Юля Шумакова
Невротичесий журнал. Книга о том, как переосмыслить прошлое, отпустить его и начать полноценно жить в настоящем

© Книгиум, 2024

© Юля Шумакова, 2021

Часть 1
С какой стати вообще?

Предисловие к предисловию

В декабре 2021 года я начала эту книгу совсем с другого.

Вы дальше прочтете этот текст. Я писала о том, как это много – просто иметь возможность спокойно сидеть на своей кухне, свернувшись в кресле клубочком, и писать текст, попивая чай. В моей голове навсегда отпечатался страшный момент, о котором я там рассказала. Он – мой поворотный пункт, моя нулевая точка, с которой я привыкла сравнивать всю свою дальнейшую жизнь. Когда мне бывало хорошо, я думала: «Ведь не просто хорошо, а небо и земля по сравнению с тем моментом, согласись» – это всегда помогало мне острее чувствовать благодарность за все, что есть. Когда бывало плохо, я мысленно возвращалась к «нулю» и спрашивала себя: «Тебе сейчас хуже, чем тогда?». Ответ неизменно приводил меня в чувство – конечно, мне сейчас лучше: хотя бы потому, что я взрослая самостоятельная женщина, а не беспомощный подросток, который не распоряжается собой.

Похоже, настало время для новой нулевой отметки. Мне так страшно, так тревожно и так безотрадно, что старый «ноль» совсем перестал помогать. В нашу историческую эпоху, контуры которой еще даже близко не очерчены, я почти каждый день чувствую себя более беспомощной, чем тогда. Все, что есть в картотеке моего опыта на сегодняшний день, никак не помогает мне найти равновесие в происходящем и перестать навязчиво тревожиться о том, что еще произойдет. Я болтаюсь в холодной невесомости и греюсь о своих самых близких. И, как ни странно, невольно перебираю эту самую картотеку своего опыта. Ворошу воспоминания, иду от самого начала к себе сегодняшней и на этом пути, к своему удивлению, обретаю равновесие.

После многих лет личной терапии мне казалось, что все уже так основательно перелопачено, что в моем прошлом больше нельзя найти для себя ничего нового. Мне страшно наскучило его анализировать и выискивать в нем полезные подсказки для своего настоящего. Хотелось одного только настоящего, в чистом виде, без примесей надоевших «травм детства». Хотелось начать пить жизнь огромными глотками, не сдерживаясь, не думая то и дело «а почему такими большими-то?», «давай подумаем, чем вызвано настолько интенсивное желание?» и т. п. Терапия познакомила меня со всеми моими демонами и помогла их приручить, простить себя и заодно всех остальных причастных. Я отпустила прошлое, вырастила опору внутри себя и взяла на себя полную ответственность за свою жизнь. Положившись на себя, я перестала абстрактно-навязчиво тревожиться о будущем и несколько лет дышала полной грудью, упивалась жизнью в настоящем, потому что наконец-то так умела. Самая моя пока что впечатляющая жизненная высота, взятая после того, первого «ноля».

Тот короткий, но яркий отрезок жизни – моя пока что главная драгоценность: в нем я сама была единственным автором всех своих решений, открытий, ярких моментов и ощущений. Я не боялась делать выбор и хорошо ориентировалась в своей жизни, поэтому жила играючи и наслаждалась каждым, даже самым паршивым днем, потому что точно знала – он не паршивее моей нулевой отметки, это раз; в нем нет ничего, с чем я не могла бы справиться. Это было прекрасно. Хочется даже так сказать: ах, ну до чего же это было прекрасно! Я даже разрешила себе поверить, что так теперь будет всегда, и выдохнула еще больше… И как раз тогда жернов истории совершил свое резкое движение и за один день снес все мои опоры, выбил из рук все костыли. Я чувствую себя молекулой исторического фарша, а не автором своих ощущений – почти все они сейчас либо отражают, либо откликаются на происходящее вовне. То самое происходящее, в котором я до сих пор не могу сориентироваться и поймать равновесие.

И вот, как ни странно, именно в этот момент я возвращаюсь к своему прошлому, потому что это единственное, что мне понятно. Оно уже точно было, и оно точно неотделимая часть меня – невероятный градус ясности и четкости по нынешним временам. Я не хочу в него сбежать или спрятаться в нем от новой непредсказуемой жизни с ее непонятными правилами. Для того чтобы перестать болтаться в невесомости и найти свое место в принципиально другой реальности, я тоже должна измениться. Как мне уже хорошо известно по моему же прошлому опыту, менять можно только то, что ты хорошо знаешь и принимаешь безоговорочно.

Поэтому я иду назад, в прошлое. Чтобы переждать шторм и еще раз вдумчиво порыться в единственной доступной мне сейчас картотеке. Я точно знаю – если не врать себе, не романтизировать воспоминания и не отворачиваться от неприглядного – в прошлом можно найти много полезных подсказок для своего настоящего.

Сентябрь 2022

Предисловие, которое лучше бы не пролистывать

Здравствуйте, меня зовут Юля. Я женщина средних лет, довольно успешный менеджер чужого бизнеса. Обычный человек, живущий среди вас в большом городе. Казалось бы, при чем тут в таком случае книга? Не надругательство ли это над печатным словом, если каждая женщина-менеджер примется писать книги просто потому, что в школе неплохо справлялась с сочинениями?

Как человек, не лишенный самоиронии, думаю, что, может, и надругательство: потому что книги моего детства – это художественная литература высочайшей пробы, а сейчас, в кого пальцем ни ткни, все пишут, даже я. С другой стороны, мы – жители принципиально другой эпохи. Люди во все времена проживали плюс-минус одни и те же ключевые эмоции – гневались, радовались, горевали, любили, но, по сравнению с предшественниками, нашему поколению досталась бесценная привилегия проживать свои чувства открыто. Просто многие из нас не знают, что так можно. Те, кто в курсе, пишут о своем опыте книги. Потому что могут, потому что их книги, возможно, кому-то помогут, кого-то поддержат, а кого-то и вовсе спасут. Такой вот помогающий жанр, признак нашего времени.

Я тоже такой человек: много чего переживала и чувствовала или не чувствовала там, где надо было бы. Словом, жила и пыталась разобраться, почему же так мне в целом тошно и безотрадно живется. Все свои попытки – удачные и не очень – я записывала, в основном себе же в помощь: одно дело, когда у тебя внутри что-то непроизносимое бурлит, совсем другое – взять и попробовать назвать это словами и записать. Не всякие сильнодействующие успокоительные так усмиряют, скажу я вам. За десять прошедших лет моего постепенного «пробуждения» я написала сотни таких женских терапевтических записок, продолжаю писать и публиковать их в своем блоге и люблю шутить, что их давно уже хватит на книгу. Шутить же всегда проще, чем взять и сделать. И иметь дело с последствиями. И вот я предлагаю вам понаблюдать за тем, как я перестаю шутить, беру и пишу свою книгу. И готовлюсь иметь дело с последствиями, какими бы они ни были.

Я пишу это предисловие, когда у книги еще нет ни оглавления, ни общей концепции, ни единого черновика – эта работа мне только предстоит. Я не умею ее делать, я не знаю, чего ждать и чего бояться. Я не знаю, у кого просить помощи. В конце концов, я понятия не имею, правильно ли я поступаю, вообще ввязываясь в эту авантюру. В общем, ничего нового – все как и со всем остальным в жизни. Готовлюсь прожить что-то неизвестное, получить опыт, написать об этом свое фирменное женское терапевтическое письмо, чтобы приложить его к своему Невротическому журналу – художественно-терапевтическому дневнику наблюдений за собой, который я веду много лет.

Даже когда читаешь художественную литературу, часто хочется понять, что автор за человек: где родился и вырос, чем жил, что и кого любил, почему писал то, что писал. А в такой прикладной книге, составленной из протоколов личных переживаний, просто бессовестно было бы не представиться и не рассказать, кто я такая и откуда, собственно, взялась.

Я родилась в небольшом по российским меркам городе Курске на закате эпохи советского застоя, в 1979 году. Мои родители по традиции тех времен родили меня рано и срочно, чтобы отчитаться перед родственниками, что деньги на свадьбу были потрачены не зря. Чудесная пара красивых, совсем юных ровесников – 21-летняя студентка фармфакультета Курского меда и карьерный комсомолец, выпускник престижного (хоть и пединститутского) иняза. Вскоре после моего рождения родители по линии отцовской работы переехали в Москву – еще на последних курсах института моего бойкого и одаренного отца-отличника завербовал в свои ряды КГБ, ну а мама просто поехала за мужем.

Вообще, конечно, писать стройные, последовательные и понятные биографии – отдельный вид искусства. Потому что сперва кажется, что важно обозначить только магистральные анкетные детали. А потом начинаешь их писать и сразу понимаешь, что сформировала-то тебя не анкета. Вернее, далеко не только она. Я – мозаика из крупных осколков и маленьких подробностей, из сотен ярких и тусклых, светлых и темных кусочков, которые не все одинаково красивы вблизи, но все одинаково важны для общей картинки. При этом непонятно, как это все так рассказать, чтобы и не упустить ничего, и вас не запутать. Попробую рассказать самое, как мне кажется, важное.

С пяти лет я стала жить в Москве «по прописке», но не сердцем. Сердцем я долгие годы жила в странном и неудобном трехгородье: Курск-Одесса-Вена. С Курском все уже понятно, в Одессе, на родине мамы и бабушек по ее линии, я проводила пару месяцев каждое лето с рождения и лет до 14, а в Вену мы с родителями приехали в 1988 году. Семья – обязательный эскорт порядочного советского офицера разведки (тогда без семьи на такие должности за границу в капстраны не отправляли). С небольшим перерывом мы пробыли там до 1996 года.

Так что сформировали меня эти три никак не связанных между собой города. Ну, то есть как не связанных. Они связаны мной. Москва в воспитании тоже участвовала, но была как неприветливый дальний родственник, с которым тебя по недоразумению оставляют, потому что больше не с кем. Сердечно мы с ней породнились сильно позже. Наверное, после моих тридцати.

Тем не менее в первый класс я пошла именно в Москве. Потом, правда, мне пришлось много раз менять школы – восемь штук за десять лет. Приживаться, пускать корни, а потом экстренно эвакуироваться, не распуская нюни. Это обстоятельство сформировало меня не в меньшей степени, чем те самые Курск, Москва, Вена и Одесса, между которыми наша семья курсировала все годы моего детства.

Моя семья – это отец, мама, я и моя младшая сестра Маша. И вот тут еще важное – между мной и Машей у родителей родился и почти сразу умер сын. Наш брат Алеша, которого мы никогда не видели. По советским обычаям от детей такие «из ряда вон» события взрослые скрывали даже тогда, когда события разворачивались прямо у ребенка на глазах. Иногда мне кажется, что газлайтинг как способ взаимодействия друг с другом изобрели мы, русские. Мы с детства приучены грациозно огибать «слона в комнате», делая при этом вид, что никакого слона нет. Как в моей любимой современной поговорке «Как же так? Жопа есть, а слова нету!» (простите меня заранее, если много раз встретите ее в этой книге). В общем, эту страшную потерю мои родители перенесли стоически. Молча. Мне же от нее на долгие десятилетия досталась непреходящая фоновая тревога: я ощущала ее почти постоянно и буквально кожей, а назвать не могла. Потому что названия таким событиям должны, конечно, давать взрослые. Это они должны обязательно объяснять ребенку, что произошло, чтобы защитить и успокоить. Ну, если могут, конечно. Даже лучше так скажу – если они сами не только по паспорту взрослые, эти взрослые. Мои родители, как я сейчас хорошо понимаю, были совсем еще дети. Бедные, несчастные, разбитые несправедливым горем дети, которым их взрослые тоже ничего никогда не объясняли.

Еще, конечно, на меня сильно повлияло родительское воспитание. Оно было довольно типичным для того времени, в котором я родилась. Мои совсем молодые родители, пламенные комсомольцы, так, видимо, боялись со мной напортачить, что с самого раннего детства на всякий случай запретили мне вообще все. Держали в черном теле – чтобы не зазналась, не загордилась, не покатилась по наклонной, и какие там еще пороки могли пожрать советского ребенка.

Пороки меня никакие не пожрали – от них меня надежно охраняло неотступное чувство вины, стыда и неловкости за занимаемое в мире место. Родители мне при каждом удобном случае напоминали, что занимаю я его попусту, незаслуженно и мне еще предстоит отдать нашей советской родине долг за то, что она меня поит, кормит и вообще носит. Долг я отдавала как могла – прилежно училась, много читала вслух и про себя, мыла посуду, ноги, руки, чистила зубы, застилала постель, помогала маме, но этого все равно никогда не было достаточно. Популярный в те времена воспитательный стиль предусматривал, что как бы ребенок ни старался, хвалить его ни в коем случае нельзя, а то он сразу начнет лениться и почивать на лаврах, поэтому меня и не хвалили, но регулярно и убедительно стимулировали стараться. Вот в общих чертах условия, в которых начал формироваться мой характер. Завершил процесс, без всяких сомнений, лютый алкоголизм моего отца. Всем и так известно, что это неприятный, многогранный недуг, к тому же у моего отца он имел форму поистине звериную. Все дополнительно осложнялось нашим привилегированным статусом: после ночных драк и побоев нужно было выходить в люди как ни в чем не бывало и оправдывать статус приличной семьи советского служащего за рубежом. Поэтому у нас в семье бытовало правило «по лицу не бить». По другим местам бить, соответственно, было можно. Это, как вы понимаете, характер не просто доформировало, а обожгло и закалило. Этот характер здорово меня выручал в те годы, когда приходилось выживать. А вот когда необходимость выживать отпала, начались сложности. Оказалось, что я прекрасно умею выживать, но совсем не представляю, как можно просто жить. А уж как жить счастливо и с удовольствием – и подавно. Вот про это и книга. Про то, как я сначала это поняла, а потом училась жить счастливо.

Январь 2022

Прошлое

Вообще, конечно, оглядываться назад – упражнение полезнейшее. Сидишь себе на кухне с ноутбуком, печатаешь текстик – делов-то! А теперь оглянемся назад.

Мне примерно тринадцать или четырнадцать, за окном – летний рассвет, я сижу на полу нашей московской квартиры, зареванная, с ключами от машины, спрятанными в трусы.

Почему зареванная? Потому что всю ночь мы, как обычно, пытались перед наступлением рабочей недели вывести отца из его традиционного запоя выходного дня. Для того чтобы он вышел из запоя, нужно его сутки «держать» – так мы с мамой по-семейному называем изматывающую, страшную тягомотину, в которой разъяренный трезвеющий мужик пытается снова выпить, а мы ему не даем. Ключи у меня в трусах (единственное оставшееся надежное место) спрятаны по той же причине – там у меня ключи и от квартиры, и от машины: очень важно, чтобы отец не смог ни выйти из дома, ни тем более сесть за руль. Если он найдет ключи, обязательно выйдет из квартиры, купит водку, выпьет ее и сядет за руль. И тогда – все. Что именно «все», мы между собой не обсуждаем. Просто знаем, что быть этого не должно, нужно его «держать», чтобы к утру понедельника «вывести». Дождаться, когда он перестанет драться, хватать за волосы, бить, зажимать дверями, душить, обмякнет и начнет выказывать робкие признаки просветляющегося сознания. Пока до признаков далеко, запои участились и теперь начинаются уже не с пятницы, а с середины недели. Со среды по середину дня воскресенья мы каждую неделю живем в гнетущем ужасе, боимся сказать или сделать что-то, что спровоцирует приступ страшной отцовской агрессии – двигаемся аккуратно, едим быстро, чтобы не раздражать его своим присутствием, вообще стараемся не отсвечивать, чтобы «не спровоцировать папу». «Провоцировать папу» никак нельзя, ему же еще надо доходить кое-как на работу, чтобы в пятницу приехать домой вдрызг пьяным и ослепительно злым, принести с собой водки или чего-то такого же крепкого и всю ночь потом это пить, пока его не вырубит. Пока он напивается, мы запираемся в одной из комнат или вообще стараемся уйти погулять, потому что в Москве он совсем себя не сдерживает, и мы боимся, что он может нас всерьез покалечить. Или мы его.

Вот позже, в загранкомандировке в Вене, было в каком-то смысле спокойнее: нужно было обязательно сохранять реноме, поэтому громких драк и разборок в казенной квартире позволить себе было нельзя. Мы могли спокойно спрятаться от отца в просторной ванной, и он не решался стучать или выламывать дверь, чтобы не поднимать шум. Нам нужно было только вовремя в эту ванную притащить всякие съестные запасы, мои тетрадки с уроками и постельные принадлежности – и тогда мы спокойно могли пересидеть там буйную фазу.

А в Москве такой трюк не провернешь: во-первых, ванная маловата, во-вторых, в квартире на окраине лицо держать не надо, шуми сколько влезет, выламывай двери – даже вызванная нами однажды милиция увидела отцовское удостоверение подполковника СВР, извинилась перед ним и уехала. А мы остались. Больше мы так, конечно, не прокалывались. Пока он приканчивает свое пятничное топливо, мы прячемся и ждем, когда он отключится. Точнейший должен быть расчет – не дай бог прийти раньше, попадешь в самый эпицентр бури. Если не рассчитали, будем биты. Если рассчитали правильно, можно вылить остатки алкоголя, тщательно обыскать квартиру (хитрый, как все алкаши, отец часто что-то припрятывал), что-нибудь перекусить, немножко поспать самим, а с утра начинать «держать», а потом «выводить». Двое суток унижений, моральных и физических угроз и издевательств, и вот это утреннее разбитое бессилие: я уже знаю, что мы его «почти вывели», надо еще чуть-чуть потерпеть. А еще я точно знаю, что через пару дней все повторится заново.

У меня есть буквально пара дней, чтобы отдышаться и чуть-чуть пожить до того, как этот цикл повторится снова. Ну, то есть как пожить? Тихо ходить по стеночке, чтобы «не провоцировать папу» раньше времени. К своему обычному запойному расписанию он и без посторонней помощи подоспеет. Но вот раньше – ни-ни, а то еще и от мамы прилетит, «за провокацию». Поэтому существовать надо максимально тихо: вызывающее не носить, громко не разговаривать, дневник и тетрадки всегда содержать в безупречном состоянии – на всякий случай, вдруг отцу на глаза попадутся.

Летний рассвет скоро побледнеет и превратится в очередной день. Я сижу на ковре, зареванная, но уже давно не плачу. От меня ничего не зависит, нам никто не поможет, это будет длиться вечно… Я смотрю, как за окном начинает светать, и вдруг понимаю, что нашла точное слово для того, чтобы все это описать.

Безысходность!

Прекрасное какое слово. Идеально как подходит, ты подумай! Безысходность! Вот как это все называется. Надо же, как точно!

Пока высыхают слезы, я думаю, что, если это все когда-то кончится, а я выживу, обязательно сделаю себе такую татуировку. Безысходность…

Таких утр было бессчетное множество, но я почему-то ясно помню только это. Утро, когда я нашла этому всему подходящее название. Утро, когда я впервые почувствовала, что слова могут быть моим обезболивающим.

Сейчас мне почти сорок три, я сижу в удобном кресле на кухне своей красивой уютной квартиры. В соседней комнате ковыряется за компьютером мой самый любимый на свете муж, который никогда не причинит мне зла. Завтра воскресенье – один из самых прекрасных дней в моей неделе: наши с мужем графики совпадают, никому никуда не надо, поэтому мы будем бесконечно долго завтракать, потом, возможно, погуляем, а вечером завалимся смотреть фильм. И даже если день пройдет как-то иначе, я все равно знаю, что будет хорошо. Поэтому мне спокойно. Я завариваю свой любимый чай, беру ноутбук и печатаю текстик. Делов-то?!

Для того чтобы вспомнить, как это много, как ценно, нужно просто оглянуться назад.

Декабрь 2021

Про папу

На этой неделе моему отцу могло бы исполниться 63 года, если бы он не умер в 42. Через полгода 42 исполнится мне самой. Без малого 22 года мне понадобилось, чтобы его понять и простить.

Мне, его жертве, нужно было простить, чтобы не жить свою жизнь вопреки, назло и в попытках что-то ему доказать. Мне нужно было простить, чтобы перестать быть жертвой.

Я сделала уже очень много, а теперь хочу сделать последний шаг. Я хочу отпустить. Мне важно сделать это публично. Потому что я наконец-то ничего больше не боюсь, не стыжусь и не стесняюсь своей откровенности. Да, я бывшая жертва со всеми вытекающими отсюда последствиями и чертами характера. Да, мой характер родом из моего прошлого, но мое прошлое больше не определяет мое настоящее. Я прощаюсь и отпускаю. И выставляю на всеобщее обозрение ужасно личное письмо к отцу, написанное год назад. Я уверена, что так надо. Хочу развеять этот прах – с благодарностью, без стыда и сожаления.

«Привет, пап. Мне сейчас 40, у меня тоненькие лодыжки и крошечные ладони, но сегодня на работе здоровенный мужик вспотел прямо у меня на глазах просто от того, что я с ним «серьёзно» поговорила. Я очень люблю тар-тар из говядины и лузгать семечки. Опасней всего для окружающих я выгляжу именно тогда, когда мне самой очень страшно или очень больно. Или всё вместе.

Я шагаю, папа, по модному московскому переулку мимо модного культурно-офисного кластера (а ведь ты даже не знаешь, что это такое: ты умер до того, как все это в Москве появилось), на каблуках, с укладкой, с кольцами на необгрызенных наманикюренных пальцах. В платье, пап. В ушах у меня орет марш «Прощание славянки» – все равно самая душераздирающая для меня музыка, несмотря на весь мой музыкальный кругозор.

Я иду и думаю: как же искусно и талантливо ты меня изуродовал. Каждый твой удар, каждый упрек, каждое оскорбление – это мои неповторимые изъяны и изгибы. Я получилась как апельсин, который чудом пророс в тайге. У меня на руках жирный козырь – ты мертвый. А значит, я могу нафантазировать что угодно: например, что тебе интересно было бы узнать, как сложилась моя жизнь, или, скажем, что ты оттуда, сверху, меня жалеешь.

Так вот, не жалей. Мне очень долго было больно и стыдно, но я справилась. Я поняла, что ты это не специально, ты так не хотел, как получилось. Поняла и смогла тебя простить. Покойся с миром. А я буду очень хорошо жить дальше. В том числе благодаря тебе».

Август 2020

Часть 2
Почему я такая?

Лицо

С ранней юности я никак не могла примириться со своей внешностью. Ощущалось это всегда по-разному. Иногда как отчаяние и полная безысходность, иногда как досада. Еще могла быть упрямая злоба, от которой я могла, например, на неделю присесть на голодную диету. В общем, всегда боль и драма разных степеней тяжести. Я очень искренне не понимала, как люди могут себе нравиться и не бояться попасть в объектив, который тут же выведет их на чистую воду. Хотя стоп! Они-то могут, потому что красивы, нормальны, все у них пропорциональное и правильное. А вот у меня…

Самое бесполезное в общении с человеком, страдающим таким расстройством, агрессивно его одергивать: «не говори ерунды». Переубеждать, что он красив, но в голове у него опилки. Ну и ставить строго на место: «побойся Бога!», «не начинай» и (мое любимое!) «не напрашивайся на комплименты». Это не помогает, не успокаивает, не переубеждает. Чаще всего в ответ хочется рявкнуть что-то очень грубое. Я часто рявкала, но теперь меня останавливает пришедшее с годами понимание, что человек хотел как лучше.

Зачем я выворачиваю душу наизнанку и публично об этом пишу? В первую очередь потому, что это очень мне помогает – выносить своих монстров на белый свет и свежий воздух. От кислорода они съеживаются, теряют часть своей силы, а со временем, возможно, растворятся полностью.

Впервые публично о своем болезненном отношении к внешности я заговорила в театральной школе прошлым летом. Прочитала монолог на эту тему прямо со сцены перед большой аудиторией. Боли и драмы после этого поубавилось, но время от времени меня накрывают прежние ощущения. Поэтому я пользуюсь проверенным методом. Вот мой тогдашний монолог. В нем аккуратно каталогизирована вся моя «чушь» и «ерунда». Я точно знаю, что я такая не одна, а значит, чьи-то еще демоны сейчас съежатся от свежего воздуха.

«У меня особые отношения с зеркалом. Я не могу вспомнить точно, когда это началось. Зато точно помню, что в перерыве между двумя мужьями я пять лет жила в квартире без единого зеркала. Я боюсь смотреть в зеркала, потому что меня до дрожи и отвращения не устраивает то, что я там вижу. Пару лет назад одна умная гештальтистка очень талантливо уместила мою проблему в два предложения. Она сказала: "А что ты там такое скрываешь, когда прячешься от зеркал? Ты же понимаешь, что, что бы это ни было, все вокруг уже давно это видели, и их ничего не смущает!"

А меня смущает. Я никак не могу смириться с этой огромной челюстью, этим лбом в три шнурка, этим крошечным ртом. Вообще не могу принять, что все это и есть мое лицо и тело.

Я иногда лечу себя фотографиями. Там можно контролировать ракурс, можно опустить голову, чтобы щеки не казались такими огромными, можно улыбнуться и растянуть это отверстие в лице до размеров нормального рта, можно так выгнуть руки, чтобы пальцы не выглядели толстыми обрубочками. Я выставляю удачные снимки в соцсети и чувствую себя жалкой врушкой, которая с помощью дешевой подделки отжимает похвалу и обманывает этой похвалой себя.

Но все эти фокусы – всегда до следующего неконтролируемого столкновения с зеркалом или случайной фотографией, сделанной без моего ведома. И меня снова смывает потоком злости, отчаяния и безысходности.

Надо, наверное, разъяснить техническую сторону вопроса. Я, конечно же, могу смотреться в зеркало. Надо же мне как-то стричь волосы, чистить зубы в конце концов. Но у меня черный пояс по фрагментарному разглядыванию нужных мне кусочков тела или лица. Если нужно проверить, скажем, не застряло ли что-то в зубах, я тщательно рассмотрю зубы, но все лицо при этом останется в безопасном расфокусе. С телом еще проще: оно большое, его очень удобно рассматривать по частям.

Я хочу когда-нибудь спокойно стоять перед зеркалом как перед любым другим предметом. Смотреть туда и своими глазами видеть то, что нравится другим людям. Мечтаю покривляться перед камерой и сразу, без подготовки и мучений, с удовольствием посмотреть, что получилось. Хочу не чувствовать себя лгуньей каждый раз, когда выставляю в сеть удачную фотографию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.