей-либо памяти. Детские ботиночки, портреты бабушек, пара костылей, ковбойская шляпа с лентой, сплетенной из засушенных цветов. Фестивальщики – одетые и раздетые, словно в безумном апокалиптическом цирке, – торжественно расхаживали среди некрологов, читали их, у многих по лицу струились слезы. Вскоре слезы выступили и у меня на глазах. Я даже не предполагал, что эти мемориалы могут так растрогать меня. Тем более что всему этому предстояло сгореть воскресной ночью, перед тем как мы свернем Блэк-Рок-Сити и разъедемся по домам.

Энджи села в песок и стала пролистывать альбом с темными, мрачными иллюстрациями. Я забрел в главный храмовый атриум – высокий и полный воздуха, с гонгами на стенах. Здесь яблоку было негде упасть: люди сидели и лежали плечом к плечу, закрыв глаза, проникаясь торжественной печалью момента, кое-кто еле заметно улыбался, кое-кто плакал, у некоторых лица застыли в величайшей безмятежности.

Я как-то пытался медитировать в школьном театральном кружке. Получалось не очень. Многие ребята беспрерывно хихикали. Из-за дверей доносились крики. На стене громко тикали часы, напоминая, что вот-вот раздастся звонок и в коридор с ревом и топотом вырвется многотысячная толпа ребят, спешащих на следующий урок. Но я много читал о медитации и знал, что это дело полезное. В теории все выглядело очень легко: надо просто сесть и ни о чем не думать.

Я так и попробовал. Передвинул пояс с инструментами так, чтобы мне в задницу ничего не впивалось, дождался, пока на полу появится свободное местечко, и сел. Из высоких окон пробивался солнечный свет, в его серовато-золотистых острых лучах плясали пылинки. Я стал всматриваться в один из таких лучей, потом закрыл глаза. Мысленно нарисовал сетку из четырех квадратов, пустых и белых, с толстыми черными рамками и резкими углами. Мысленным взором стер один квадрат. Потом второй. Потом третий. Остался всего один, я стер и его.

Теперь перед глазами не было ничего. Я не думал ни о чем, буквально. Потом задумался над фактом, что я сейчас ни о чем не думаю, мысленно поздравил себя и сообразил, что я опять о чем-то думаю. Снова нарисовал себе четыре квадрата и начал все сначала.

Не знаю, долго ли я так сидел, но временами начинало казаться, что весь мир улетает куда-то далеко и при этом становится даже более реальным, чем прежде. Я находился строго в нынешнем текущем мгновении, не пытался предугадать, что последует дальше, не пытался вспоминать то, что уже произошло, просто жил здесь и сейчас. И каждое такое мгновение длилось всего долю секунды, однако каждый из этих фрагментарных моментов был… это было нечто.

Я открыл глаза. Дыхание установилось в ритме звучащих гонгов, медленное, размеренное. В задницу что-то врезалось – наверно, один из моих инструментов с пояса. У девчонки впереди меня на лопатке темнело комплексное уравнение, обожженная солнцем кожа припухла, складываясь в отчетливые математические символы и цифры. От кого-то пахло травкой. Кто-то тихо всхлипывал. Снаружи, за стенами храма, кто-то кого-то окликал. Кто-то смеялся. Время струилось вокруг меня медленно и липко, как патока. Ничто не казалось важным, и все казалось удивительным. Вот именно этого я, сам того не зная, искал всю свою жизнь. Я улыбнулся.

– Привет, M1k3y, – прошипел мне в ухо чей-то голос. Очень тихий, он был совсем рядом, губы касались моего уха, дыхание щекотало шею. И голос тоже щекотал меня, щекотал мою память. Я его узнал, хотя и не слышал очень давно.

Медленно, будто жираф высотой с дерево, я повернул голову и огляделся.

– Привет, Маша, – отозвался я. – Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь.

Она положила ладонь мне на руку, и мне вспомнилось, как в последнюю нашу встречу она ловким приемом из каких-то боевых искусств выкрутила мне запястье. Но вряд ли сейчас ей удастся заломить руку мне за спину и на цыпочках вывести из храма. Если я закричу и позову на помощь, тысячи фестивальщиков… нет, конечно, на куски ее не разорвут, но хоть что-то сделают. Похищать людей на плайе запрещено правилами. Об этом сказано в Десяти заповедях, я почти уверен.

Она потянула меня за руку:

– Пойдем отсюда. Живей.

Я встал на ноги и поплелся за ней, совершенно добровольно, и, хотя меня и трясло от страха, все же внутри вспыхнул огонек радостного волнения. Одно дело – когда это происходит здесь, на Burning Man. А пару лет назад я оказался в самой гуще таких волнений, каких никому не пожелаешь. Я возглавил технологическую партизанскую войну против Департамента внутренней безопасности, встретил девушку и полюбил ее, был арестован и подвергнут пыткам, достиг славы и судился с правительством. А потом жизнь почему-то покатилась под горку. Ватербординг – ужасная, страшная, невообразимая пытка, она до сих пор снится мне в кошмарах, но все-таки эта пытка закончилась. А вот медленное сползание родителей в банкротство, суровая реальность жизни в городе, где нет работы ни для кого и уж тем более для полуквалифицированного недоучки вроде меня, со студенческим кредитом, который я должен был выплачивать каждый месяц, – это осталось. Бездна несчастий с каждым днем разверзалась все шире и не думала никуда уходить. И это не был накал страстей, какой бывает в рассказах о войнах, случившихся давным-давно. Это была просто реальность – ни больше ни меньше.

И реальность эта была хуже некуда.

Потому я и побрел за Машей – ведь она почти все эти два года провела в подполье вместе с Зебом, и, что о ней ни говори, жизнь всегда подкидывала ей самые невообразимые сюжеты. Возможно, ее реальность тоже была полна несчастий, однако несчастья эти были начертаны огромными, яркими неоновыми буквами, а не мелким корявым почерком сломленного подростка, царапающего что-то в дневнике.

Вслед за Машей я вышел из храма. Ветер поднялся еще сильнее, над нами нависла настоящая белая мгла, я снова надел очки и натянул повыше шарф. Даже со всей этой защитой я почти ничего не видел, и с каждым вздохом рот наполнялся едким вкусом засохшей слюны и толченого гипса, которым был пропитан бурнус. Волосы Маши уже не сияли ярко-розовым цветом, они стали светло-русыми, мышастыми, словно поседевшими от пыли, и торчали во все стороны – такую стрижку легко сделать ножницами себе самой. Я и сам в период взросления частенько щеголял с такой прической. Она осунулась, кожа на скулах натянулась, как бумага. На шее шнурами играли мускулы, по щекам ходили желваки. С последней нашей встречи она сильно похудела, кожа задубела и стала коричневой – такой оттенок нельзя получить, просто загорая на солнце.

Мы отошли от храма всего шагов на десять, но он уже скрылся в песчаной пелене, словно отдалился на добрую милю. Рядом кто-то был, но я не мог разобрать ни слова, они терялись за зловещим завыванием ветра, вырывавшегося из окон храма. Крохотные песчинки забились под оправу очков и прилипли к потным щекам, от этого заслезились глаза и потекло из носа.

– Ну вот мы и ушли достаточно далеко. – Маша отпустила мое запястье и сложила руки на груди. Я заметил, что кончики пальцев на ее левой руке неестественно деформированы и сплющены, и отчетливо вспомнил, как прищемил ей пальцы дверью фургона, когда она погналась за мной. В тот миг она собиралась насильно увезти меня неведомо куда, а я пытался сбежать, прихватив доказательства того, что мой лучший друг Дэррил был схвачен Департаментом внутренней безопасности. У меня до сих пор стоит в ушах ее вскрик, полный удивления и боли, когда дверь обрушилась ей на пальцы. Маша поймала мой взгляд, отдернула руку и пониже натянула рукав широкой хлопковой блузы.

– Как делишки, M1k3y? – спросила она.

– Меня нынче зовут Маркус, – ответил я. – Делишки идут лучше. А у тебя? Не могу сказать, что ожидал увидеть тебя снова. И уж тем более на Burning Man.

Вокруг ее глаз под очками разбежались морщинки, вуаль зашевелилась, и я понял: она так смеется.

– А что такого, M1k3y? Ой, то есть Маркус. Здесь мне тебя проще всего было отыскать.

Я не скрывал, что в этом году планирую посетить Burning Man. Месяцами я постил отчаянные призывы «Подвезите на фестиваль, готов отработать» или «Возьму напрокат б/у лагерное снаряжение» в электронной газете объявлений «Крейгслист» и в почтовых рассылках нашего хакерспейса, пытаясь личным примером доказать, что избыток свободного времени может пересилить нехватку денег. Любой, кто хотел вычислить, где я намерен провести День труда, мог за три секунды нагуглить мое местонахождение с достаточной точностью.

– Гм, – протянул я. – Гм. Послушай, Маша, ты меня пугаешь. Ты что, вознамерилась меня прикончить? Где Зеб?

Она зажмурилась, и между нами завертелись клубы белесой пыли.

– Зеб где-то тут, на плайе, гуляет и радуется. Когда я в последний раз видела его, он волонтерил в кафе и собирался на урок йоги. На самом деле из него неплохой бариста – уж во всяком случае в этом он сильнее, чем в йоге. И нет, я не намереваюсь тебя убивать. Хочу передать тебе кое-что, а дальше уже ты сам будешь решать, что с этим делать.

– Хочешь мне что-то передать?

– Да. Здесь вся экономика держится на подарках, слыхал?

– И что же именно, Маша, ты мне хочешь дать?

Она покачала головой:

– Лучше тебе не знать, пока не получишь. Строго говоря, было бы лучше – для тебя уж точно, если бы ты вообще не знал. Но деваться некуда. – Казалось, она сейчас разговаривает сама с собой. Подпольная жизнь сильно изменила ее. Она стала какая-то настороженная, как будто все время на стреме. Словно у нее что-то не так, словно она что-то замышляет или вот-вот сорвется с места и убежит. Она всегда была самоуверенная, решительная и непредсказуемая – не знаешь, что у нее на уме. А теперь она казалась полусумасшедшей. Ну, или, может, на четверть сумасшедшей и на четверть дико перепуганной.

– Сегодня вечером, в восемь часов, – сказала она, – сожгут Александрийскую библиотеку. После этого иди к забору, у которого сваливают мусор, прямо напротив Шести часов. Если меня еще не будет, подожди там. Мне сначала нужно кое-что проделать.

– Ладно, – сказал я. – Так и быть, приду. Зеб будет? Очень хотелось бы с ним поздороваться.

Она поморщилась.

– Зеб, может, и будет, но ты его вряд ли увидишь. Приходи один. И в темноте. Чтобы никакого света. Понятно?

– Ну уж нет, – отозвался я. – Я приехал с Энджи, тебе это наверняка известно, и не приду без нее, если, конечно, она захочет со мной. Но без света? Ты что, смеешься?

Для города с населением в пятьдесят тысяч человек, которые увлекаются расслабляющими веществами, огненным искусством и огромными машинами-мутантами, Блэк-Рок-Сити отличался на удивление низкой смертностью. Однако в городе, где смеются в лицо опасности, хождение в темноте без света, желательно очень яркого, считалось легкомыслием на грани безумия. Одним из самых рискованных поступков на Burning Man была прогулка по плайе без фонарика. Таких сорвиголов называли темнушниками, и темнушники постоянно подвергали себя риску закончить свою жизнь самым неожиданным способом: под колесами арт-байка, со свистом летящего по песку сквозь непроглядный мрак, или исполинского арт-мобиля, или же просто под ногами веселящихся собратьев, нечаянно споткнувшихся об упавшего бедолагу. И хотя неофициальный девиз Burning Man провозглашал «Безопасность в третью очередь», темнушников никто не любил.

Маша закрыла глаза и замерла как статуя. Ветер немного утих, но все равно на зубах скрипело, словно я сожрал полкило тальковой пудры, а глаза жгло, как от перечного спрея.

– Ну ладно, если хочешь, приводи свою девчонку. Но никакого света, хотя бы после того как минуешь последний арт-мобиль. И если вам обоим в итоге придется плохо, пеняй на себя.

Она развернулась на каблуках и скрылась за пыльной завесой, а я поспешил обратно в храм искать Энджи.

Глава 2

На Burning Man много чего сжигают. Главное событие – конечно, сожжение самого Человека, происходящее субботним вечером. Я сотни раз видел это на роликах, снятых под разными углами, с разными фигурами в главной роли (Человека каждый год делают непохожим на прошлогоднего). Зрелище шумное и первобытное, взрывчатка, спрятанная в постаменте, взвивается к небу огромными грибовидными облаками. А сожжение Храма, напротив, исполнено не буйного безумия, а тихой торжественности. Но обоим этим событиям предшествует множество маленьких сожжений.

Вчера, например, сжигали региональное искусство. Дружественные группы из разных концов Америки, Канады и вообще со всего света возвели множество деревянных строений всевозможных размеров – от парковой скамейки до витиеватых башен высотой с трехэтажный дом. Эти постройки кольцом обрамляли плайю – открытую площадь посреди Блэк-Рок-Сити, и мы обошли и осмотрели их в первый же день после прибытия, потому что нам сказали, что они сгорят первыми. Так оно и случилось. Все они – столько, сколько человеку и взглядом не охватить, – вспыхнули одновременно и горели каждая по-своему, а фестивальщики толпились вокруг, на безопасном расстоянии, где их удерживали рейнджеры Блэк-Рок, и дожидались, пока пламя немного угомонится и груды горящего дерева на платформах примут стабильные очертания. Все сожжения производились только на специальных платформах, потому принцип «Не оставляй следов» следовало понимать буквально: на твердой пустынной земле не должно было оставаться даже пепелищ.

То зрелище было впечатляющим, но сегодня предстояло событие еще более интересное – мы планировали сжечь Александрийскую библиотеку. Нет, конечно, не настоящую, с той разделался Юлий Цезарь (или кто-то еще) в 48 году до нашей эры, попутно уничтожив самую большую на то время коллекцию свитков. Та сгоревшая библиотека была, конечно, не первой и не последней, однако она стала символом бессмысленного уничтожения знаний. А здесь, на Burning Man, Александрийская библиотека была установлена на огромной повозке о двенадцати парах исполинских колес, и ее тащили, впрягаясь в канаты, добровольные команды из сотен участников фестиваля. Высоченное сооружение внутри было разгорожено на клетушки, в которых лежали свитки – рукописные копии книг, считающихся всеобщим достоянием и скачанных с «Гутенберга». Волонтеры, целый год работавшие над проектом, вручную переписывали их на длинные бумажные рулоны. Таким способом в свитки были превращены пятьдесят тысяч книг, и всем им предстояло сгореть. БИБЛИОТЕКИ ГОРЯТ – этим лозунгом пестрели все стены Александрийской библиотеки, его носили на костюмах библиотекари, помогавшие вам найти нужный свиток в лабиринте узких коридоров. Я зашел туда и перечитал Марка Твена – запомнившийся еще со школы забавный рассказ о том, как автор редактировал сельскохозяйственную газету. К моему восторгу, кто-то дал себе труд записать этот рассказ на страницах школьных тетрадей, склеенных в длиннющую ленту на сотни ярдов и скатанных в аккуратный свиток.

Помогая библиотекарше скручивать свиток и убирать его на полку – она согласилась, что этот рассказ Твена действительно очень смешной, – я не подумав брякнул:

– Как жаль, что все это скоро сгорит.

Она грустно улыбнулась и ответила:

– Да, конечно, но в этом-то все и дело. Девяносто процентов работ, защищенных авторским правом, являются сиротскими – никто не знает, кому принадлежат права на них, и неизвестно, каким образом вернуть их на книжные полки. Тем временем известные нам бумажные экземпляры таких книг ветшают или теряются. Именно они, эти девяносто процентов всего, что создано человечеством, и составляют самую большую на свете библиотеку, и эти книги ежеминутно гибнут – все равно что горят, только очень медленно. – Она грустно пожала плечами. – Библиотеки горят. Но, надеюсь, рано или поздно мы сумеем найти способ сделать как можно больше копий всемирного творческого наследия, спасем эти книги от огня.

Я читал Марка Твена и чувствовал, как дощатый пол мягко покачивается под ногами. Сотни добровольных помощников тянули канаты, перевозя Александрийскую библиотеку из конца в конец по открытой плайе и приглашая посетителей подняться на борт, прокатиться и почитать книжку-другую, пока она не погибла в огне. На выходе библиотекарша дала мне флешку:

– Это сжатая копия всего архива Гутенберга. Около пятидесяти тысяч книг, и с каждым днем их число растет. Туда же включен большой список книг из общественного достояния, которых у нас нет, и перечень библиотек в каждом городе, где их можно найти. Ты имеешь полное право взять любую из этих книг, отсканировать или перепечатать.

Маленькая флешка весила всего несколько граммов, но казалась тяжелой, будто гора записанных на ней книг. Я осторожно опустил ее в карман.

И вот теперь пришло время сжечь Александрийскую библиотеку. История повторяется.

Библиотеку осторожно втащили на платформу, смотали канаты. Суровые рейнджеры Блэк-Рок в форменных шляпах и диковинных нарядах окружили ее широким кольцом, никого не подпуская близко. Мы с Энджи стояли в первом ряду и глядели, как кучка инспекторов из бюро по землеустройству заканчивает осмотр сооружения. Мне были хорошо видны внутренние коридоры библиотеки – и зажигательные заряды, расставленные по всей длине через тщательно отмеренные интервалы, и свитки, разложенные на полках. Я задумался над действом, которое вот-вот начнется, и на глазах внезапно выступили слезы – слезы благоговения, печали, радости. Энджи заметила их, вытерла, поцеловала меня в ухо и шепнула:

– Ничего страшного. Библиотеки горят, так и должно быть.

Затем из толпы выступили три человека. Один изображал Цезаря – в белых римских одеждах и короне, с высокомерной улыбкой на губах. Следующий – в монашеской рясе и остроконечной митре с большим крестом. Это, должно быть, Теофил, патриарх Александрийский, еще один виновник сожжения библиотеки. Он обвел толпу покровительственным взглядом и обернулся к Цезарю. Потом появился и третий, в тюрбане, с остроконечной бородкой, – калиф Омар, последний из тех, кого принято обвинять в самом жестоком, самом кощунственном поджоге за всю человеческую историю. Все трое пожали друг другу руки, каждый достал из-за пояса факел и поднес его к огню, пылавшему в глиняном горшке посреди библиотечной террасы. Потом они разошлись в разные стороны, встали посередине задней и боковых стен библиотеки и под буйные крики зрителей торжественно воткнули факелы в гнезда над полом.

Затем поджигатели поспешно отскочили, и из гнезд взметнулись огромные языки пламени. Наверно, туда было насыпано что-то вроде пороха. Огненные дуги ударили по стенам библиотеки. Те весело заполыхали, в воздухе потянуло древесным дымом и пороховой гарью, ветер понес ее к нам, а потом дальше, в пустыню, раздул пляшущее пламя. Толпа загомонила громче, и я вдруг понял, что мой крик, протяжный и радостный, тоже звучит в общем многоголосом хоре.

Потом в дело вступили зажигательные заряды. Они взрывались с тщательно выверенной синхронностью, распускались огненными цветками среди библиотечных колонн. Языки пламени подхватывали клочки бумаги, обрывки книг, и те пляшущими искрами возносились к темному ночному небу и сыпались обратно на землю, угольки вспыхивали напоследок и угасали, осыпая нас горячим пепельным градом. Жар был так силен, что мы все попятились, отступали шаг за шагом, будто в замедленной съемке, уходили с пути преобладающего ветра и огненного дождя. В нос ударил запах паленых волос и искусственного меха, и высокий мужчина в набедренной повязке, хлопнув меня между лопаток, крикнул:

– Прости, приятель, ты горишь!

Я дружески помахал ему – кричать не было смысла, слова потонули бы в общем гаме – и стал дальше пробираться к краю.

Затем в ход пошли фейерверки. И не такие, какие я бессчетное число раз видел на День независимости четвертого июля. Там они были виртуозно рассчитаны и взлетали в четко заданном ритме, залп за залпом. А здесь ракеты взмывали в небо с невероятной быстротой, огни сверкали так, что слезились глаза, пушки палили не умолкая, взрывы сливались в один неумолчный гул, подхлестываемый громыханием музыки из громадных арт-мобилей, стоявших позади толпы. Чего там только не было – дабстеп, фанк, панк, какой-то немыслимый свинг с нарастающим темпом и даже церковный гимн сплавлялись в единый лихорадочный ритм. Толпа взревела. С ней взревел и я. Пламя взметнулось еще выше, озаряя тьму пустынной ночи, в потоках раскаленного воздуха вознеслись к небу обрывки горящей бумаги. От дыма перехватывало горло, вокруг меня бурлила, толкалась, танцевала безудержная толпа. Я словно влился в исполинский организм с тысячью ног, глаз, глоток, голосов и вместе с ним ликовал, глядя на бушующее пламя.

Вскоре от библиотеки остался лишь обгорелый черный скелет, окутанный красно-оранжевым заревом. Постройка пошатнулась, дрогнула крыша, закачались колонны. Много раз казалось, что здание вот-вот рухнет, и всякий раз толпа вскрикивала и замирала, затаив дыхание, но нет – равновесие восстанавливалось, и у всех из груди вырывался разочарованный вздох.

Наконец одна из колонн не выдержала, подкосилась, разломилась надвое, потащила за собой дальний угол крыши, та рухнула, слетев с остальных подпорок, и они тоже повалились, и вся библиотека обрушилась с треском и грохотом, взметнув ввысь свежее облако горящей бумаги. Рейнджеры Блэк-Рок подались назад, а мы все ринулись вперед, окружили горящие обломки, пошли в пляс вокруг трескучей груды дерева, бумаги и золы. Арт-мобили тоже подкатили ближе, и музыка загремела еще громче, и время от времени случайный фейерверк, забытый на пожарище, выстреливал в небо мерцающей звездой. Это было безумно. Это было великолепно.

Но рано или поздно всему наступает конец. Пришло время расходиться.

– Идем, – окликнул я Энджи. Незадолго до этого я рассказал ей о встрече с Машей. Она восприняла новость спокойно, но, когда я сказал, что Маша просила меня прийти одного, решительно заявила:

– Ни в коем случае. Даже не думай.

– Я ей так и ответил, – сказал я.

Энджи привстала на цыпочки и потрепала меня по голове:

– Вот и умница.

Мы стали пробираться через пляшущую, смеющуюся толпу, то и дело полной мерой получая в лицо древесный дым, дымок от травки, пот, пачули (Энджи обожает этот запах, а я терпеть не могу), золу и гипсовую пыль. Вскоре мы выбрались из людского водоворота и очутились в гуще арт-мобилей. Среди пустыни возникла настоящая, как на городской улице, арт-мобильная пробка: сотни машин-мутантов застыли в состоянии полной растерянности и неразберихи. Трехэтажный пиратский корабль-призрак (на колесах) беспомощно пытался втиснуться в узкую щель между танком с корпусом «эль камино» 1959 года, вместе с пассажирами, болтающимися на стреле подъемного крана в трех метрах над землей, и шатким электрическим слоном, на спине которого восседали в паланкине десять чудаков с широко распахнутыми глазами. Усложнял дело массовый исход развеселых неугомонных байкеров в защитных очках; взревев моторами, хохоча и перекликаясь, они устремлялись в ночную тьму и растворялись в ней далекими кометами в шлейфе светодиодов и электролюминесцентной проволоки.

Электролюминесцентная проволока, или ЭЛ‐проволока – обязательное украшение на Burning Man. Она стоит недорого, выпускается в множестве цветов и ярко горит, пока не сядут батарейки. Ее можно вплетать в волосы, прикалывать или приклеивать к одежде, просто подвешивать к чему угодно. Энджи вдоль и поперек оплела светящейся проволокой плечевые ремни на своем джавском костюме, и они пульсировали и переливались всеми цветами радуги. Еще одну нитку она аккуратно пришила к краю капюшона, а другую – к подолу балахона, так что издалека походила на собственное светящееся карандашное изображение. А мне вся проволока досталась бесплатно – я собирал у других погасшие проволочные украшения, кропотливо чинил, находил обрывы и замыкания, аккуратно склеивал изолентой. Снабдил свои армейские ботинки светящимися шнурками, остальное смотал кольцами и повесил на пояс. И я, и Энджи были хорошо заметны издалека, однако это не помешало нескольким чокнутым байкерам едва не наехать на нас. Они повели себя очень вежливо и долго извинялись, оправдывались тем, что были рассеянны. Рассеянность – это вообще перманентное состояние всех, кто пребывает на фестивале.

Но чем глубже мы уходили в пустыню, тем меньше людей нам встречалось. Периметр Блэк-Рок-Сити определяется «мусорной оградой», которая кольцом опоясывает город на небольшом расстоянии от горного хребта. Эти изгороди хорошо задерживают любой сор, вылетающий из людских лагерей, там его можно собрать и упаковать – «Не оставляй следов». Между мусорной оградой и центром города на две мили тянется открытая плайя, ровная как доска, тут и там пестрящая людьми, арт-объектами и всякими неожиданностями. Если Плазу Шести часов считать за Солнце, то Человек, храм и лагеря составят внутреннюю часть Солнечной системы, а мусорная ограда станет чем-то вроде пояса астероидов или Плутона (позвольте на миг прерваться и заявить, что ПЛУТОН – ЭТО ВСЕ-ТАКИ ПЛАНЕТА!).

Мы шли словно по какому-то инопланетному пейзажу. Если не оглядываться через плечо на бурлящий позади карнавал, легко было представить, что мы единственные люди на Земле.

Ну, почти единственные. Мы чуть не споткнулись о парочку, извивавшуюся голышом на одеяле среди великой пустоты. Такой способ получения удовольствия чреват опасностями, однако служит неплохим оправданием для темнушника. И, с учетом обстоятельств, эти ребята, надо сказать, отнеслись к нам весьма добродушно.

– Простите, – бросил я им через плечо, проходя мимо. – Пожалуй, нам и самим пора в темноту.

– Это верно, – подтвердила Энджи и нащупала выключатель на аккумуляторах своей перевязи. И через мгновение скрылась во тьме. Я последовал ее примеру. Внезапная тьма оказалась такой непроницаемой, что хоть открой глаза, хоть закрой – разницы не заметишь.

– Посмотри наверх, – сказала Энджи.

Я поднял глаза.

– Бог ты мой, да тут полным-полно звезд! – Я всегда повторяю эту шутку, когда вижу усыпанное звездами небо. (Это гениальная цитата из книги «2001: Космическая одиссея», хотя из фильма болваны-создатели ее почему-то выкинули.) Но никогда еще я не видел звездное небо таким ярким. Млечный Путь, обычно даже в безлунные ночи казавшийся всего лишь белесой полоской, рассекал небо, словно серебристая река. А Марс… Я пару раз смотрел на него в бинокль, и он выглядел всего лишь чуть более красным, чем остальные небесные тела. А этой ночью, среди пустыни, когда гипсовая пыль плайи на мгновение осела, он пылал, как раскаленный уголек в единственном глазу циклопического демона.

Я стоял с запрокинутой головой и, потеряв дар речи, глядел в звездное небо. Вдруг тишину нарушил странный звук, похожий на журчание воды о камень или…

– Энджи, ты что, писаешь?

Она шикнула на меня:

– Ну да, пока никто не видит. До переносных туалетов слишком далеко. Ничего, к утру высохнет. Угомонись.

Когда по жаре приходится постоянно пить воду, то вскоре столкнешься с неизбежными последствиями – пи´сать тоже хочется постоянно. У некоторых счастливчиков в лагерях стояли домики на колесах с личными уборными, но остальным при нужде приходилось брести в «туалетный лагерь». К счастью, попо-эзия, развешанная внутри кабинок, была довольно занятным чтивом. Строго говоря, мочиться на плайе не разрешалось, но шансы быть пойманными с поличным стремились к нулю, а до туалетов было реально далеко. По примеру Энджи мне тоже захотелось отлить, и мы с наслаждением оросили сухую пустынную землю в теплой чернильной ночи.

В этой кромешной тьме невозможно было определить, далеко ли до мусорной ограды. Впереди была лишь чернота, она еще сильнее сгущалась вдали, там, где вздымались горы, и слегка светлела над головой, в звездном небе. Но постепенно глаза сумели различить крохотные мерцающие огоньки – должно быть, свечи. Они выстроились впереди нас длинной трепещущей вереницей.

Подойдя ближе, я понял, что это и впрямь свечи, точнее, фонарики из жести и стекла с капающими свечками внутри. Они стояли через строго выверенные промежутки вдоль огромного, человек на пятьдесят, стола, накрытого для торжественного обеда, на котором были тщательнейше расставлены столовые приборы, винные бокалы и полотняные салфетки, свернутые шалашиками.

– Что за черт? – тихо спросил я.

Энджи хихикнула:

– Чей-то арт-проект. Обеденный стол возле мусорной ограды.

– Эй, привет, – послышался голос из темноты. От стола отделилась тень, вспыхнула электролюминесцентная проволока, и перед нами появилась девушка с ярко-фиолетовой шевелюрой, в кожаной куртке с обрезанными рукавами. – Добро пожаловать.

Возле нее нарисовались новые тени, они тоже превратились в людей: три девушки, одна с зелеными волосами, другая с синими, третья…

– Привет, Маша, – сказал я.

Она слегка помахала мне:

– Познакомься с моими спутницами. Собственно говоря, ты с ними уже встречался. В тот день, когда взорвался мост.

Ну да, верно. Эти девчонки тоже играли в «Харадзюку Фан Мэднесс», были в одной команде с Машей, и мы столкнулись с ними в Тендерлойне, за пару минут до того, как неизвестные злоумышленники взметнули на воздух Бэй-Бридж. Как бишь я их тогда назвал? «Леденцовая команда».

– Рад снова видеть вас, – сказал я. – А это Энджи.

Маша слегка кивнула в знак признания.

– Подруги любезно разрешили мне воспользоваться их обеденным столом для короткой беседы, но я не хочу тут задерживаться надолго. Слишком много народу меня разыскивает.

– Зеб здесь?

– Отлить отошел, – ответила Маша. – Скоро вернется. Но давайте уже начнем.

– Давайте, – подала голос Энджи. С той минуты, как я поприветствовал Машу, она стояла рядом со мной, словно оцепенев, и мне подумалось, что, возможно, она далеко не в восторге от этой встречи. А с чего бы ей радоваться?

Маша повела нас к противоположному концу стола, подальше от подруг. Мы сели, и я разглядел, что корзины, которые я поначалу принял за хлебницы, на самом деле наполнены любимой едой хиппи – полуфабрикатами длительного хранения, которые предпочитают хиппи: цельнозерновые булочки из «Трейдера Джо», органическая вяленая говядина, пакетики домашней овсянки с орехами и изюмом. Высококалорийная еда, которая не расплавится на солнце. Маша перехватила мой взгляд и сказала:

– Подкрепляйся, для того оно тут и лежит.

Я вскрыл пакетик вяленой говядины (сунув упаковку за пояс, чтобы потом выбросить в лагере; превращать подаренную еду в мусор считается очень дурным тоном), а Энджи взяла булочку. Маша потянулась через весь стол, приоткрыла стеклянную дверцу фонарика и задула свечу. Мы превратились в черные кляксы среди черной ночной тьмы, далекие и невидимые.

Чья-то рука – Маши – во тьме схватила меня за локоть, ощупью двинулась вниз, сунула в ладонь что-то крошечное и твердое, отпустила.

– Это USB‐флешка, очень маленькая. На ней крипто-ключ, которым открывается четырехгигабайтный торрент-файл. Его можно скачать с The Pirate Bay и c десятка других торрент-трекеров. Файл называется insurancefile. masha.torrent, и его контрольная сумма тоже записана на этой флешке. Буду очень признательна, если ты скачаешь его и раздашь, а также попросишь остальных сделать то же самое.

– Значит, – заговорил я, обращаясь в темноту в той стороне, где сидела Маша, – где-то в сети гуляет огромный торрент-массив с некой зашифрованной информацией, и ты хочешь, чтобы я в случае чего обнародовал этот ключ для его расшифровки?

– Да, примерно так, – ответила Маша.

Я попытался представить себе, что может содержаться в этом зашифрованном файле. Компрометирующие снимки? Корпоративные секреты? Фотографии инопланетян из Зоны 51? Доказательство существования снежного человека?

– Что здесь? – спросила Энджи. Ее голос звучал слегка натянуто. Я видел, что ей не по себе, хоть она и старалась этого не показывать.

– А тебе очень хочется знать? – поинтересовалась Маша. В ее голосе не слышалось вообще никаких эмоций.

– Да уж, будь уверена, что очень, если не желаешь, чтобы мы сразу бросили эту штуку в огонь. С какой стати мы должны тебе доверять?

Маша ничего не ответила, лишь тяжело вздохнула. Я услышал звук отвинчиваемой пробки, потом глоток. Запахло виски.

– Послушай, – сказала Маша. – Когда я была, ну, типа, внутри ДВБ, мне довелось многое узнать. Многое повидать. Много с кем пообщаться. И с некоторыми из этих людей я до сих пор не потеряла связи. Не всем в ДВБ нравится смотреть, как Соединенные Штаты превращаются в полицейское государство. Те люди – они просто делали свое дело, старались поймать настоящих преступников и бороться с настоящим криминалом, предотвращать настоящие катастрофы, но при этом им довелось повидать много такого, с чем они совсем не согласны. И в конце концов ты сталкиваешься с такими кошмарами, что не можешь больше смотреть на себя в зеркало, если не попытаешься что-то с этим сделать. Поэтому ты, например, скопируешь какие-нибудь файлы, накопишь улики. И станешь думать про себя: «Рано или поздно кто-нибудь поднимет голос против всего этого, а я тихонечко сплавлю ему эти файлы, и тогда моя совесть очистится и я прощу себя за то, что состоял в организации, творившей столько гадостей». И тогда случается вот что. Человек, с которым ты когда-то работал, который поставил не на ту лошадку и был вынужден уйти в подполье и скитаться, человек, которому ты доверяешь, внезапно выходит к тебе из глубокого подполья и дает понять, что сохранит для тебя все эти документы, объединит с документами других людей, посмотрит, есть ли между ними интересные пересечения. И этот человек заберет их у тебя с рук долой, отстирает так, что никто никогда не догадается об их происхождении, а когда придет время, опубликует. Услуга весьма приятная, истерзанные чиновники примут ее с радостью, ведь она позволит им крепко спать по ночам и бесперебойно получать зарплату. Постепенно слух распространяется все шире. Множество народу охотно сбагрят свою совесть отверженному беглецу, и да, информация начинает просачиваться. Потом течет рекой. И вскоре у тебя накапливаются гигабайты.

– Четыре гигабайта, говоришь? – У меня кружилась голова. Маша передавала мне ключи для дешифровки самых отвратительных секретов американского правительства, таких гнусных, что даже самые лояльные сотрудники ДВБ были рады сбагрить их от греха подальше. Да у Маши и у самой подгорало так, что она стала чуть ли не радиоактивной, я невольно ждал, что с неба ударит смертоносный лазерный луч, чтобы испепелить ее на месте. А я сам? Как только ключ окажется у меня в руках, ни у кого не останется сомнений, что я сразу же загружу страховочный файл и ознакомлюсь с его содержимым, так что меня можно будет считать ходячим мертвецом.

– Типа того, – отозвалась она.

– Угу, благодарствую.

– Как ты смеешь так поступать? – взвилась Энджи. – Не знаю, что ты затеяла, но ты навлекаешь опасность на нас, не спросив, хотим ли мы этого, ничего нам не рассказав. Как ты смеешь?

Маша резко шикнула на нее.

– Не затыкай мне рот… – начала было Энджи, и я то ли услышал, то ли почувствовал, как Маша схватила ее, стиснула и шепнула:

– Заткнись.

Энджи умолкла. Я затаил дыхание. Издалека доносилось громыхание кошмарного дабстепа, звучавшего в каком-то далеком арт-мобиле, завывал ветер в планках мусорной ограды, и сквозь эти звуки… Что это? Шаг? Еще один? Робкий, неуверенный, во мраке… Тихий хруст песка, еще раз, еще, хруп, хруп, хруп, звук приближался, я почувствовал, как напряглась Маша, сжалась, будто пружина, готовая сорваться и бежать, снова ощутил вкус вяленого мяса, подброшенного к горлу фонтаном желудочной кислоты. Сердце заколотилось в ушах, пот на спине превратился в ледяную корочку.

Хруп, хруп. Шаги были уже совсем рядом, внезапно что-то громыхнуло, и я передернулся. Это Маша, опрокинув стул, выскочила из-за стола и рванула в непроглядную тьму.

В лицо ударил ослепительный свет, из него ко мне потянулась рука. Я отшатнулся, схватил Энджи, в ужасе завопил что-то бессвязное, Энджи тоже закричала, и вдруг послышался голос:

– Эй, Маркус! Хватит дергаться! Это я!

Голос был мне знаком, я уже слышал его давным-давно, на улице возле школы имени Чавеса.

– Зеб? – воскликнул я.

– Привет, старина! – вскричал он и стиснул меня в крепких, довольно пахучих объятиях. Мое лицо уткнулось в его бородатую щеку. Глаза слепил яркий луч его налобного фонаря, но, насколько я сумел разглядеть, он отпустил бороду размером и формой примерно с крупного зверя – большого кота или, может быть, бобра. Ужас схлынул, но нервная энергия от пережитого осталась на месте и требовала выхода. Я невольно зашелся оглушительным хохотом.

Вдруг чьи-то маленькие сильные руки оторвали Зеба от меня и швырнули наземь. Это Маша, узнав его голос, зашла сзади. Она опрокинула его в гипсовую пыль, уселась на грудь и принялась колошматить, обзывая последними словами.

– Прости, прости! – пропыхтел он и тоже расхохотался. Потом засмеялась Маша, а за ней и Энджи. – Ну ладно, хватит! Просто не хотел вам мешать. Девчонки сказали, что вы там. Вот я и решил, что яркий свет разрушит вам атмосферу.

Маша выпустила его, поцеловала в щеку, выбрав место, где борода была не такой густой.

– Ну и болван же ты, – с чувством произнесла она. Он со смехом взъерошил ей волосы. Рядом с Зебом Маша становилась совсем другой – словно моложе, игривее, от нее уже не веяло угрозой и смертью. Такой она мне нравилась гораздо больше.

– Энджи, это Зеб. Зеб, это Энджи.

Он пожал ей руку.

– Я о тебе слышала, – сказала она.

– И я о тебе, – отозвался он.

– Ну хватит, дураки, садитесь. Зеб, выключи этот чертов свет. – Маша снова заговорила серьезно, по-деловому, и мы послушались.

Я до сих пор злился на нее: как она могла с нами так поступить? Но после пережитого смертельного страха и затем мгновенной разрядки было трудно вернуться к прежней злости. Весь адреналин уже выплеснулся в кровь, и на выработку новой порции, наверно, потребуется время. Однако разговор был еще не окончен. Я сказал:

– Маша, ты ведь и сама понимаешь, что обходишься с нами нечестно. Так?

В темноте ее было не видно и не слышно. Молчание затянулось, и я было подумал, что она заснула или на цыпочках ушла прочь. И вдруг она отозвалась:

– Боже мой, да ты же еще совсем младенец.

Она произнесла это таким тоном, что я почувствовал себя восьмилетним малышом, деревенским увальнем по колено в коровьем навозе, а она, можно подумать, супершпионка мирового уровня с навыками ниндзя под прикрытием.

– Черта с два, – заявил я, пытаясь изобразить из себя циничного мерзавца, а не жалкого обиженного малыша. Получилось, кажется, не очень.

Она язвительно рассмеялась.

– Так и было задумано. Нечестно? А при чем тут вообще честность? В мире чего только не творится, много всяких гнусных дел, и в этих делах уйма народу ложится в могилы, и ты либо создаешь проблему, либо ищешь решение. И если ты решишь уйти, чтобы не подвергать опасности свою жалкую уютную жизнь, честно ли это будет по отношению к людям, которые шли на огромный риск, чтобы передать мне эти документы? Да, M1k3y, ты ведь у нас герой. Ты ведь храбро, очень-очень храбро рассказывал репортерам истории других людей. Устроил пресс-конференцию. Какой храбрец, настоящий герой! – Она громко сплюнула.

Я прикусил язык. Знаете почему? Потому что она была права. В основном. Более или менее. Много раз я ночами лежал в постели, смотрел в потолок, и в голове крутились эти же самые мысли. В икснете было полно ребят, которые вели себя гораздо безумнее меня и своей протестной деятельностью подставились под удар со стороны полиции и Департамента внутренней безопасности, эти ребята надолго угодили за решетку, и никакие газеты не рассказывали об их подвигах. Некоторые из них, возможно, до сих пор томятся в тюрьме. Я не могу утверждать это наверняка, не знаю даже, как их зовут и много ли таких ребят, и потому уж точно не заслуживаю ничьего восхищения.

Все мое остроумие, вся моя способность находить блестящие ответы мгновенно убежали и спрятались куда-то в самые дальние уголки разума. Стало слышно, как Зеб неловко переминается с ноги на ногу. Никто не знал, что сказать.

Зато Энджи прекрасно знала.

– Гм, думаю, не каждому это дано – стать продажной тварью, – громко заявила она. – Не каждому по силам сидеть в тайном бункере и наблюдать, как людей бросают в тюрьму, избивают, пытают, как они исчезают навсегда. Не каждый способен получать щедрую зарплату за свои труды в ожидании, пока их жалкая совесть окончательно переполнится и вынудит их бросить все и бежать куда-нибудь в Мексику, на пляж, чтобы там нести расплату за свои поступки.

В ночной тьме я невольно улыбнулся. Молодец, Энджи! Мои грехи были скорее пассивными: я мог бы сделать больше, но не сделал. Я грешил недеянием, а Маша поступила куда хуже – она грешила деянием. Совершила очень, очень много плохого. И давно пытается загладить свои преступления. Так что кому-кому, но уж никак не ей меня стыдить.

И снова наступило долгое молчание. У меня руки чесались швырнуть флешку в песок и уйти. Знаете, что меня остановило?

Зеб.

Потому что Зеб был настоящим героем. Он сумел выбраться из тюрьмы Гуантанамо-в-Заливе, но после этого не скрылся, а пришел к школе имени Чавеса и передал мне записку от Дэррила. Мог бы просто удариться в бега, но не сделал этого. А я в благодарность разболтал его секреты всему свету, подставил его. Делу борьбы с системой посвятила себя не только Маша, но и Зеб. Они ребята дружные. Я перед ним в долгу. Мы все перед ним в долгу.

– Ну хватит. – Я усилием воли подавил все свои дурацкие эмоции, попытался отыскать хоть каплю того дзен-спокойствия, которое снизошло на меня в храме. – Хватит. Да, это нечестно, ну и пусть. Жизнь вообще штука нечестная. Флешка у меня, что мне с ней сделать?

– Сбереги ее. – Голос Маши снова вернулся в бесчувственную зону – похоже, она при необходимости легко отступала туда. – И если когда-нибудь услышишь, что со мной или с Зебом что-нибудь случилось, обнародуй эту информацию. Кричи о ней на каждом углу. И если я однажды попрошу предать ее гласности, так и сделай. И если ровно через год, к пятнице на следующем Burning Man, не получишь от меня вестей, выложи ее в сеть. Как думаешь, справишься?

– Думаю, мне это по силам.

– Пожалуй, даже у тебя хватит ума не провалить это дело, – заявила Маша, но я видел, что она просто надела свою привычную маску крутышки, и не стал обижаться. – Ну ладно. Я пошла. Постарайся не напортачить.

Захрустел песок под ногами. Она ушла.

– Малышка, увидимся в лагере! – крикнул ей вслед Зеб, и меня снова ослепил свет его налобного фонаря. Он схватил из корзины булочку и жадно вцепился в нее зубами. – Я люблю эту девчонку, ей-богу, не вру. Но до чего же она дерганая! Как пружина на взводе.

Это было настолько очевидной истиной, что нам ничего не оставалось, кроме как рассмеяться. Потом выяснилось, что у Зеба припасено немного пива, добытого в подарочной экономике, а у меня во фляжке плескался концентрат холоднозаваренного кофе, и мы, допив пиво, переключились на него, чтобы стряхнуть с себя алкогольную расслабленность, а потом всем понадобилось в туалет, и мы вышли обратно в ночную пыльную плайю.

Глава 3

Весь день с раннего утра самые разные люди твердили, что по прогнозам на нас надвигается пыльная буря. Мне почему-то казалось, что в эту самую бурю достаточно будет подоткнуть шарф под нижний край защитных очков – я так делал всегда, если на плайе поднимался ветер.

Не тут-то было. Когда мы распрощались с Зебом и побрели назад, к шумному цирковому круговороту, на нас обрушилось стихийное бедствие. Ночь побелела от взметнувшейся в воздух пыли, лучи фонариков отражались от нее и били нам в лицо, создавая сероватую мглу, и, казалось, ей нет ни конца ни края. Это напоминало густой туман, который частенько, особенно в середине лета, опускается на Сан-Франциско, заставляя туристов в шортиках и маечках дрожать от холода. Но сквозь туман трудно видеть, а в пыльную бурю трудно – да что там, почти невозможно – дышать. Из глаз и носа хлынуло в три ручья, губы покрылись коркой засохшей пыли, каждый вздох вырывался судорожным кашлем. Мы ковыляли, шатаясь, и крепко держались за руки, потому что понимали: разожмем пальцы – и буря поглотит нас навеки.

Энджи притянула мое ухо к своим губам и прокричала:

– Надо под крышу!

– Знаю! – отозвался я. – Пытаюсь понять, где наш лагерь. Кажется, мы где-то между Девятью Часами и В.

Кольцевые дороги, опоясывавшие центральный лагерь, обозначались буквами алфавита. Наша палатка стояла на Семь Пятнадцать в кольце L, на далекой окраине. В нормальную погоду мы дошли бы туда минут за пятнадцать и прогулка была бы приятной. Но в такую пылищу… Хорошо, если доберемся за несколько часов.

– Забей, – сказала Энджи. – Надо прятаться сейчас, куда угодно.

Я споткнулся об арматурную железяку, вбитую в землю и увенчанную рваным теннисным мячиком, – кто-то приспособил ее под колышек для палатки. Чуть не упал, меня удержала только железная хватка Энджи. Она потащила меня дальше.

Впереди замаячило сооружение – гексаюрта, построенная из треугольных пенопластовых плит, скрепленных скотчем. Снаружи ее покрывал изолирующий слой из пузырчатой упаковочной пленки, выкрашенной в серебристый цвет. Мы ощупью нашли дверь – пенопластовую плиту на петлях из липкой ленты с одного края и с петлей вместо дверной ручки. Энджи уже собиралась дернуть, но я жестом остановил ее и постучал. Буря бурей, но нехорошо врываться в дом к незнакомым людям.

Над плайей завывал ветер. Если внутри кто-то и есть, сквозь этот рев не услышишь. Я хотел было постучать еще раз, но тут дверь распахнулась, выглянуло бородатое лицо.

– Входите!

Нам не надо было повторять дважды. Мы юркнули в дверь, и она захлопнулась за нами. Я все равно почти ничего не видел – очки стали непрозрачными от пыли, а свет в гексаюрте был тусклый: несколько светодиодных фонариков, задрапированных прозрачными шарфами.

– Глянь, как буря-то разыгралась, – послышался из полутемной глубины юрты веселый хрипловатый голос. – Джон, ополосни-ка их, прежде чем впускать. У них в ушах половина здешней пыли.

– Ну-ка, ну-ка, – отозвался бородатый. На нем была яркая хипповская футболка, в длинную бороду и остатки волос вплетены бусины. Он с усмешкой глядел на нас сквозь круглые очки в стиле Джона Леннона. – Давайте-ка почистим вас. Начнем с обуви.

Мы неуклюже нагнулись и расшнуровали ботинки. В них и впрямь набилась половина здешней пыли. А вторая половина застряла в складках нашей одежды, волосах и ушах.

– Хотите, дам переодеться? Когда ветер утихнет, вытрясем ваши вещи.

Моим первым инстинктивным порывом было отказаться, ведь мы едва успели познакомиться, и вообще такое гостеприимство казалось чрезмерным даже для экономики подарков. Но, с другой стороны, нехорошо будет, если мы запачкаем им всю юрту. А с третьей стороны…

– Это было бы прекрасно, – улыбнулась Энджи. – Спасибо.

Вот какая она, моя девушка. Предоставленный сам себе, я бы взвешивал разные стороны до самого Дня труда.

– Спасибо, – отозвался я.

Хозяин достал пышную охапку шелка.

– Это называется «сальвар камиз», – объяснил он. – Индийский костюм. Вот тут штаны, а верхнюю часть оборачиваете вот так, – продемонстрировал он. – Купил на eBay у индийских швейных кооперативов. Прямо из первоисточника. Очень удобно и практично – один и тот же размер подходит кому угодно.

Мы разделись до белья, кое-как упаковались в шелковые наряды. Помогали друг другу в самых сложных деталях, и наш хозяин тоже пришел на помощь.

– Так-то лучше, – сказал он и вручил нам упаковку влажных салфеток, которые в здешних условиях заменяли душ. Мы стали вытирать друг другу пыль с лица, из ушей, протирать руки и босые ноги – пыль проникла даже сквозь ботинки и носки! – и не заметили, как израсходовали всю пачку.

– Совсем другое дело! – Хозяин сцепил ладони и просиял. Манера говорить у него была мягкая, но лукавый огонек в глазах давал понять, что от него не укроется ни одна мелочь и в голове у него роятся очень интересные мысли. Он либо мастер дзен, либо убийца с топором – ни у кого больше не встретишь такого спокойствия и умиротворения. – Кстати, меня зовут Джон.

– Энджи, – протянула руку моя подруга.

– Маркус, – представился я.

На фестивале многие придумывали себе красивые псевдонимы, отражающие новую личность, в которую они перевоплотились на эти несколько дней. Я уже был сыт по горло своим знаменитым двойником M1k3y и не чувствовал нужды брать новое прозвище. Мы с Энджи этого не обсуждали, но, кажется, она тоже не горела желанием сочинять себе временное имя.

– Заходите, познакомьтесь с остальными.

Остальными оказались три человека, восседавшие на невысоких подушках вокруг кофейного столика, усеянного бумагами, игровыми кубиками и тщательно разрисованными свинцовыми фигурками. Мы оторвали их от старой доброй настольной игры с ролевым уклоном, в которой верховодит мастер подземелий. Не мое дело воротить нос от чужих развлечений, ведь я и сам много лет увлекался ролевыми играми, но сейчас это казалось редким занудством. Еще больше сюрреализма придавал тот факт, что игра шла на плайе в разгар пыльной бури.

– Привет! – улыбнулась им Энджи. – Кажется, у вас тут интересно!

– Еще как, – подтвердил хрипловатый голос, и я сумел разглядеть его обладателя. Лицо у него было морщинистое, глаза добрые, борода слегка взъерошенная, на шее шарф, заколотый бирюзовой булавкой. – Посвящены ли вы в тайны сего приключения?

Я взялся за руку Энджи и постарался не робеть и не тушеваться.

– Никогда не играл, но с удовольствием научусь.

– Похвальное намерение, – произнес еще один из игроков. Он был лет пятидесяти или шестидесяти, с аккуратной седой бородкой клинышком, как у Ван Дейка, и в роговых очках. – Меня зовут Митч, его Барлоу, а это Уил, наш мастер подземелий.

Последний из представленных был гораздо моложе остальных троих – наверное, лет сорока с небольшим, гладко выбрит, с румяными щеками и короткой стрижкой.

– Привет, ребята, – кивнул он. – Вы как раз вовремя. Хотите присесть? У меня тут есть несколько готовых персонажей, можете сыграть за них. Хороший способ скоротать время, пережидая бурю.

Откуда-то из недр гексаюрты Джон принес нам несколько подушек и уселся, скрестив ноги, в идеальную йоговскую позу с прямой спиной. Мы сели рядом с ним. Уил выдал нам листы с описаниями персонажей. Мне достался маг эльфийских кровей, а Энджи воплотилась в воина человеческой расы с заколдованным мечом. Потом Уил покопался в шкатулке и извлек пару раскрашенных фигурок, подходящих под описания.

– Их расписывал мой сын, – пояснил он. – Я пытался помогать, но он работает как пулемет – за ним не угонишься.

Я присмотрелся к фигуркам. Они были великолепны. Роспись была выполнена в мельчайших подробностях – куда больших, чем я мог разглядеть в тусклом свете внутри юрты. На мантии моего персонажа красовались таинственные серебристые символы, кольчуга персонажа Энджи состояла из колечек черненого серебра с крохотным пятнышком черной краски внутри каждого колечка.

– Они потрясающие, – признал я. Настольные ролевые игры всегда казались мне устаревшим и занудным развлечением, но над этими фигурками явно потрудился очень талантливый человек, любивший игру, и если такой талант не побрезговал тратить на них свое время, то и мне стоит попробовать.

Уил оказался великолепным мастером. Он сплетал историю наших приключений драматическим голосом, и в его исполнении она затягивала меня с головой. Остальные слушали внимательно, хотя время от времени перебивали повествование остроумными шутками, от которых все покатывались со смеху. Мне подумалось, что они, наверное, знакомы давным-давно, и, когда мы прервались на чашку свежезаваренного мятного чая – эти ребята понимали толк в жизни! – я спросил, откуда они знают друг друга.

Они переглянулись со смущенными улыбками.

– У нас тут что-то вроде встречи давних друзей, – сказал Митч. – Когда-то мы работали вместе.

– Раскручивали свою компанию?

Они опять расхохотались. Я почувствовал, что чего-то не понимаю. Уил спросил:

– Слыхал о Фонде электронных рубежей? – Ну конечно, я слыхал. И за миг до его ответа понял, о чем идет речь. – Его основали вот эти чуваки.

– Погодите-ка! – воскликнул я. – Так, значит, вы Джон Перри Барлоу? – Человек с шарфом кивнул и ухмыльнулся по-пиратски. – А вы Джон Гилмор? – Джон пожал плечами и выгнул бровь. – А вы Митч Кейпор? – Человек с вандейковской бородкой слегка помахал. Энджи растерянно озиралась. – Энджи, эти люди стоят у истоков ФЭР. Джон основал первую в Сан-Франциско компанию-провайдер, Митч разработал технологию электронных таблиц, а Барлоу сочинил Декларацию независимости киберпространства.

Барлоу расхохотался, словно загремела бетономешалка:

– И с помощью особых водорослей переработал тералитры сточных вод в гигалитры дизельного топлива. А еще написал парочку-другую песен. Раз уж зашла речь.

– О да, – подтвердил я. – Барлоу сочинял песни для «Грейтфул Дэд».

Энджи покачала головой:

– С твоих слов получается, они что-то вроде верховных богов интернета.

– Ну хватит о верховных. – Митч отхлебнул чаю. – Ты, юноша, кажется, неплохо знаком с тонкостями работы сети.

Я покраснел. Пару раз на плайе люди узнавали во мне M1k3y и подходили сказать, как они восхищаются мной и всякое такое. Это меня смущало, но сейчас мне очень захотелось рассказать троим величайшим героям интернета об этой стороне моей жизни, однако я не знал, как подступиться к теме, чтобы не выглядеть хвастуном. И опять меня спасла Энджи.

– Мы с Маркусом пару лет назад работали вместе с людьми из ФЭР. Это он основал икснет.

При этих словах Уил громко расхохотался:

– Так, значит, это ты затеял? – И продолжил тоном лихо закрученного детектива: – И надо же было такому случиться, чтобы из всех юрт на плайе они заглянули именно в мою.

Митч протянул руку:

– Считаю за честь познакомиться с вами, сэр.

Я пожал ему руку, так и не найдя, что ответить. Вслед за ним подошли и остальные. У меня голова шла кругом, а когда Джон сказал, что искренне восхищен моей работой, я от восторга чуть не хлопнулся в обморок.

– Ну хватит! – сказала Энджи. – Если он задерет нос еще выше, то застрянет в дверях. Мы сюда за чем пришли – болтать или бросать кости?

– Мне нравится твой подход. – Уил пролистал тетрадку и расставил на расчерченной доске несколько фишек с обозначениями местности.

Энджи оказалась превосходным стратегом – меня это не удивило, но на всех остальных явно произвело впечатление. Она расставила наши силы так, что мы легко прорвались сквозь вражеские орды, одолели мини-боссов и без особых потерь вышли на битву с главным боссом. Прирожденный танк, она воодушевленно рубилась с противником и направляла наши силы. Уил выдал ей тонны дополнительных очков опыта за прекрасную работу с персонажем – она была очень хороша в образе воительницы из варварского племени. Ее пример воодушевлял нас, и к тому моменту, когда мы наконец добрались до императрицы драконов в самом сердце подземелий, все незаметно заговорили языком фэнтезийных романов. Особенно хорошо это получалось у Барлоу – он, импровизируя, сочинял героические стихи и произносил их своим хриплым голосом. Тем временем Митч и Джон мастерски ловили мелкие намеки, которые Уил вставлял в повествование, и обнаруживали ловушки и тайные сокровища, спрятанные в самых неожиданных местах. Никогда еще мне не выпадало случая так приятно проводить время.

Митч и Барлоу беспрерывно ерзали на подушках и, как только мы ворвались в пещеру к драконихе, потребовали устроить перерыв и размять ноги. Сразу встали и, стеная, принялись усердно растирать поясницу. Уил тоже потянулся и выглянул из двери.

– Буря утихает, – сообщил он. Время близилось к полуночи, и в раскрытую дверь ворвался прохладный свежий ветерок, а с ним – звуки далекой музыки.

Одна половинка моей души хотела выскочить в ночь, отыскать источник этой музыки и потанцевать, а другая – остаться в юрте с людьми, которых я почитал как героев, и дальше играть с ними в «Подземелья и драконов». В этом вся суть Burning Man – здесь хочется всего и сразу!

Уил протянул мне еще чашку мятного чая, в горячей воде плавали мягкие листья.

– Потрясающе. Как хорошо, что мне доверили быть мастером в этой игре. И как хорошо, что к нам пришел ты. – Он покачал головой. – Самая большая концентрация компьютерных гениев, какая собиралась в одном месте.

– Вы давно их знаете?

– Не очень. С Барлоу и Гилмором познакомился довольно давно, когда организовал сбор средств для ФЭР. Сегодня случайно наткнулся на Гилмора, сказал, что принес с собой все, что нужно для «Подземелий и драконов». Глазом моргнуть не успел – и вот я уже веду для них игру.

– А что за сбор средств?

Лицо Уила казалось знакомым, но я никак не мог вспомнить, где же его видел.

– Да так. – Он сунул руки в карманы. – Меня попросили изобразить жестокий бой с юристом, одетым в костюмчик фиолетового динозаврика Барни. Потому что деятели из сериала про Барни выдвигали множество юридических претензий к веб-сайтам, а ФЭР их защищал. В общем, было весело.

Я его определенно откуда-то знал. Но никак не мог уловить, и это бесило.

– Вы случайно не знаете, где я мог вас видеть? Ваше лицо кажется знакомым…

– Ха! Еще бы не знать, – усмехнулся он. – Я с детства играл в кино, снимался в «Звездном пути: Следующее поколение» и…

У меня отвисла челюсть.

– Так вы тот самый Уил Уитон!

Он, кажется, смутился. Я никогда не был поклонником «Звездного пути», но видел множество видеороликов, снятых Уитоном со своей комедийной труппой, и, конечно, знал знаменитый закон Уитона: «Не будь козлом».

– Да, это я, – подтвердил он.

– Вы стали первым, на кого я подписался в твиттере! – воскликнул я. Комплимент, конечно, сомнительный, но это было первое, что пришло мне в голову. Посты у него были на редкость остроумные.

– Гм, спасибо! – отозвался он.

Неудивительно, что из него вышел такой хороший рассказчик, ведь он снимается в кино чуть ли не с семи лет. Мне стало жаль, что под рукой нет Википедии, хотелось узнать об этих людях побольше.

Мы снова сели играть. Нам предстоял бой с мегабоссом – императрицей драконов. Она окружила себя бесчисленными крепостными стенами и имела в арсенале множество смертоносных атак. Я придумал, как с помощью магических иллюзий заманить ее в боковой коридор, где ей не хватало пространства для маневров, и бойцы смогли нападать на нее волна за волной, а я тем временем вооружился волшебной лопатой и стал сбрасывать ей на голову камни с потолка. Эта идея казалась мне (да, ей-богу, и другим тоже) превосходной – ровно до той минуты, пока от моих землекопных чар весь свод пещеры не обрушился и не похоронил всех нас под грудами земли.

Но, кажется, никто на меня особо не рассердился. Когда мне с каждым броском выпадало пятнадцать очков или больше и мои чары обрушивали землю на голову драконихе, все радостно хлопали, и никого, кажется, не беспокоило, с каким результатом бросает кости Уил у себя за ширмой. Кроме того, время близилось к часу ночи, и снаружи гремела тусовка! Мы переоделись из роскошных шелков Джона в свои задубевшие от пыли шмотки, включили всю нашу ЭЛ‐иллюминацию, надвинули на глаза защитные очки, пожали всем руки и миллион раз поблагодарили. Когда я уже стоял на пороге, Митч написал мне маркером на руке (там уже скопилось немало информации – координаты интересных мест на плайе и адреса тех, с кем я планировал связаться) электронный адрес.

– Энджи говорит, ты ищешь работу. Напиши сюда. Это менеджер избирательного штаба Джозефа Носса. Я слышал, ей нужен вебмастер. Скажи, что ты от меня.

Я потерял дар речи. За последние месяцы я стучался в множество дверей, рассылал резюме, писал и звонил – и все безуспешно. И вдруг мне предлагают самую настоящую работу с рекомендациями от самого настоящего легендарного героя! Я, заикаясь, поблагодарил. Едва мы оказались снаружи, я поцеловал Энджи и, прыгая от радости, потащил ее на плайю. По дороге едва не врезался в парня на пыльном сегвее, отделанном полосатым, как зебра, искусственным мехом. Тот ухмыльнулся и помахал.

* * *

В следующий раз мы увидели Машу и Зеба лишь в последнюю, субботнюю, ночь, когда произошло сожжение храма.

Накануне был сожжен и сам Человек, и это было упоительно-безумно. Сотни огненных танцоров исполняли точно выверенные маневры, десятки тысяч фестивальщиков сидели рядами на плайе и оглушительными воплями встречали каждый взрыв, каждый огненный шар, каждое грибовидное облако пламени, вырывавшееся из пирамиды, на которой стоял Человек. А когда он рухнул, ответом был тысячеголосый рев, рейнджеры разомкнули оцепление, и мы ринулись навстречу пламени, каждый помогал тому, кто был рядом. Мир еще не видел такого вежливого столпотворения. Внезапно у меня в памяти вспыхнула давка у входа в метро в тот день, когда взорвался мост Бэй-Бридж. Вонь потных тел, обезумевший гвалт. До чего ужасно было чувствовать, что под напором людской массы ты вынужден наступать на тех, кто упал. В той давке кто-то пырнул Дэррила ножом, и с этой раны начались все наши кошмарные приключения.

Нынешняя толпа вела себя совсем по-другому, но мои внутренности этого не понимали, они в панике кувыркались в животе, ноги превратились в кисель, и я стал медленно оседать на гипсовую землю. По лицу хлынули слезы, душа словно покинула меня и воспарила над моим бренным телом. Энджи подхватила меня, попыталась удержать, торопливо зашептала на ухо что-то ласковое, успокаивающее. Другие останавливались, предлагали помощь, одна рослая женщина стала направлять людской поток в стороны, невысокий старичок сильными руками подхватил меня под мышки и одним рывком поставил на ноги.

Душа вернулась в тело, ноги снова обрели твердость, я смахнул слезы.

– Простите, – твердил я. – Простите.

От стыда мне хотелось выкопать в плайе норку и забиться в нее. Но никто из тех, кто остановился помочь, не выказал ни малейшего удивления. Женщина показала дорогу к ближайшему медицинскому лагерю, старичок обнял меня и велел не париться.

Энджи ничего не сказала, лишь держала меня под руку. Она знала, что в толпе мне часто делается не по себе, и знала, что я не люблю об этом говорить. Мы пробрались к костру, я немного поглядел на него и снова побрел на плайю – к празднеству, танцам, забвению. Напомнил себе, что я влюблен, что здесь, на Burning Man, рядом со мной любимая девушка, а дома, в Сан-Франциско, ждет работа, и мысленно давал себе пинка всякий раз, когда в голову опять начинали лезть дурные мысли.

Сожжение храма проходило совсем по-другому. Мы пришли туда сильно заранее, расселись около фасада и стали смотреть, как заходящее солнце окрашивает белые стены храма сначала в оранжевый цвет, потом в красный, потом в фиолетовый. Затем вспыхнули прожектора, и стены снова стали ослепительно-белыми. Подул ветер, и зашуршали бесчисленные бумажные некрологи, разложенные на полках и развешенные на стенах.

Вокруг нас сидели тысячи, десятки тысяч людей, но никто не издавал ни звука. Закрыв глаза, я мог бы легко представить, что нахожусь один среди бескрайней пустыни, наедине с храмом, со всеми хранящимися в нем воспоминаниями, прощаниями, горестями. Вернулось чувство, которое я испытал, медитируя, когда пытался очистить свой разум, погрузиться в настоящее и отбросить все, что мешает сосредоточиться. Храм оказывал на меня странное воздействие: я мгновенно успокаивался, умолкали голоса, наперебой галдящие в голове. Я не верю ни в духов, ни в призраков, ни в богов и не считаю, что храм наделен сверхъестественной силой, нет, его влияние было абсолютно естественным, он наполнял меня печалью, надеждой, спокойствием и каким-то образом сглаживал острые углы моей натуры.

И в этих чувствах я был не одинок. Все мы сидели, смотрели на храм, люди переговаривались вполголоса, как в музее, тихо шептались, будто в церкви. Время растянулось до бесконечности. Иногда я, кажется, впадал в дремоту. А временами словно чувствовал каждую клеточку, каждый волосок на своем теле. Энджи погладила меня по спине, я тихонько стиснул ей колено. Обвел взглядом лица сидевших вокруг. Одни хранили спокойствие, другие тихо плакали, третьи улыбались в глубоком удовлетворении. Ветер шевелил мой шарф.

Тут-то я их и заметил. В трех рядах позади нас, взявшись за руки, сидели Маша и Зеб. В первый миг я их еле узнал, потому что Маша положила голову Зебу на плечо, на лице отражалась печаль, и это придавало ей крайне беззащитный вид, полную противоположность привычной маске сердитого, дерзкого нетерпения. Я отвел глаза, не успев встретиться с ней взглядами, чувствуя себя незваным гостем, вторгшимся в ее глубоко личную тайну.

Я повернулся обратно к храму, и как раз в этот миг внутри вспыхнули первые языки пламени, затрещала паленая бумага. У меня перехватило дыхание. Из центрального атриума с ревом взметнулся огромный, в сотню метров, столб огня, такой жаркий, что я невольно отвернулся. Над толпой прокатился единый тихий вздох, и я вздохнул вместе со всеми.

Вдруг я увидел, что среди рядов кто-то идет. Крепко сложенная женщина в защитных очках, в сером костюме строгого фасона, в котором чувствовалось что-то военное, хотя никаких нашивок или погон на нем не было. В ее движениях сквозила странная напряженность, она держала у лица небольшую видеокамеру и обводила толпу взглядом сквозь нее. Люди сначала ворчали, когда она наступала на них или закрывала обзор, а потом стали высказываться громче:

– Сядьте!

– Отойдите!

– Зрительница!

Последнее замечание с явным оскорбительным оттенком было, пожалуй, самым метким, если учесть ее видеокамеру.

Я отвел взгляд, попытался выбросить ее из головы. Храм уже полыхал по всей длине, и кто-то возле меня глубоко вздохнул и басовито загудел: «Омммммммм». От этого звука у меня зажужжало в ушах. К нему присоединился еще один голос, потом еще и еще, и вот уже я тоже подхватил медитативный клич. Звук, как живой, плавал вверх и вниз в моей груди, перекатывался в голове, наполняя меня спокойствием. Именно его, этого звука, мне и не хватало. Мой голос переплетался с другими, с голосом Энджи, и мне казалось, что я вливаюсь малой частичкой в единый всеохватный разум.

Из забытья меня вывела резкая боль в ноге. Та самая дама, стоя ко мне спиной и обводя камерой бушующее пламя и бескрайнюю толпу, нечаянно наступила мне на бедро. Я раздраженно поднял глаза, с языка была готова сорваться резкая отповедь – и вдруг, приглядевшись, я словно окаменел.

Ее лицо было мне знакомо. Я никогда не смогу его забыть.

Эту даму звали Кэрри Джонстон. Еще не зная ее имени, я прозвал ее Стриженой. В последний раз мы виделись наяву в тот страшный день, когда она велела привязать меня к доске, я лежал головой вниз, и солдат, ненамного старше меня, лил мне воду на лицо. Эта пытка называлась ватербордингом и считалась имитацией казни.

Много лет это лицо преследовало меня в кошмарах, выплывало из темной глубины моих сновидений, чтобы снова и снова терзать меня, разрывать грудную клетку острыми звериными зубами, душить, натягивая на лицо плотный мешок, задавать бесконечные вопросы, на которые я не мог ответить, и жестоко бить за то, что не отвечаю.

Закрытый военный трибунал снял с нее обвинения во всякой незаконной деятельности, и ее перевели в Ирак заниматься свертыванием передовой военной базы в Тикрите. Я поставил на компьютер программу отслеживания, которая предупреждала бы меня о любом упоминании имени Кэрри Джонстон в новостях, но ни одного сообщения так и не поступило. Она словно сквозь землю провалилась.

И сейчас, увидев ее, я словно провалился в один из своих кошмаров, тех парализующих снов, когда руки и ноги перестают слушаться. Хотелось вскочить, завопить, закричать, но я только и мог что сидеть с колотящимся сердцем. Кровь оглушительно стучала в ушах, перекрывая любые другие звуки, даже всепоглощающий «Оммммммм».

А Джонстон меня даже не заметила. Весь ее вид выражал высокомерное презрение к жалким людишкам под ногами. Когда все вокруг, кто тихо, кто громко, просили ее отойти, на ее гладком лице не дрогнул ни один мускул. Она сдвинулась мимо меня еще на шаг, и я уставился ей в спину, туго обтянутую армейским кителем, напряженную, будто свернувшаяся кольцами змея, готовая к броску. Волосы были спрятаны под вязаной шапочкой такого же блеклого, линялого цвета, что и ее военный мундир, что и окружающая безжизненная пустыня. Она медленно двигалась прочь, переступая через людей, и вскоре растворилась в дымке над горизонтом.

Энджи стиснула мне руку:

– Что с тобой?

Я покачал головой и вместо ответа тоже сжал ей руку. Не собирался ей рассказывать, что передо мной только что промелькнуло самое страшное чудовище пустыни. Даже если это и вправду Джонстон, что с того? На Burning Man может приехать кто угодно: пионеры компьютерных программ, беглецы, поэты, даже вот я. И ни в каких правилах не написано, что военным преступникам вход запрещен.

– Ничего, – еле выдавил я и обвел взглядом толпу. Джонстон исчезла. Я обернулся к горящему храму и попытался вновь обрести утраченный покой.

* * *

К моменту, когда храм догорел, я уже почти убедил себя, что Джонстон мне примерещилась. Как-никак стояла ночь, и тьму разгоняли только хаотичные сполохи исполинского пожара. Лицо женщины было отчасти скрыто за видеокамерой. И видел я ее снизу, сидя на земле. В тот вечер меня посетили все призраки минувших лет, среди пляшущих языков пламени вставали лица друзей – ушедших, обманутых, спасенных. Ее лицо я видел лишь мгновение. Каковы шансы на то, что Кэрри Джонстон вдруг явится на фестиваль? Все равно что увидеть гунна Аттилу на уроке йоги. Или Дарта Вейдера с мячиком в парке. Или Мегатрона – волонтером в детской больнице. Или Лунную пони, празднующую день рождения в кафе.

Придумывая эти аналогии – и другие, гораздо более глупые, которые я не посмею вам рассказывать, – я понемногу успокоился. Мы с Энджи вместе с толпой медленно брели прочь от горящего храма. Процессия была тихая и печальная.

– Завтра домой, – сказал я.

– Исход, – подтвердила Энджи. Так называлось это событие на Burning Man, и оно обещало эпический размах – колонна из тысяч автомобилей и домов на колесах будет выезжать каждый час небольшими порциями, чтобы избежать заторов, и растянется на много миль. Мы договорились ехать вместе с Лемми, моим знакомым по Нойзбриджу, сан-францисскому хакерскому пространству, точнее сказать, технологическому клубу, где я частенько бываю. Мы с ним не очень хорошо знакомы, но знаем, где стоит его лагерь, и договорились, что в семь часов утра придем с вещами к его машине и поможем упаковаться. Встать в такую рань будет нелегко, но у меня есть секретное оружие, которое и составило мой вклад в фестивальную экономику подарков, – кофе холодной заварки.

Вы наверняка пили горячий кофе, и в руках опытного мастера этот напиток имеет изумительный вкус. Но беда в том, что приготовить кофе правильно – одна из самых непростых задач на свете. Даже с великолепными зернами прекрасной обжарки на замечательном оборудовании легко допустить ошибку: неправильно смолоть, чуть перегреть, немного передержать – и чашка будет полна горечи. Кофе насыщен разнообразными кислотами, и в зависимости от тонкости помола, степени обжарки, температуры, метода приготовления есть риск чрезмерно экстрагировать кислоту из зерен или перегреть, и тогда они окислятся и вы получите несъедобную бурду, какую подают в пончиковых или «Старбаксе».

Но существует и другой способ. Если заварить кофе холодной водой, вы извлечете из него только самые сладкие кислоты, самые летучие ароматы с нотками шоколада и карамели, те, которые в неблагоприятных условиях испаряются при кипении или дают кислый привкус. На первый взгляд кажется, что заварить кофе холодной водой невозможно, однако на самом деле этот способ очень прост. Только так можно приготовить чашечку (или целый кофейник) превосходного напитка.

Надо смолоть кофе – крупным помолом, с крупинками величиной примерно с морскую соль, – положить в банку, залить вдвое большим объемом воды и герметично закрыть. Сильно встряхнуть и оставить на ночь в прохладном месте. Я укладывал банку в пакет-холодильник со льдом из ледяного лагеря и для термоизоляции заворачивал всю конструкцию в пузырчатую пленку. Утром процеживаете через воронку с бумажным фильтром. Получается кофейный концентрат. Можете разбавлять его холодной водой по вкусу – лично мне нравится пропорция один к одному. Если хотите, можно добавить льда.

У холоднозаваренного кофе изумительный вкус, и главное – его невозможно испортить. Например, в эспрессо все крупинки должны быть одинакового размера, иначе горячая вода, проходящая под высоким давлением, вызовет появление трещин в прессованном брикете, и тогда часть кофе будет недоэстрагирована, а остальное переэстрагировано. Но для холодной заварки крупинки могут иметь любой размер. Не шучу, можете молоть его хоть каменным топором. А в отличие от капельного кофе, который при слишком долгом воздействии воды станет кисло-горьким, кофе холодной заварки будет с каждым часом становиться все вкуснее и вкуснее (и насыщаться кофеином!). Холодное заваривание в банке – это, пожалуй, самый простой в известной нам вселенной способ приготовления кофе, если, конечно, вы не против подождать до утра. В результате получается такой вкусный, такой крепкий кофе, какого вы еще не пробовали. Единственный недостаток – его довольно трудно очистить от гущи, но, не пожалев немного денег, вы можете приобрести различные устройства – от простой дешевой кофеварки «Тодди» до сложной, в японском стиле, капельной системы из выдувного стекла ручной выработки, похожей на прибор из лаборатории безумного ученого. Но по большому счету для приготовления чашечки превосходного реактивного топлива методом холодной заварки требуются банка с завинчивающейся крышкой, вода, кофе да что-нибудь для процеживания. В Новом Орлеане уже давным-давно готовят холодный кофе таким способом, но по непонятным причинам он не получил широкого распространения.

Всю неделю я циркулировал по плайе с большим термосом холоднозаваренного концентрата и наливал по чашечке всем желающим или нуждающимся. И каждый угостившийся был потрясен дивным ароматом. Забавно было смотреть, как человек впервые осторожненько отпивает глоток холодного кофе, потому что на вид и на запах он очень крепкий, а любители кофе давно привыкли считать, что «крепкий» равносильно «горький». Но стоит первым каплям попасть на язык, как кофейный аромат просачивается в глубину горла и заполняет синусовые полости, и ваш нос громко заявляет: «Это очень-очень крепко!» Аромат и вправду крепкий, но в нем нет ни намека на горечь. Словно кто-то взял чашку кофе и убрал из нее все, что хоть немного портит восхитительный вкус, оставив лишь чистую, мощную кофейную эссенцию, объединившую в себе все самые тонкие неуловимые ароматы: цитрус, какао, чуть-чуть кленового сиропа, наложенные на яркий, привычный кофейный вкус, который вы хорошо знаете и любите.

За неделю я обратил в культ холодного кофе не меньше дюжины человек, и единственной сложностью было помешать Энджи выпить все, что я не успел раздать. Зато утром последнего дня у нас будет огромный запас реактивного топлива – хватит и на сборы, и на Исход. Перед сожжением храма я высыпал в банку все остатки кофе, и если мы выпьем хоть половину, то организаторам Исхода придется в перерывах между волнами выпускать нас на плайю, чтобы мы, побегав кругами, выплеснули избыток энергии.

Размышляя об этом, я снял термос с пояса и встряхнул:

– Хочешь волшебного кофейного сока?

– Угу. – Энджи взяла у меня фляжку и приложилась.

– Оставь немного мне. – Я отобрал у нее фляжку и допил последние несколько глотков. После глубокого транса, испытанного при виде горящего храма, мне хотелось найти какой-нибудь лагерь с подушками и свернуться калачиком на мягкой груде, однако фестиваль близился к концу, и в эту последнюю ночь я собирался танцевать до утра, поэтому нуждался в ракетном топливе.

Опустив фляжку, я сразу заметил Машу и Зеба. Они шли рука об руку на негнущихся ногах, с каменными застывшими лицами. Во мраке ночи до них было метров пятьдесят, и поначалу мне подумалось, что после всех необычайных событий этого вечера они погрузились в состояние глубокого спокойствия. Но вскоре убедился в своей ошибке. За ними по пятам шли двое крупных мужчин в вязаных шапках, таких же, как у Кэрри Джонстон – или ее близнеца. Их лица были скрыты под серыми шарфами, хотя пыльная буря давно закончилась. Толпа слегка расступилась, и я заметил, что одеты они тоже как Кэрри Джонстон – в такие же полувоенные кители, мешковатые штаны и высокие черные ботинки. Что-то еще в них по-нехорошему цепляло глаз, и я не сразу понял, в чем дело, но потом дошло: они же темнушники – ни электролюминесцентной проволоки, ни фонариков. И, кстати, Зеб и Маша тоже погрузились в полную тьму.

Я увидел эту страшную картину лишь мельком и по большей части восстановил потом по памяти. А тогда я сразу сорвался с места, схватил Энджи за руку и потащил сквозь толпу. Эта сцена зацепила меня за живое, и, хоть я сильно недолюбливаю Машу, все равно хотел понять, чего хотят эти двое громил от нее и Зеба.

И пока мы проталкивались, глубины моего разума уже принялись сочинять правдоподобную историю, в которой все складывалось хорошо: «Это, наверное, вообще не они. У тех мужиков под одеждой спрятана ЭЛ‐проволока, но они ее не включают, потому что экономят батарейки. Если я расскажу Энджи об увиденном, она меня обзовет параноиком…»

Та четверка уходила все дальше в темноту открытой плайи. От толпы кто-то отделился и пошел следом за ними. Это была Кэрри Джонстон. Мимо проехал автомобиль-мутант с огнеметом, разгонявшим ночную тьму огненными шарами, и в оранжевом свете пламени я отчетливо разглядел ее профиль. Сомнений не осталось: это точно она. Крутила головой из стороны в сторону в плавном, настороженном ритме. Точно так же в телерепортажах ведут себя охранники из спецслужб, тенью сопровождающие президента.

Энджи что-то говорила, но я ее не слышал. Выдернула у меня руку, и я отпустил, потому что узнал Кэрри Джонстон, понимал, что Зеб и Маша очутились в ее лапах. Мне уже доводилось побывать там. И Энджи тоже. Я хорошо знал, каково им придется, и решил: не допущу, чтобы ей в лапы попался еще хоть один человек.

Все пятеро уже исчезали в ночной мгле. Я ринулся за ними, проталкиваясь сквозь толпу, наступал на чьи-то ноги, распихивал локтями – ну и пусть. Мне вслед летели ругательства, но я не обращал внимания. Поле зрения сузилось до узкого туннеля, в конце которого маячила Кэрри Джонстон. Я пошарил по поясу с инструментами, нащупал термос, сделанный из тяжелого металлического сплава. Весил он немного, но если изо всех сил врезать кому-нибудь по затылку, удар будет чувствительным. Я метил в Кэрри Джонстон.

Из груди рвался какой-то невнятный, бессловесный крик. Начался он тихо, вполголоса, но быстро перерос в звериный рев. Нет, даже не рев – боевой клич. Много лет эта женщина преследовала меня в самых страшных снах. Издевалась надо мной, унижала, ломала, а теперь на моем месте окажутся другие, им предстоит вытерпеть то же самое. Я видел ее перед собой и понимал, что могу делать все что захочу.

Какой-то чел на пляжном велосипеде чуть не врезался в меня, но в последний миг свернул и упал прямо передо мной, оцарапав лодыжку. Я даже не притормозил. Наоборот, перескочил через велосипед и рванулся бегом.

Никогда еще я так не бегал. Несся так, что ноги едва касались земли. Вдруг, не успел я сделать еще шаг, передо мной разверзлись врата ада. Ночь окрасилась оранжевым огнем, что-то громыхнуло, жгучая волна жара, грохота, ветра взметнула меня в воздух и швырнула лицом вниз в гипсовую пыль.

На миг меня – да и нас всех – оглушило, потом я кое-как перекатился на спину и встал. Из носа текла кровь, я поднес к нему руку, провел по губам – они онемели и ничего не чувствовали. Мелькнула далекая, словно со стороны, отстраненная мысль: «Кажется, лицо расквасил». И та же самая отстраненная частичка разума упрекнула меня за то, что нарушаю правила первой помощи, шевельнувшись сразу после травмы. Даже если я не повредил позвоночник и не словил сотрясение мозга, все равно двигаться было нельзя. Ведь могло случиться, что я сломал какую-нибудь мелкую кость и она еще не успела послать болевой сигнал, а я, вставая на ноги, невольно сдвину ее с места.

Я велел этому внутреннему голосу заткнуться. Отчетливо помню, как говорил ему: «Отвяжись, не до тебя», словно отгонял надоедливую собачонку. Что бы там ни взлетело на воздух, окрасив небо в оранжевый цвет и наполнив ночную тьму жаром, ветром и грохотом, наверняка к этому причастна Кэрри Джонстон, это входило в ее план поимки Зеба и Маши. В этом я не сомневался. Знал наверняка. Но не так, как, к примеру, знаю свой адрес, выучив его наизусть, а путем логических умозаключений, как, например, все мы знаем, что мяч, подброшенный вверх, упадет обратно. Иначе и быть не может.

Сквозь ночную тьму я снова помчался в ту сторону, куда скрылись Маша, Зеб и Джонстон со своими громилами. Бежал, слегка прихрамывая, потому что правое колено стало громко возмущаться. Ему я тоже велел заткнуться.

Их нигде не было видно. Еще бы. Без ЭЛ‐проволоки они легко превращались в невидимок. Чтобы затеряться в темноте, достаточно быстрым шагом пройти сотню метров по плайе в любую сторону. Наверняка у них есть приборы ночного видения и всякие супершпионские устройства, с которыми легко играть со мной в кошки-мышки. Они, если захотят, запросто увильнут от встречи со мной.

Точнее, если захочет она. Кэрри Джонстон могла бы прикончить меня не моргнув глазом, и ее головорезы тоже. Они закаленные вояки, а я тощий девятнадцатилетний мальчишка из Сан-Франциско, чью последнюю драку прекратила миссис Бепуджи, воспитательница детского сада, строго приказав отдать игрушечного Элмо маленькому Мэнни Эрнандесу.

Но сейчас я не думал отступать. У меня важное дело. Я не трус и не собираюсь отсиживаться в стороне, ждать, пока всю работу за меня сделают другие. Поэтому ринулся во тьму.

Они как сквозь землю провалились. Я окликал Зеба и Машу по имени, кричал, пока не охрип, бегал взад-вперед, и вдруг на бегу со мной поравнялась Энджи, крепко схватила за руку и потащила в медицинский лагерь. Там уже выстроилась немаленькая очередь из желающих попасть на осмотр к врачам, медсестрам, фельдшерам. Медики со всего фестиваля стекались к полевому лазарету, чтобы помочь беднягам, пострадавшим в величайшей катастрофе за всю историю Burning Man.

Взорвавшийся автомобиль – его называли Октотанком – начинал свою жизнь мощным траншейным экскаватором и в нынешней инкарнации сохранил огромные шасси и гусеницы. Команда механиков, сделавшая своей базой заброшенный склад в Сан-Бернардино, сняла с машины все остальное и аккуратно водрузила сверху карнавальную повозку в виде осьминога. Вы наверняка видели такие повозки, в разных местах их называют то Пауком, то Шварцкопфовым монстром, то Полипом. К основе приделываются шесть или больше суставчатых щупалец, на концах которых устраиваются вагончики для седоков – иногда просто кресла с защитным брусом, иногда полноценные закрытые конструкции.

Разработчики здешнего мутант-мобиля пошли еще дальше: установили на крыше каждого вагончика огнеметы и подключили их к контроллерам «Ардуино», под управлением которых пламя вырывалось хитроумными очередями. Горючее для всех огнеметов поступало из одной и той же огромной цистерны, установленной на боку Октотанка, но на каждом из них особый механизм добавлял в топливо соли разных металлов, и эти примеси при сгорании окрашивали пламя в различные яркие цвета. Когда Октотанк двигался, вагончики раскачивались и выстреливали в ночное небо столбами разноцветного огня, сплетавшимися в хитроумные мандалы. Зрелище было грандиозное.

Но потом конструкция взорвалась.

К счастью, топливная канистра уже наполовину опустела, иначе взрыв наделал бы куда больших бед. Не только сшиб с ног меня (и сотню других бедолаг), но и спалил бы весь лагерь дотла.

Каким-то чудом никого не испепелило, хотя пара десятков человек получили серьезные ожоги и были отправлены самолетом в Рино. Создатели Октотанка были люди основательные, вдумчивые, они снабдили свое творение тройной системой безопасности и в качестве последней защитной меры сделали стенку цистерны по наружному нижнему ободу очень тонкой, чтобы в случае взрыва вся энергия пошла в землю, а не на водителя или седоков. Взрывная волна опрокинула могучую машину, проволокла по земле, сломала два щупальца, но пассажиры были пристегнуты ремнями безопасности и отделались царапинами да парой переломов.

По сравнению с другими ранеными, толпившимися в медицинском лагере и вокруг него, я пострадал не так уж сильно. Сломал нос, рассадил лоб, сильно прокусил губу – пришлось наложить три шва. Растянул колено, а голова болела так, словно внутри работал отбойный молоток.

Мы с Энджи сидели возле медицинской палатки, прислонившись спинами к чьему-то дому на колесах. Дама в ковбойской шляпе из розового меха и блестящем корсете, оказавшаяся медсестрой, велела мне не уходить далеко – мол, надо проследить, не появятся ли симптомы сотрясения мозга. Мне не сиделось на месте, но Энджи прикрикнула на меня, обозвала болваном и велела не спорить.

Мы не сразу смогли разобраться, что же произошло. В момент взрыва мы смотрели в другую сторону от Октотанка. Невысокая Энджи, пытаясь меня догнать, затерялась в гуще рослых фигур. Отчасти поэтому она и не пострадала – когда грохнул взрыв, ее швырнуло в самую середину людской массы. Выбравшись наружу и убедившись, что тем, кто очутился внизу, оказывается помощь, она побежала искать меня. А я бегал во тьме, высматривая Машу, Зеба и тех громил.

Поэтому мы услышали всю историю лишь в лазарете, из вторых и третьих рук. Высказывались самые безумные теории, и каждый спешил возложить вину на Департамент машин-мутантов, который сертифицировал все арт-мобили на плайе. Но механики и пиротехники, работавшие в нем, были лучшими из лучших. Неужели они могли упустить какой-либо серьезный изъян в конструкции Октотанка?

Вряд ли.

Глава 4

Я уговорил Энджи отпустить меня за водой к большому больничному кулеру – мол, а то всю задницу отсидел. А заодно, пользуясь случаем, окинул взглядом пострадавших. Картина была ужасающая, и, по-моему, я знал, кого винить.

Вернувшись к Энджи, я протянул ей бутылку с водой, подождал, пока она отопьет, и сказал:

– Энджи, если ты услышишь от меня несусветную чушь, то не станешь отмахиваться?

Она выпучила глаза:

– Маркус Яллоу, я постоянно слышу от тебя несусветную чушь с первого дня знакомства. Я хоть раз отмахнулась?

И верно.

– Прости. – Я придвинулся ближе. – Вспомни, как сжигали храм. Прямо перед нами прошла женщина с видеокамерой. Помнишь ее?

Она пожала плечами:

– Не очень. А что?

Я сглотнул. То, что вертелось в голове, мне и самому казалось несусветной чушью, а уж если произнести вслух… И это только начало.

– Это была Кэрри Джонстон.

Энджи на миг растерялась, словно пыталась вспомнить, откуда ей знакомо это имя.

– Что? Та самая Кэрри Джонстон?

Я кивнул:

– Мне удалось хорошо ее рассмотреть. Я уверен. – Но уверенности в моем голосе не звучало. – Точно она.

– Она что, заделалась в тусовщицы? Вот уж не ожидала.

– Вряд ли она приехала сюда тусить. По-моему, ее цель – выкрасть Машу и Зеба.

– Гм… – протянула Энджи. – Маркус…

– Черт возьми, ты же сказала, что не станешь отмахиваться!

Она умолкла, приоткрыла рот, опять закрыла.

– Да. Прости. Продолжай.

И я рассказал ей обо всем, что видел. О Маше, Зебе и громилах, о том, как они растворились в ночи, и о моей глупой, сумасбродной попытке догнать их.

– И что ты хочешь этим сказать?

– А как ты, Энджи, сама думаешь?

– Кажется, ты считаешь, что Джонстон и ее приятели схватили Машу и Зеба.

Я промолчал. Да, именно это я и хотел сказать. И, кроме того, еще многое другое. У меня зародилась еще одна мысль, даже более несусветная. Мне хотелось узнать – даже не так: непременно надо было узнать, – приходила ли та же самая идея в голову Энджи или это всего лишь порождение моего свихнувшегося мозга, травмированного тем, что я пропахал лицом гипсовую почву пустыни Блэк-Рок.

– Что? – переспросила она, и ее глаза распахнулись даже шире. – Ты считаешь, что Джонстон взорвала Октотанк, чтобы… чтобы прикрыть свое бегство?

Я закрыл глаза. Под взглядом Энджи стало очень неуютно, потому что она смотрела на меня как на сумасшедшего.

– Взгляни на случившееся под другим углом. Огнедышащие машины разъезжают по пустыне уже не первый десяток лет, и до сих пор не случалось ничего серьезного. И в первый раз такая машина взлетела на воздух ровно в тот миг, когда Кэрри Джонстон, военная преступница, ни в грош не ставящая человеческую жизнь, организовала захват беглого агента, через которого проходили тонны секретной документации. Время для взрыва выбрано идеальное – в ближайшие несколько часов всему фестивалю гарантированно будет чем заняться. А они тем временем растворятся в ночи, для этого у них есть миллион способов – да хотя бы просто подойти к мусорной изгороди, перемахнуть через ее и пешком двинуться к горам или сесть в поджидающую машину. Рейнджеры Блэк-Рок собьются с ног, помогая раненым, никто не станет с приборами ночного видения ловить безбилетников, норовящих тайком пробраться внутрь.

– Да, – протянула Энджи. – Наверное. – И опять сжала мне руку. – Или так: самопальные огнедышащие машины разъезжают по пустыне уже не первый десяток лет, и рано или поздно одна из них должна была взлететь на воздух. И ты в темноте видел, как кто-то вроде бы кого-то силой уводит, но видел издалека, а прямо перед этим шмякнулся головой о землю и расквасил нос, а до этого целую неделю недосыпал, поддерживая бодрость разными веществами и избытком кофеина.

Энджи произнесла эту тираду спокойным ровным голосом, вцепившись в мою руку, хоть я и вырывался.

– Маркус. – Она взяла меня за подбородок и, повернув к себе, заглянула в глаза. Нечаянно зацепила швы на губе, я вздрогнул от боли, но она не разжала пальцев. – Маркус, я знаю, как много тебе довелось пережить. Я тоже через это прошла, хотя бы частично. И понимаю, что иногда случаются совершенно невероятные события. Я была рядом, когда Маша передавала тебе флешку. Ты имеешь право верить во все, что считаешь нужным.

– Но, – продолжил я. Знал, что какое-нибудь «но» непременно последует.

– Бритва Оккама, – произнесла она.

Бритва Оккама – это принцип, который гласит: если какому-либо явлению может найтись несколько объяснений, то, вероятнее всего, истинным будет самое простое из них. Может быть, ваши родители не разрешают вам заглядывать в запертый ящик шкафа у себя в спальне, потому что они секретные шпионы и не хотят показывать вам ампулы с цианидом и отравленные дротики. А может, они просто (фу!) держат там свои секс-игрушки. Поскольку вам известно, что родители по меньшей мере один раз занимались сексом и поскольку (во всяком случае, в Сан-Франциско) велика вероятность, что они время от времени покупают фаллоимитаторы, гипотезу о супершпионах следует отодвинуть в самый дальний угол. Или, выражаясь иначе, «Экстраординарные утверждения требуют экстраординарных доказательств».

– Ничего не имею против бритвы Оккама, – сказал я. – Полезный мыслительный инструмент. Но не всеобщий закон. Иногда случаются самые невероятные вещи. С нами обоими такое бывало. Я видел все это своими глазами, причем всего через несколько дней после встречи с Машей, которая замешана в куче всяких шпионских историй и вела себя как последний параноик. Полагаю, у нее на это есть веские основания.

– Да. И, возможно, потому ты и склонен находить всему, что последовало, самые драматичные и пугающие объяснения. – Она отпустила меня и поглядела вдаль, на неугомонные толпы народу. – Маркус, если, по-твоему, ты знаешь, что произошло, то ты также знаешь, что надо делать.

«Если когда-нибудь услышишь, что со мной или с Зебом что-нибудь случилось, обнародуй эту информацию. Кричи о ней на каждом углу».

И знаете что? Мне ведь это и в голову не приходило. Я настолько зациклился на спасении Маши или на доказательствах, что я в своем уме, что совсем забыл о ее страховочном файле. О том, что она, отчетливо предвидя свою будущую судьбу, вручила мне оружие, способное ее защитить.

И сейчас, вспомнив об этом, я вдруг понял, что идея меня пугает.

– Не знаю, что там у нее в страховочном файле, – сказал я, – но сдается мне, что если мы его обнародуем, то навлечем на себя гнев очень могущественных людей.

Мне вдруг вспомнилось, какого страху я натерпелся, когда Джонстон стояла прямо надо мной. В тот миг меня пригвоздил к месту парализующий ужас. Я был уверен, что Джонстон схватила Машу, потому что хотела сохранить в тайне содержание файла. А если этот файл обнародую я? Что она со мной сделает?

Хуже того: что она сделает, когда услышит от Маши, что ее страховочный файл находится у меня?

– Тьфу ты черт, – выругался я. – Энджи, что нам делать?

* * *

Мы пришли к выводу, что этой ночью нам делать ничего не надо. Меня сильно побило, мы торчим посреди пустыни, не имея даже работающих ноутбуков, и, честно говоря, напуганы до смерти. Страшно даже подумать, что с нами станет, если мы предадим гласности страховочный файл. Флешка была у меня, я припрятал ее в свой инструментальный пояс, в крошечный, на молнии, кармашек для денег. То и дело судорожно проверял, на месте ли она, пока Энджи не велела прекратить. Через несколько часов мы пришли к выводу, что сотрясения мозга у меня нет, и ускользнули, пока нас никто не успел остановить. Забились в палатку, урвали несколько часов драгоценного сна, крепко держа друг друга в объятиях, потом у Энджи на дешевых пластиковых часах заверещал будильник. Мы встали и принялись сворачивать лагерь, готовясь к исходу.

По ночам в пустыне холодно, поэтому спали мы прямо в одежде, да еще и соединив два наших спальных мешка в один. Выбравшись из палатки, я увидел, что весь мой бурнус и футболка запеклись от засохшей крови из разбитого носа и распухшей губы. Судя по ощущениям, и нос, и губа за ночь раздулись, как у слона, однако, смахнув пыль с зеркала ближайшей машины, я присмотрелся и обнаружил, что они увеличились всего лишь вдвое. Видок был такой, словно меня переехал танк: под глазом чернел фингал, рот перекосился в капризной ухмылке, заклеенный пластырем нос напоминал картофелину.

– Агхвы, – буркнул я, и губа опять треснула и закровоточила. Лицо дергалось от боли. В лазарете мне дали несколько таблеток обезболивающего, я забросил парочку в рот и запил холодным кофе – неразбавленным, прямо из банки. Потом сделал еще несколько глотков. Мне нужна энергия, надо помочь Энджи сворачивать лагерь и тащить снаряжение через весь Блэк-Рок-Сити туда, где ждал человек, согласившийся подвезти нас домой.

Энджи увидела меня и сказала:

– Сядь, Маркус, я сама справлюсь.

Я покачал головой и ответил:

– Не-а.

От этого коротенького слова по лицу опять потекла кровь.

– Прекрати, сядь.

Я опять качнул головой.

– Ну и упрямец же ты. Ну ладно, если хочешь убиться – убивайся. Помрешь – ко мне не приходи.

Я помахал ей, протянул банку холодного кофе. Она скривилась:

– Тут все в крови.

И верно, край был покрыт красными пятнами. Я достал из сундука со льдом еще одну банку и передал ей. Она с наслаждением приложилась.

– Придется выпить много воды, – предупредила она. – Не забудь, кофе – сильный диуретик.

Что верно, то верно. Я стал чередовать каждый глоток холодного кофе с двумя глотками воды. Следующие сорок пять минут я усердно распихивал наше барахло по сумкам. Больше всего места занимал мой «Секретный проект Х‐1» и бесчисленные детали к нему.

Начиная ходить в Нойзбридж, я и сам толком не знал, чего хочу. Знал лишь, что в Мишене какие-то энтузиасты организовали что-то вроде мастерской, куда может прийти каждый желающий. Там стоят рабочие столы и верстаки с токарными станками, перфораторами и лазерными резаками, и на этом оборудовании каждый может делать все что заблагорассудится. Я поболтался там месяц-другой, заходил после школы просто посидеть на диванчике и посмотреть, кто чем занят, приносил с собой ноутбук и тетради, делал уроки. А тем временем мои собратья-компьютерщики занимались созданием таких невероятных штуковин, каких еще свет не видывал.

Нойзбридж – место фантастическое. Там разработана даже своя космическая программа. Не шучу. Примерно раз в месяц оттуда запускают самодельные метеорологические аэростаты с камерами и всевозможными приборами, те поднимаются километров на двадцать и возвращаются. Ребята там могут разобрать и собрать все что угодно: роботов, машины, часы, игрушки, дверцы для собак, роликовые коньки, не говоря уже о консолях для видеоигр, серверном оборудовании, автономных беспилотниках, и так далее и тому подобное.

А главное – там были 3D‐принтеры, устройства, которые могут по нажатию кнопки произвести любой физический предмет на основе 3D‐файлов, которые ты разработал сам или загрузил из сети. Сначала использовались «мейкерботы», замечательный и популярный комплект с открытым кодом для сборки 3D‐принтера. Сырьем для печати в «мейкерботах» служила дешевая пластиковая нить, выпускаемая в катушках, а результаты поражали воображение, тем более если учесть, что стоили такие комплекты меньше тысячи долларов, особенно если поискать детали в дешевых каталогах или в неисчерпаемых запасах электроники, хранившихся в самом Нойзбридже.

Благодаря открытому коду «мейкерботы» являли собой рай для хакеров, и народ по всему миру модифицировал свои принтеры и производил на них необычайные, потрясающие штуковины. Во времена моих первых дней в Нойзбридже набирала популярность лазерная порошковая печать. С помощью аппарата на подложку напылялся тонкий слой пластика, потом лазер выплавлял на ней заданный рисунок. Затем наносился еще слой пластика, опять обрабатывался лазером, и так снова и снова, пока не получится заданная объемная фигура.

Принтеры для порошковой печати стоили гораздо дороже, чем «мейкерботы», около пятисот тысяч долларов или даже больше, и были опутаны сложной сетью патентов, а значит, производить и продавать их могли лишь немногие компании. Но никакие патенты не могли помешать людям переделывать свои «мейкерботы» под порошковую печать, и мода на такую модификацию, едва зародившись, сразу же охватила весь мир. Иначе и быть не могло, ведь предметы, получавшиеся на порошковом принтере, имели более гладкую и детализированную поверхность, чем изделия из пластиковой проволоки, а если взять более мощный лазер, то можно было работать с металлическим порошком и производить тончайшие высокоточные детали из нержавеющей стали, латуни, серебра, да из чего угодно.

Но меня больше увлекала печать не из стали, а из песка. Множество изобретателей по всему миру экспериментировали с поиском другого сырья для лазерной печати. В принтер можно закладывать не только пластик или металл, но и вообще любое вещество, которое поддается плавке лазером. При должном навыке можно производить чудесные фигурки из сахара или хрупкие, трагически недолговечные изделия из сухой молочной сыворотки, которой питаются бодибилдеры. Но, как я уже сказал, моим воображением завладел песок. При расплавлении песка получается стекло, очень красивая разновидность с тонкими полосочками, и я каждый день выплавлял из песка изящные статуэтки, украшения, солдатиков – все, на что хватало фантазии. Песок – самое дешевое сырье для лазерной печати, даже дешевле, чем сухая сыворотка.

Но на плайе, к сожалению, не оказалась песка. Только пыль. Гипсовая пыль, из которой делают побелку для стен. Иными словами, сырье, на основе которого можно, теоретически, построить что-нибудь хитроумное.

В этом и заключался мой план. Я соорудил собственный «мейкербот», загрузив планы с сайта разработчиков, нарезал лазером бальсовых дощечек, подключил контроллер Arduino, детали по возможности добывал бесплатные, если уж совсем не мог найти – покупал, но всегда в магазинах подержанных товаров. В общей сложности устройство обошлось мне в двести долларов. Я потратил пару месяцев, но работало оно как по маслу. Добившись первых результатов, я, разумеется, тотчас же сломал эту штуковину и попытался переделать ее в порошковый принтер. Это было гораздо сложнее, один только мощный лазер стоил столько же, сколько вся остальная техника. Но и новый принтер тоже заработал.

Проходя через эти бесконечные циклы поломки, починки, переделки, я был готов биться головой о стену. Чувствовал себя полнейшим идиотом, потому что не могу сделать то, с чем успешно справляется кто угодно (в чрезвычайно узком и специфичном определении этих «кого угодно»). Но знаете что? Остановиться я не мог. Потому что всякий раз, когда что-нибудь шло не так, возникало ощущение, что решение где-то рядом, под рукой, и стоит сделать еще шажок – и все заработает. Еще шажок, потом еще и еще – и наконец каким-то чудом оно и впрямь заработало! Когда воздух над рабочим столом наполнился сладковатым ядовитым запахом плавленого песка и на подставке образовалась крохотная стеклянная бисеринка, я за миллионную долю секунды перескочил от уныния к безудержному восторгу. Бусинка застыла, и на столе стал постепенно обретать форму калибратор – блок с отверстиями строго выверенного размера, куда должны идеально входить стандартные болты, которые я обычно таскаю в карманах.

Доставать болты даже не понадобилось. И так было видно, что все получилось. Я сотни раз разбирал этот треклятый принтер и свинчивал обратно. Понимал каждое его движение не хуже, чем жесты своих рук, слышал его стук, словно биение собственного сердца. Я расхохотался, стал приплясывать – не шучу, по-настоящему, несколько минут смотрел на жужжащий принтер, потом радость окончательно взяла верх, я выскочил на Мишен-Стрит, готовый схватить первого встречного, притащить в Нойзбридж и показать – смотри, мол, мой принтер работает! Но, выйдя за дверь, наконец осознал, что время близится к трем часам ночи и на улице нет ни души.

Так что при мне был этот «мейкербот», и я планировал – а как же иначе – переделать его для печати гипсовой пылью, используя в качестве связки сахар. На самом деле сахар очень прочен – попробуйте растопить карамель, смазать ею деревянную дощечку, прижать к другой дощечке и оставить на ночь. К утру они склеятся так, что скорее расколется дерево, чем разойдется шов. Но при этом сахар растворим в воде, и по окончании фестиваля мои гипсовые скульптуры можно будет просто размыть. «Не оставляй следов», гласит восьмой принцип Burning Man. Я провел несколько испытаний со старой штукатуркой, измельченной в ручной кофемолке, добился от устройства отличной работы, разобрал свой «мейкербот» и упаковал для поездки на фестиваль.

Это и был мой «Секретный проект Х‐1», и, честное слово, перед отъездом из Сан-Франциско он работал как миленький. Понятия не имею, почему в Блэк-Рок-Сити он вдруг заупрямился. Проверил солнечные панели – с ними все в порядке. Раздобыл в одном из лагерей мультиметр, проверил все схемы, все контакты – кажется, все в рабочем состоянии. Но треклятый прибор не хотел даже включаться.

И даже сейчас, побитый, окровавленный, запуганный, я, упаковывая свой Х‐1 в обратный путь, грустно вздохнул. У меня были грандиозные планы сотворить из гипсового песка плайи множество потрясающих скульптур – фантастических зверей, знаменитых чудовищ, все самое интересное, что можно почерпнуть из Thingiverse, онлайновой библиотеки бесплатных 3D‐фигур. Я стал бы самым крутым, самым умным участником за всю историю фестиваля. Живой легендой. А вместо этого обливался потом и круглыми сутками проклинал на чем свет стоит свое изобретение. В конце концов моя девушка дала мне подзатыльник и велела прекратить нытье и пойти наконец поразвлечься, посмотреть, чем нас порадует Burning Man. Она была совершенно права, к тому же всем понравился мой холодный кофе, но, боже мой, до чего же обидно было укладывать в коробку свой замечательный принтер, не напечатав ни единой детальки.

– В следующем году заработает, – утешила Энджи.

Плайю окутывали облака пыли – это пятьдесят тысяч участников фестиваля упаковывали вещи, готовясь превратить Блэк-Рок-Сити обратно в пустыню Блэк-Рок. Однако после всеобщего отъезда на месте останутся специальные уборочные команды, они еще несколько месяцев будут прочесывать пустыню, уничтожая последние следы человеческого пребывания.

– Пора ехать, – сказала Энджи.

Глава 5

Путь домой был долгим. Мы почти не разговаривали. Человек, который согласился нас подвезти, – его звали Лемми, он был лет сорока с небольшим и ездил на фестиваль уже лет двадцать подряд, – рассказал, что обычно Исход проходит весело, празднично, между волнами люди выходят из машин, болтают, танцуют. Но после ночного взрыва было не до веселья. Небольшие порции машин, каждый час выезжающие на извилистую дорогу до Рино, двигались будто похоронные процессии. И когда мы свернули в небольшой городок в индейской резервации и остановились заправиться, настроение не улучшилось.

Честно говоря, это всеобщее подавленное настроение вполне соответствовало моему. Стоило шевельнуться, и все тело отдавалось болью, от лекарств кружилась голова и клонило в сон, а в трясущейся на ухабах машине уснуть никак не удавалось. После Рино за руль пересела Энджи, и я сумел-таки вздремнуть, проснувшись лишь ненадолго на заправке в Сакраменто, а в следующий раз очнулся уже на Потреро-Хилл, у дверей родительского дома.

Поцеловав Энджи на прощание, я подтащил к двери свой рюкзак и спортивную сумку и стал возиться с ключами. Я собирался позвонить родителям из Рино, сообщить, что еду обратно, но меня одолел сон, и теперь мне предстояло ступить на порог отчего дома с лицом, словно побывавшим в мясорубке, и полным карманом правительственных секретов, за которыми гоняется безжалостная преступница. «Здравствуй, мама, здравствуй, папа. Спорим, вы ни за что не догадаетесь, что со мной стряслось, пока я болтался посреди пустыни». Да, разговор предстоит веселенький.

В прихожей царил бардак. Это стало нашей новой нормальностью. Все началось с того, что папа потерял работу и стал с утра до вечера сидеть дома. Кто же знал, что он окажется таким неряхой? Мама наотрез отказалась убираться за ним (браво, мам!), но, как выяснилось, была не склонна обращать много внимания на окружающую грязь. И к тому времени, как она тоже потеряла работу, дом стал походить на свалку. И с тех пор ситуация ничуть не улучшилась.

Я перешагнул через груду разбросанной обуви у дверей и сбросил свой багаж на пачку старых газет. Те опрокинулись и разлетелись по всему полу.

– Эй, привет! – окликнул я. Больше всего мне хотелось вскарабкаться наверх и рухнуть на кровать, не вступая в долгие беседы, но было ясно, что разговоров не избежать.

– Маркус! – отозвалась из гостиной мама. – Мы за тебя так волновались! – Она выскочила в коридор и, увидев мое лицо, ахнула. – О боже ты мой!

Когда мама нервничала, ее британский акцент начинал звучать еще более отчетливо.

– Мам, ничего страшного, – успокоил я. – На фестивале произошла авария, и я…

– Мы уже слышали, – перебила она.

Ясен пень. Мне и в голову не приходило, что происшествие на Burning Man попадет в заголовки новостей по всему миру. Сан-Франциско был родным городом фестиваля, так что, конечно, родители обо всем узнали в первых рядах. А потом ни разу не получили вестей от меня. Паршивый я все-таки сын.

– Прости, – потупился я. – Честное слово, мне не так плохо, как кажется. Перед отъездом мне дали обезболивающих, и в дороге я заснул, иначе непременно позвонил бы…

В коридор вышел и папа.

– О господи. Маркус, что с тобой стряслось?

Я закрыл глаза, глубоко вздохнул.

– Давайте так. Я вам расскажу в двух словах, потом помоюсь и посплю, а утром поговорим подробнее. Договорились?

Они переглянулись, приподняв брови, как будто хотели сказать: «По мне, так это разумно», потом дружно кивнули и стиснули меня в крепких объятиях. Вот за что я и люблю своих родителей. Мне сразу стало хорошо, хотя от усталости я с трудом сохранял вертикальное положение.

Я расшнуровал ботинки – стоило наклониться, и в голове снова вспыхнула боль, – скинул их, взметнув облачка белой пустынной пыли. Папа смахнул с дивана стопку книг, мама приготовила чай себе и мне и кофе для папы (стыдно сказать, он, несмотря на все мои просветительские беседы, до сих пор пьет растворимый). Я коротко пересказал им всю историю, умолчав только о Маше, Зебе и Кэрри Джонстон. Отсюда, из Сан-Франциско, все это казалось каким-то… далеким, что ли. Как будто это случилось не со мной или я прочитал об этом в книге. Может быть, повлияли обезболивающие лекарства, а может, я поддался вполне понятному скептицизму Энджи, но только я внезапно поймал себя на том, что сомневаюсь в собственных воспоминаниях.

– Кстати, – сказал я, закончив рассказ. – Мне предложили работу! Одному политику, идущему на выборы в сенат, нужен вебмастер или что-то в этом роде. Утром напишу им.

– Милый мой, это прекрасно! – обрадовалась мама. Похоже, она говорила искренне. Отец тоже сказал что-то хорошее, но я видел, что он больше переживает из-за работы, которой лишился сам. После суда надо мной и вынесенного приговора – меня, подумать только, признали виновным в краже Машиного телефона! – он внезапно обнаружил, что почему-то не может продлить свой допуск к секретным документам. А значит, мгновенно лишился большей части своих консультационных приработков. Мы забеспокоились, но поначалу не слишком перепугались, потому что у него еще оставалась внештатная преподавательская работа в Калифорнийском университете в Беркли. Но потом Калифорния полетела под откос. Дела пошли очень, очень плохо, реально плохо, а не так, как случалось, когда я еще был маленьким, и в Беркли урезали все бюджеты под ноль. Первыми на выход попросили внештатников. И, разумеется, когда отец потерял работу, я лишился своей льготы на обучение и начал набирать студенческие кредиты. Круг замкнулся: из-за моей возни с икснетом отец лишился работы, а я, в свою очередь, вылетел из колледжа и остался без образования. Некоторые называют это «законом непреднамеренных последствий», но, на мой взгляд, правильнее говорить коротко: провал.

– Ладно, пора в душ, – сказал я и пригубил чай. Сладкий, крепкий, с молоком, как любит мама. Для меня это был вкус детства, аромат, который скрашивал тягучие дни болезней, когда я лежал в кровати с гриппом или болью в животе, а мама за мной ухаживала. Я решил взять его наверх и допить после душа. Но до ванной я так и не добрался. Даже раздеться не сумел. Просто хлопнулся на кровать среди разбросанной одежды, которую я неделю назад вытряхнул из сумки, освобождая место для Х‐1, и тотчас же захрапел.

* * *

Когда я проснулся, уже стемнело и чай давно остыл. Я наконец-то помылся, с трудом соскреб с кожи пустынную пыль, долго стоял под струями горячей воды, пока она не стала холодной как лед. Потом вернулся к себе, стал разбирать вещи. Одни откладывал в стирку, другие надо было промыть под шлангом во дворе, третьи – положить на верстак и протереть от пыли. В последнюю очередь я распаковал инструментальный пояс и застыл, зажав в кулаке пыльную флешку.

Обычно я очень аккуратно обращаюсь с данными. Поэтому не храню на флешках никакой серьезной информации. Они постоянно теряются. Первым делом надо воткнуть флешку с важными сведениями в компьютер. Я достал свой новейший франкенбук, собранный вручную ноутбук по прозвищу Зверь Колченогий, далекий потомок Винегрета, первого ноутбука, который я соорудил своими руками. У Зверя Колченогого был огромный жесткий диск аж на два терабайта, и с помощью TrueCrypt я разбил его на два раздела методом, который называется «правдоподобное отрицание». Если вы включите мой ноут и введете криптоключ, то попадете в ничем не примечательную версию «параноид-линукса» с браузером и почтой, подключенной к моим открытым адресам и аккаунтам в икснете, туда падают весь спам, дружеские запросы от незнакомых людей и ботов – словом, всякая чепуха.

Но если вы – или я – при запуске машины введете иной пароль, то попадете в другой раздел под управлением «параноид-линукса», тщательно спрятанный на моем исполинском диске. Сторонний человек ни за что не догадается о его существовании. Здесь хранятся только мои закрытые аккаунты и закладки, личный календарь, приватные соцсети и тому подобное. Покопавшись немного, я могу оказаться в защищенном, секретном разделе моего компьютера, запустить в отдельной вкладке виртуальную машину, а потом, закрыв ее, уничтожить все следы моей деятельности.

Рядом со Зверем Колченогим лежал внешний жесткий диск, и у Зверя хватало ума заглядывать в него каждые несколько минут, проверять, подключен ли диск, и, если да, делать собственную резервную копию. Этот диск был также закодирован (а то как же! Стал бы я заморачиваться со всей этой конспирацией, если бы хранил прямо на столе незашифрованную копию всех своих данных!). Оболочка внешнего диска тоже была неглупа – время от времени подключалась к одному из больших серверов в Нойзбридже и копировала содержимое туда.

Система была вполне себе рабочая, и это значило, что любые файлы, попавшие в мой компьютер, в течение нескольких минут будут зашифрованы, записаны на внешний диск и оттуда скопированы на нойзбриджский сервер. А тот сервер, в свою очередь, синхронизируется с огромным хранилищем, устроенным специально для таких клубов, как наш. Расположено оно на старом складе отработанного ядерного топлива где-то в Англии (не шучу!). Поэтому можете делать все что хотите – украсть мой ноутбук, спалить дом, взорвать весь Сан-Франциско, – а у меня все равно останется копия моих данных. Мва-ха-ха. Да, конечно, это паранойя на грани сумасшествия, но а) на собственном опыте знаю, что паранойя бывает полезна, и б) мое решение ненамного сложнее, чем коммерческие системы резервного копирования, зато безопаснее, надежнее и дешевле.

Рука потянулась к USB‐порту. Флешка была безымянная, угловатая и дешевая на вид, корпус вкривь и вкось склеен каким-то китайским пятнадцатилетним подростком, прикованным к машине. Вы и сами не раз видели такие детальки: их раздавленные останки валяются на тротуарах, у входа в метро их суют вам в руки зазывалы, рекламирующие банки или газировку. Трудно сказать, какова ее емкость – то ли четыре гигабайта, то ли все пятьсот. На ней могут храниться все написанные человечеством книги, или видео чьего-то котика, гоняющегося за красным пятнышком лазерной указки, или горы отвратной порнухи.

Или же ключ к военным и государственным секретам, таким важным, что того гляди Кэрри Джонстон явится среди ночи и заграбастает флешку вместе со мной. И выяснить это можно только одним способом.

Файл с ключом весил меньше пяти килобайт. Просто длинная цепочка случайных цифр. Где-то в сети хранится торрент-файл, который отпирается этим ключом. Но сам ключевой файл настолько мал, что я мог бы продиктовать его Энджи по телефону, если мне не жалко убить целый час на то, чтобы проговорить вслух цепочку вроде “I_?4Wac0’5_9›Ym4|PL”, а у Энджи хватит терпения записать все это, не ошибившись ни в единой букве, цифре или знаке препинания.

Скопировав ключ на свой компьютер, я внезапно покрылся испариной, сердце бешено заколотилось. Трясущимися руками я набрал команду немедленного резервного копирования – не хотел ждать десять минут до следующего включения по графику. Боялся, что того и гляди в дверь вломятся Кэрри Джонстон со своими прихвостнями, натянут мне мешок на голову, сунут в вертолет и отправят прямиком в Афганистан. И, естественно, следующим этапом стал скачивать торрент-файл.

Если вы не очень глубоко погружались в тему, то наверняка считаете, что BitTorrent – это просто скачивание пиратских фильмов. Но устроена эта технология очень хитро. Файлы разбиваются на тысячи крохотных кусочков, и вы можете запросить каждый недостающий кусочек у любого, кто им владеет. Эти кусочки слетаются к вам, и, когда их накопится достаточно много, вы тоже начнете получать запросы. Чем обширнее «рой» пользователей, которые загружают файл, тем быстрее идет загрузка, и это очень круто. Ведь в физическом мире все происходит ровно наоборот: чем больше народу хочет что-то заполучить, тем труднее это дается каждому из них. Представьте себе, что было бы, если бы наше питание было устроено так же, как бит-торрент: чем больше вы съедите, тем больше достанется другим.

Но, конечно, у бит-торрента есть и обратная сторона. Если копии файла имеются лишь у нескольких человек, то и поделиться с вами могут только они. Я вводил название insurancefile.masha.torrent в поисковые окна десятка бит-торрент-трекеров, начиная с самого крупного – The Pirate Bay. В сети нашлось около десяти сидов – компьютеров, имевших полную копию файла, – еще два загружали его. Интересно. Может быть, это правительственные спецслужбисты, мечтающие взломать файл и разобраться, чем владеет Маша. Или рандомные боты по защите авторских прав, они скачивают всё подряд и смотрят, нельзя ли там к чему-нибудь прицепиться и подать иск о нарушении.

Как бы то ни было, я не собирался загружать этот файл с собственного IP‐адреса. Родители получали интернет через AT&T, пакостную телефонную компанию, имеющую обыкновение передавать полиции данные о клиентах даже без судебного ордера. Добывать через них из сети опасные файлы – все равно что напрямую позвонить директору ДВБ и сказать: «У вас тут никакие важные сведения не пропадали? Они у меня, и я мал, беззащитен и не вооружен. Хотите, подкину мой адресок?»

Поэтому я, несмотря ни на что, всегда наскребаю денег, чтобы оплатить подписку на IPredator – прокси-сервер, которым управляет Партия пиратов. Его главная задача – не позволить никому отследить, какие файлы вы скачивали. Он перебрасывает ваши данные из Копенгагена в Стокгольм и обратно, через государственную границу, и не ведет никаких реестров или журналов о том, кто чем занимается. И летает он с быстротой молнии – для прокси-сервера, конечно, ведь они не могут сравниться по скорости с незащищенным интернет-соединением. И управляют им самые наикрутейшие на свете хакеры, горячие противники авторитарной власти, по сравнению с которыми я просто заинька-паинька, беспомощный малыш, едва способный включить компьютер. Если кто-то и сумеет обеспечить анонимность моей загрузки, то только они.

Пока файл капля за каплей просачивался ко мне в компьютер, я заглянул в почтовый ящик. Я не большой любитель электронной почты. Если нам с друзьями надо договориться о встрече, мы обычно связываемся в твиттере или фейсбуке[3] через икснет, где все наши сообщения шифруются. Но пока я учился в Беркли, все профессора писали только по электронке, а потом, когда я стал искать работу, каждый потенциальный работодатель требовал от меня электронный адрес. По-моему, электронная почта – это такая занудная канитель! Собеседники ждут от вас ответа на каждое письмо. И боже мой, сколько же там спама! В твиттере, например, или в икснете я могу просто взять все, что прилетело, пока я тусовался на Burning Man, и разом пометить как прочтенное, и никто не обидится. Но те, кто шлет вам письма, ждут ответа и оскорбляются, если не получают его. Таков уж принцип работы электронной почты. Даже я, бывает, сержусь, если кто-то мне не отвечает.

Загрузить, загрузить, загрузить. Спам, спам, спам. Удалить, удалить, удалить. Дурацкий почтовый ритуал, обожаемый моими родителями. Тоска зеленая. И когда я наконец обтесал огромное бревно всякого барахла и получил крохотную зубочистку полезной почты, глаз зацепился за одно письмо от некоего Джозефа Носса. Скорее всего, это просьба о денежном пожертвовании, ведь мой имейл, кажется, просочился в списки почтовых рассылок чуть ли не всех политиков в штате Калифорния. Однако не так давно Митч Кейпор записал маркером у меня на руке электронный адрес менеджера избирательного штаба, и я тщательно скопировал его к себе в блокнот. Кандидата, о котором шла речь, звали Джозеф Носс. Интересное совпадение.

> От: Джозеф Носс <joe@joenossforsenate.com>

> Кому: Маркус Яллоу <myallow271828183@gmail.com>

> Тема: Вебмастер

> Добрый день, Маркус!

> Менеджер моего избирательного штаба, Флор, говорит, что Митч Кейпор порекомендовал вас на должность вебмастера. Ваша фамилия показалась мне знакомой, я немного поискал и, сами понимаете, нашел немало интересного. По моему мнению, вы идеальный кандидат на эту работу. Не могли бы вы сразу же позвонить мне? Нам очень нужен сотрудник, причем крайне срочно – я бы сказал, ВЧЕРА. Мой личный сотовый телефон 510–314–1592.

> Джо

Я дважды перечитал письмо и, забыв обо всем на свете, потянулся за телефоном. Столько месяцев я обивал пороги, и вдруг мне предлагают работу, причем этот человек настолько крут, что его телефонный номер представляет собой первые семь цифр числа пи. Вот это да!

Я набрал номер, даже ни разу больше не взглянув на экран – это и правда был крутейший номер на свете! – и стал слушать гудки. За миг до того, как он взял трубку, мой взгляд упал на часы, и до меня дошло, что сейчас одиннадцать часов воскресного вечера. Машинально хотел было бросить трубку, но тут раздался ответ.

– Джозеф Носс слушает. – Это и впрямь был он! Я много раз слышал его голос по телевизору и на ютьюбе, а потому сразу узнал. Голос был глубокий, раскатистый, как у старого певца в жанре соул или диктора, который объявляет «Говорит Си-Эн-Эн».

– Гм, – сказал я и ущипнул себя за ногу, чтобы перестать хмыкать. Этому приему научила меня Энджи. – Здравствуйте, сэр, говорит Маркус Яллоу. Вы написали мне на электронную почту. Надеюсь, сейчас не слишком поздно…

– Нет-нет, Маркус, я не спал, работал. Как ни печально, одиннадцать вечера для меня самое горячее время.

– Для меня тоже, – признался я. – Всегда был совой.

Странное дело, он мне сразу понравился. Его голос выдавал человека, который всегда внимательно прислушивается ко всему, что ему говорят, и тщательно обдумывает все, что слышит.

– Я рад, Маркус, что вы позвонили. Знаю, вам доводилось сталкиваться с грязными проявлениями политики, но, насколько мне известно, с серьезной политикой, с выборами и тому подобным, иметь дела не приходилось. Так?

– Так, сэр, – ответил я и подумал: «Попытка оказалась неудачной, но попробовать стоило. У меня нет опыта, который ему нужен».

Но он отозвался:

– Вот и хорошо. В этой сфере у нас у всех тут достаточно опыта. Послушайте, Маркус, я расскажу вам, с чем нам приходится сталкиваться, и тогда вы сможете ответить мне, интересно ли вам будет сотрудничать с нами. Как известно, Калифорнию вообще считают штатом с мозгами набекрень, но то, что мы задумали, является сущим безумством даже по калифорнийским меркам. Вы ведь знаете, что я независимый кандидат?

– Да, – ответил я.

– Жизненный опыт учит, что «независимый» нынче означает «неизбираемый». И у демократов, и у республиканцев имеются богатые доноры, у них есть эффективно работающие механизмы, есть друзья на каждой теле- и радиостанции, в каждой газете, они могут опираться на государственные организации. А независимые кандидаты с самого начала лишены этих преимуществ, и со временем положение делается только хуже, потому что стоит нам добиться хоть небольшого успеха, и крупные кандидаты сразу подключают своих могучих сторонников, и те давят нас, как букашек. Я мог бы избираться от Демократической партии. Они знают меня со времен моей работы в городской ратуше, знают, что этот округ – единственный, где афроамериканские кандидаты обычно показывают хороший результат, и у меня хорошая репутация. Избиратели знают, что я, набрав в предвыборной кампании значительную сумму денежных средств, после избрания останусь человеком честным и порядочным, в отличие от многих здешних проходимцев. Я мог бы избираться от их партии. Между нами говоря, они меня просили, и не раз. Похоже, они не сомневаются, что кампания Джо Носса закончится верным успехом. Но, хорошенько поразмыслив, я пришел к выводу, что не хочу избираться от них. Я прекрасно видел, какими условиями обставлена поддержка сильной партии. Она означает, что ты должен ходить по струнке. Если идет голосование по некоему поводу и твоя совесть подсказывает тебе одно, а партийная дисциплина требует другого, то приходится отодвигать совесть в сторонку. Все было бы не так плохо, если бы ты питал доверие к своей партии, а я, к сожалению, не доверяю ни одной из главных партий в этой стране. У нас были «прогрессивные» президенты-демократы, которые считали допустимым убивать американских граждан в других странах, без санкции суда прослушивать телефонные разговоры и читать электронную почту – я мог бы продолжать, но, полагаю, вы и сами понимаете, о чем я говорю.

– Понимаю, – выпалил я. Не знаю, в чем тут дело – может быть, сыграли свою роль кошмарные события прошедшей недели, – но слова Джо задели меня за живое. За него хотелось идти на баррикады или совершить еще какой-нибудь подвиг. Может быть, тут сыграла роль его манера говорить, она чувствовалась даже по телефону; вы верите, что все задуманное им непременно сбудется, и сочтете за честь, если вам доведется принять в этом участие.

– Я не сомневался, Маркус, что вы поймете! Но дело, конечно, не только в демократах. Я знаком с многими республиканцами, это почтенные, вдумчивые люди с широкой душой. Таким республиканцем был мой отец. Но в Республиканской партии есть влиятельные лица, которых иначе как безумцами не назовешь. И это не фигура речи, а точное определение. Многие высокопоставленные деятели в Национальном конгрессе Республиканской партии искренне считают, что Земля возникла пять тысяч лет назад. И эти люди сделали состояние на нефтедобыче в Техасе! Наверное, они велят своим геоинженерам качать нефть только в местах, которые вписываются в теорию молодой Земли? Но и эти ретрограды еще не хуже всех. В Республиканской партии есть немало тех, кто считает пытки не вынужденной мерой на самый крайний случай, а обыденным делом, которое должно применяться как можно шире. Тех, кто верит, что человек, имеющий десять миллионов долларов, по определению хорош, а тот, у кого в кармане десять центов, по определению преступник. Могу ли я допустить, чтобы меня видели в компании этих… к ним лучше всего подходит слово, которое часто употреблял мой отец, а он был человеком вежливым и умел хорошо говорить, – так вот, он называл их невеждами. Я ни на миг не допускал мысли о том, что примкну к этим невеждам. И тогда я сказал себе: нет, Джо, на свете много умников, готовых помочь тебе выиграть выборы. Но ты сможешь победить и без их помощи. Если ты встанешь на сторону простых людей, прислушаешься к их мнениям и чаяниям, отбросишь идеологические рамки и не будешь набивать себе карманы, то сумеешь взять верх над могущественными партийными механизмами и войдешь в сенат, не приколов на свой пиджак ни единого корпоративного значка. Разумеется, я понимал, что традиционными методами ничего не добьюсь и тактика победы на выборах, разработанная в прошлом столетии, мне не поможет. Успех или неуспех этой кампании зависит от использования современных технологий.

Его голос был глубок, как океан.

– И пусть мне уже далеко не двадцать пять, – усмехнулся он, – но в технологиях я немножко разбираюсь. По крайней мере, достаточно, чтобы понять, сколь многого я не знаю. С самого начала этой избирательной кампании я ставил себе одним из важнейших приоритетов поиск соратников, которые сумеют мне в этом помочь. Я нашел великолепных организаторов, которые способны разработать стратегию высочайшего уровня. Но не нашел бойца, которому под силу, так сказать, возглавить мои силы особого назначения. Мне нужен не мыслитель, а человек действия. Поэтому, услышав ваше имя, Маркус, я очень обрадовался. Вы станете супергероем моей технологической команды. Как вам такая мысль?

У меня пересохло во рту, язык прилип к гортани, телефон едва не вываливался из вспотевшей ладони, однако я сумел-таки выпалить:

– Да, сэр, замечательно, это работа моей мечты!

– Я надеялся это услышать. Идем дальше. Приемом на работу занимаюсь не я, а менеджер моего избирательного штаба. Но мои рекомендации имеют некоторый вес. Я смотрю ее график на завтра, и, похоже, у нее есть свободное окно около восьми тридцати утра. Для совы это, пожалуй, рановато, но если я впишу встречу с вами в ее календарь, вы сумеете прийти?

– Да, мистер Носс, даже если ради этого мне придется не спать всю ночь.

– Зовите меня Джо. И, думаю, в таких жертвах нет необходимости. Я скажу Флор, чтобы ждала вас в половине девятого. Ее зовут Флор Прентис-и-Диас. Произнести по буквам?

– Нет нужды, я уже загуглил ее.

– Так я и думал, – отозвался он. – Проводите свои поиски, потом ложитесь спать и не забудьте поставить будильник.

– Не забуду, – пообещал я.

Еще минут двадцать я изучал все, что сумел найти о Флор Прентис-и-Диас. Родители – беженцы из Гватемалы, выросла в районе Залива, училась в Стэнфорде, степень магистра в области государственной политики, работала исполнительным директором в благотворительной организации, помогающей бездомным. С фотографии смотрела красивая, но суровая латиноамериканка лет пятидесяти, с морщинками вокруг глаз и глубокими складками у губ, большие темные глаза, казалось, видели меня насквозь. Потом я обратил внимание на источник, из которого взят снимок: газета «Бэй Гардиан», статья Барбары Стрэтфорд. Я поглядел на часы. Время близилось к полуночи. Поздновато, пожалуй, звонить Барбаре и просить, чтобы замолвила за меня словечко. Но все-таки я написал ей, попросил при случае упомянуть меня в разговоре с Флор Прентис-и-Диас. Все-таки у электронной почты тоже есть свои преимущества.

Потом я проверил состояние своей большой торрентовой загрузки. Файл уже наполовину скачался, к рою присоединилось еще восемь скачивающих пользователей. Интересно, многие ли из них работают в шпионских агентствах с трехбуквенными аббревиатурами.

В дверь тихо постучали. Я открыл. На пороге стояла мама.

– Привет, – сказала она. – Давно проснулся?

– Пару часов назад, – ответил я. – Прости, что не спустился сразу, решил сначала проверить электронную почту. И, знаешь, мне написал Джо Носс, просил позвонить насчет работы. И завтра в половине девятого я пойду на встречу с менеджером его избирательного штаба! Кажется, я нашел работу!

Мама улыбнулась, взъерошила мне волосы, как любила делать, когда я был маленьким. Это был говорящий жест, он означал, что она мною чрезвычайно гордится. Мне стало тепло от счастья.

– Дорогой мой, это прекрасно! Но как ты себя чувствуешь?

Она осторожно дотронулась до пластыря на носу. Я слегка поморщился. Действие обезболивающих постепенно выветривалось.

– Ну, сломанный нос еще не зажил, зато голова перестала болеть. А в остальном чувствую себя нормально. Все не так плохо, как кажется на вид. Да и могло бы быть намного хуже. Я же, в общем-то, всего лишь упал и пропахал лицом по земле. – Я покачал головой. – Многие там пострадали гораздо сильнее, оказались ближе к эпицентру взрыва.

Мама убрала руку.

– Плохо, что ты не позвонил. Мы… Маркус, мы волновались.

Мама ни словом не упомянула, что в прошлом мне уже доводилось вот так же исчезать без вести. Например, после взрыва на мосту Бэй-Бридж, когда меня схватили Кэрри Джонстон и ее приятели; меня держали в тюрьме на Острове Сокровищ, издевались и мучили. Или немного позже, когда я ушел в подполье вместе с Зебом и снова попался в лапы к Джонстон; в тот раз меня пытали на ватерборде, и я пережил имитацию утопления. Оба этих случая не доставили мне никакого удовольствия, но для мамы с папой они стали сущим адом. Какой же я мерзавец.

– Прости, – потупился я. – Когда мы вернулись в зону, где ловится сотовая связь, я уже крепко спал. Но да, ты права, надо было позвонить.

Мы немного посидели молча, вспоминая самые тяжелые моменты из прошлого.

– Мам, как у тебя с поисками работы?

– Да ничего, – вздохнула она. – За меня не беспокойся. Время от времени поступают небольшие контракты. Не сказать, что грандиозные, – так, немного внештатной редактуры и тому подобное. Эти приработки, наши сбережения, папино выходное пособие – в общем, кое-как сводим концы с концами.

Я не стал спрашивать, что они будут делать, когда истратят папино выходное пособие. До меня не раз долетали обрывки их разговоров об этом, и я понимал, что тема болезненная. Когда я входил в комнату, они мгновенно замолкали – видно, не хотели тревожить меня. Месяц назад папа продал свою машину, и они выставили аренду парковочного места возле дома на «Крейгслисте» – идея вполне разумная, хоть и неудобно будет, когда перед нашим домом начнет парковаться какой-то незнакомец. Однако у меня часто возникали те же мысли, что и у них: сначала теряешь работу, потом машину, а затем?.. Мама оборвала цветы на клумбе в заднем дворе и посадила овощи. Они были очень вкусные, но я понимал, что дело тут не во вкусе, а в счетах из овощного магазина. Ящик, в котором хранились меню доставки всех окрестных ресторанов, уже много месяцев не открывался. Папа и мама взяли привычку отслеживать дни мясных распродаж в супермаркетах, садиться в автобус и возвращаться с огромными мешками, заполняя всю морозилку. Я ничего не имел против экономии, но задавался вопросом, чем это закончится. В нашем квартале на многих домах появились объявления «Продается», а кое-где на пустых витринах висели уведомления о взыскании заложенного имущества в счет долгов.

– Ну ладно, – сказал я. – Мне завтра рано вставать.

– Тебе нужен костюм? – спросила мама. – Хочешь, поищу что-нибудь подходящее у папы в шкафу.

– Мам, – вздохнул я. – Меня берут на должность вебмастера. Вряд ли им нужен ботаник в деловом костюме.

Она открыла рот, словно хотела возразить, но промолчала. Потом добавила:

– Тебе видней. Но все равно оденься поприличнее, хорошо? Неряхи никому не нужны, будь они хоть трижды вебмастеры.

– Спокойной ночи, мам.

– Я люблю тебя, Маркус.

– И я тебя люблю.

* * *

Хорошо, что я включил сразу три будильника. Я ухитрился, не проснувшись, выключить и телефон, и будильник, но музыка, взревевшая во внешних динамиках моего Зверя Колченогого, была способна поднять на ноги мертвого. Я нарочно поставил песню «Взломай это» в исполнении Труди Ду и ее группы «Спидхорс», самые оглушительные дэт-металические вопли в исполнении постпанкового анархо-квирового трио, каких еще не знал ни один МР3-плеер. Открыл глаза – на часах 7:15.

Я забежал в душ, отклеил с носа пластырь и окинул критическим взглядом свое побитое лицо. Ну, с этим ничего не поделаешь. Вспомнив мамин совет, покопался в шкафу, нашел классическую белую рубашку, которую в последний раз надевал на выпускной вечер, и серые шерстяные брюки, надеванные по тому же поводу. Отыскал даже подходящие коричневые кожаные ботинки, тщательно протер их старым носком, добившись хоть какого-то блеска. Застегнул рубашку, выровнял линию пуговиц с ширинкой, оглядел себя в зеркало и даже немного загордился. Мама, как всегда, была права: в приличной одежде я выглядел (и чувствовал себя) грамотным и компетентным. Таким, которого хочется взять на работу.

Папа уже был на кухне, ел овсянку с банановыми ломтиками и клубникой.

– Ого! Да ты, сынок, у нас щеголь, – улыбнулся он.

Я обратил внимание, что он сбрил вчерашнюю щетину и оделся в спортивный костюм.

– Идешь в тренажерный зал? – спросил я.

– На пробежку, – ответил он. – Недавно начал.

Надо понимать, тренажерный зал нам теперь не по карману.

– Отлично, – похвалил я.

– Угу, – буркнул он, и я прикусил язык. Надо было промолчать. Папа смущенно замялся – это было на него не похоже. – Мама рассказала о твоем собеседовании. Овсянка на плите, резаные фрукты вон в той миске.

В последний раз папа готовил мне завтрак, когда мне было тринадцать лет. А потом я заявил, что уже стал большой и нечего ради меня хлопотать, и вместо завтрака просто хватал пару кусков поджаренного хлеба на пути к дверям. Тут до меня дошло, что он нарочно встал пораньше – проследить, чтобы я пошел устраиваться на работу не на голодный желудок. От такой заботы мне захотелось его обнять, но какая-то сила удержала меня на месте. Словно бы, признав, насколько важно для нас это событие, я невольно разрушу иллюзию нормальной жизни.

* * *

Я не гулял по Мишену в восемь утра с тех пор, как закончил школу. Заглянул к знакомому турку за чашечкой убийственно крепкого кофе, полюбовался, как он засуетился вокруг меня, услышав, что я иду устраиваться на работу. В Мишене всегда было немало бездомных, но не помню, чтобы их было так много, как сейчас. Они спали на тротуарах, в дверях заколоченных магазинов. Над обочинами едко разило мочой. Видно, дела в городе шли совсем плохо.

Допивая кофе, я подошел к главному офису избирательного штаба Джозефа Носса. Он находился между Двадцать второй и Двадцать третьей улицами, на первом этаже здания с большими витринами. Сколько себя помню, здесь располагался недорогой мебельный магазин, но в прошлом году он закрылся, и с тех пор помещение пустовало.

Широкие окна были увешаны плакатами «Джозеф Носс – будущий сенатор». Они были не синими, как у республиканцев, и не красными, как у демократов, а оранжево-коричневыми. Я взглянул на часы. Восемь двадцать. Рановато. Подергал за ручку двери – заперто. Постучал по витрине, заглянул, пытаясь разобрать, есть ли кто внутри. Там было темно, никто не отозвался. Я еще раз постучал. Тишина. Я напустил на себя самый презентабельный вид и остался у дверей ждать Флор Прентис-и-Диас.

Она прибыла ровно в восемь двадцать девять. Синие джинсы, красивая блузка, на голове платок, в руках стакан кофе из той же турецкой кофейни. Лицо серьезное, чуть ли не сердитое, словно она шла, погрузившись в свои мысли, но при виде меня улыбнулась. Разглядев мое побитое лицо, озабоченно сдвинула брови. Спросила:

– Вы Маркус?

Я улыбнулся в ответ и протянул руку.

– Здравствуйте! Извините, что я такой… – Я осторожно указал на свое лицо. – На прошлой неделе был на фестивале, и там машина взорвалась. Ничего, все не так плохо, как кажется на вид.

Она пожала мне руку. Ладонь была мягкая, сухая и теплая.

– Я слышала о том происшествии. Вам не тяжело сейчас разговаривать? Если хотите, перенесем встречу…

Я махнул рукой:

– Нет, нет! Честное слово, со мной все хорошо. К тому же Джо… мистер Носс сказал, что дело срочное. Верно?

– Да, это так. Ну хорошо, тогда заходите.

Она достала из сумочки большую связку ключей, отперла дверь, включила свет. Под потолком замигали флуоресцентные лампы, озарив просторный зал с разборными столами, под которыми валялись клубки спутанных проводов и удлинителей. Кое-где на стенах еще висели рекламные плакаты дешевых диванов, длинная кассовая стойка была завалена оборудованием для шелкографии. Кто-то поставил на стол большой вытяжной вентилятор, однако в воздухе все равно витал запах краски. Под старым, в пятнах, натяжным потолком тянулись бельевые веревки, увешанные рубашками и рекламными постерами в цветах кампании – оранжевом и коричневом.

– Здесь и происходит волшебство. – Флор подошла к столу в самой середине зала. Он был завален бумагами сильнее остальных, над ними высился большой внешний монитор. Она достала из сумочки ноутбук, присоединила к питанию и к монитору, включила, ввела пароль. Пока она набирала, я деликатно отвел глаза, но даже на слух понял, что пароль невероятно длинный и сложный – я разобрал хорошо различимый звук нажатой клавиши верхнего регистра и несколько характерных ударов по пробелу.

– Кажется, у вас очень хороший пароль, – сказал я.

– О да, – откликнулась она. – Уже несколько лет как. После того как мой аккаунт на Yahoo взломали и все, кого я знала, получили письмо о том, что меня схватили, отвезли в Лондон и ограбили, и я прошу перевести мне денег, чтобы добраться домой. Думаю, у вас тоже есть свои меры обеспечения секретности?

– Есть кое-что, – кивнул я. – Но безопасность – дело увлекательное: чем глубже погружаешься, тем сильнее понимаешь, что всегда можно что-нибудь улучшить.

По монитору потоком проплывали электронные письма. Флор напряженно всматривалась в экран, и я обратил внимание, что она не дышит. Я читал об этом состоянии, для него есть даже особое название – почтовая асфиксия. Люди подсознательно затаивают дыхание, когда просматривают почтовые ящики. Надо будет сказать ей об этом, если получу работу.

Наконец она откинулась на спинку кресла и вдохнула полной грудью.

– Мне нравится ваш выбор кофе, – сказал я. – Турок готовит потрясающе.

– Да, таких еще поискать. – Флор пригубила напиток, достала из сумочки стопку бумаг. Я узнал свое резюме. Она указала на адрес. – Живете неподалеку?

– Да, – подтвердил я. – Учился в школе имени Сезара Чавеса, тут недалеко.

– Мои дети тоже туда ходили. Но задолго до вас.

Кажется, собеседование будет успешным. Мы постепенно находим общий язык. У нас много общего: школа имени Сезара Чавеса, турецкая кофейня… И это мы еще о Барбаре Стрэтфорд не поговорили.

Она положила резюме на стол.

– Маркус, вы, кажется, замечательный человек. – Моя уверенность внезапно начала таять. Приветливое выражение Флор сменилось маской профессионализма. – Но, как я понимаю, у вас совсем мало опыта работы.

У меня вспыхнули щеки.

– Да, – пролепетал я. – То есть… – Я набрал полную грудь воздуха. – В прошлом году отца уволили из университета Беркли, и я лишился льгот. Пришлось оставить учебу. С тех пор ищу работу. Но опыт участия в избирательных кампаниях у меня есть – я два года летом работал в Коалиции избирателей за свободную Америку.

– Ясно, – отозвалась Флор. – Волонтерство?

– Да, мы все там были волонтерами, – ответил я. – Но я очень ответственный человек. К тому же я верю в Джо, считаю, что интернет поможет изменить политику к лучшему – сделать ее более ответственной и прозрачной. Вот почему я хочу работать здесь.

Мне казалось, я нашел те самые слова, какие нужно было произнесли. Но, выслушав меня, Флор поглядела суровее прежнего.

– Ага, – сказала она. – Все это я уже слышала. Двадцать лет слышу. Но дело в том, что для победы на выборах нужно истоптать сотню башмаков, потратить огромные деньги и пожать тысячи рук. Так было всегда. Джо в своих утопических грезах мечтает переформатировать выборы и преобразить политику, но его избирательной кампанией руковожу я, и на мой взгляд, преображение политики – задача слишком грандиозная, чтобы за нее браться. Лучше мы оставим все эти реформаторские затеи следующему кандидату.

Я застыл, не зная, что на это сказать. Какое-то глубинное, внутреннее понимание организационных принципов подсказывало, что лучше вообще не раскрывать рот.

– У нас тут много народу носится с гениальными идеями о переустройстве мира. И правильно делают. Именно такие задачи и должен брать на себя кандидат, выдвигающийся как независимый. На него должны работать люди с независимым мышлением. Но не надо забывать о ключевом моменте: мы проводим избирательную кампанию, и ее цель – сделать так, чтобы наш кандидат стал сенатором. У нас тут не лаборатория для эгалитарных реформ на основе консенсуса. И не высокотехнологичное бизнес-предприятие. В данный момент нашей кампании нужен вебмастер. Человек, способный создать веб-сайт, который не будет взломан в первую же минуту после запуска. Задачи этого веб-сайта – помочь нам собрать денег, привлечь избирателей и обеспечить победу на выборах. Я хочу с самого начала обговорить это с предельной четкостью, потому что мне в свое время уже приходилось брать на работу вебмастеров, и я немного разбираюсь в проблемах, характерных для этой профессии. Мне нужен веб-сайт, который будет четко выполнять поставленную задачу, ни больше ни меньше. Он не должен быть ни на один микрон красивее, чем требуется. Ни на один квант элегантнее в технических решениях, чем требуется. И поскольку вебмастер, помимо этого, возглавит наш айти-отдел, то он должен обеспечивать безопасность наших компьютеров, наладить резервное копирование и поддерживать работоспособность сети. Он должен быть на связи двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю вплоть до выборов. Итак, Маркус, вы меня выслушали, теперь хочу спросить: видите ли вы себя на этом месте?

«Но Джо говорил, что я должен возглавить силы особого назначения», – вертелось у меня на языке, но я промолчал. Уже успел понять, что все, чего Джо хочет и что получает, проходит через его менеджера и только от нее зависит, возьмут меня или нет.

– Мне уже доводилось делать все, что вы перечислили, – сказал я. – Я человек надежный. И быстро учусь. Я верю в Джозефа Носса. Может быть, опыта у меня маловато, но только потому, что никто не давал мне шанса проявить себя. В Сан-Франциско множество специалистов, которые могли бы стать вашими вебмастерами, но кто из них организовал тайную компьютерную сеть, перед которой спасовал даже ДВБ, и восстановил действие Первой поправки к Конституции?

Я много раз пытался доказать собеседникам, что M1k3y был всего лишь одним из рядовых бойцов массового движения, и смущенно крутил ножкой, когда мне выражали восхищение. Но в эту минуту отчетливо понимал, что сейчас не самое подходящее время проявлять скромность.

На лицо Флор вернулась улыбка.

– Хорошо сказано. – Она допила кофе из турецкой кофейни. – Я навела кое-какие справки. Нынче утром, когда я шла на работу, мне позвонила Барбара Стрэтфорд и очень хорошо о вас отзывалась. Вас высоко ценят за лидерские качества и за способность возглавить подпольную борьбу на технологическом фронте. Но никто из респондентов не знает вас как сотрудника, а лидеров у нас и так пруд пруди. Маркус, вы читали «Машину времени»?

– Да, – ответил я. – Даже написал статью про нее для «Ассошиэйтед Пресс».

– Тогда наверняка помните, что там были морлоки и элои. Высокопоставленные элои живут в блаженстве и роскоши на поверхности Земли, среди последних достижений науки. А в недрах планеты, в подземных машинных залах, денно и нощно трудится армия морлоков. Они следят, чтобы все механизмы крутились без сучка, без задоринки.

– То есть вам нужны морлоки, а не элои?

– Умница, – улыбнулась она. – Совершенно верно. Эта работа не принесет вам славы, но делать ее все равно надо. Загляните в себя и спросите: «Хочу ли я заниматься работой скучной, обыденной и неинтересной, но она необходима и делать ее все равно надо?» Вы говорите, что верите в Джо. Сможете ли вы войти в его армию рядовым, а не генералом?

Теперь я понимал, почему избирательной кампанией руководит она, а не сам Джо. После разговора с Джо я был готов ради него выйти на улицу, а после беседы с Флор захотелось доказать, что я справлюсь с работой. Они прекрасно дополняют друг друга.

Но не могу сказать, что не испытал разочарования. Я‐то надеялся, что меня встретят как героя-революционера, поставят во главе целого эскадрона инфокоммандос, и я поведу их навстречу головокружительным приключениям. Но Флор Прентис-и-Диас разговаривала со мной как с мальчишкой, который больше хочет оказаться в центре внимания, чем приносить реальную помощь, и ее слова подействовали как шпоры в бока. Я, конечно, обратил внимание, что она прекрасно умеет применять мотивационную технику, но к этому примешивалась мысль: «Я ей докажу!»

Я театрально отдал честь:

– Так точно, госпожа генерал!

Ее улыбка расплылась еще шире.

– Ну ладно, ладно. Я устроила вам такой жесткий разговор, потому что вы принесли с собой множество хороших рекомендаций, однако при этом я вижу немало настораживающих признаков. Вы умный и сообразительный юноша, с такими приятно иметь дело, однако, по моему опыту, они нуждаются в строгом присмотре взрослого человека. Поэтому я намереваюсь внимательно наблюдать за вами, пока не удостоверюсь, что вы понимаете разницу между нашими потребностями и тем, что вы хотели бы нам дать.

Я моргнул и мысленно повторил ее слова.

– Это означает, что я принят на работу?

Флор лишь махнула рукой:

– Ох, Маркус, вы были приняты в тот миг, когда мы сели за этот стол. Джо от вас в восторге, точнее, от вашей репутации, поэтому он будет счастлив иметь вас в своей команде. Но я хочу убедиться, что вы отчетливо понимаете все требования, какие накладывает работа у нас.

Я не удержался, победным жестом вскинул руки над головой и закричал:

– Ура!

Она рассмеялась:

– Спокойнее-спокойнее. Да, вы на-ня-ты. Мэриэн, наша специалист по кадрам, обсудит с вами оплату и все прочее. Но прежде чем вы приступите, надо обсудить один серьезный момент. Ваши хакерские дела.

Я взял себя в руки.

– Слушаю.

– Не вздумайте этим заниматься. Ни в коем случае. Вы, без сомнения, умеете проделывать с компьютерами много разных хитростей. Вы обвели вокруг пальца федеральные органы власти, проникли в их базы данных, бродили по компьютерным системам, куда вам отнюдь не следовало совать нос. Такое поведение прекрасно вписывается в старые добрые традиции Сан-Франциско и его окрестностей, но здесь этому совсем не место. И стоит мне хоть единственный раз заметить малейшие признаки незаконных, аморальных, опасных поступков, если вы даже хоть раз прибегнете к этим вашим хакерским штучкам с буквами и цифрами, – она изобразила пальцами кавычки, – я лично вышвырну вас пинком под зад. Я достаточно понятно объяснила?

– А вы и правда умеете по желанию включать и выключать такой грозный голос?

– Умею. Очень полезный навык, если хочу дать коллегам понять, что к моим словам следует относиться серьезно.

– И умеете напускать на лицо суровое, каменное выражение. Просто поразительно, как здорово это у вас получается.

А что еще я мог сказать? Меня только что приняли на работу. На радостях я начал умничать.

– Лицо? Это еще не суровое. Так, ураган всего в один балл. Не советую вам сталкиваться с пятибалльным штормом.

– Буду иметь в виду.

Глава 6

Сразу после собеседования я с головой погрузился в работу. Моя предшественница-волонтерка недавно вернулась за школьную парту, оставив аккуратный список паролей и данные по конфигурации, а также информацию о сетевых контактах. Я решил первым делом произвести тщательную ревизию всего хозяйства, за которое я стал ответственным, проверить, все ли находится там, где должно, и работает как надо. Достал из корзины пачку бумаг, отпечатанных только с одной стороны, пробил дыроколом и подшил в скоросшиватель, найденный в шкафу с канцтоварами. Мог бы делать заметки и на своем Звере – я принес его с собой, загрузившись в безопасный раздел и спрятав все по-настоящему секретные данные в закрытые сектора на диске, неотличимые от случайного шума. Но при проверке мне предстоит писать прямо на ходу, подсаживаться за столы к сотрудникам и записывать их имена, копировать МАС‐адреса сетевых карт и прочие данные, и гораздо проще делать это на бумаге. А в компьютер заведу потом.

Время от времени я поднимал глаза и ловил внимательный взгляд Флор – она следила за мной из-за своего стола в центре комнаты. Один раз мы встретились глазами, и она удовлетворенно кивнула – видимо, моя бурная деятельность ей понравилась. Мне сразу стало легче – как обычно бывает, если кто-то замечает, как ты надрываешься в первый рабочий день, дабы произвести хорошее впечатление. Пусть я морлок, но приятно, когда элои смотрят на тебя с одобрением. После разговора с Флор мне вспомнилось, что морлоки поедали элоев, и вся аналогия приобрела двусмысленный оттенок. Интересно, сделала ли она это намеренно, и если да, то что имела в виду.

Джо влетел часов в десять с двумя мобильниками сразу: по одному разговаривал, а другой держал в руке. Вокруг него вертелись с десяток сотрудников и волонтеров с неотложными вопросами. Он прижал телефон плечом к уху и свободной рукой стал указывать каждому, где его дожидаться, а сам в это время, ни разу не сбившись, продолжал оживленный разговор. Когда толпа рассеялась, он распрощался с невидимым собеседником и сунул телефон в карман, потом сделал то же самое с другим гаджетом.

Он был высок и широкоплеч, с коротко стриженными седеющими волосами. Темная кожа по цвету находилась где-то посередине между кофе американо и маккиато, на несколько тонов темнее, чем свитер с высоким воротом. Дополняли наряд свободные джинсы и черные конверсы. Я решил, что завтра, отправляясь на работу, оденусь попроще.

В это время я строчка за строчкой проверял конфигурационный файл WiFi-роутера, установленного в глубине комнаты. И хоть меня подмывало вскочить и представиться, я решил до конца играть роль морлока. Пусть Джо заканчивает свои срочные дела, я выберу минутку поспокойнее и подойду поздороваться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Burning Man дословно с английского «горящий человек».

Вернуться

2

Персонаж из фильма «Звездные войны».

Вернуться

3

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

Вернуться