Титовы
Семья

Семья

Мне нужно заснуть как можно быстрее. Ненавижу эти временные промежутки, когда в мою бессонную башку вползают чертовы вопросы и шевелятся червивым клубком: «Кто я? Зачем это все? Я неудачник? Что не так?» Упираюсь глазами в потолок, считаю вдохи и выдохи, сминаю подушку, но ничего не помогает. Несколько минут трачу на выбор и волоку себя в ванную. Привычным движением кисти правой руки провожу вверх – свет сужает зрачки. Моргаю – как всегда. Кран. Гул. Холодная вода. Наклоняюсь к зеркалу: красные – все обычно – белки глаз. «Ты кретин! Ты дебил!» – с собой я так неласково, но это надо сделать – нельзя держать злость в себе (читал где-то) – иначе инсульт в 30 лет. И не страшно, если это конец, страшно – если нет. Сажусь на край ванной. Холодный бортик быстро набирает себе моего тепла.

Вода в ванной доползла до моей руки. Вздрагиваю – почти заснул, но не там. Перемещаюсь с бортика в податливую теплоту. Закидываю левую руку за голову и, раздвинув полупустые флаконы, привычным движением сжимаю отполированный шарик ручки штихеля. Несколько минут смотрю на жало – так положено – впиваю себе в безымянный палец и отдергиваю. Ягода смородины от укола – иллюзорный урожай. Опускаю руку в воду – красный туман мгновенно рассеял чары. Поднимаю руку, кладу палец в рот. Каждое движение выверенно сотней повторений, нет суеты, нет беспорядка, жизнь вытекает в привычном темпе и в привычном направлении. Это ли не успокаивает? Во рту вкус железа: я жертва, но я же и хищник. Цикличная мысль забавляет, заставляя губы подрагивать в усмешке. Хищник, волк, волк-одиночка. Стоп! Уже не так весело. Смирись уже: семья – самое большое заблуждение человечества, мистификация лживей подарка от Санты, популярней сказок о загробной жизни, желанней личной свободы. И в основе всего этого нелепого розыгрыша стремление быть для кого-то ценным, важным, любимым, для кого-то еще, не для себя. Эй, люди, да наплевать на других, если эти другие перестают быть полезными здесь и сейчас. Не вырезать теперь уж Евы из родного упругого ребра: в насущном мире все мы живем как прах.

Шнурок с ключом от прошлого, куда я запечатал вход, намок и натирает шею. Железка елозит по груди, пробуждая навязчивые воспоминания. Десять шагов вверх, поворот, щелчок, скрип, привет, мам, опять ты на полу, не ты, конечно, а твое тело – все что от тебя осталось. Торопливо подбегаю, заглядываю в глаза – холодные синие льдины – Кай в отчаянье, и тысячи Герд не помогут. Жива? Возвращайся, молю. На кухне уже ворочаются твои прирученные животные – сосед из сто второй, бывший коллега с последней работы, профессиональный нищий из подземного перехода через две улицы и папин сослуживец с чужими орденами. Бычки расползлись по квартире, то тут, то там оставляя черные отметины на линолеуме, бутылки, преклонив узкие горлышки перед мощью людской жажды, давно пребывают в ожидании короткой прогулки до местного пункта приема стеклотары. Их многоразовые опустошенные граненные собратья все еще стоят в предвкушении новой порции эликсира жизни. В луче, сумевшем пробиться сквозь грязное стекло, золотится безмятежная пыль, но эта красота отравлена вонью мочи, пота и рвоты – так пахнет родимая типовая нищета.

Все повторяется с пугающим постоянством: все те же шаги, все тот же скрип, все та же мать на полу из рубрики «найдите десять отличий». Память услужливо склеивает фото воспоминаний в один ролик со странным вогом в исполнении кривляющейся белокурой танцовщицы в окружении продавленного дивана, засаленных обоев с увядающими коричнево-белыми цветами, надорванных коробок. Оскалившихся консервных банок, стекольных лепестков, окурков и скомканных пачек с мертворождением и парадонтозом, стаканов, засаленных газет с сальными статьями, чьих – то знакомых и незнакомых тел, замотанных изолентой проводов, поношенных пальто и стоптанных ботинок: ожившие снимки – навсегда поблекшие люди. Продано и пропито было все ценное, до чего дотянулась хваткая рука служителей Бахуса, не осталось ничего свято чтимого, кроме живой воды из емкостей по 0,5 и 0,7. Я сам чуть не попался однажды, вернувшись из школы чуть раньше окончания веселья: ты, мама, решила, что сын – достойный обмен на пару бутылок водки, и меня потащил за капюшон из квартиры новый случайный, а потому все еще при деньгах, знакомый, не благоговеющий перед спиртным, но излучающий непомерную любовь к детям. Я трепыхался под одобрительные выкрики твоих собутыльников и твое хриплое бормотание «тебе же будет лучше, тебе же будет лучше». Выскользнув из куртки, бросился к ощетинившемуся корявыми ветвями парку и бродил там до темноты, а когда вернулся, вытирал твои пьяные слезы под прерываемую икотой сердечную речь о материнских чувствах. Эти хмельные признания в любви держали меня, как поводок, за который ты дергала, мама, с ужасающим безразличием. Только со временем я понял: любовь ребенка безусловна, реальна и, увы, слепа, любовь к ребенку – едва ли.

Мой дом давно превратился в закрытую территорию, скрывающую стыдную болезнь: было унизительно и неловко, когда пришедшие вдруг друзья с упорным любопытством пытались заглянуть в щель приоткрытой двери, когда учителя надменно отчитывали за порванный рукав или свежие синяки и ссадины. «Все хорошо, все в порядке», – голос звучит спокойно, взгляд тверд, чувство вины за то, что ты – жертва скандалов, побоев и драк, оставляющих снаружи фиолетовые отметины, запрятано глубоко внутри – подальше от чужих пытливых глаз. В конце концов я преуспел в обмане так, что сам поверил – могу стать актером, чтобы уже в полную силу прочувствовать, каково это прожить чужую жизнь, чтобы понять, как это – быть другим, потому что быть собой отвратительно, чтобы с еще более уверенным видом повторять: «Все в порядке, все хорошо». Однако вместо художественной декламации, исторических костюмов с белоснежными жабо, повелительных «представьте, что вы – неодушевленный предмет» и «лра, лря, лру, лрю», произносимых на выдохе, усилившийся от тяжкой жизни с недостатком закуски, в которую мгновенно превращались все вносимые в дом продукты, твой вой, мама, погнал меня на простую человеческую работу, как только мне в руки впихнули паспорт. Настало время поменяться ролями: теперь ты – капризный ребенок, я – добытчик. Что ж, по крайней мере, трудоголизм – приемлемая обществом форма аддикции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.