Константин Колунов
Рыцарь Стальное Сердце

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

А.С.Пушкин «Борис Годунов»

Глава 1

Звуки цитоли нисколько не тревожили то ли Диану, то ли Джоану – Генри даже не пытался запомнить имя очередной девицы весёлого нрава и свободного поведения. Лопнула бурдонная струна – Генри было наплевать, песня всё равно не складывалась. Он хотел поведать миру о любви к невесте– любви не было и в помине. Он хотел воспеть тишину лунной ночи –тишины не было, в соседней комнате, как и в других комнатах замка во всю веселились рыцари, воины дружины, доступные женщины, шуты, менестрели. Мелькала мысль о создателе мира, чтобы воздать ему хвалу – о, нет, с богом отношения не складывались. Бог благоволил к кому угодно, только не к Генри Маршалу – дуэлянту, распутнику, должнику и бунтарю.

Первые четыре строки баллады звучали так: Луна сияет в небесах Кому-то напоказ, Олени прячутся в лесах –Об этом мой рассказ.

А дальше дело не шло. Пустить волков в леса, где прятались олени, означало вечернюю песнь превратить в кровавую быль. Соловьи и прочие ночные птицы никак не хотели укладываться в рифму и метр. Прекрасная девушка, стоящая на балконе и ожидавшая появления Оберона, совсем не вязалась с лирическим настроем музыки, ведь Оберон обязательно похитит её, надругается, и вообще непонятно, зачем златокудрой красавице, а именно в таком виде девушка появилась в воображении рыцаря, стоять ночью на балконе, где apriori ничего хорошего и чудесного случиться не может.

 Воспевать свои ратные подвиги тоже не было желания – они обернулись Генри во зло и запутали судьбу окончательно.

Цитоль, чувствуя настроение хозяина, отзывалась грустными отрывистыми звуками. «Ну её к дьяволу эту цитоль, – решил певец, – не то сейчас время, чтобы предаваться искусству». И цитоль полетела из окна в ров, не громко ударилась об воду, провалилась в неё, вынырнула и поплыла, подгоняемая тихим ночным ветерком.

– Мой дорогой король, – оказывается Диана-Джоана не спала, – чем вы так опечалены? Ужели мои ласки повергли вас в такое уныние, что вы поёте как поют во время погребальной церемонии? Выпьем вина? Давайте я вам спою, глядишь, ваша душа очистится от скорби и вы вернётесь в прежнее весёлое расположение духа.

– Я не король, – огрызнулся Генри Маршал, – и ты, девка, раз не спишь, одевайся и уходи.

Девушка покорно вздохнула и потянулась к тунике, потом к платью и кожаным башмачкам, украшенным мелкими драгоценными камнями и вышивкой. Волосы она перехватила обручем, а сверху набросила накидку. Уже перед дверью она обернулась, чтобы получить прощальный поцелуй. В этом жесте Диана или Джоана была столь обворожительна и невинна, что Генри не выдержал, подошёл и отдал должное некогда милым для него устам, которые величали его из преданности и любви не иначе как «мой король» или просто «король». Да, Джоана-Диана познала многих мужчин и к ним она ничего не чувствовала. Генри Маршал, хоть и не был красавцем (длинные руки, слишком широкие плечи, смуглая кожа, шрам через всё лицо), покорил её умом, мужеством, нежностью и страстью. Несчастная, она всерьёз думала, что он вступит с ней в брак или хотя бы будет жить незаконно. Несчастная, она забыла о своей продажности и забыла, что Генри Маршал – настоящий саксонский франклин, поэтому своей он назовет только равную себе по происхождению девушку. Несчастная, она влюбилась и тем самым обрекла себя на страдания. Несчастная, слова любви говорил ей не Генри, а вино; и как винные пары рассеиваются к утру, так и мнимая любовь исчезала вместе с ними. Дверь закрылась навсегда. «Королю» нужно было одиночество, чтобы взглянуть на свою жизнь и понять, почему она так ужасна. Поводов для печальных размышлений было великое множество. Во-первых, в самой весёлой Англии наступили тяжёлые времена. Великий воин и король Георг готовился объявить войну Франции. Французский король Филипп-Август по слухам собирал войско, чтобы приструнить несносных англичан и возвести вместо них на престол кого-нибудь из своих фаворитов. Англо-норманские феодалы, чуть притихнув при Ричарде, при Георге снова завозились как скорпионы в банке, желая уничтожить друг друга как можно быстрее. Брат Георга, принц Джон, прах его побери, смотрел в сторону французов и всё родное, особенно знать самых древних родов, ни во что не ставил и при каждом удобном случае говорил, что всякие там Альдебурги, Бассеты, Вейны и прочие Глостеры давным-давно выродились, и кроме фамилий и замков от них ничего уже не осталось. Святой Дунстан, равно как и святой Эдмунд, и святой Эдуард Исповедник, и прочие святые были заняты чем угодно, только не тем, что творилось на родной им английской земле. Все деньги они раздали жидам, истинным христианам оставалось только смириться и просить деньги у этих грязных трусливых иудеев. Копья и доспехи можно было достать только у еврея и на его же деньги, потому что цены на них выросли непомерно, и гордому франклину таких сумм просто неоткуда было взять.

Внутри Генри тоже было не спокойно. Первое и главнейшее беспокойство вызывала предстоящая дуэль с другом детства, славным рыцарем Уильямом Перси. Поводом стала женщина, та самая то ли Диана, то ли Джоана. Друг влюбился в неё как только увидел. Влюбился и испугался, потому что не гоже благородному человеку путаться с девкой, тем более, вряд ли она станет молчать после того, как проведет с ним время. Генри решил помочь другу и объяснить девице какое счастье ей выпало, что на неё обратил внимание сам Уильям Перси, потомок знатного и древнего рода; объяснить, что если она проболтается об их связи, то друг станет изгоем в обществе, а её придётся сжечь как ведьму, потому что только ведьма может так околдовать человека высокого происхождения, чтобы он напрочь лишился всякого здравомыслия. Диана-Джоана – куда только смотрели святые, – нежданно-негаданно завлекла в свои сети самого Генри, да так, что тот не на один день потерял рассудок. Друг Уильям конечно же узнал об этом, пришёл в ярость и бросил к ногам Маршала перчатку. Разумеется, общие приятели пытались их примирить, пытались свести заново, но Перси ничего не хотел слышать о мире, он считал себя смертельно оскорблённым и жаждал пролить кровь, не задумываясь, что сам может быть тяжело ранен или убит. С Генри происходило нечто иное, нечто совсем другого рода. Прожив на земле неполных тридцать лет, он уже побывал во многих походах, участвовал во многих турнирах и дуэлях. И если Перси на поединках почти всегда бился тупым оружием, так уж получалось в его жизни, то Генри немало людей отправил на тот свет, не мало сам получил шрамов, и убить или даже ранить друга казалось ему делом немыслимым. «Как это, -размышлял он, – пробить копьём доспех Уильяма, и тот, прижимая ладонь к ране, смертельно побледнеет, и навсегда, навсегда покинет мир, в котором столько радости и света, в отличие от могилы. Подумаешь, – рассуждал он дальше, – не поделили женщину, сколько их таких еще будет, не стоит из-за такого пустяка умирать». Смерть врагов Генри воспринимал как само собой разумеющееся, он и смертью-то не считал их гибель, потому что в его представлении враги не были людьми такими же как он сам или его близкие. Их отрубленные, окровавленные руки, ноги, головы, их внутренности ни как не воспринимались им: просто нога, просто голова, просто кишки. Враг и существует для того, чтобы быть уничтоженным, чтобы умереть. У врага нет отца и матери, нет любимой женщины и любимых друзей, нет бога, нет потомства, он как деревянный чурбан – ничего не чувствует, ничего не понимает и существует ровно до тех пор, пока Генри или кто-нибудь из тех, кто сражается с ним рядом, не проткнёт его копьем или не разрубит мечом. Врага можно сжечь, можно изрешетить стрелами, можно опрокинуть ему на голову чан со смолой или сбросить на него камень. Так всегда было, будет и так правильно. Другое дело – милый сердцу товарищ. Генри знает его отца и мать, знает его сестёр, знает тайны его сердца и ума, так неужели Уильям Перси умрет? С ним же умрёт и то, что есть в нём, в Генри Маршале, то есть убив Уильяма, а он его безусловно одолеет, Генри уничтожит часть самого себя, Генри станет преступником. Преступником не в глазах общества и закона, а в глазах божьих, что навечно определит его посмертную участь, навечно он останется в аду, где ежесекундно будет подвергаться унижениям и пыткам. На ум пришли стихи одного аббата, их Генри как-то услышал во время проповеди в церкви: Что смерть – расплата за грехи, Что ад – огонь и боль сомнений; Могилу скроют лопухи, Душе ж не скрыть всех преступлений.

Следом за стихами возникло опасение: «А вдруг – такое же в принципе возможно – Уильям Перси убьёт меня? Пусть он не такой опытный воин, но ведь на его стороне будет Бог – Бог всегда на стороне правых». Мысль о своей возможной смерти заставила побледнеть Генри и сделать несколько глотков вина. «Зачем мне жизнь? Что в ней хорошего? Куда я иду? Откуда я пришел?» – вот о чём задумался рыцарь, по-прежнему вглядываясь в светлую и радостную летнюю ночь. «Скоро турнир – возможность покрыть себя неувядаемой славой. Скоро поход против мавров и сарацинов, что тоже вознесёт меня на пьедестал и я смогу рассчитаться с долгами. И… и… у меня есть невеста – хороший повод чтобы жить, если бы я любил её». Генри стало грустно. С детства он был не разлей вода с Алисией Шелтон. Они выросли. Они обручились. Они скоро должны стать супругами. Когда-то подобное казалось пределом мечтаний, теперь же это совсем не радовало, даже, наоборот, вызывало печаль и раздражение.

Глава 2

Я ребёнком любил Мёдом пахнущие луга.

Н.Гумилёв

Маленький Генри одинаково боялся красного и белого дракона. В былые времена они постоянно дрались между собой, орошая Британию своей кровью и оглашая ужасным рычанием. Один из тогдашних королей придумал способ как избавиться от страшных и опасных созданий. Он приказал вырыть огромную яму размером с озеро и залить ее медом. Драконы клюнули на приманку, нажрались мёда и довольные уснули, впервые за сотни лет не подравшись. Тогда тела их обернули в огромные холстины, а яму засыпали землей. Через некоторое время наследник того мудрого короля, который избавил Британию от драконов, решил построить на том месте крепость. Но возведенные за день стены каждую ночь разрушались. Чтобы избавиться от злых чар, могущественный волшебник Элидур посоветовал королю принести в жертву мальчика, одного из своих сыновей по имени Артур. Но другой волшебник, его звали Мэрлин, узнал в Артуре божьего избранника, которому на роду было написано стать Великим Рыцарем. «Что же мне делать? –воскликнул король. – Кого слушать? Я верю тебе, Элидур, и верю тебе, Мэрлин, и своих сыновей убивать я не намерен». «Тогда, – в один голос заговорили волшебники, – построй крепость за сто миль отсюда, а здесь прикажи выкопать яму, чтобы красный и белый драконы получили свободу. Пока они спят под землей, ничего в Британии построить не удастся, так говорит Небо, так говорят Духи». Королю очень нравилось то место, где он задумал выстроить крепость, да делать было нечего: по его приказу отмерили сто миль и там начали работу, а яму, в которой когда-то закопали драконов, раскопали. Оба чудища тотчас же проснулись и набросились друг на друга. Они сражались долгие годы, не одно поколение людей сменилось за то время, пока, наконец, оба не упали бездыханными. Место, где была яма, вскоре заполнилось водой и образовалось большое озеро. Сами драконы окаменели и превратились в утёсы. Так и назвали озеро: «Два Утёса» или«Драконье озеро».

Замок, где родился и вырос Генри, находился неподалеку от Драконьего озера, поэтому мальчик очень боялся, что однажды драконы оживут и сожрут всех, кого найдут в округе. Замок окружали густые-прегустые леса, где в изобилии росли бук, дуб, остролист и подлесок из самого разнообразного кустарника. Леса покрывали все близлежащие холмы и долины. Рядом с замком был холм такой правильной формы, что казался насыпанным человеческими руками. На вершине его можно было увидеть расположенные полукругом огромные необделанные камни. Пять из них стояли стоймя, остальные или сами повалились или были свалены кем-то из местных жителей. Генри знал, что холмы и камни оставили после себя друиды, которые давным-давно населяли эту землю. Частенько они приносили в жертву своим богам козленка или ягненка, а когда боги особенно не благоволили к ним, от ножа умирали дети и женщины. Так делалось ради их же блага, потому что умереть за племя считалось высшей доблестью и посмертную жизнь таким героям обещали на редкость сытую, счастливую и беззаботную.

В замке из гостей после, конечно, рыцарей и духовных особ, охотнее всего принимали менестрелей: кто же кроме них расскажет о чудесах со всего света, кто передаст последние сплетни и новости, кто усладит слух балладами о короле Артуре, сэре Ланселоте, о рыцарях Круглого Стола. Вот настроит свою виолу бродячий певец и начнет петь о том, как король Артур убил гиганта с горы Святого Михаила, как он получил меч из рук Озёрной Девы, как из-за холодности сэра Ланселота от страсти к нему умерла красавица Элейне из Астолата, как рыцари уходили странствовать и совершать подвиги, как уходили они на поиски Святого Грааля. Конечно, много баллад было о любви.

«В былые времена я напевал,

И о любви звучали Те песни,

без которых стал

Я жертвою печали.

Любви поработила власть

От юности меня…

Всех без разбора губит страсть,

Сгубившая меня.

В мой смертный час

В любви огня Сгораю сир и наг!

Принцесса, вспомни обо мне,

Мой самый милый враг.

Могильный камень,

сохрани Прохожим мой завет:

«Я жил благодаря любви,

В которой смерти нет!»

Или другое.

«Глаза чернее диких слив,

И губы вишней спеют;

Румянец нежен и игрив,

И белоснежна шея.

С красавицей в постель возлёг,

Целуя, сэр Гавейн,

Пусть свят супружеский наш долг,

Но долг в любви – блажен».

Что такое любовь маленький Генри не понимал. «Наверное, – думал он,

– какая-нибудь награда или оружие, раз рыцари так много говорят о ней».

Сами рыцари представлялись Генри необыкновенными существами. Они, как напутствовал его отец, всегда благородны и учтивы, прекрасно играют на

охотничьем роге, владеют всеми приёмами травли дичи и соколиной охоты, они лучше всех сочиняют стихи и играют на музыкальных инструментах.

«Рыцарь, – продолжал отец, – должен быть силён и крепок, чтобы выносить без вреда для своего здоровья все трудности воинской жизни. Прежде, чем получить рыцарское звание, он должен будет доказать своё мужество, великодушие, честность и доблесть».

С детства Генри приучали к войне. Он хорошо помнил такие игры. Например, его вооружали колом, как копьём, и он воображал каждое дерево врагом, которого ему было необходимо победить. Зимой, собрав около себя товарищей-однолеток, Генри и его друзья сооружали из снега башни и укрепления, осаждали их или обороняли, развивая в себе воинственный характер. Помнил Генри и своё первое стихотворение. Оно называлось«Возвращение крестоносца».

«Из Палестины прибыл он,

Военной славой осенён.

Он через вихри битв и гроз

Крест на плечах своих пронёс.

В боях рубцами был покрыт

Его победоносный щит.

Когда темнеет небосвод,

Он гимны мужеству поёт».

Отцу и матери стихи понравились. Понравились они и белокурой девочке Алисии Шелтон, которую Генри любил со всем пылом и страстью чистого детского сердца. Генри хорошо помнил тот день, когда они познакомились. Он сидел на одном из камней друидов и размышлял из какого дерева лучше сделать копьё, а из которого лук. Конечно, можно было спросить об этом у отца или оружейника, но в прекрасный летний день не хотелось никуда идти – так хорошо было на солнышке. «Мальчик, – голосок был ангельски чист и звонок, – мальчик, как тебя зовут?» Вопрос задавала необыкновенно красивая белокурая девочка. Генри опешил от её красоты и не сразу назвал своё имя. «А я Алисия, – представилась девочка, – Алисия Шелтон». Шелтоны были соседями Маршалов. Отцы семейств недолюбливали друг друга по причине какой-то давней ссоры, поэтому не общались. Алисия гуляла с няней и совершенно случайно оказалась возле любимого холма Генри. Дружба возникла сразу. Дружба, потому что называть любовью отношения детей как-то неправильно, хотя по сути они влюбились друг в друга с первого взгляда, с первого слова. Узнав, что дети начали общаться, взрослые Маршалы и Шелтоны постепенно сблизились. Женщины при встрече, как водится издревле, болтали о нарядах, кушаньях и детях, мужчины, будучи истинными саксами, начинали любой разговор с обсуждения погоды, потом переходили к турнирам, охоте, а заканчивали беседу рассуждениями о политике. И всегда входили в раж, когда вспоминали королей, герцогов, несчастное, всеми гонимое и всеми презираемое племя евреев, когда речь заходила о новой войне с французами и новом походе в Святую Землю. Что и говорить: сейчас-то в мире не пойми что делается, а тогда жизнь и вовсе была не сахар, о чём, кстати, мы уже упоминали в начале нашего повествования.

Вернёмся к Алисии и Генри. Они вместе гуляли, удили рыбу, вместе играли – то в спасение принцессы от дракона, то в освобождение её от разбойников; то Алисия брала на себя роль врача и лечила Генри от ран, полученных в сражениях с чудищами или с неверными: то она приносила тамбурин, а Генри доставал виолу и вместе они составляли чудесный ансамбль, главным в котором была не музыка, а единение душ.

Самое ужасное в детстве то, что оно проходит. Генри исполнилось десять лет, то есть пришла пора отправлять его на обучение к доброму другу семьи и славному рыцарю Джону Уоллесу. Мать в тот день крепко обняла сына, расцеловала и подарила ему связанный её руками кошелёк с монетами, а затем повязала на шею издавна хранимый ею ковчежец с мощами, что должно было служить для отрока предохранением от заговора, напасти и порчи. Отец наставлял сына быть честным, великодушным, мужественным, почитать своего воспитателя, беспрекословно повиноваться ему во всём и следовать его примеру.

– Любезный сын мой, – так звучало его наставление, пора перестать тебе быть домоседом, необходимо уже поступить в школу подвигов. Всякий молодой дворянин покидает в твои годы родительский кров, чтобы получить надлежащее воспитание в чужой семье и сделаться сведущим во всяком учении. Но бога ради, пуще всего храни честь; помни, что ты сын дворянина и не обесчесть наш род. Будь храбр, но в тоже время скромен со всеми и везде; кто во всём полагается на бога и надеется на него одного, того бог оберегает и любит.

Я помню слова поучавшего меня пустынника. Вот что он говорил мне:«Гордость, если бы она была во мне, истребила бы всё моё достояние. Даже если бы я обладал всеми царствами Александра Македонского, был бы мудр как Соломон и храбр, как троянский герой Гектор, то и тогда от моей мудрости и храбрости не осталось бы ровно ничего». Говори всегда последним в собраниях, но в бою бейся первым, – продолжал добрый и мудрый отец, – всегда воздавай должную хвалу заслугам твоих товарищей; рыцарь, умалчивающий о доблестях своего товарища, все равно, что его грабитель. Так же прошу тебя, будь обходителен с низшими и кроток с ними. Они, польщенные твоей обходительностью, распространят повсюду твою именитость и славу… Долго длились поучения отца, мать раз за разом снова принималась обнимать Генри. Наконец, получив от обоих напутственное благословение, он вышел вместе с ними на крыльцо, сел на парадную лошадь и уехал, сопровождаемый старым надежным слугой, способным уберечь своего господина от всевозможных неприятностей и случайностей, которых так много бывает в пути.

А что же Алисия? Она издалека наблюдала сцену прощания. По её милому личику текли слёзы; не желая, чтобы Генри видел её такой, она не подходила к нему близко, хотя нежно и преданно любила его. Но вот дорожная пыль улеглась и снова вековая тишина повисла над старым замком Маршалов и его обитателями.

 Одному богу известно сколько писем было написано людьми за всю историю человечества, каждое из них тоже история. Несколько лет Генри переписывался с Алисией, хотя расстояние между ними было небольшое. Так они проявляли свою преданность и любовь к друг другу. Время подобно морю: что-то в нём исчезает навсегда, что-то оно выбрасывает на берег, открывая тем самым чудесные тайны. Генри писал чаще, его письма были полны подробностей из той новой жизни, которую он вёл в замке сэра Джона Уоллеса. Алисия отвечала редко, а почему – неизвестно, наверное, ей было важнее слушать, чем говорить.

«…по прибытии в замок своего патрона я получил звание пажа. В мои обязанности входит сопровождение сэра Уоллеса и его супруги на охоту, в путешествиях, в поездках к знакомым и соседям, и обязательно прислуживание за столом. Чаще всего я храню глубокое молчание и говорю только тогда, когда меня спрашивают. Каждый день я помогаю камергеру устилать комнату патрона соломой или тростником, что зависит от времени года. Мне нужно содержать в порядке его кольчуги, вооружение и конское убранство, и готовить омовения странствующим рыцарям…» «…пажей несколько. Я сдружился со славным юношей Уильямом Перси. Он добрый малый и всегда готов прийти на помощь, стоит только к нему обратиться…» «…Мне нравится изучать предметы религии, их преподает нам благочестивая миссис Мэйзел. Она невероятно набожна, умна и любезна. С ней постигать тайны священного Писания одно удовольствие. Впрочем, Бог довольно далеко от меня, потому как часто я чувствую необъяснимую тоску, и сколько бы я не молился в такие моменты, тоска не уходит, наоборот, она, как грозовые тучи, сгущается и мне становится душно и страшно. Миссис Мэйзел знает о моих переживаниях. Она называет их дьявольским искушением и советует больше воздерживаться от употребления скоромной пищи и совсем не пить вино, даже не делать двух-трех глотков во время обеда…»

 «…более всего мне близко то, что непосредственно связано с рыцарским делом. С великой радостью я берусь за усмирение непокорных коней, бегаю в тяжелых латах, бросаю дротики, учусь владеть копьём и биться с деревянным рыцарем. Часто вместе с другими юношами мы строим города и берём их приступом. Городам мы даём названия некоторых местностей Палестины: так мы осаждаем глиняный Вавилон, берём Антиохию из дёрна или Мемфис из хвороста. Поляна снабжает нас пышными султанами, а роща – точными стрелами…» «…к шахматной игре я равнодушен. Петь под аккомпанемент самых разнообразных фидлей и сочинять баллады мне куда приятнее, и в этом я делаю несомненные успехи…» «… не далее как вчера главный дворецкий, не досчитавшись столового серебра, обвинил меня в воровстве. Я вызвал его на поединок. Только вмешательство патрона спасло негодяя и лжеца от расправы…» «…некоторое время я исполнял обязанности шталмейстера, что требовало от меня постоянной заботы о лошадях. Какие благородные животные, сколько в них грации, изящества, сообразительности…» «…Не могу поверить в своё счастье: рыцарь, патрон, наиблагороднейший сэр Джон Уоллес находит меня достаточно преуспевшим в военном искусстве, достаточно благонравным, и на днях обещает повысить до оруженосца. Неужели я возьму в руки свой Экскалибур? Хотелось бы, чтобы вы, а также мои родители присутствовали при этом. Так и вижу как они со свечами подводят меня к алтарю, а добрый священник берёт с престола меч, пояс и благословив их, препоясывает ими меня…»

«…Любящий мой брат, иначе не могу вас назвать в столь скорбный час. Возможно, до вас уже донесли страшную весть: ваш отец неудачно упал с лошади, и в тот же вечер умер, так и не придя в себя после падения. Ваша матушка не перенесла горя и спустя два неполных дня скончалась от разрыва сердца. Приезжайте немедля как только получите сие письмо…»

Прошло немало времени, прежде чем Генри оправился от горя, и переписка продолжилась.

«…Уильям Перси, став оруженосцем, преуспел в ловкости, поворотливости и предупредительности. Он чрезвычайно приветлив, скромен, благоразумен, никогда не спорит со старшими, с удовольствием исполняет обязанности форшнейдера, то бишь подносит блюда во время пиршества, постоянно следит за беседой патрона и его гостей, а при всяком обращении к нему отвечает вежливо и толково. Меня же больше тянет к турнирам и воинскому искусству, сладко говорить и угождать – не моё дело…» «…в полночь я как дежурный оруженосец обхожу все комнаты и дворы замка, дабы убедиться, что всё благополучно…» «…признаться, забавно наблюдать как собирают моего патрона: один оруженосец поддерживает стремя, другой подаёт наручи, третий – перчатки, четвертый – щит, пятые, шестые, седьмые держат шлем, копьё, меч… Боже, как сложно мы живем, сколько напрасной суеты, сколько церемоний…» «…В воинских играх, которые часто устраивают в нашем замке, я всегда демонстрирую известную меру ловкости, гибкости, силы. Битва происходит так. Противники становятся шеренгой друг напротив друга и устремляются вперед с опущенными копьями. Легкораненые или опрокинутые рыцари при помощи оруженосцев поднимаются, хватают свои мечи, булавы, чтобы защищаться и отомстить своему противнику…» «…В пробном турнире я был одним из лучших. Мы дрались более лёгким, ломким и не таким опасным оружием, как рыцарское. Я получил право участвовать в настоящем турнире наравне со славными рыцарями. Я ступил еще на одну ступень при восхождении к храму чести…»

 «…Уильяма отправили ко дворцу государя. Не сомневаюсь, что он сразит там всех знанием изящных манер и этикета…» «…Уильям Перси уже рыцарь … позже расскажу подробно сколь пышна была церемония его посвящения…» «…Государю описали оруженосца Уильяма Перси как наихрабрейшего. Боже, куда катится этот мир, если человека, далекого от военного дела, посвящают в рыцари…» «…он несколько дней соблюдал строгий пост и каялся. После исповеди и приобщения святых тайн новик, облаченный в белую, как снег, льняную одежду, отправился в церковь, где должен был провести ночь в преклонении перед Богоматерью. На рассвете его отвели в баню – великодушно простите за такие подробности. После того, как вымывшись, он вышел оттуда, сопровождавшие его рыцари надели ему на шею перевязь с мечом, уложили в постель и покрыли простым белым сукном в знак того, что он прощается со сквернами мира сего и вступает в новую жизнь…» «…в церкви священник благословил меч новика и долго читал псалмы и поучения… P.S. Перед посещением церкви Уильяма все же достали из постели…» «…по окончании обряда восприемники увели новика в комнаты и там его одели. Сначала на него надели нечто вроде фуфайки, а на нее газовую тканную золотом рубашку, затем его облачили в кольчугу и накинули на плечи мантию, всю испещренную цветами и его гербами…» «…Шествие кандидата было самое церемонное, под звуки барабанов, труб и рогов. Впереди этой процессии шли знаменитые рыцари и несли на бархатных подушках доспехи, которыми вооружили Уильяма по прибытии на место, только щит и копьё вручили после освящения…» «…Дорогая Алисия, послушайте несколько статей из книги рыцарских законов. Сомневаюсь, что Уильям будет должным образом исполнять их…

…Рыцарям вменяется в обязанность иметь страх божий, чтить Его, служить Ему и любить Его; сражаться за веру; умирать, но не отрекаться от христианства.

…Сомневаюсь, что рыцарь Перси намерен умереть за что либо из перечисленного – слишком он привязан к земному, чтобы погибнуть ради небесного…» «…Да не обидят рыцари никогда и никого и да убоятся более всего злословием оскорблять дружбу… Язычок Уильяма очень остер, не раз уже мне приходилось слышать от других сплетни, передаваемые моим товарищем обо мне…» «…Они должны избегать всякого обмана и лжи… Без обмана и лжи вряд ли бы Уильям так быстро завоевал расположение всего двора и лично государя…» «…Да не употребят они никогда в дело острие меча на турнирах и на других увеселительных боях… Мой друг избегает турниров как чумы – оно и понятно, там меньше всего пригождается язык и более всего нужны сила и ловкость…» «…жажда прибыли или благодарности, любовь к почестям, гордость и мщение да не руководят их поступками, но да будут они везде и во всем вдохновляемы честью и правдой… без золота нынче не проживешь, а оно водится, как известно, только у тех, для кого честь и правда, что воздух – ни увидеть, ни осязать, пустой звук или вроде того…» «…По окончании чтения рыцарского устава Уильям преклонил колено перед государем и поклялся тщательно блюсти законы и наше славное рыцарство. После чего государь своим мечом три раза ударил по плечу новоизбранного, дал ему троекратное лобзание…» «…сама супруга государя повязала ему, новому рыцарю, шарф, прикрепила перья на шлеме и препоясала его мечом…»

«…герольды начали играть в трубы. Уильям под эту музыку с трудом взобрался на коня и предстал перед народом, не умея толком держать копье и поводья…» «…во время пиршества по случаю посвящения мой героический друг сидел по правую руку государя и дамы наперебой восхваляли его храбрость (я смеюсь), его мужество (я смеюсь), его ловкость (я смеюсь), его неустрашимость (умираю со смеха)… что с ним будет, если он все-таки отправится на войну? Храни его бог от баталий, уж лучше пусть воюет при дворе – славы больше и крови меньше…» «…меня тоже посвятили в рыцари. Дело было так. Нам нужно было водрузить знамя на усеянной железными остриями вражеской башне. Я взялся за такой подвиг и, можно сказать, в одиночку совершил его, так как товарищи, поддерживавшие меня, все погибли. Сам обряд посвящения был прост. Вечером перед заходом солнца наш начальник ударил меня своим мечом три раза по плечу и произнес: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, и святого великомученика Георгия жалую тебя рыцарем. Затем произошло обычное троекратное лобзание. Далее не последовало никакого угощения, потому что в тот день погибло много наших воинов и было бы неуместно предаваться веселию, покуда их трупы еще не успели предать земле…» «…Также мне было дано прозвище «Стальное сердце», которое только в будущем надеюсь оправдать…»

Алисия в своих письмах открывала Генри самые сокровенные тайны своего сердца, в чем-то поучала его, где-то останавливала и предупреждала, где-то радовалась, как только может радоваться чистое невинное сердце, а где-то глубоко печалилась, как ребенок – просто, светло, без тени эгоизма.

«…Мне было очень грустно, когда вы уехали. Казалось, солнце померкло, все звезды попадали со своих мест, и царица-луна навсегда облачилась в тёмное платье из облаков и туч…»

 «…Вы пишите о дружбе с Уильямом Перси, а помните ли, что я считалась вашим единственным другом долгое время? Надеюсь, вы счастливы и все у вас хорошо…» «… Ваши дьявольские искушения кажутся мне признаками взросления и огрубения души. Увы, юноши, приобщенные к оружию в большинстве своём не нуждаются в Боге или нуждается в нем только в качестве помощника в своих ратных делах…» «…вы много пишете о делах и ни слова о чувствах. Неужели я для вас стала всего лишь воспоминанием из детства…» «…истинный рыцарь всегда ищет чем угодить своей даме…» «…благодарю Бога, что теперь называюсь вашей невестой.

Было неожиданностью увидеть вас на пороге нашего замка после многих лет разлуки… Жаль, что при встрече не смогла сказать вам сколь вы похорошели и возмужали…» «…берегите себя: турниры очень опасны для жизни и здоровья. Страшно, если вас ранят, впрочем, помните наши детские игры? Я повзрослела и приобрела некоторые познания во врачевании и могу быть полезна, если вдруг придется вас лечить…» «…с нетерпением жду, когда вы вернетесь с войны… мой единственный рыцарь, я люблю вас и мечтаю о том дне, когда смогу наконец, стать вашею супругой по праву…»

«…Алисия, страшно произнести, но война что-то сделала со мной. Я теперь не такой, каким вы знали меня прежде, посему едва ли отважусь назвать себя вашим женихом. Мне внушали, что я должен быть ангелом-хранителем для всех несчастных, обездоленных, скованных по рукам и ногам. Мне внушали, что я должен устремляться к любому угнетенному и оскорбленному, едва заслышав его призыв. От меня, так учили, требуется быть сосредоточением сил добра, квинтэссенцией любви к простому народу, томящемуся в ожидании мстителя, угнетаемому деспотическими законами власть имущих, оклеветанному, поносимому публично, горько рыдающему от многочисленных наказаний и поборов. И что же: я убиваю одних, чтобы властвовали другие, я заставляю трепетать врагов по сути не сделавших мне ничего – мой сюзерен называет их врагами и заставляет идти на бой с ними. Вы не знаете, но я заядлый дуэлянт, потому как к дуэлям обязывает меня выдуманный мне подобными кодекс чести. Я бьюсь на турнирах только ради того, чтобы изувечить какого-нибудь менее удачливого рыцаря и чтобы глупая толпа отдала мне предпочтение и не менее глупая девушка водрузила на мое чело венок победителя. О, нет, я не достоин вас! Я не достоин называться рыцарем! Я совсем не «стальное сердце», напротив, сердце мое возмущено реками крови и бесчестия. Уильям Перси тысячу раз лучше меня, ведь он никого еще не ранил, тем более не убил. Щит, шлем, панцирь, копье, меч не для меня. Бердыш, кинжал, булаву пусть держат те, кому по душе насилие и жестокость, а я, кажется, обрёл религию, и, кажется, обрёл Бога. Это было внезапно, это было так, как будто я стоял на высокой горе и меня насквозь продувал сильный свежий ветер. Мой удел – странствия! Мой удел– нора отшельника! Не могу объяснить как из воина и дуэлянта я все более и более склоняюсь к монашескому чину. Только вы свидетель моего превращения. Только вы знаете мою душу и сердце лучше меня самого. Прощайте! Не скоро вы услышите обо мне! Простите, что обесчестил вас отказом вступить с вами в Богом благословенный союз. Скоро от меня останутся тень и ветер. Сии субстанции крайне не долговечны, значит, скоро, подобно им, я исчезну. И благодарю за то Господа Нашего Владыку земли и небес. Аминь».

Глава 3

Конечно – дуэль!..

Ах, какое красивое слово!

Коротаев Денис

Два дуэлянта вышли в поле,

Честь защищать на просторе.

 Хатен Борис

Итак, оглашены Условия дуэли,

И приговор судьбы Вершится без помех.

Неизвестный автор

– Всемилостивый государь, – так обратился к королю оруженосец Роберт Диксон, – я утверждаю по совести, что Генри Маршал предательски умертвил моего брата Чарльза Диксона. Ввиду этого я требую, чтобы за такое вероломство и злодеяние на него смотреть как на убийцу. Он не может отрекаться от своего преступления, а если он вздумает отрекаться, то я готов подтвердить свои слова поединком. Пусть он бьется со мной на поединке.

И Роберт бросил к ногам Генри перчатку. Генри преспокойно поднял её. Преспокойно, потому что ему было 18 лет, он прекрасно владел всеми видами оружия, прекрасно держался в седле и не боялся дуэлей. И еще он знал, что действительно виновен в смерти Чарльза Диксона. Они сцепились с ним во время очередной пирушки в таверне Старой Марты, и кинжал Маршала оказался быстрее короткого меча Диксона. Вот и всё. А подрались они не просто так: Чарльз усомнился в родовитости Генри, Генри в ответ назвал мать Чарльза кошкой. Пировавшие с ними друзья даже не пытались их примирить. Трое заняли позицию Маршала, четверо считали, что прав Диксон, поэтому бой состоялся и оказался для одного из драчунов и задир последним.

Король долго и запутанно отвечал. Вкратце он сказал следующее.

– Я дозволяю поединок. Оружие – копьё и меч, место – поле Святой Екатерины, день – 7 декабря. Рыцарь, вызвавший на поединок, должен явиться за час до полудня, принявший вызов – до девятого часа. Тот, кто не явится в назначенный час, будет считаться побежденным.

Бойцы склонили головы в знак согласия с королём и в знак полного ему подчинения.

 Теперь о поединке. Ристалище для него было восемьдесят шагов в длину и сорок в ширину. Палатку Роберта Диксона разбили по правую сторону от шатра короля, палатку противника по левую.

Герольд до прибытия бойцов громко провозгласил: – Слушайте, слушайте, слушайте! Сэры, рыцари, оруженосцы и все. Наш государь повелевает под страхом лишения жизни и имущества, чтобы все были без оружия, без меча и кинжала, без брони, какова бы она ни была, за исключением стражи и тех, кому король прикажет. Король запрещает всем под каким либо предлогом быть на коне, под опасением дворянину потерять коня, а служителю лишиться уха. Те же, которые ведут противников, должны оставить коней у ворот, а затем отослать их под страхом тех же наказаний. Далее наш государь запрещает кому бы то ни было говорить, подавать знаки, кашлять, кричать или делать что-либо подобное под опасением лишиться имущества и жизни.

Всё сказанное говорилось, чтобы противники не отвлекались на посторонние звуки и могли полностью сосредоточиться на своём деле.

По традиции первым в ристалище въехал вызвавший. Остановив коня, он обратился к маршалу с речью.

– Многоуважаемый сэр! По велению нашего государя я – Роберт Диксон явился к вам в таком вооружении, какое прилично дворянину, обязанному вступить в бой по причине убийства брата с дворянином Генри Маршалом – убийцей и злодеем, что при помощи Божией, Пресвятой Богородицы и святого Георгия Победоносца, я берусь доказать сегодня. А чтобы это исполнить, я являюсь к вам по своему долгу и требую, чтобы вы мне уделили поля, света и воздуха и всё, что необходимо и полезно в подобном случае. Когда вы это устроите, то и я исполню свой долг при помощи Бога, Богоматери и святого Георгия Победоносца.

Роберт Диксон замолчал и начал неистово креститься.

Совершив положенное количество крестных знамений, он передал маршалу бумагу, в которой было изложено всё сказанное, затем слез с коня

 и, не опуская забрала, встал на колени перед богато убранным столом, заменявшим аналой. На столе лежала подушка, на подушке – распятие и служебник.

Пришло время говорить священнику, стоявшему у стола-аналоя.

– Итак, оруженосец Роберт Диксон, – начал он, – здесь вы видите истинное воспоминание спасителя Нашего Бога истинного Иисуса Христа, за нас пострадавшего и ради спасения нашего умершего. Молите его о милости, молите Его, да благословит Он вас в сей день на ваше правое дело, ибо Он есть Верховный Судия. Вспомните, какую страшную клятву вы произносите, ибо в противном случае душа ваша, честь ваша и вы сами будете в великой опасности.

После слов священника маршал взял Диксона за обе руки, на которых были перчатки. Правую он возложил на распятие, а левую – на служебник. Это означало, что вызвавшему пришло время произнести клятву, и он её произнёс.

– Я, – голос Роберта дрожал, потому что он знал с каким опасным противником ему предстоит встретиться, – оруженосец Роберт Диксон клянусь воспоминанием нашего Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа, святым Евангелием, верою истинного христианина, святым крещением, полученным мною от бога, что я, бросая перчатку имею доброе, правое, святое дело; я имею право вызвать Генри Маршала, как убийцу и злодея, который убил моего брата, который защищает неправое и дурное дело. Это я докажу сегодня ему в бою, грудь с грудью, при помощи Бога, Богоматери и святого Георгия Победоносца.

К концу клятвы Диксон страшно побледнел, что некоторые из наблюдавших за сим действом зрители, посчитали проявлением страха, а другие посчитали следствием снисхождения святого Духа, который, как известно, белее самого белого света.

 После произнесения клятвы Роберт Диксон со своими приверженцами и со стражей вернулся в свою ставку, а к аналою подошел вызванный, и с такими же церемониями произнёс такую же клятву, как и его противник.

После клятв, сказанных противниками порознь, их заставили произнести клятву вместе. Оба они в сопровождении стражи вышли из своих ставок, подошли к аналою, преклонили перед распятием колена: маршал снял перчатки с правой руки каждого и положил их по разные стороны от распятия. Священник долго увещевал противников, рассказывая им, какие муки в этой и следующей жизни ожидают клятвопреступников.

По окончании поучения священника маршал обратился к Роберту Диксону.

– Хотите ли вы присягнуть, как вызывающий?

Диксон присягнул и поклялся раем, душой, жизнью, честью, что его дело святое и правое. Тоже сделал Генри Маршал. Затем противники встали с колен, приложились к распятию и разошлись по своим ставкам. Вслед за ними удалился священник. Герольд произнес свою прокламацию в последний раз. Наступила мёртвая тишина, все боялись пошевельнуться и сдерживали дыхание, точно были в ожидании чего-то страшного, ужасного, как будто их тоже призовут к отчету, и они должны будут нести ответственность за свои поступки и перемещения.

И вот посреди мёртвой, зловещей тишины на середине ристалища верхом на коне показался герольд, который трижды воскликнул: – Исполняйте ваши обязанности!

В то же мгновение противники выехали друг против друга вместе со своими приверженцами, а их ставки служители вынесли за пределы ристалища.

На помост, устроенный среди поля битвы, с перчаткой в руке поднялся маршал и тоже три раза воскликнул: – Начинайте, начинайте, начинайте!

Затем он бросил перчатку. На мгновение воцарилась тишина. Затем трубы подали сигнал. Отзвуки труб еще витали в воздуха, а противники уже ринулись на середину арены и сшиблись с огромной силой. Их копья разлетелись на обломки по самые рукоятки. Кони под седоками взвились на дыбы. Удила и шпоры заставили коней успокоиться. Дуэлянты разъехались каждый в свою сторону и у ворот получили новые копья из рук верных оруженосцев. Трубачи подали следующий сигнал к бою. Всадники немного изменили тактику. Роберт Диксон направил копьё в грудь противника, Генри Маршал целился в его шлем. Щит Генри успел прикрыть грудь и выдержал удар. Шлем Маршала оказался слабее и острие вошло в переносье Диксона, только по счастливой случайности не настолько глубоко, чтобы убить его, но достаточно, чтобы хлынула кровь и победа была отдана Маршалу. Не слезая с коня, победитель потребовал кубок вина и, отстегнув нижнюю часть забрала, прокричал, что пьёт за здоровье всех истинных англичан. Публика осталась недовольна боем, ведь он быстро закончился, а его участники остались живыми и мало изувеченными.

В ночь после дуэли Генри долго не мог заснуть. Его мучил звук копья, пробивающего решётку забрала и ощущение, когда оружие проникает в плоть. Неоткуда возникла мысль: «Я же мог лишить жизни человека. Мысль быстро избавилась от лишних слов, оставив только «человека». «Что есть человек, – начал думать Генри, – откуда он берется, куда исчезает, когда умирает и разве такое возможно, чтобы смерть происходила не по Божьей воле, а от руки такого же смертного? И ладно, если убиваешь напавшего на замок, на деревню, на тебя, но совсем другое дело, когда убиваешь из-за слова. Что есть слово? Просто звук, значение которому придаёт ум. Почему ум разным словам придаёт разное значение? И действительно ли у слова есть значение, данное ему Богом? Например, действительно ли слово «птица»означает птицу? Неужели сам Бог говорит «птица» и подразумевает под этим нечто с крыльями и клювом? Брат Диксона произнес: «Генри, сдается мне, что твой род не столь древний, каким ты всем представляешь его». Потом был звук меча, доставаемого из ножен, звук кинжала, пробивающего грудь, несколько стонов, хрипов и все. И все – от человека, существа развитого, достойного осталась только безжизненная оболочка. Глаза перестали видеть, уши перестали слышать, мать, отец, брат больше не смогут с ним поговорить, они закопают его и будут учиться жить без него. И он, Генри Маршал, убийца их родного человека. И он, убив одного, чуть не убил другого. Что же это такое, как не ад уже здесь, на земле? Ад, потому что жить с мыслью, что ты по сути убийца целой семьи, невыносимо. А если бы убили меня? –размышлял далее Генри. – Вот я лежу на кровати, думаю, а так бы лежал под землей и не думал, и не осознавал бы себя, и ничего вообще не осознавал, и не увидел бы новый восход, и не прочитал бы письмо Алисии, и не почувствовал бы радость от еды и вина».

Мыслей было много, ум искал выход из них и нашёл его в сочинении баллады: «Послушайте повесть как юный солдат Убил человека по имени брат, Убил и другого, что был с ним в родстве Две жизни, два сердца, души тоже две.

Послушайте дальше. Убийца страдал, В руке его снова кровавый кинжал, Но целит в себя, чтобы чувства унять, Он жил бы еще, но не хочет страдать.

Впивается сталь в обнаженную грудь, И больно кричать, даже больно вздохнуть; Вот так наказанье настигло того, Кто был здесь под властью меча своего».

Цитоль сопровождала печальными аккордами каждое слово поэта. Когда прозвучала последняя нота, стало легче. Чувства, высказанные вслух, потеряли свою силу. Генри начал дремать. «В конце-концов, – решил он, -есть Божий Суд. Роберта покарал Бог, а не я. Мы одинаково рисковали и ему крупно повезло, что он только ранен. Его брату повезло меньше: мой кинжал оказался проворнее его меча. К тому же мы были пьяны – какой спрос с пьяного человека?» «Генри, – совесть взяла слово последний раз, – винные пары – не оправдание. Ты убил не в поединке, а зарезал в драке». Совесть подчеркнула слово «зарезал». Генри смело отразил атаку: «Он тоже мог меня заколоть, он мог меня зарубить, и он тоже был пьян – все честно, все справедливо». Совесть затихла. Генри уснул. Повернувшись во сне, он уронил цитоль. Корпус при ударе об пол издал глухой звук, струны тихо прогудели.

За последующие годы Генри Маршал не раз участвовал в дуэлях. Он никому не прощал даже намёка на обиду. Его вспыльчивость стала легендарной. Молодые пажи говорили друг другу: «Ты вспыльчив, как Маршал». Молодые оруженосцы хвалились: «Я, как Генри, обид не прощаю», – так звучала похвальба.

И вот перчатку бросил Уильям Перси – человек, с которым они дружили много лет, с кем они делили тяготы пажеской службы и службы оруженосцами. Неожиданно для самого себя Генри опять начал испытывать муки совести. Он понимал, что Уильям больше преуспел при дворе государя нежели в упражнениях с оружием; понимал, что будет вынужден либо убить товарища, либо тяжело ранить его, может быть, изуродовать, как он изуродовал когда-то Роберта Диксона. Он понимал, что от дуэли отказаться нельзя, ведь в таком случае его разжалуют из рыцарей, как труса и человека, нарушающего собственные обеты. «Клянусь, – сказал Генри однажды при многих свидетелях, – никому не прощать обид! Клянусь сражаться с каждым, кто усомнится в моём благородном происхождении! Клянусь убивать врагов Отечества сколько бы их не встречалось на моём пути! Клянусь, до последней капли крови отстаивать честь моей дамы! Клянусь, клянусь, клянусь!» И вот пришло время, когда клятву следовало нарушить или действительно стать убийцей. Конечно, Уильям раздражал своей удачливостью, светскостью, изящными манерами, тонким умом. Безусловно, нельзя было путаться с Джоаной-Дианой, гори она в аду. Не поднять перчатку тоже было нельзя, но разве кто-нибудь запрещает потом обратиться к королю с просьбой запретить эту дуэль и примирить противников? Наверняка, и король был бы не прочь сохранить жизнь своему верному подданному. Почему он, Генри, так не сделал? Почему он заупрямился?

Гордость – страшная штука, особенно когда она натыкается на совесть.«И все рыцарство, – мысль, которая изменила впоследствии жизнь Генри Маршала, – всё рыцарство построено на гордости». Генри вспомнил как уже в детстве он знал о понятиях чести и именно такие понятия заставили убить петуха, который клюнул его, после того, как он долго и упорно дразнил птицу. Позже из лука была застрелена маленькая собачка – она кусалась, правда, кусалась после того, как её оттаскали за хвост. Вспомнил Генри повара, отказавшему ему в сладостях. Генри сказал, что видел повара пьяным, и отец приказал отодрать хлыстом провинившегося. А сколько раз Генри жаловался на всю остальную дворню, на учителей, на ручного медведя Пита. Мстительность – вот его основная черта характера. Мстительность и злопамятность, злопамятность и гордыня, гордыня и эгоизм, эгоизм и жестокость, жестокость и алчность, алчность и похоть. Генри не стал дальше разматывать. Он уже принял решение. Он уже не мог жить по-старому. Что-то с ним произошло, что-то проникло в него, и это проникшее было невероятно сильным, сильнее всех недостатков. За одну ночь Генри переродился. Новое в душе требовало новых действий, требовало властно, строго, неумолимо.

Глава 4

Турнир, о рыцарский турнир! К.Шулятьев

Украшают рыцаря доспехи,

Меч тяжелый слева на боку,

Украшают рыцаря успехи

В схватках славных на его веку.

Рыцари стремятся в бой отважно,

Видя в этом сущность бытия.

Almaa

У рыцаря Хаоса нынче турнир,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.