Максим Неспящий
Путеводный камень

Я ненавижу звёзды – они знают,

Что я не могу до них дотянуться

И смеются.

Сквозь годы и расстояния посылают

На Землю лучики света, чтобы я их увидел и тоже смог улыбнуться.

И смеются.

Я ненавижу звёзды за то,

Что они уже и по ночам мне снятся.

Я запираюсь в бездонном шкафу за тем, чтобы никто

О том, кто я и где я не смог догадаться.

Я ненавижу звёзды, напрасно мечтая,

Что есть тот, кто сможет дотянуться до звезды, играя.

И в бессильной злобе и ярости

Я кричу им: “Ну где же?! Где тот, кто вас погубит?!”

Я ненавидел звёзды до самой старости,

И умирая

Я ненавидел звёзды. А они живут и меня любят.

Пролог

Свет фар от пронёсшейся мимо машины полоснул по глазам. Возмущенный звук сигнала стремительно умчался за ним, понижая тональность по мере удаления. Ледяной пот заливал лицо, шею, грудь, прыткими змейками струился по спине, но паралич, превративший тело в неподвижную дубовую колоду, не позволял даже протереть глаза.

Что со мной происходит?

– Безрассудный. – снова раздался голос из магнитолы – басовитый, пустой, будто сгенерированный нейросетью, – Слепой. Мудрый.

Каждое слово, даже будучи лишённым эмоциональной окраски, звучало как обвинение. Ну да – безрассудно отказываться от своего будущего в слепой погоне за призрачной мечтой. Более взрослый, более успешный, более мудрый, отец наверняка знает, как будет лучше для него. Но что об этом всем может знать голос из магнитолы, и какое ему дело? Руки начало выкручивать, причиняя не боль даже, а скорее дискомфорт из-за невозможности оказать сопротивление.

Что со мной происходит? Может, это сон? Как один из тех, где тебя преследует чудовище, от которого невозможно убежать или, когда просыпаешься ночью, и не можешь пошевелить ни единым мускулом, а что-то наваливается сверху на грудь, и душит?

– Безрассудный. Слепой. Мудрый. – снова монотонно прогремела магнитола.

Наташа. Мне не следовало так с ней поступать. Я был слеп и глух по отношению к ней. Это было безрассудно, да. Мудрый человек никогда не поступил бы так. Но кто этот голос из магнитолы, чтобы осуждать меня?

Теперь было больно, чертовски: шею будто сдавило обручем, плечевые суставы ломило, как после тяжёлой работы.

– Безрассудный. Слепой. Мудрый.

Последнее слово он уже не слышал: его уносило куда-то далеко на гребне волны невыносимой боли, окружённого оглушительным треском раздираемой ткани и звоном бьющегося стекла. В неподвижную вязкую темноту.

1.

День для следователя Моровецкого Ильи Ивановича начался в четыре часа утра. Он открыл глаза, глянул на часы, прислушался к ровному глубокому дыханию Елены, затем, осторожно, боязливо – к своим ощущениям. Неужели опять? Боль раскаленной точкой в области солнечного сплетения отметила будущее место вторжения в его жизнь, что через десять-пятнадцать минут вынудит уйти на кухню, чтобы не разбудить жену. Там боль бурлящей вулканической лавой расползется по всей верхней части груди, толкнет его на колени, согнёт в позе кающегося грешника и целиком подчинит себе. Возможно, так чувствует себя улитка, заражённая паразитом, заставляющим в самоубийственном порыве ползти как можно выше – туда, где пролетающая мимо птица сможет увидеть её и положить конец мучениям. Но кухня, как всегда, окажется пустой и тёмной – никаких птиц с милосердной смертью на кончике клюва. Он будет малодушно поскуливать как умирающий пёс, вилять задом в надежде растрясти горящую лаву, заставить ее провалиться дальше в кишечник, или провалиться к чёрту – куда угодно, лишь бы это наконец прекратилось. Но это не прекратится. Не помогут ни обезболивающие, ни обволакивающие. Спустя вечность мучений он сможет наконец убедить себя отправиться в туалет и сунуть в рот два пальца, чтобы исторгнуть жгучую комковатую субстанцию, приглушённо вскрикивая от нестерпимой боли, обжигающей пищевод и гортань. Но это принесет облегчение лишь на несколько коротких минут – очень скоро боль вернётся, чтобы с прежней силой выжигать его изнутри. К шести часам утра истощённый, измученный организм наконец приглушит болевые рецепторы, и Илья забудется прямо на полу кухни жадным пустым сном, не дающим отдыха, громко взрыгивая во сне.

Он обречённо вздохнул и пошел на кухню, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В пятнадцать минут восьмого, побритый и помытый, одетый в любимые поношенные джинсы и бордовую рубашку «поло», Илья пил чёрный кофе без сахара, мрачно уставившись в телевизионные сводки новостей невидящим взглядом. В желудке постоянно что-то урчало и ворочалось. Елена закончила суетиться у плиты, поставила перед ним тарелку свежеприготовленной овсянки на молоке. От запаха еды болезненная судорога прострелила желудок.

– Опять болел?

Он скривился, махнул рукой – не бери в голову, мол.

По телевизору, будто издеваясь, крутили ролик какого – то обезболивающего препарата.

– Поешь.

Илья молча отодвинул тарелку, встал и вышел из-за стола. Пятью минутами позже хлопнула входная дверь.

Зябкое туманное утро начала октября пока не оправдывало ожиданий синоптиков на плюс двадцать после обеда. Белая плотная пелена оставляла от удалённых предметов лишь зыбкие призрачные очертания, колеблющиеся словно мираж в пустыне. Туман вытягивал из мира краски – даже пёстрые курточки будто погруженных в воду, медленно бредущих в школу детей, казались матовыми, бледными. Туман сглаживал контуры, пытался скрыть от Ильи правду: окружающий мир – заводная игрушка, искусно выполненная диорама, в которой все, кроме него – бездушные автоматы, лишь притворяющиеся живыми. Движения детей слишком неестественные, дёрганые, мальчик в желтой шапочке только делает вид, что держит девочку с зеленым шарфом-косынкой за руку – на самом деле их руки просто висят рядом, сбитые гвоздём или спицей. Дворник механически метёт одно и то же место, собака возле мусорного контейнера – просто таращится нарисованными выпученными глазами и мотает головой и хвостом как фигурка на торпеде автомобиля, голуби похожи на заводных цыплят из детства, что весело прыгают по полу после нескольких оборотов ключа. Если присмотреться, можно даже заметить вращающийся ободок между перьями. Щёлк-щёлк, щёлк-щёлк.

– Мужик, ты, может все-таки отойдешь?

Морок спал – он стоял на парковке, преграждая путь щёлкающему поворотниками «Логану». Мужчина в неуклюже сдвинутой набок твидовой кепке высунулся из-за опущенного стекла. Илья слышал где-то, что из-за систематического недосыпания и напряженной работы нервная система истощается, и человек может начать видеть микросны наяву, постепенно теряя связь с реальностью. «Только бы эта связь в дороге не потерялась», – мрачно подумал он, пропуская «Логан» и уже ища глазами свою серую «девятку».

По дороге позвонил Никон, привычно спросил, как дела, сообщил, что совещание будет проводиться в актовом зале, и сразу дал отбой, сославшись на нехватку времени. Совещание в актовом зале могло проводиться по двум причинам – взбучка за плохую раскрываемость или грязное дело, требующее решительных оперативных действий. Так как грязных дел в Людиново не было уже более трёх лет, не требовалось быть сотрудником следственного комитета, чтобы определить правильную.

Подождав долгий светофор у торгового центра, Илья свернул с улицы Фокина на Рагули, и найдя место для «девятки» сверкнул ксивой на входе. Почти весь второй отдел по расследованию особо важных дел был на месте, не хватало только старшего следователя Никанорова Сергея Фёдоровича. За пять лет службы отношений с коллегами Илья завязать не смог, да и не сказать, чтобы очень пытался. Среди сослуживцев лейтенант юстиции Моровецкий Илья Иванович имел репутацию человека нелюдимого и недалекого, занимающего должность только благодаря высокопоставленному другу по университету. В глаза ему, конечно, никто этого не говорил, однако Илья был прекрасно осведомлён о своей внешности неандертальца, а ведь именно по внешности люди судят о человеке.

Кивнув тем, кто отвлекся от обсуждений рыбалки или вчерашнего футбольного матча, чтобы обернуться, когда он вошёл, Илья занял излюбленное место в углу, подальше от сцены. Внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд, нашел глазами незнакомого ему парня лет двадцати, сидевшего у окна в противоположной части зала. Странный субъект нахально сверлил Илью взглядом. Посадка с подчеркнуто ровной спиной и слегка наклонённой головой, яркий парфюм, забивающий все остальные запахи, правильные черты лица, чёрные волосы, собранные в хвост, фарфоровая кожа и официальный тон одежды – что называется “с иголочки” – непроизвольно наводили на мысль о нетрадиционной сексуальной ориентации, которую Илья почти сразу попытался отогнать, вспомнив об обманчивости своей собственной внешности. Смутившись, Илья сделал вид, что его заинтересовал импульсивный рассказ Лёни Саломатина о решающем голе во время пенальти, однако продолжал буквально кожей чувствовать пристальный назойливый взгляд.

– Приветствую, коллеги, – Никон как всегда был в форменной одежде, хотя никакого дресс-кода, требующего этого в обыкновенные, будние дни, не существовало. Илья думал, что так старший следователь пытается подчеркнуть свой статус руководителя, – давайте рассаживайтесь, и постараемся управиться побыстрее.

Илья знал капитана еще в те счастливые беззаботные времена, когда оба они были зелёными студентами, поэтому формальная манера речи, немного рассеянный взгляд и бордовые пятна на шее, выглядывающие из-за воротника рубашки сразу сказали следователю о том, что начальник сильно чем-то обеспокоен, и возможно его опоздание связано с очень неприятным телефонным разговором.

– Так… – Никон пролистал какие-то распечатки, собираясь мыслями, – Саломатин, что там с этим Петровым?

– На допросе не раскололся, Фёдорыч, – в плечистом коренастом мужике средних лет с большими ладонями, тяжёлой челюстью и манерами барного забияки ни один человек не смог бы распознать одного из опытнейших следователей с двадцатилетним стажем работы в уголовном розыске, но именно свою внешность он умудрился сделать инструментом, помогающим ввести в заблуждение, войти в доверие и расколоть самую хитрую и опасную добычу, – экспертиза из Калуги запаздывает, от очной ставки Вербицкая эта, – он осёкся, среагировав на колючий взгляд руководителя, – заявительница, то есть, отказалась. Говорит, мол, боится, – он пожал широкими плечами, – подержал его сутки в обезьяннике, кукушонка подбросил. Пока ничего. Думаю вот заявительницу еще раз прощупать. Кажется, крутит она что-то.

– Только поделикатнее, – кивнул Никон, – Тимофеева с собой возьми. И давайте в темпе, ребята – к концу недели нужен какой-то результат. Кстати, Тимофеев, что там с той барной потасовкой?

Совещание продолжалось около часа, и когда темы для обсуждения закончились, Никон выразительно глянул на Илью, поправил безупречно сидящий галстук. Илья понял, что то, ради чего они собрались сегодня здесь, произойдет сейчас, и это – не втык от начальства: взгляд старого друга и, можно сказать, боевого товарища красноречиво говорил – случилось что-то ужасное, что-то такое, что лишь они двое в этом зале могут понять. У Ильи по спине пробежал холодок, в глазах потемнело, режущая боль прострелила притихший было желудок.

«Тебе нравится, папочка? А вот так? А вот так?»

Он усилием воли отогнал нахлынувшую волну кошмарных травмирующих воспоминаний и сообразил, что старший следователь уже некоторое время что-то говорит.

– …не можем – информации слишком мало, однако им там – наверху – виднее. От нас требуется только организовать временную группу по сбору улик и осмотру места происшествия. Состав группы – на наше усмотрение.

– Подожди, Сергей Фёдорович, – поднялся с места Плужников – самый молодой сотрудник отдела, успевший, однако, зарекомендовать себя как грамотный, внимательный к деталям специалист, – если федералам за каким-то лешим это дело понадобилось, то чего они одного какого-то хлыща столичного прислали? – при этих словах Никон нервно кашлянул и стрельнул взглядом куда-то вбок, но Плужников даже не думал останавливаться – сейчас он выражал серьёзное негодование всех сотрудников, – пусть тогда уж присылают целую группу, и расследуют себе на здоровье, если хотят. Нас-то чего трогать? У нас и без того дел хватает.

– Валера, сядь, – Никон снова поправил галстук, – ребята, тут вам не базарный день. Парень тот – не просто забулдыга какой-то, а сын сами понимаете кого. Фамилию, думаю, все узнали, и все всё поняли: дело в любом случае будет громким и резонансным. Мне с утра уже позвонили из управления и из трёх газет. Смотрите на ситуацию прагматично, – Никон позволил себе некоторую вольность, ослабив галстук и присев на край стола, – за это дело нам задницы натрут так, что будем все как бабуины, но мы хотя бы сможем это счастье с федералами разделить, что, возможно, снизит ущерб.

– Не натрут. – раздался тихий ленивый голос у окна. Все обернулись, и уставились на парня. Он задумчиво смотрел в окно, изящно подперев рукой подбородок; прядь волос выбилась из хвоста, частично прикрыв правый глаз, на губах играла едва уловимая улыбка.

– Что?..

– Задницы, – он отвернулся от окна и посмотрел прямо Никону в глаза, – не натрут. Вы не будете как, – он непринужденно крутнул кистью, – бабуины. И звонков ни от кого больше не будет.

Саломатин, как самый старший сотрудник, решился взять слово:

– Фёдорыч, кто этот паря?

– Это тот самый агент, – обреченно вздохнул Никон, – его прислали из Москвы, чтобы проследить за ходом расследования.

– Чт…да у меня сынишка – оболдуй – старше его, – вспылил Мишин – «криминалист со стажем и специалист по кражам», как он сам себя называл.

– Что же это получается? Один сынок какого-то папашки будет следить за расследованием убийства другого сынка какого-то папашки? Баллы себе на нас зарабатывать?

– Старший лейтенант! – повысил голос Никон, – лейтенант! Сядьте. Оба. На. Место.

Парень у окна откровенно наслаждался сценой, улыбка стала шире, в уголках губ показались кончики клыков. Было что-то сумасшедшее в этой улыбке. Что-то, что заставило волоски на шее встать дыбом. В зале повисло неловкое молчание. Можно было расслышать, как где-то под потолком жужжит последняя живая в этом году муха. По виду парня казалось, что он смакует установившуюся тишину как дорогое вино.

– Боюсь, капитан, вы были дезинформированы. – он смотрел прямо на того, с кем говорил, игнорируя остальных присутствующих, будто их и вовсе не было в зале, его тихая неспешная манера речи выводила из себя, но каким-то образом заставляла окружающих затаить дыхание, чтобы не пропустить ни единого слова. Илья поймал себя на том, что забывает дышать. – Я не собираюсь следить за ходом расследования, – он заправил непослушную прядь за ухо, сверкнул белоснежной зубастой улыбкой, – я его возглавлю.

Все – не исключая самого Никона – шумно выдохнули, переглянулись.

– Молодой…хм…человек, – осипшим от не находящего выхода гнева и негодования голосом процедил сквозь зубы Саломатин, – можем мы все ознакомиться с вашим удостоверением личности; узнать имя, звание и полномочия?

Илья хорошо знал эти интонации сотрудника – обычно за ними следовал стремительный и беспощадный мордобой. Парень перевёл на Леонида высокомерный насмешливый взгляд – Илья только сейчас заметил, что в его глазах почти нет белков, лишь два бездонных, поглощающих свет чёрных колодца, в которых не хотелось задерживаться надолго.

– Я – специальный федеральный агент. Звание моё – уникально, а степень и глубину полномочий вы не захотите проверять…старший лейтенант. – в обычной обстановке эта пафосная речь, разные вариации которой опытные сотрудники слышат по несколько раз в месяц от каждого пропитого или проколотого маргинала, выпустившего кишки соседу «за сотку» или насмерть переехавшего женщину на остановке, вызвала бы смех, но отсутствие реакции руководителя сбивало следователей с толка, не позволяло правильно оценить ситуацию. – Сейчас Сергей Фёдорович раздаст вам бланки с подпиской о неразглашении. После того, как закончите – можете все быть свободны. Расследуйте фальшивое изнасилование гражданки Вербицкой, поножовщину в баре, крупную кражу из квартиры на улице Герцена – у вас дел и так хватает, – после этих слов он обернулся и посмотрел Илье прямо в глаза, – а вы, лейтенант, останьтесь, прошу вас.

– Мне поручено собрать группу… – начал было Никон, однако парень мягко, но настойчиво перебил его:

– Вам поручено, капитан, оказывать полное содействие и предоставить в моё распоряжение те ресурсы, которые я сочту необходимыми для проведения расследования.

От наэлектризованной сдерживаемым коллективным гневом тишины, казалось, можно было зарядить смартфон. С загадочной улыбкой парень отошёл к окну, заложил руки за спину и замер как статуя, не сделав ни единого движения, пока серьёзно подкованные юридически следователи придирчиво изучали документ, перечитывали дважды и нахмурившись ставили подписи.

– Как вас, простите? – Саломатин, подчеркнуто неумело изображая крестьянскую кротость, подошел к парню с подписанным листком.

– Дементий, – обернувшись с улыбкой ответил тот, – Волохов.

– А я – Леонид, – Саломатин, осклабившись протянул парню свой ковш от экскаватора.

– Лёня, не стоит… – начал было Никон, но Дементий, не поворачивая головы посмотрев на протянутую ладонь, изобразил волчий оскал, и вложил в неё свою – маленькую, изящную и хрупкую на вид.

Все знали о невероятной Лёниной силе. «За глаза» его называли «Лёня – пассатижи», потому что он, якобы, был способен одной правой рукой сломать инструмент. Сам Илья, тоже природой не обиженный, на себе испытал медвежью хватку коллеги и, к глупости своей, пытался бороться. После такого дружеского пожатия рука плохо слушалась и болела две недели. Детская ладошка Дементия полностью утонула в устрашающего вида могучей клешне Саломатина, победная улыбка на лице следователя засияла как Фаросский маяк. Рука начала медленно сжиматься с неотвратимостью пневматического пресса. Леонид знал, как причинить боль, не прилагая всей силы своей чудовищной ладони, как поймать косточки друг над другом, поиграв пальцами, и, зафиксировав, сдавить. Он уже приготовился услышать постыдный вопль этого зарвавшегося малолетнего подонка и решил заранее, что в этот раз не будет сдерживаться: отец с детства учил его, что шпану нужно урезонивать сразу, не давая возможности установить власть над собой. Этот столичный хлыщ умчится с рукой в лубке и поджатым хвостом, прямо в Склифосовского, и никогда больше не сунет сюда свою наглую спесивую рожу. Леонид получит строгий выговор с занесением, и взыскание, напишет пару рапортов, заявлений и объяснительных, но потом дело заметут под ковер и забудут. Ну все, решил он, хватит сдерживаться – крысёныш уже понял, что попал – пришло время наказания. Он напрягся до предела, стиснув зубы, задержав дыхание; вены на огромной шее вздулись как большие сытые черви, в ушах зашумело. Леонид мог поклясться, что услышал, как кости хрустят, трутся друг о друга; еще немного, еще чуть-чуть: это было почти невозможно, но он смог найти в себе силу, очевидно черпая её из ненависти, чтобы напрячь мышцы ещё сильнее. Предплечье задрожало, загудело от проходящей через него силы. Почему он не кричит? Потерял сознание? Леонид перевёл взгляд на лицо пацана, и его прошиб ледяной пот, дыхание со стоном вырвалось из груди. Дементий равнодушно смотрел ему прямо в глаза своими бездонными, бездушными, как глазки насекомого, чёрными озёрами, и дружелюбно улыбался.

– Вам срочно нужно обратиться к стоматологу, Леонид. – голос его был всё таким же ровным и насмешливым, будто ничего не случилось.

Тяжело дыша, Леонид разжал ладонь, растерянно посмотрел на неё, снова на Дементия, капризно надувшего губки, скомкал лист, и бросив его на стол, стремительно вылетел из зала. Вслед за ним быстро разошлись остальные.

– Я прошу меня простить… – Илья не узнавал старого друга. Когда Никон успел стать таким бесхребетным лизоблюдом? Куда подевался тот молодой, целеустремленный, жизнерадостный парень, обладающий такой внутренней силой, что смог в одиночку обезвредить и задержать Елену Левицкую, и спасти жизнь ему – истекающему кровью на полу лифта двухметровому широкоплечему детине, не сумевшему оказать сопротивление взбесившейся маньячке?

– Не стоит, – отмахнулся Дементий, – если бы мне платили за подобные инциденты вместо жалования в ФСБ за поимку самых кровавых и опасных маньяков и серийных убийц по всей стране, я, вероятно, оставил бы службу. Может, еще завел бы какой-нибудь сопливый бложек. Однако маньяки и серийные убийцы гораздо интереснее, не так ли? – он лукаво посмотрел на Илью, и тот напряг все силы, чтобы не отвести взгляд. Дементий добродушно улыбнулся. Словно крокодил перед тем, как броситься на добычу. Да он сам – маньяк и психопат, промелькнула мысль.

– Вы думаете, что это сделал не простой маньяк? Будет серия?

– Учитывая описание того несчастного фермера – маньяк, вне всяких сомнений. Но что толку гадать? – он снова обернулся к Илье, жалеющему, что прослушал тот момент совещания, в котором описывались детали. Придется теперь вникать по пути. – вы на машине, лейтенант?

2.

На улице пришлось снять куртку – синоптики все же не обманулись с прогнозом: подбирающееся к зениту солнце сияло почти по-летнему и, несмотря на прохладный северный ветер, было достаточно тепло. Мрачное утреннее настроение понемногу рассеивалось, ужасные ночные события изглаживались в памяти, словно морская галька. Возможно, он даже захочет улыбнуться, подставив лицо тёплому свету. Возможно, он даже сделает это. Потом, наедине. Дементий молча шёл рядом, перекинув через руку элегантное шерстяное пальто и, в отличие от своего мрачного напарника, не сдерживал себя.

Какое-то время дорога вела вдоль озера на северо-восток. Туман над водой еще не рассеялся окончательно; из него, словно летучий корабль – из облака вынырнул прогулочный катер с надписью большими красными буквами «Садко» на борту. Пристань отсюда было не разглядеть из-за тумана, но Илья знал, где она расположена, знал, что там сейчас все еще сидят старики с удочками, пришедшие с первыми лучами, и сосредоточенно следят за поплавками, посасывая папиросы. Он немного завидовал им. Катер сверкнул белым боком, и снова скрылся в молочной дымке.

– Как ваша рука?

– Что? – Дементий вынырнул из глубокого раздумья, – ах да, – он хмыкнул, поднёс к глазам распухшую изуродованную кисть, – сейчас посмотрим.

Следующие несколько минут Илья в молчаливом изумлении наблюдал, как человек, сидящий рядом, с невозмутимым видом пытается придать своей кисти прежний вид, будто решая сложную, запутанную головоломку. Изломанные, торчащие в разные стороны, пальцы распухли и потемнели, сделавшись похожими на кровяные колбаски, основание ладони было скомкано как лист бумаги и будто скручено в трубочку, на почерневших ногтях виднелись следы запекшейся крови. В общем рука выглядела как верный кандидат на ампутацию.

– Не забывайте следить за дорогой, лейтенант, – насмешливо проговорил Дементий, и с громким хрустом резко дернул себя за палец, ничуть не изменившись в лице.

Они миновали Поклонный крест, покинув пределы города, и Илья прибавил скорости. Дементий закончил хрустеть костями, обмотал кисть бежевым эластичным бинтом, найденным в портфеле и, по-хозяйски опустив своё окно, закурил, воспользовавшись прикуривателем. Илья неодобрительно скосил глаза.

– Ой, да ладно, – рассмеялся парень, – еще месяц назад ты и сам смолил здесь как паровоз. Если бы не эти боли в желудке по ночам, мы бы курили сейчас вместе. Последствия ранения, а?

Откуда он знает? Илья всегда считал себя человеком сдержанным и невозмутимым, умело скрывающим чувства и эмоции. Он догадывался, что эти черты пугают некоторых людей, но несмотря на это, а возможно и вследствие, относил их к своим достоинствам, особенно учитывая специфику деятельности, где невозмутимость помогает подмечать полезные вещи, а сдержанность порой спасает жизнь. Возможно, так он расплачивался с миром за то, что тот принимает его «по одёжке»? Илья думал об этом редко, чтобы не сказать вообще никогда. Сейчас он почувствовал, что ментальный барьер, выстроенный с такой тщательностью, казавшийся таким прочным и незыблемым, дрогнул. Всего на миг, но Дементию, расплывшемуся в фамильярной понимающей улыбке, по-видимому, хватило и этого.

– А ты любишь покрасоваться.

– Почему нет, если есть чем? Большинству людей требуется целая жизнь, чтобы понять: самодисциплина – не есть внутренняя темница, самовоспитание – не есть дрессировка, самоограничение – не добродетель, а трусость. Мы каждую минуту обманываем себя в стремлении польстить маленькому капризному ребёнку внутри. Не колеблясь ни минуты назовём белое чёрным, а дырку в заднице – воротами в рай, если до нас это сделают ещё десять-пятнадцать человек. А как итог – забываем, кто мы, собственно, есть на самом деле. Так зачем насиловать себя и лицемерить, если можно не тратить время попусту, наматывая на шею ненужные цепи общественной морали? Если бы молодость знала…

– Что ты-то об этом можешь знать? – Илью удивляла собственная словоохотливость и смелость – за всю предыдущую неделю он едва ли сказал кому-то больше слов в отрыве от служебных обязанностей, чем за последние несколько минут в светской беседе с этим странным, жутковатым человеком.

– Я старше, чем выгляжу. – Дементий прикурил новую сигарету от окурка и щелчком отправил его в придорожную канаву.

– Если бы мне платили за выслушивание подобных речей от едва переступивших через пубертат юношей вместо жалования в следственном комитете за поимку всякой швали, я бы давно оставил службу.

– Туше, – искренне рассмеялся Дементий. Когда он не пытался вывести собеседника из себя, его смех звучал по-детски приятно и заразительно. Илья поймал себя на том, что улыбается.

– О! Можешь притормозить здесь? – он совсем уж детским жестом вытянул палец в сторону бабушки, сидящей на автобусной остановке в окружении разнокалиберных банок молока, пакетов с творогом и другой молочной продукции, очевидно, собственного производства.

– Ты серьёзно? – Илья убедился, что позади нет опасности, и остановил «девятку», немного проехав вперёд. В зеркало заднего вида он наблюдал, как Дементий широким шагом подошёл к бабуле, перекинулся с ней парой слов и, не глядя вручив какую-то смятую купюру, схватил две пластиковые бутылки молока.

– Вот что тебе заменяет трубку, скрипку и охотничью шапку, – пробормотал Илья, наблюдая за тем, как стремительно пустеет бутылка.

Дементий, задыхаясь оторвался от горлышка, оставив в бутылке меньше трети, утёр губы тыльной стороной ладони.

– Мне больше нравится Пуаро. Мистер Холмс – бриллиант, но я не могу отказать себе в удовольствии быть всесторонне эрудированным.

Илья мог бы поспорить с этим утверждением сразу на двух уровнях, но не захотел.

– Кстати, насчёт бриллиантов, – Дементий закрутил крышечку и бесцеремонно засунул пустую бутылку под сиденье, – как ты смог вычислить Людиновскую игольщицу?

Илья поморщился – он не любил громких имён, присваиваемых серийным маньякам прессой. Получение прозвища – это, своего рода, ритуал, дающий тебе определенный статус в обществе. Прозвище нужно заслужить. И сделать это необходимо таким образом, чтобы общество признало заслуги. Подкрадываться к мужчинам из-за спины и, перерезав горло, истыкивать ножом как подушечку для иголок – не тот образ действий, который Илья считал достойным признания. Гражданка Левицкая – самое большее, чего она заслуживает. А ещё лучше – просто безликий номер в картотеке, написанный на толстой папке с материалами следствия, собирающей пыль рядом с сотнями других папок с безликими номерами. Пытаясь отогнать пугающие воспоминания того дня, назойливыми мухами жужжащие в голове (тебе нравится, папочка? Нравится, да?), Илья сверился с навигатором, чтобы просто сместить фокус внимания в надежде, что это поможет – до места назначения оставалось ехать минут пятнадцать.

– Наверное, не просто держать в памяти подобные воспоминания, – Дементий закуривал уже, наверное, шестую сигарету за последние полчаса, – это… – он крутнул кистью, в которой дымился окурок, подбирая нужное слово, – травмирует.

Какое-то время ехали молча. Однообразный лесной массив, выстроившийся плотной стеной по обеим сторонам дороги, создавал ощущение езды в узком тоннеле. За исключением одинокого дальнобойщика, которого Илья обогнал минут двадцать назад, дорога была пуста.

– Я почти ничего не помню. Мы с Никоном зашли в лифт вслед за ней. Она повернулась ко мне, посмотрела прямо в глаза, – Илья провел рукой по лицу, стирая холодный липкий пот. – Я опомниться не успел, а она уже нанесла несколько ударов. Быстро, резко. У неё был такой нож. Длинный – сто пятьдесят миллиметров, обоюдоострый, тонкий как стилет, с красной, бочкообразной березовой рукоятью. Такие раньше иногда использовали для колки дров в Англии. – Илья судорожно втянул ртом воздух, – я больше ничего не помню, Дементий – спроси лучше Никона…Сергея Фёдоровича – это он её задержал.

– Задержать – дело техники, – беззаботно заметил парень, его, похоже, ничуть не тронула история Ильи, – мне интересно другое: почему все именитые, опытные следователи с солидным послужным списком за плечами, искали мужчину, и только один-единственный курсант академии додумался, так сказать, cherchez la femme?

– Я не знаю, Дементий. – охрипшим от пересохшего горла голосом тихо проговорил Илья, – мы приехали. Дай молочка хлебнуть.

– Зови меня Дем. – улыбнулся парень, протягивая бутылку, – какие соображения имеешь по данному делу, лейтенант? – снова вернулся насмешливый, заносчивый Дементий.

Они сидели в машине в ожидании сотрудника ДПС, которому смогут предъявить документы, подтверждающие правомерность своего нахождения на месте происшествия. Возле зелёной «Калины» суетился судмедэксперт с камерой. Илье он показался знакомым, но из-за расстояния нельзя было сказать точно. Высокий крепкий мужчина в форменном дождевике, неспешно направился в их сторону.

– Чтобы иметь какие-то соображения по делу – нужно для начала с ним ознакомиться. – Илья отпил молока, – я даже не знаю, что увижу там. Как я могу судить? На такое способен разве что твой Пуаро из книг. Да и то вряд ли.

Дем лукаво посмотрел на Илью, гаденько усмехнулся, забрал бутылку и сделал большой глоток.

– Что ж, лейтенант, по поводу того, что ты можешь там увидеть, у меня есть некоторые соображения, – и он описал, чётко и во всех подробностях, будто видел всё собственными глазами.

– Младший лейтенант Зайцев Вячеслав Сергеевич, – представился подошедший оперативник, – здесь произошло преступление…

– Вольно, младший лейтенант, – перебил Дементий, показав удостоверение, – мы как раз собираемся его расследовать.

– Зрелище, скажу я вам, – мужчина потёр щетинистый подбородок. – Пройдемте, – он сделал пригласительный жест рукой.

Моросил легкий дождик, холодный северный ветер норовил забраться под воротник, шумел в кронах хвойных деревьев, шелестел жухлой придорожной травой.

– Осень, мать её, – съежившись и подняв воротник злобно процедил дпс-ник, – чуть не по часам погода меняется.

Машина стояла на перекрёстке, немного развернувшись, будто от резкого торможения. Видимое Илье стекло водительской двери было частично выбито и густо залито кровью, как и сама дверь снаружи. Узкая кровавая полоса тянулась по дороге в сторону от двери на целый метр. Впечатление было такое, будто в салоне кто-то откупорил гигантскую бутылку розового шампанского, пробка выбила стекло, а содержимое бутылки выплеснулось наружу.

– Сколько я всякого перевидал за годы службы – Стивен Кинг бы обосрался, – заметил полицейский, – но подобной хрени… – он только покачал головой, не договорив.

– Протокол предварительного осмотра составили? – спросил Илья.

– Да. Оригинал у старшого, – он кивком указал на полного пожилого мужчину в форме, увлечённо разговаривающего по телефону, – копию, наверное, уже по факсу отправили в отделение. Труп обнаружил владелец фермы, – он махнул рукой в сторону ответвления перекрестка, ведущего направо по ходу движения, – протокол первичного допроса и контактная информация тоже у старшого.

Младший лейтенант не лукавил: зрелище, открывшееся Илье, переступившему через ограждение, потребовало всей профессиональной выдержки и силы воли, чтобы не вздрогнуть от отвращения. Но самым пугающим было то, что оно в точности соответствовало описанию, данному несколько минут назад Дементием. В салоне машины будто взорвалась бомба, начинённая кровью. На водительском месте сидело тело, лишённое обеих рук и головы. Со стороны пассажирской двери повторялась та же история с бутылкой шампанского, что и со стороны водителя. В растрескавшемся лобовом стекле зияла огромная дыра. Характер повреждений стекла говорил о том, что оно было получено вылетевшим из салона с огромной скоростью крупным твердым предметом. По капоту автомобиля и по асфальту перед ним тянулась полоса крови, которую уже понемногу начало смывать дождём. Крови вокруг было на столько много, что казалось невозможным, будто такое её количество способно поместиться в теле одного человека.

– Здравствуйте, Илья Иванович.

Голос принадлежал высокому худощавому мужчине со скорбными морщинами в уголках губ. Тренированная память сразу подсказала следователю, что перед ним Пал Палыч – судмедэксперт из Брянска. Они пересекались всего один раз по делу Левицкой, но характерная внешность и меланхоличные манеры специалиста прочно закрепили его образ в памяти. Суждения о людях его профессии благодаря многочисленным фильмам и сериалам, зачастую превратны и далеки от истины: никаких чудаковатых закидонов, никакого чёрного юмора, которым творцы обычно наделяют всех людей мрачных профессий, связанных со смертью. И никаких бутербродов с ветчиной на вскрытии.

Мужчины пожали руки, несколько секунд молча созерцали жуткую сцену. Илье вдруг нестерпимо захотелось курить.

– Какими судьбами, Пал Палыч? Опять Калужские работу на вас перекладывают?

– Брянск в два раза ближе, – развёл руками мужчина, – когда происходит нечто подобное, скорость получает приоритет над территориальной принадлежностью. К тому же дело любопытное.

– Видели что-то подобное когда-нибудь?

– Если говорить о расчленёнке, – он нахмурился, вспоминая, – из ближайшего хронологически и территориально могу припомнить только дело Левицкой? Помните, она первый труп пыталась расчленить и спрятать, но кто-то её спугнул?

– Не подходит, Пал Палыч, – Илья рассеянно похлопал по карманам в поисках сигарет, выругался, – Левицкая уже шестой год в Смоленской психушке содержится. Не думаю, что она когда-нибудь выйдет.

– Вы уверены? – озадаченно произнёс мужчина, – я думал, она была убита за сопротивление во время задержания.

– Уж поверьте. Да и расчленёнка – не её почерк – убила первый раз, не планируя, на импульсе; растерялась, не знала, что ещё сделать.

– Согласен. А чем это ваш коллега занимается?

Дементий стоял неподалёку, держа оторванную голову за волосы в паре сантиметров от своего лица, будто собираясь поцеловать, его глаза были плотно закрыты, губы шевелились, что-то беззвучно нашёптывая.

– Пал Палыч, – попытался отвлечь изумлённого мужчину Илья, сам с трудом сохраняющий самообладание, – какие-то соображения есть по делу?

– Соображения – ваш товар, молодой человек, я же – всего лишь поставщик фактов. Без вскрытия, без экспертизы трудно о чём-то говорить, – он пожевал губами, – жертва – молодой парень. Лет двадцать – двадцать пять. Смерть наступила от четырёх до шести часов назад, – мужчина задумчиво прищурился, – максимум семь. Перед смертью он был сильно напуган: сердце молодое, сильное – перегоняло кровь с огромной скоростью, из-за чего имеем такой взрывной эффект. Руки и голова были отделены от тела одновременно и очень быстро: видите – все очаги выхода крови почти одинаковые? Если бы конечности и голова ампутировались по очереди или хотя бы с малейшим интервалом – картина была бы иная.

– Ну, может его убили не здесь, – пальнул наугад Илья, – а сюда привезли уже готовый труп, чтобы нам эту картину подсунуть?

– Нет, – секунду поразмыслив, твёрдо ответил пожилой эксперт, – я убеждён, что это не так. Да и зачем? С какой целью?

– Например, чтобы запутать следствие, – Илья понимал, что шьёт белыми нитками, но для формирования рабочей версии или нескольких версий иногда бывает полезен такой вот мозговой штурм. Особенно если дело выглядит запутанным и непонятным. Кажется, Пал Палыч это понял и попытался подыграть.

– Вы кино любите смотреть? – неожиданно спросил он.

– Кто ж не любит?

– Знаете, вот иногда в фильме проскакивает особенно интересный момент. Всего пару секунд, но как цепляет! А станешь выяснять, и узнаёшь, что этот коротенький момент на пару секунд снимали неделю. Понимаете, к чему я клоню?

– Хотите сказать, что составление этой скульптурной композиции заняло бы слишком много времени, и преступник неизбежно был бы кем-нибудь замечен?

– Если глаза меня не обманывают относительно мелких деталей вроде достоверности брызг или сопоставления стадий трупного окоченения и времени сворачивания крови, я бы смог провернуть нечто подобное часа за три-четыре. При наличии пары толковых помощников.

– Значит, по-вашему, у него могли быть сообщники?

– Не-е-ет, Илья Иванович. – он усмехнулся, – Конечно нет. Строить подобные гипотезы – в сфере вашей компетенции. Я просто хочу сказать, что убежден в том, что жертва была умерщвлена на этом самом месте. О чём-то большем нам сможет сообщить только экспертиза.

Илья поискал глазами Дементия. Слава Фемиде, чудик оставил в покое оторванную голову, и активно жестикулируя, обсуждал что-то с тучным сотрудником ДПС, которого младший лейтенант называл «старшой».

– Что по орудию убийства? – снова повернулся Илья к Пал Палычу. Тот раскуривал неуклюжего вида самодельную трубку.

– Внук смастерил, – смущённо улыбнулся мужчина, почмокал губами пока не получил удовлетворившую его порцию дыма.

Илья поймал себя на том, что пытается уловить хоть один маленький клочок сизого облачка, пока оно не растворилось в воздухе.

– И орудие убийства, и его способ – загадка, которую нам с вами предстоит решить. Посмотрите, – Пал Палыч достал из нагрудного кармана куртки шариковую ручку, поддел рваные окровавленные края рукава рубашки, открыв область плеча со свисающими лохмотьями кожи и мышц, – перед вами – не повреждённая суставная сумка. Никаких следов колющих или режущих инструментов я пока не обнаружил. Опять же – нужна экспертиза.

Желудок, в котором, кроме чёрного кофе и глотка молока с самого утра ничего не было, взбрыкнул, Илья почувствовал, как к горлу подобралась кислая тошнота, не удержался и громко рыгнул.

– Извините. С другой рукой и головой та же история?

– Более или менее.

– Так чем, по-вашему, можно было такое сделать?

– Обычно психи разделывают трупы пилами, ножами. Был в моей практике в ранние годы один любитель устраивать засады на стариков в их же дачных домиках. Он предпочитал использовать садовый инвентарь: лопаты, топоры – всё, что находил на даче у жертвы. Довольно практичное было чудовище. Здесь же, – он постучал трубкой по ребру ладони, вытряхивая пепел, – пока ничего не ясно. Маркеров, говорящих о разрезе или разрубе я не нахожу. Такое впечатление, что руки и голову просто оторвали от тела.

– Разве такое возможно, Пал Палыч? В сводках ничего о зелёных верзилах, бросающихся танками, не упоминали.

– На третьем курсе мы как-то развлекались с одним другом, – эксперт опустил глаза на трубку, которую крутил в руках, – считали всякое, дурачились. Дети. – он хмыкнул, – оказывается, при средней толщине руки десять-двенадцать сантиметров сила для того, чтобы вырвать её из сустава и полностью оторвать от тела нужна порядка шестидесяти – семидесяти килоньютонов.

– Шесть – семь тонн, – присвистнул Илья.

– Хороший бульдозер или авиационный двигатель справились бы, – Пал Палыч засунул трубку во внутренний карман куртки, – а вот этой самой машине, например, нужно было бы разогнаться до сотни, и держать скорость пару километров. Кроме того, нужны еще две такие же…нет, невозможно.

– Что насчет синхронизированных микровзрывов?

– Тогда загадка разрешится сама собой уже завтра – химический след ничем не утаишь.

Подошёл Дементий, бесцеремонно похлопал Илью по плечу.

– Тут ты ничего полезного не найдёшь, – указал на ответвление перекрёстка перед собой, – там – ферма со свидетелем, – согнул руку в локте, указав большим пальцем за спину, – там – вымирающая деревенька Рога со старым заброшенным кладбищем. Если не хочешь по кладбищу ночью шастать – предлагаю сперва осмотреть деревеньку. – Обернувшись к Пал Палычу, Дементий дрожащей рукой протянул ему лист бумаги, – я – федеральный агент с чрезвычайными полномочиями, удостоверение номер СА 14568211, – он судорожно вдохнул, – здесь подписка о неразглашении. Как можно скорее ознакомьтесь, подпишите и передайте моему напарнику. – Договорив, Дементий шатаясь направился к машине.

Виновато улыбнувшись ошарашенному судмедэксперту и пожав плечами, Илья забрал бумагу и поспешил за напарником. Дементий выглядел так, будто пробежал марафон: лицо с выступившими на лбу бисеринками пота утратило прежний здоровый румянец, запавшие чёрные, почти без белков, глаза горели безумным лихорадочным блеском, неровное сбивчивое дыхание с хрипом вырывалось изо рта. Добравшись до машины, Дементий оперся рукой о капот, и его стошнило.

– Эй, ты в порядке?

– Да, всё хорошо, – парень утёр рот белым платком из нагрудного кармана, щёлкнул дверной ручкой, – седлай свою клячу, брюхо – не все мельницы ещё повержены.

Взбешённый до предела, Илья вцепился в рулевое колесо так, что побелели костяшки пальцев. Опасаясь, что может сорваться и наговорить или сделать что-то такое, о чём потом пожалеет, он невидяще уставился перед собой, до зубовного скрежета сжав челюсти. Этот заносчивый молокосос играл на нервах как Паганини, ходя буквально по краю, но на этом инструменте ему не посчастливилось задеть перетянутую струну, и даже сам Илья не знал, что может случиться в следующую секунду.

– Слушай, прости за эту глупую отсылку к Дон-Кихоту. Нам действительно надо ехать – световой день всё короче, а у нас слишком много дел, чтобы тратить их на ссоры. Если это поможет – можешь просто сломать мне вторую руку.

– Я никуда не поеду без объяснений, – процедил сквозь зубы Илья. Он понимал, что ведёт себя как ребёнок, и что у этого странного парня должно быть достаточно полномочий, чтобы заставить его подчиняться или найти себе другого оруженосца, но не мог ничего с собой поделать. С самого утра его не покидало ощущение какой-то неправильности, абсурдности и несправедливости происходящих в его жизни событий, и вот это ощущение вкупе со сдерживаемым долгое время и не находящим выхода гневом внезапно почти довело его до самого апогея бешенства. Жена изменяет ему с бывшим лучшим другом, который, по совместительству, является его начальником; на работе с ним считаются разве что комнатные тараканы; невыносимые боли в области желудка, из-за которых он вынужден был бросить пить и курить, почти каждый день лишают его сна, а тут ещё этот щенок… Илье показалось, что его голова сейчас взорвётся. Откуда-то из груди – возможно, из самой души – рвался наружу дикий звериный рёв.

Внезапно он услышал едва различимый шёпот, похожий на одну из этих детских скороговорок, только слова были незнакомыми, неразборчивыми. Дементий закрыл глаза и полностью обернулся к Илье, черты его лица заострились, состарились; пот градом катился по бледной, сделавшейся скользкой как мыло коже. Указательный и средний пальцы изуродованной правой руки были прижаты к виску, будто изображая самоубийственный выстрел в голову, левая рука, с вытянутыми большим пальцем и мизинцем – направлена в сторону Ильи. В салоне отчётливо запахло мокрой собачьей шерстью. Гнев, едва не затмивший сознание красной пеленой, начал отступать, опадать, словно пена в бутылке с газировкой, если немного закрутить крышку. Заныли зубы, заболели побелевшие руки на руле – чтобы расслабить их и разжать пальцы пришлось приложить силу.

– Полегчало? – Дементий открыл свои огромные чёрные глаза. Его лицо вытянулось и оплыло, будто сделанное из воска, дряблый подбородок ходил ходуном, руки, прижатые к костлявым старческим коленям, била крупная дрожь. Перед Ильёй сидел дряхлый старик, иссушенный какой-то страшной, неизлечимой болезнью.

– Кто ты, мать твою, такой? – через силу разжав зубы, проскулил Илья.

– Я все расскажу, обещаю. Но сперва нам нужно осмотреть деревню и кладбище.

3.

Современным российским деревням, словно сказочным богатырям на распутье судьба уготовила выбор из трёх путей, трёх судеб. Первая дорога – поглощение ближайшим городом, превращение в застроенный дорогими особняками пригород, куда состоятельные горожане бегут от городской суеты в поисках тишины и покоя. Вторая дорога – перерождение, разрастание до статуса посёлка городского типа с возможным выходом «на город» в далёком перспективном будущем, что и случилось, кстати, с городом Людиново, получившим этот статус в конце первой половины двадцатого века. Наконец, дорога третья – медленное увядание, подобно дереву, пораженному болезнью, и смерть в будущем бесперспективном.

Деревня Рога Людиновского района нашла способ сделать все по-своему, и просто вымерла, стремительно и неотвратимо. Послужила ли причиной тому большая удалённость от города, маленький размер деревеньки – всего около двух десятков домов – или низкая плодородность местной почвы – загадка, которая сейчас не интересна уже никому, даже тем последним пяти с половиной жителям, что доживают свой век в этом замершем во времени, отринутом миром месте.

Илья осторожно вел «девятку» по заросшей травой грунтовой дороге, то и дело бросая тревожные взгляды на хрипящую мумию, съежившуюся на пассажирском сиденье. Желание закурить изводило своей маниакальной навязчивостью.

– Возьми, – осклабилась длинными белыми зубами мумия, протягивая ему пачку, – сегодня болеть не будет – я обещаю.

После нескольких секунд напряжённой внутренней борьбы Илья помотал головой и сосредоточенно уставился на дорогу. Он не для того целый месяц лез на стену, чтобы вот так по-глупому сорваться. Кстати, насчет месяца: откуда этот демон узнал? У него вон даже имя подходящее. Дементий. Дем. Илья украдкой бросил взгляд на пассажира, выпускающего в окно густую струю дыма – а теперь еще и внешность. Во что он вляпался? Везёт какого-то киношного уродца осматривать кладбище в заброшенной деревне. Похоже на синопсис низкобюджетного комедийного ужастика.

– Погано выгляжу, да? – будто прочитав его мысли, проскрипела мумия. Уж не лукавый ли это блеск он заметил в глубоко посаженных глазах, оторвавшись на миг от дороги?

– Будто умер лет двести назад, но рядом не было врача, чтобы сообщить тебе об этом.

Дементий закашлялся, подавившись хриплым лающим смехом, тщательно затушил сигарету, растерев огонёк между длинными пальцами прежде, чем выбросить в окно.

– Я сразу понял, как только впервые увидел тебя, что под этой массивной черепной коробкой скрывается интересный, остроумный собеседник. Скоро мы подружимся, ты пригласишь меня на ужин и познакомишь с женой.

– Вряд ли ты будешь ей интересен – для этого нужно быть, как минимум, моим бывшим другом. Не собираешься поделиться информацией? Мы покинули место преступления, не составив протокол, даже толком не осмотрев его, чтобы уехать чёрту на рога осматривать какое-то кладбище в заброшенной деревне. И что ты там учудил с этой оторванной головой? Гамлета пытался сыграть? Когда будешь отвечать, учти – мне наплевать, какие там у тебя звание и полномочия – я буквально в шаге от того, чтобы вышвырнуть тебя на хрен из своей машины прямо здесь, и заняться настоящим делом, а именно – поиском преступника.

– И ничего в итоге не найти. Останови машину на пару минут – я хочу тебе кое-что показать. – Дем потянулся за своим портфелем на заднем сиденье, достал из бокового кармана новую пачку сигарет, закурил, собираясь мыслями. – Откуда, ты думаешь, я узнал, что мы обнаружим на месте преступления, еще не побывав там? По-твоему, я демон какой-то? Колдуй-баба, колдуй-дед? – он изобразил колдовские пассы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.