# Гапландия

Максим Касмалинский

Сервиты – это слова Сервер. Ими и закрываем жанр антиутопии, все будет именно так. Сам сюжет избит изрядно: герой, несправедливо обвиненный, ищет правды. Когда находит, оказывается, что весь окружающий мир… а что в нем – далее по тексту.

Завтра я уже не стал художником.

………..

Как изъяснялись наши предки, находясь в здравом уме и твердой памяти, клянусь говорить только правду и ничего кроме правды.

………..

Нейросеть ЦК не пропускает предисловие, а значит…

## 1.

Еще примерно месяц назад, когда не было нужды в решениях, я спокойно стоял на этом балконе, курил розовый айкос, прихлебывал чай без кофеина и строил на день ватные планы. Было холодное апрельское утро с привычной плотной дымкой, в таком тумане воробьи в полете бьются лоб в лоб. Повседневный гул мегаполиса душевности весне не добавлял. Всё как вчера, как всегда, как обычно.

Вышла супруга в махровом халате, накинутом поверх спортивного костюма, украшенного лейблами сороковой Олимпиады. Она сказала с некоторым безразличием, что я не берегусь и могу простудиться. Я принял брутальную позу и стотысячный, наверное, раз послал ее на хрен. Разумеется, мысленно.

– Тепло, – сказал я вслух. – Но спасибо за заботу, дорогая.

Она достала из кармана пачку сигарет и, щурясь, показала ее мне.

– Не дразни, – я усмехнулся, пыхтя позорным суррогатом.

Ну да, бросил курить, перешел на заменители. Сорок два года, пора о здоровье заботится. Это официальная версия. А в реале – хочу премию. Недавно утверждена «Государственная программа профилактики вреда охраняемым ценностям в области атмосферного воздуха», которая предусматривает премирование тех, кто бросил курить более чем на полгода. Участникам Программы, в чьи ряды я недавно влился, в предплечье вшиваются контрольные чипы, так что система ВАР следит за исполнением. Да я почти бросил! Тяги бывают все реже и реже.

Супруга же – или, как говорили великие предки, «бабамоя», – прочипирована вся с головы до пяток. Она участник защиты скрижальных традиций в области спорта, фастфуда, фольклора, режима, искусства и чего-то еще, там много программ.

– Как сегодня? – спросила Норма.

– Работа, работа, много работы, – ответил я. – А вечером мы может, а-ха-ха-ха!?

Я прихватил жену за талию, она улыбнулась, показала мне граненый язык и сказала:

– Лишь бы не просто «ха».

Вот это было обидно. Я убрал руку и отвернулся.

– Обещают через месяц солнце показать.

– Раз обещают, значит, не покажут, – проворчал я. – Или не через месяц, а через два. Или не солнце.

– Смотри, Алек! Донос напишу.

– Нет, Норма милая, не напишешь.

– Я шучу.

– Так и я шучу. Через месяц дроны разгонят дым и «да будет солнце!».

Супруга, докурив, ушла с балкона, следом в квартиру вернулся и я. Тихий комфорт (мелкий в школе, старший на работе), из угла с экрана ликующий диктор зачитывал новости – сводку происшествий за последний час: избиения, издевательства, изнасилования, из дома не выходите. На улицах, и правда, сбойный беспредел. Патрульная служба работает выше всяких похвал, но не везде всегда успевает. Опять вон грохнули торгового агента, уже четвертого за сутки. Пультом я поставил на диктора дипфейк моей покойной бабушки, которая тут же радостно сообщила о взрыве на окраине города, призвала сохранять бдительность и перешла к пропаганде клауфилизма.

Объективно говоря, почтение и преданность собственному дому правильно называть клаустрафилизмом, но после того, как Цензурный комитет запретил страусов, сочетание букв «стро» было исключено из официальной лексики. Где страусы, и где «стро», спросите вы. Ответ: это технический брак в директиве, досадная опечатка, а когда выяснилось исправлять не стали. Так и осталось на веки веков – клауфилизм.

Научный клауфилизм определенным образом коррелирует с архаичной астрологией. Однако последняя выводит уникальность организма из даты, а клауфилизм, как и его идейный собрат патриотизм – из места рождения. Гнилые партизаны могут считать, что эти аспекты – графы анкеты, не более, но связь пищеварения с пропиской очевидна любому нормальному пользователю.

Телевизор сообщил, что клауфилы заморских провинций проводят флешмоб в поддержку апрельских указов, на что патриотически настроенные жители метрополии планируют митинг, либретто которого держится в тайне, но отсылка к деяниям предков будет непременно.

Тут я спохватился – работа! Наши предки по легенде были способны выкладывать до четырех постов в день, и мы должны на них равняться (так, по крайней мере, уверяет ЦК, стоящий на страже…охраняющий от… блюдущий противоублюдские догматы). Я выключил новости, сел за компьютер. Пора за работу! На ноуте открыта игра «Архангельск. Выжить в пост Апокалипсис». Сохранился и вышел. Потом, естественно, просмотрел лайки на свои комменты. Средне. Корифейка блогосферы Африканка Ита мне, как обычно, не ответила, что объяснимо: всем не напишешь при семнадцати ярдах подписчиков, среди которых и я в трех лицах. Все, работаю!

Прошелестел по кнопкам, написал: «Крувраги, дорогие подписчики! Сегодня я хотел бы поговорить о таких наших противниках, как англосаксы. Кто-то скажет, что англосаксы – народ, давно ушедший в небытие. Да, это так. Но разве наши враги не могут вредить нам из прошлого? Разве история сама по себе не поле сражений?! Любя свой дом, свое здание, будучи преданным, родине и ЦК, не должны ли мы пресекать попытки переписать давнишние события? Должны! Обязаны. Итак, англосаксы. Как видно из названия, это двуединая нация. Происхождение англов широко известно и сомнениям не подвергается, а по поводу саксов хотелось бы высказать ряд аксиом. Неопровержимо установлено, что этот этноним неразрывно связан с Центральной Азией. Саксы – с Окса, а Окс – древнее название реки Сырдарья, на берегах которой стояла столица основателя державы Саманидов – Саманхудата. На Руси Саманхудат был известен, как Святополк Большое Гнездо (император был чрезвычайно жопаст). И этот факт определенно указывает на русинское происхождение саксов».

Бредовая теория, вы скажете. Спорить не буду, шляпа лютая. Но я вынужден потакать вкусам аудитории. Такие запросы читателей, зрителей, слушателей. Я бы с радостью выкладывал в Сеть то, что мне интересно, в чем разбираюсь. Например, средневековая живопись: Пабло Пикассо, Винченцо Мильяро, другие. Кому это надо? Правильно, никому. А подписчики нужны, нужна капитализация, от этого растет общественное благо в моем лице.

Прервал телефон, вызывал контакт «Анна, завуч». Нештатность звонка развернула испуг. Я помедлил с ответом. Как просыпанная соль, тяжелые предчувствия. Что случилось?! Ох ты! Ну ты!.. Сердце екнуло взасос, и невидимая иголка рысью поскакала по спине.

– Да, слушаю.

– Александр, – голос строгий, но не траурный. – Вы не могли бы сейчас подъехать в школу?

– Что произошло? – я стараюсь говорить спокойно.

– Вы только не волнуйтесь. Ничего сбойного не произошло, но… приезжайте. Не переживайте, но…

– Он жив?

– Что вы?! Все хорошо, царапина. Заберете его домой, а с вами мы переговорим.

– Скоро буду.

Как не переживать?! Недавно говорили, что маньяк приехал, и охотится он именно на десятилетних мальчиков. Моему – десять. Он утром в школу отправился и тут звонок, как не волноваться? Такие дела, дела наши скорбные. Голова закружилась, обойный узор за монитором вздрогнул и поплыл.

Я сидел, положив пальцы на край стола; ими отбивал сумбурный ритм и паническую атаку; на столешнице в такт дрожала пачка жвачки. Что-то крикнула из кухни Норма – я не разобрал. Не до тебя, вдох-выдох, дай подумать. Переживаю всегда мощно, истерично, но недолго. Что же там с мелким приключилось? Все хорошо, все хорошо, царапина. Нет причин волноваться.

Проскользнув в спальню, я быстро облачился в статусный костюм, стильный, как у Сыщика из франшизы «Ночной розыск». Уже из прихожей крикнул жене, что ненадолго уезжаю.

– А что такое? – она прибежала из кухни, над верхней губой белеет полоска крема, значит, лопала пирожные.

– Надо кое-что купить.

– Кое-что, чего нельзя заказать? Или купить на первом этаже?

– Доставку ждать придется, а мне надо срочно.

Она с подозрением взглянула на мои начищенные туфли.

– Ты мне врешь.

– Полчаса, – сказал я и выскользнул за дверь.

Один из трех лифтов удачно оказался на нашем этаже. Внутри кабины я тупо смотрел на потный плакат «Устав организации жильцов многоквартирного дома «Гапландия» корпус 2» и миллионный раз спросил у космоса: кто назвал нашу башню Гапландией? Понятно, что в честь гапников, но можно же было красиво. «Восход», например, или «Процессор». «Пеперони» на худой конец. Понятно, что для наших предков гапники были движущей силой прогресса, но слово само не звучное. Что там в школе все-таки? Скоро выяснится. С работы я ушел, как бы не нажить неприятностей…

В вестибюле было безлюдно, только пожилой консьерж протирал гипсовый герб Равнинной Федерации. Теперь придется парой слов перекинуться.

– Кругом враги, господин консьерж, – поздоровался я.

– Старший консьерж, – поправил он, демонстрируя ромбик в петлице.

– Виноват, господин старший консьерж. Больше не повторится.

– При Равнинной Федерации прапорщиком был. Знаешь, как? Пятьсот человек в подчинении, артиллерия… н-да…

– Развалили эрэф предатели!

– Твари! Моя б воля, я б их, мать их, того! Какая страна была?! Голубые береты, казармы! А каптерки? У-у… Ты куда это? – внезапно спросил он.

Консьержа не обманешь. Да и незачем. Я доложил:

– В школу. Вызвали. По поводу ребенка.

– Это младший? Давид, кажется?

– Совершенно верно.

– От ворот нашего здания налево, через четыреста метров школа.

– Так точно.

– Ну иди, – отпустил консьерж. – Как здоровье супруги?

– Все штатно, спасибо.

– И хорошо. А то смотрю, схуднула.

– Диета, господин старший консьерж. Бабы, сами понимаете.

Невинная незаметная лесть. Старичок расплылся, мелко закивал: это да, в бабах я понимаю, уж кто-то…

На парковке возле теслы крутилась лохматая собака. Милая и ухоженная. Наверняка, соседская, из нашего корпуса, из второго. Весело посмотрела на меня, завиляла хвостом.

– Ты чья? Или чей? Мне ехать надо, отойди.

Умное животное! Кивнула, подмигнула мне: «все нормально будет», и побежала по своим делам.

Завел двигатель, стартанул, выехал из двора и … конечно! Пробка! Встал. Ничего не поделаешь. Включил вентилятор и радио. На государственной волне шло интервью с неким персонажем, голос которого я уже слышал.

Он говорил: «… гипотетическое существо, живущее в двухмерном пространстве, помните оси координат абсцисса, ордината, не может себе представить наш мир, мир объемный, который представляет собой замкнутое, трехмерное пространство. Редуцируя, можно сказать, что мы живем внутри резинового мячика, а то, гипотетическое, существо на его поверхности».

Вспомнил! Это профессор Бианти, инфлюэнсер и Корифей, у него что-то под триллион подписчиков. «О сложных вещах простыми словами», так его канал позиционируется в Сети.

«Извините, я вас сейчас перебью, – женский голос, действительно, перебил профессора. – Раз мы заговорили о мячах, скажите, земля круглая?».

«Полагаю, что да. Сфероид. Это мое мнение, есть и другие», – последовал ответ, за ответом последовала реклама.

Переключил. На «Ретро-радио» звучал средневековый хип-хоп. Дальше. Реклама, дальше. Модная песня, рвущая чаты: «Убей ублюдка, убей ублюдка, в себе ублюдка, убей». Ублюдки уже и в песни попали. Набрали популярность чуваки из вредоносного движения. Начиналось все невинно: несколько ребят публично отказались пользоваться маркированной зубной пастой. В это время неким контрабандным образом в общество проникли ненормированные бытовые средства, среди которых оказались тюбики «Блюдодент». Вроде бы такая же паста, но вражеская! А тюбик без электроники, это значит, что ни Цензурный комитет, ни Служба опеки не могут проверить, когда человек чистил зубы, сколько продукта использовал. Эти черти сориентировались – о, то, что надо. Даже рекламировали эту пасту в Сети, после чего и получили нелестное погоняло. Потом весь «Блюдодент» консьержи изъяли, но те ребята, вкусив кайф нонконформизма, продолжили бунтовать против устоев, традиций, обычаев. Например, только выходит новый ролик Культурного контроля, тут же анонимный ублюдок напишет в комментах: «а мне не понравилось». Сволочь! Мне, может, тоже не понравилось, молчу же. У всех сознательных граждан во вторую субботу четного месяца официальный перформанс по административным вопросам, а ублюдки не являются. Им некогда, они пиво пьют в парке. И, сука, у каждого справка от терапевта. Потом выкладывают в Сеть: «До утра гулял по парку, ни одного маньяка не встретил, только консьержи шныряют туда-сюда». Если честно, я немного уважаю ублюдков. Потому что завидую. Чему? Смелости, что ли. Веселой злости какой-то. Ублюдки сравнимы с атеистами времен короля Людовика, ведь сказать, что Бога нет, когда весь народ начинает день с утренней молитвы – круто. Это как сегодня заявить, что зубы чистить отказался – сочтут дебилом. А вот атеистом быть сегодня – ни о чем, и примитивно, как кверти-пароль.

На второй государственной волне вещал еще один ученый. Видимо, филолог, потому что говорил он о языке: «известны случаи, когда название компании-производителя становится общим определением в разговорной лексике. Например, подгузники фирмы «Памперс» были столь широко распространены, что абсолютно все такого рода изделия стали называть памперсами. Гораздо дальше ушла м-м-м, история копировальной машины фирмы ксерокс. В данном случае мы видим не только возникновение нарицательного существительного, но и такого глагола, как «ксерить». То же самое с электромобилями, в обиходе употребляется «Тесла», что относится ко всем автомобилям».

«А можно я вас перебью? – вклинился ведущий программы (я уж думал, ди-джей покурить вышел, долго не перебивали), – упомянутые вами процессы в языке, это диверсия? Или происки внутренних сил? Пятой колоны, как их принято называть».

«Да нет, – удивился гость радиостудии. – Естественный ход вещей. Язык – явление пластичное, он меняется. Слова появляются, исчезают, меняют значение. То, что вчера называлось сленгом или жаргоном становится часто…».

Приехал к школе. Я решил потом найти эту передачу, послушать – все, что касается филологии, я стараюсь не пропускать. Работа с текстами вынуждает отслеживать актуальные тенденции, а то напишешь слово «хейтить» вместо «рэнкорить», сразу засмеют как ретрограда, назовут старухой и консервой. Короче, захейтят.


***

Прибыл я позже, чем рассчитывал, все из-за пробок. На площадке у трехэтажного здания начиналась школьная линейка. Четыре строя учеников стояли в кислом тумане. Старшеклассники хихикали, переминались, подталкивали друг друга, незаметно обжимались, а те, кто помладше стояли смирно и с благоговением внимали дородной директрисе (я с ней шапочно знаком), которая говорила необходимые в таких случаях фразы, добавляя в голос патетические нотки там, где это требовалось, и сбавляя тон на словах о знаниях и учебе. Рядом с ней стоял высокий человек в треуголке, чье лицо мне было определенно знакомым, и видел я его не на аватарке, а лично, глаза в глаза.

Я обошел линейку, продвинулся поближе к стойке микрофона. Директриса все говорила, стереотипно жестикулируя, а неподвижный мужчина смотрел прямо перед собой, сложив руки за спину. Кто он? Впалые щеки, слегка навыкат глаза, твердый острый подбородок, которым по дереву вырезать.

– Хочу предоставить слово, – произнесла директриса. – Для напутствия. Гордости нашей школы. Нашему, не побоюсь сказать, лучшему выпускнику, ветерану войны, герою! Павлу Кольцову!

Ну конечно! Вжик! Это Паша Вжик. Я же его знаю, как пять своих облупленных! Мой одноклассник, десять лет вместе проучились. Я его без прыщей и не узнал сразу. Хотя, как тут узнаешь, двадцать пять лет прошло? Паша, Паша, ботаник и задрот. Но в математике – титан. Не сказать, чтобы мы дружили, я водился с раздолбайской компанией, а он был одиночкой, погруженным в предмет. Но общались спорадически. Помню, на выпускном он напился с фужера шампанского и трех рюмок текилы, после чего уснул в кустах за туалетом.

– Дорогие школьники, – с торжественной грустью сказал Вжик. – Сегодня идет очередной день вашей учебы, вашей борьбы…

А почему он лучший выпускник? То есть, лучший, но мы в другой школе учились, в трех кварталах отсюда.

– … стать настоящими клауфилами, которым мы передадим великое знамя!

Кто бы мог подумать? Паша Вжик всего на всего, и вдруг ветеран, герой, взвешенная жизнь и метеорные следы признания. Проникновенные речи школьникам говорит, а те слушают, проникаются. Ученики готовы идти за Вжиком в бой и умереть, если потребуется. Не все, само собой, некоторые, вижу, в телефонах залипают. И это в такой момент!

– … следовать заветам предков, – Паша говорил, почти касаясь губой микрофона. – Патриотический пирсинг, невероятное количество видеороликов, это не исчерпывающий перечень деяний дедов и прадедов. Совсем не исчерпывающий! Когда было нужно, они четко завили о готовности умереть за…

А я ждал такого поворота! Безусловно, надо говорить за умереть. Вернее, умереть за. Неважно. Главное, что от Вжика, похожего на призрак из блокбастера, такой призыв убедительнее, нежели от стандартного орденоносца – контуженного косноязычного придурка, которых круглосуточно показывает телеканал «Сражение».

– Верность человейнику, готовность приносить пользу дому и желание стать достойными жильцами, этого ждет от вас старшее поколение. У меня все, – Паша закончил и снял треугольную шляпу.

Торжественное поднятие морской свинки. Под трубные звуки гимна маскот школы взлетел на флагшток. Испуганный зверек забился в угол клетки, которая раскачивалась на кончике шеста, присутствующие салютовали, директриса держала руку у сердца. Раньше у меня слеза наворачивались во время таких мероприятий, теперь старый стал, циничный. Весь ритуал продолжался регламентированные две минуты, как и четверть века назад, только для нас поднимали на шест кусок разноцветной ткани. Но, в принципе, по процедуре – да, как в наше время, в нашей школе. Наглядное сохранение традиционного обряда.

Паша Вжик пробирался сквозь ряды школьников, на ходу надевая треуголку, и одновременно расстегивая куртку, под которой оказался не китель с орденскими планками, чего следовало бы ожидать, а вполне себе партикулярный джемпер с эмблемой спортивного клуба «Спартак». Я окликнул его.

Вжик несколько мгновений внимательно смотрел на меня, потом раскрылся доброй улыбкой.

– Александр!? О, о!

– Паша, – я пожал его холодную худую руку, словно окунька схватил. – Вжик! Ой, извини.

– Брось! Мне приятно. Но как? Бесконечно малая вероятность, и ты.

Мы отошли подальше от людей. Встали возле пожарного выхода с торца школьного здания: «Как ты?!», – «Ты как?!», – «Где?», – «С кем?», – «Кого из наших?», – «Да, время, время…».

– Значит, воевал? – спросил я, стараясь, чтобы в дружеском базаре отчетливо тлело почтение.

– Значит воевал, – ответил Вжик. – Типа того.

– На западе?

– Да не.

– Ух ты! – тут я еще больше восхитился Вжиком. – С коллективным востоком боролся! Респект.

– Да не, – Паша поморщился от незаслуженного уважения, как от пропавшего кефира.

– Мгм… на юге, говорят, тоже было не сладко. Или?! Ты что, Паш, север карательствовал?

– Знаешь, у меня сейчас дела, – нерешительно сказал Вжик. – Давай вечером пересечемся.

– Давай. У меня тоже сейчас дела, надо к завучу зайти. По спонсорству, – машинально наврал я. Не рассказывать же, что сын в косяках. – Где стрелканемся?

– Кабачок в центре «Вобла и лось» знаешь?

– Не знаю. Найду.

– Я там буду после пяти. Спишемся за час. Тебе куда?

– А пиши мне на «Махаяну». Я там блогером работаю. Не Корифей пока, но на жизнь хватает, – в проброс прихвастнул я. Пусть зайдет на сайт, увидит мои труды.

Странно, но пожимая руку Вжику, я не заметил ни холода, ни худобы, будто бы призрак из блокбастера вернулся в мир живых.


Объясняясь на каждом из трех постов охраны, я добрался до кабинета завуча, постучал и, не дожидаясь ответа, отрыл дверь. Первым, что бросалось в глаза, был портрет морской свинки над начальственным столом. Огромная репродукция занимала полстены. Завуч Анна бровастая, круглолицая, с куцым хвостом рыжих волос и сама напоминала грызуна, она поздоровалась и пригласила присесть. В углу кабинета тихо сидела молодая женщина в кофте с высоким воротом, а у краешка стола, на краешке стула притаился виновник встречи. Мой боец выглядел испуганно, царапина на левой щеке, руки стучат по столешнице, пальцы топорщатся и вибрируют.

– Крувраги, пап, – пискнул Давид, кивнул непослушным вихром на макушке, который мне всегда так хочется пригладить.

– Что произошло? – я обратился к Анне.

– Драка, – вздохнула завуч. – Очень стыдная драка. Два мальчика избили девочку. Дава один из них. Шок для всех нас.

– Кто кого еще избил, – прошептал Давид, трогая себя за ранку.

Я строго посмотрел на сына. Боец опустил голову. Белобрысый в деда, моего покойного отца, широкоплечий, надеюсь, что в меня, любимый младший сын. Хулиган, так это в брата жены, который отбывает пятилетку за неуважение к библиотеке.

– Вдвоем на одного, – сказала Анна.

– На девочку! – возмутился я.

Тут подала голос вязаная кофта:

– Давайте без гендеров!

– Как все было? – спросил я у Анны.

– На перемене. Надзиратель не сразу заметил. В углу возле окна напали на семиклассницу Дава и Глеб Полуэктов. Хорошо, без серьезных травм обошлось. Двоих родители недавно забрали, остался Дава. Я думаю, всем действующим лицам лучше будет на два-три дня остаться дома. Можете обеспечить, Александр?

– Окей, посидит дома. Присмотрим, – сказал я. – Драка. Но почему?

– Пусть он вам сам расскажет, – дернулась Анна, скользкая ситуация ей была не по нраву, это видно.

– А я что? Я ничего, – пробубнил Давид. – Чего эта шалава стоит такая?

– Давид! Дава! – в один голос воскликнули мы с Анной, завуч еще добавила. – Непрестижно так говорить.

– Так она из нашего человейса, – сказал мелкий. – Из Гапландии третьего корпуса. Там одни проституты живут и ублюдки. Все так говорят.

– Ладно! – прервал я. Понятно, что «все говорят» это Норма так говорит. – Виноват, значит виноват. Сообразно, накажем, значит. Что ж…Анна, давайте скрепу.

Завуч достала из-за кресла и протянула мне воспитательную скрепу корейского производства – такую теннисную ракетку с удлиненной ручкой. Мелкий шмыгнул носом, встал и нагнулся, облокотившись на полированный стол.

– Десяти достаточно будет? – спросил я.

Анна-то согласилась, но девушка в углу почти выкрикнула:

– За драку?! Десять ударов?

– Давайте двадцать, – обреченно решила завуч.

Я взвесил скрепу на руке, размахнулся и врезал по ниже спины своего десятилетнего сынули. Мелкий – молодец. Первый удар вынес стойко, только гикнул. Заплакал боец на пятой скрепе. Анна смотрела на порку со странным выражением лица, глаза ее помигивали серым маячком. Со свистом два! Три! Четыре…

– Двадцать, – я отбросил скрепу на столешницу.

Давид всхлипывал, Анна беззвучно шевелила губами, а угловая девушка подошла к столу и сказала:

– Мальчику нужна психологическая помощь.

– Обязательно, – согласилась завуч. – Идите, Джоанна Владиславовна. Мы пока воспитательный акт составим.

Психологиня взяла мелкого за руку и увела из кабинета. Я заметил, что на ее вязаной кофте вокруг талии вшиты петли для пояса, а самого пояса нет. Как называются эти петли? Есть же название, и я его знал. Забыл. Старею.

Анна придвинулась к ноутбуку, начала стучать по клаве, приговаривая «воспитательный акт…, десять сорок пять…, в присутствии…, мера ювенального реагирования».

– Как ваш старший поживает? – подняла на меня глаза завуч.

– Ничего. Отучился, работает в доставке.

– Ему восемнадцать, да?

– Скоро исполнится.

– Передавайте привет. Мы его помним, пусть заходит в гости.

Помнят они! Ничего я не буду передавать. Чтобы Борис шлындал в бывшую школу? Нет-нет. Озабоченная тетка и его хочет выпороть. Или чтобы он ее?

Тренчик. Петля для пояса называется. Мозг стареет, Сеть – нет. Другое название – шлёвка.


Не знаю, насколько мелкому оказали психологическую помощь, но возле теслы он закатил истерику, наотрез отказавшись залезать в детское кресло. Недавно собрание жильцов повысило детский возраст до 12 лет, значит, десятилетний ребенок на переднем сидении должен находиться исключительно в удерживающем устройстве. Он не хотел – взрослый уже, какое креслице? Какое заднее сидение? Я предложил сидеть сзади вместе, и это как-то смирило бойца, он забрался в тачку. Тут же забасила современная музыка, радио Давид включил на полную громкость. Я нажал кнопку автопилота, захлопнул переднюю дверь, сел сзади рядом с сыном. Выключив радио, сказал агрегату: «локейшен», и тесла двинулась по проспекту.

Вдоль улицы грудились неправильной формы здания – анонимные офисы, поименованные многоэтажные дома. Через смог можно видеть мятные окна, васильковые вывески, людские фигуры на выступах балконов. В давние времена, вспомнилось мне, слово «человейник» имело негативную коннотацию. Странно, да? А, между прочим, слово «мечта» раньше означало не слабоумие, а… а Сеть его знает, что оно означало. Несущественно. Главное, человейник. Каждый клауфил почитает человейник, ненавидит врагов, соблюдает правила. Соблюдает, в том числе и в том случае, когда общественная норма ему не нравится, не соответствует личным мыслям, регламент которых является единым догматом, одинаково защищающим всех сожителей, как бы они друг друга не презирали. Ювенальное реагирование, а проще говоря, порка детей, никак не соответствует моим собственным принципам. Но общественное имеет приоритет, поэтому я должен наказывать мелкого. Дома – на усмотрение, в коллективной структуре – обязан. Но как-то не по себе. Стыдно перед самим собой. И перед собой – тем, давнишним, десятилетним тоже стыдно. Неуютно. Я с отчаянным упорством стремился убедить себя, что порка скрепой не катастрофа, а обычный воспитательный акт, который не вызовет у ребенка никакого потрясения, что все удобно и комфортно, но через занавес выполненного долга настойчиво проступали угловатые очертания тревожной неправильности, подлости произошедшего. Себя можно убедить в чем угодно на поверхностном рациональном, но, если глубокое внутреннее протестует, то это туманный самообман, на котором не устоять.

Говорят, современность закрыла совесть. Не так, чтоб ортодоксально я в этом теперь уверен. Обозленный чистый лист потерялся в снежном поле. Образно говоря.

Давид ворочается на сидении, то на левый бок клонится, то на правый. Я глажу его по вихрам, он отстраняется.

– Что, Дава, болит задница.

– Нет, – хрюкает носом. – Вспотела.

Я хохочу. Боец скрывает улыбку. Разрядка. Все просто на самом деле.

– Зачем в коридоре? – отсмеявшись, рассуждаю я. – Отвели шалаву за школу, запинали до кровавых соплей. Мы делали так. Важно, чтоб никто не видел.

– Разберемся, – совсем по-взрослому отвечает Давид.

– Майор Кулес в твоем возрасте уже убил свою первую зебру.

– А Сурилян командовал полком. Знаю.

«Жилищный корпус «Гапландия», – пропел навигатор. – На парковке имеется два свободных места».

– Ближе к входу, – скомандовал я.

Парковка – корень всех раздоров в нашем дворе. Полагается у каждого жилого корпуса иметь площадку для стоянки. Хороших мест на всех не хватает. А самые сволочи – жители третьего корпуса, который расположен прямо напротив нашего. Просторная и безветренная парковка у них. Сволочи? Факт. И все равно – видимо, от агрессивной злобы – жильцы третьего корпуса ставят теслы на нашу стоянку. Противостояние с соседями имеет и идейный, цивилизационный аспект. Его неоднократно озвучивал домком. Но не в этом дело, ключевое то, что жители корпуса 2А переметнулись на сторону корпуса 3. Это щучья измена и предательский удар. Выстрел в спину, если говорить метафорически. Наш корпус 2 соединен с корпусом 2А несколькими надземными переходами. Разрабатывался проект горизонтального лифта, ходящего по галерее на уровне пятидесятого этажа. Но некоторое время назад переходы оказались закрыты. Причем закрыты со стороны корпуса 2А. И как это называется? Казус белли, как говорили великие предки. Нас поддерживает корпус 2Б, с ним мы тоже соединены переходами. Теперь в их сторону будет запущен горизонтальный лифт. С «бэшками» у нас полная солидарность, несмотря на то, что подстрекатели из третьего пишут жильцам в личку язвительные послания на тему: «Зачем вам этот лифт? Вы в гости друг к другу не ходите». Как зачем? Чтобы был. «Бэшки» не поддаются на провокации. С такими союзниками мы непременно победим. Иначе быть не может.

Когда мы с мелким зашли в парадную, господин старший консьерж говорил малознакомому соседу:

–… в подвале. Отрежем и посмотрим, как запоют.

– Давно пора, – сказал сосед, пошел к выходу. – Кругом враги, сожители, – поздоровался он с нами.

– Дело правое, – ответил я, а Давид спрятался за мою спину.

Консьерж остановил нас на пути к лифту и сообщил:

– Старшая по подъезду заявил. Если два-а не одумаются и не извинятся, мы перекроем им отопление. Это много труда не составит перекрыть вентиль в подвале. Отрежем и посмотрим, как запоют.

– Решительно, – сказал я. – Недаром мы за него голосовали.

В лифте боец спросил:

– Почему старшая по подъезду? Он же дяденька.

– Должность так называется. Смотри, модератор – это он, мужского рода. А ведь может и девушка работать модератором. Должность.

– А твоя должность как называется?

– Блогер пятой категории.

– Почему пятой?

– Потому что между шестой и четвертой.

Ненавижу этот вопрос! Ресурс так решил. Я их что ли присваиваю, категории эти? Кулинарные курсы надо пройти, на готовку хорошо подписываются.

– Вырасту, стану первой категории, – сказал Давид.

А я смотрел на Устав корпуса и насчитал пятнадцать раз по тексту трескучее словечко «запрещается». Когда мы заселялись в Гапландию, запретов было одиннадцать.

Сдал мелкого Норме, сел поработать. Ничего не выходило, все мысли – вектор на вечер, предвкушение встречи с Пашкой. Здесь не только умильная ностальгия, здесь и утилитарный мотив: послушать целого ветерана. Диктофон включу на телефоне, потом перепечатаю. Системно будет упомянуть в тексте: «это сказали мои кореша, проливавшие кровь свою и чужую», а потом ввернуть реальный рассказ о штурмах, маневрах, расстрелах. Зафорсить сюжет, денежку заработать. Неплохо, верно?

Своего сегодня ничего не выложил, дал пару комментов в четыре строки, распределил дизлайки и лайки. Лайки, конечно, Корифеям – Хилону, Аркаду и Дудочке крысолова. А Бибисевсу – отдельное восхищение. Сыграл четыре кона в преферанс. К семнадцати часам поехал на рандеву.


***


Кафе «Вобла и лось» находилось в подвале дома «Елисей» Центрального района. Изыск и роскошь здесь не грелись – сдержанная обстановка. Минорный вайб, и столики заставлены стаканами.

Паша Вжик сидел за барной стойкой. Я, сев рядом, заметил, что он успел прилично выпить. Вжик по-свойски хлопнул меня по спине. «Одноклассник мой», – пояснил он стройному бармену, хотя тому, надо думать, до корзины наши связи. Я заказал астраханского виски, сразу двойной, чтобы Вжика догнать. Чокнулись, бахнули. Чокнулись, врезали.

Звучала песня Африканки Иты, пахло жареным мясом. В целом, комфортно в центральном кафе. Прикольное место, возьму на заметку. Вжик кинул пару штатных вопрошаек: о моих подписчиках и подписках, о жене и детях, о фитнесе и хобби, но было такое впечатление, что я сегодняшний ему интересен только как реинкарнация того юного одноклассника, которого он знал давным-давно. «А помнишь, на алгебре? – спрашивал он. – На суверенной географии? А воду во флягах возили в столовку? Компот был кислятина, но пили…».

– Дурь наша вечная, – вздохнул тяжко я. – Цифровизация, цивилизация, а в школе нет водопровода, и отопление глючит. Сейчас такая же фигня, у меня сын в третьем классе.

– Школа – прекрасное время, – улыбнулся Паша. – Нинку Пиряеву помнишь?

Конечно, я помнил. В каждом классе должна быть своя королева, в которую рифмовано влюбляются мальчишки, причем все и разом, когда вдруг после школьных каникул вернулась в учебу девочка, месяц назад бывшая просто пацанкой, своим в доску парнем, но теперь обретшая женственность – несравненную, притягательную – и ты с задней парты смотришь с томлением на солнечный зайчик нежности кожи на тоненькой шее чуть ниже серёжки. Нина… Ее убили дембеля. Долго насиловали у железнодорожной насыпи, потом бутылкой и смерть. Солдат осудили к солдатчине. Дядь Женя Пиряев повесился, а мать – вроде бы сердце. Остались три фотографии в тамбуре крематория. Солнечный зайчик нежности кожи на тоненькой шее под розовым ушком. Такие дела. Да уж.

– Галипеда умерла, – словно в унисон моим мыслям проговорил Паша.

– Я знаю.

Галина Петровна, наша классная руководительница, преподаватель сленга и литературы, она удивительным образом умела увлечь школьников произведениями Тургенева, Чехова, Строгова, Джаббы 505, и ненавязчиво вплести в учебный материал тугие воспитательные струны, но не для того, чтобы именно сделать нас клауфилами, а для того, чтобы в детях и подростках осадочной породой формировалась глина, из которой со временем вылепятся нужные обществу свойства и качества.

– Саню Джексона по телеку видел, – сказал Паша. – Стоял в толпе на митинге в честь Цензурного комитета. Включаю: о, Джексон. Орет со всеми: цэ ка, цэ ка! Совсем такой же, очень мало изменился. Седина только.

– Не молодеем, – сказал я и заказал еще двойную порцию.

Вжик подлил себе из бутылки. Пойло в бутылке кончалось. Бармен, которого бы премии лишить за нерасторопность, придвинул мне терминал, я приложил запястье, расплатился.

– А в детстве, помнишь, еще ходили бумажные деньги? – сказал Пашка, когда бармен отошел. – У букинистов, еще там в разных…. В приемке стеклотары. За такую стекляшку, – он щелкнул пальцем по бутылке. – Давали налом евродоллар.

– Я тебе и сейчас могу дать евродоллар.

– Но детство не можешь.

– Грустно, – сказал я будто грустно. – Ностальгия, Паш? Есть такое? Это кризис среднего возраста, мне на психотерапии исправили. Сходи.

– Хожу. Куда деваться? – Вжик хряпнул лютым глотком, кинул на задние зубы арахис. – Но ты скажи, Алек, как так получается, Джексон в школе был бунтарь. Вспомни скандал, как он во время гимна не встал. Говорит, я музон не узнал, слуха нет совсем. А теперь на площади кричит «цэ ка!». Что с людьми происходит?

Я хотел сказать о дураке-радикале, который к сорока годам не стал консерватором, но вместо этого спросил:

– А Ермес Олимбаев, где он сейчас не в курсе?

– Ермес? Он не изменился: жучара, жулик и хитрец. Работает в «Госпроме». О! Браслет мне подарил, – Паша приподнял рукам и продемонстрировал лейбл «Государственный Промоушен». Сам браслет не впечатлял, безвкусица. – Ушлый тип – да, но отзывчивый. На работу меня взял.

– Так ты же ветеран! – я изловчился и включил в кармане диктофон.

– А это и есть, – Вжик забросил в рот орешек. – Работа.

– На все школы ветеранов не хватает?

– Ветеранов, как грязи. Это школ не хватает.

Я подумал, что путь от научного работника к герою войны заинтересует подписчиков, поэтому спросил:

– Ты в институте работал же? На физмате, да?

– Работал, – Паша налил себе и выпил. – Преподавал. Когда уволили, перебивался кое-как, та самая, что называется, черная полоса. Подали с женой прошение в Управление семьи, нас развели вместе с имуществом. Она, наверное, думала, прицепом к доктору наук пройти в истеблишмент. Обломалась. Потом встретились, я невзначай браслет засветил. О! «Государственный промоушен», Пал Петрович, да я всегда в тебя верила, да может быть мы снова.… Нет, говорю, развелись, так развелись. А полгода ходить по инстанциям, чтоб семью разрешили – ну его!

– А в Госпроме ты кем?

– Что Госпром? Я в институт ходил восстанавливаться. Моя формула, за которую выперли, теперь на сайте ЦК висит. Не в полном виде, но я-то знаю. Нет, не восстановили.

– Важная формула?

– Пф –фы! Спрашиваешь! Формула лояльности.

– Я что-то такое вроде бы слышал.

Выпили. Бармен тут же освежил. Поторопился разливайка, я эту не допил, а он подливает, и как посчитать теперь стоимость?

Вжик слепил брови, придвинулся, сказал:

– Смотри, Алек. Официально большинство всех граждан-подписчиков регистрируется и работает с одним аккаунтом. О! Тут ведь как родилось это? формула-то…У меня семинар по теории игр, а студенты пришли с лекции по социальной психологии. И один умник спрашивает, а как высшая математика может использоваться в психологии масс. Я думаю, подловить хотел? И экспромтом накидал. Маркером на флипчарте такое черчу. Есть в обществе большинство, но некоторые пользователи – их процентов сорок – регистрируют два адреса в Сети. А еще небольшая часть, назовем их Икс – три имени и более. То есть, я рисую в порядке возрастания три разновеликих сегмента общества – Икс, Игрек, Зет. При этом мы видим, что уровень лояльности коррелирует со значениями переменных. То есть, большая часть сто сорок шесть процентов общества принимают информацию не критично. А четырнадцать процентов – всегда критично, независимо от тематики. Но сегмент Игрек в случае постановки вопроса под другим ракурсом колеблется, этим зрителям необходимо сделать выбор. И тогда включается теория, парадокс Эллсберга, в частности. Колеблющиеся выбирают массовость, то есть склоняются к значению Зет. А Игрек, умноженный на коэффициент ноль четырнадцать, склонится к значению Икс. Казалось бы, Икс растет, но есть одно но! Давай, знаешь, что, – Паша огляделся по сторонам. – За столик пересядем, а то эти табуретки слишком высоки для отрицательно трезвых клиентов.

Прихватив бутылку коньяка и пару блюдец, мы ушли от бара к столику в углу. Вжик по пути умудрился рассыпать орешки, вернулся за новой пачкой, а я поставил посуду и определил, что столик шаткий. Цивилизация, думаю, цифровизация, а мебель поставить нормально не можем. Надо бы поменять дислокацию, но Паша, вернувшись, вытянул из подставки стопку салфеток и положил часть из них под ножку стола, зафиксировал. Сообразительный кент, одно слово – математик. Кто б другой додумался? Я – нет.

– И что там с формулой? – спросил я, а Пашка достал из внутреннего кармана карандаш и на последней салфетке стал чертить замысловатые загогулины, объясняя мне свое открытие.

– При определенных вводных значение Икс распадается в такой же пропорции. Четырнадцать процентов будет против мнения остальных. Значит, эти четырнадцать переходят по теории к большинству, в Игрек и Зет. Игрек делится – возрастает Зет. Значит, протестующие Икс уменьшаются, их число дробится в установленной пропорции. Число Игрек переменная, зависящая от заданных значений, в результате которого Зет остается константой, а Икс стремится к минус бесконечности. О, решение. До-ка-зан-ное! Сто сорок шесть процентов общества лояльных пользователей против меньшинства, число которого при введении переменных составит ноль целых четырнадцать сотых процентов граждан подписчиков, то есть ничтожно малая величина, которой можно пренебречь.

Паша еще раз обвел на бумаге нули, после чего разорвал салфетку и вместе с карандашом убрал во внутренний карман. Нафлудил математик, подумал я, ты про войну уже давай, а то память в телефоне тоже в минус уходит.

– Так, и потом ты…, – кистью руки я сделал несколько гребущих движений.

– А потом я имел содержательный разговор с о-ч-чень серьезным парнишкой из службы опеки. Об этой самой формуле. Тот чувак упомянул, что не их подследственность, что материалы пойдут цензурникам. Кто из студентов настучал, так и осталось загадкой. С работы вежливо… о, вру! С работы хамски выгнали. Я неделю ждал – «тук, тук, откройте, Цензурный комитет», но не пришли они. Зато начались тоскливые времена.

– И ты пошел в армию, – подхватил я.

– Я встретил Ермеса, он меня отформатировал. В том числе и про армию. Читаю – о! Увлекательная у меня биография, оказывается. Военно-политическая, что занимательно. А медаль за храбрость мне вручили оказывается, – голос Павла наполнился какой-то вдохновенной мрачностью – В тот самый день, когда накрылось пособие по безработице. Ты, может, помнишь, несколько лет тому, при полном одобрении масс отменили все социальные выплаты. Ублюдки еще протестовали. Те самые, которые четырнадцать миллионных процентов. А сто сорок шесть лояльно поддержали! Верноподданнически.

Я помнил. Я и сам поддержал. Власть знает, что делает. Там все определенно объяснили: на пособия живут конченные, вражеские, неподключенные. Они не желают работать, отмена выплат вовлечет их в общественную парадигму. Стоп!

– Паша, – прошептал я. – Так ты не воевал? Это постановка?

– Это, Алек, государственный промоушен.

Меня проняло пряно-горькое разочарование. И обида, как от тысячи дизлайков.

Бармен пронес мимо нас прямоугольный поднос, прямоугольную спину и выбритый добела затылок. Мне показалось, что он подслушивает нашу беседу, среди охотников за крамолой работники сферы услуг находятся вне конкуренции. Официанты, бариста, доставщики приносят большое число трофеев бравым сотрудникам ЦК. Но в чем нас с Пашкой можно обвинить? Сидим. Вспоминаем за жизнь. Сколько времени товарищ Вжик играет ветерана?

– Четыре года без нескольких дней, – ответил он, рассматривая зубочистку.

Тогда что? Ничего. Если человека множество зрителей воспринимают как офицера, то значит, он и есть офицер. Это тот случай, когда возможность факта становится фактом. На таком обрядовом каркасе построено наше близкое к идеальному общество. Есть запрос уважать ветеранов? Есть. Реальность ветеранов к этому не имеет никакого отношения.

– А реальность войны? – цедя слова сквозь зубы, произнес одноклассник. – Имеет значение реальность события? Тогда достаточно вероятности, воспринимаемой как свершившийся факт.

– Зачем подписчикам факты? Им нужны впечатления. Ты смотришь видео корифеев…

– Я не смотрю.

– Все говорят, что не смотрят и смотрят все. Я о чем? Впечатления!

– Какие впечатления от факта войны?

– Героические.

– Зачем?

– Скучно.

– Так и сам бы воевал, – с некоторым пренебрежением сказал Вжик.

– Если все воевать пойдут, то кто будет…– тут я замялся. Видимо, скоромность не позволяла озвучить причины собственной незаменимости в этой жизни. И алкоголь изрядно притупил реакцию.

– Кто будет ролики выкладывать, статьи писать в Сети? Ты это хотел сказать? – Пашка изломал зубочистку в мотлы, ошметки спрятал в карман.

Кто будет детей воспитывать? Кто будет выполнять свой долг? Служить на благо человейника «Гапландия». Это не изображать невесть кого!

– А ты уверен, что есть кто-то настоящий? – бросил Вжик. – Ты видел живьем хоть одного Корифея? Главный цензурник в телевизоре, может тоже артист.

У председателя Цензурного комитета крайне мало времени. Иногда его изображает артист. Приемлемо.

– Ты своего домкома видел? – продолжал Пашка. – Спорю, что нет.

– Гапландия – огромный комплекс.

– Во-от! Комплекс. Зарылись в свои человейсы. Такое концентрированное чувство к дому, что уже не важно окружение. А какая Система вокруг, тебе не интересно! Что там, страна, люди, планета – не важно. Кто главный в Системе – не интересно. Зачем? Нас не касается. Так и живем. Корифеи Сети задают образец, а мы подражаем. Чему подражаем?

– Система работает, – возразил я. – Подробности ни к чему. Система бесперебойно обеспечивает внешнее снабжение Гапландии… я как клауфил озабочен прежде всего своим помещением.

– Клауфил! – передразнил Вжик. – Оу! Клаустрафил. Все такие преданные небоскребу! Но каждый хочет особняк. Свой, личный.

– Клауфил всегда за человейник!

– А когда Система подрывает людей воевать, все идут, как контуженные.

– Ты-то что об этом знаешь?! – слишком громко воскликнул я. Посетители кафе дружно обернулись к нашему столику. И не такой я был пьяный, чтобы не заметить, как бармен потянулся к тревожной кнопке. Пашка сделал несколько всеобщих успокоительных движений, мол, все нормально, никаких скандалов. Потом выпил и тихо сказал:

– Одни раз меня Ермес отправил на встречу в честь пятого сентября. Я испугался, меня расколют, говорю. Ты, он приказал, как бы из десятой роты, адъютант. Никто, таким образом, не придерется, они все погибли. Я ордена прицепил, пошел…

– Ни кринжа, ни совести.

– Не сказал бы. Все-таки с неловкостью. Не в этом суть. Пообщался с ветеранами пятого-девятого и о-о! – Вжик разломал очередную зубочистку. – Знаешь, Алек! Чедра – абсолютный фейк.

– Бифштекс заказать? Развезло тебя.

– Я их видел своими глазами, слышал своими ушами. Самые достоверные рассказы очевидцев. Наши вошли в Чедру, встали. Пустошь, сушь и тишина. Тоска. Что делать? Перепились и друг друга постреляли. А кочевники так и не пришли.

Ну такое… Я читал: «Победы в Чедре не было». Автор – Бодрый Ярик, корифей в те времена, миллиарды подписок, а потом налепил глупостей, заявлений против общего дела. Клауфилы отписались, Корифей низвергнут. Единственный случай на моей памяти, когда блогер такого уровня совершенно бесславно падает. Справедливо. Кто будет терпеть в наших рядах симпатизанта чедров? А Бодрый так и писал, что чедрский народ, живущий в единении с природой, не интересуется захватом оцифрованных мегаполисов, они кочуют себе и никого не трогают. Угроза была выдумана в Госпроме, операция разработана в ЦК, нашего вторжения враги, дескать, не заметили по причине отсутствия в Чедре государственных институтов, которым можно было бы объявить войну. Чушь, но такая… нетривиальная, цепляющая. И плюс сосредоточенный сарказм.

– Госпром, это такая контора, такая, о-о, – причитал Паша. – Государственный Промоушен. Они – это все, что есть. Они говорят, как говорить, и думаем мы, как придумал Госпром. Даже когда кто-то думает против Системы, это тоже формирует Госпром. Цензурный комитет, Служба опеки – его верные псы. Офф-чарки.

– Поднимем чарки, – сказал я, поднимая стакан. – За Систему.

– За Систему, – согласился Вжик. – Хоть мне она и не сильно нравится. Исключительно как математику. Как неверное решение не нравится.

Зазвучал хит нынешней весны. «Убей ублюдка! Убей ублюдка, в себе ублюдка убей…». За дальним столиком стала подпевать корпулентная дама с испитым лицом.

– Систему создавали не дураки, – сказал я, вытирая губы. – Предки знали, что делали.

– Да что вы все: предки, предки, – проворчал Паша. А меня задел пренебрежительный тон. – Если они и не кретины, что не доказано, – тут меня еще больше задело. – То Система, созданная сто лет назад, не обязательно эффективна сегодня. И она не эффективна. Предки, предки.

– Это не твое… – я давил в себе злость, как пузырчатой пленкой щелкал. – Не нашего ума дела, Паша. Система работает. Все довольны.

– А гедеоны, а чиэсы? Ублюдки те же, они против.

– Флуктуации. Ты сам вывел четырнадцать миллионных.

– Не всем апатия по сердцу.

– Это у меня апатия?!

– У всех. Это наследственное.

– Не хочу я тебя слушать! Победы предков…

– Приведи пример!

– Они были!!

– Мудачье твои предки. Мудаки и консервы. А мы –то? Мы-то даже не «кон», а дословные…

Баскетбольным мячом в лицо! Наотмашь! Убийственно! Так громыхнула ярость. Я выплеснул стакан на грудь урода. И бросил следом. Бокал ударил в лоб человека. Человека?! Мрази!

Я встал и стремительно пошел к выходу. С таким общаться – никогда! Ах да, забыл. Вернулся к барной стойке, заплатил. Почему-то оглянулся. Паша сидел, сгорбившись; жалкий, побитый. Кажется, плачет.

Взял еще на вынос бутылочку ноль пять. Встреча выпускников! Пиздеж академический, а в реале – вражеский голос. Зачем я к нему подходил вообще?

## 2.

Спал я крепко, но прерывисто, раз пять вставал в туалет и воды попить. Утром настроение – козел. Я с тяжелой головой пошел на кухню, здесь пахло поджаренным хлебом. Надо выпить крепкого кофе, чтобы прийти в крепкую форму. Супруга мастырила завтрак. Долгие годы я ее к готовке приучал – сопротивлялась, она из феминистического дома. Можно было двадцать лет назад выбрать другую для брака, но с Нормой мы лучше совпали в анатомическом плане. Тютелька в тютельку, как говорили великие предки. Предки… Тьфу! Вспомнилось вчерашнее безобразие, поплохело.

– Я вчера несколько перебрал, – говорю.

– Там не несколько, – щерится Норма беззлобно. – Кофею навези и помойся, псиной пропах.

Правильно. Это я вчера во дворе общался со знакомой собакой. Пожаловался ей, а она говорит – не переживай, ты не отвечаешь за бывших одноклассников, хватает дебилов среди клауфилов. Милый, все понимающий пес. Или сука, я не разбираюсь.

Сел за стол, Норма поставила передо мной дымящуюся чашечку.

– Предложение интересное прислали, – она помахала телефоном, как бы взбалтывая интересное предложение. – По поводу образования, чтобы уже сейчас Давида записать. Через три года как раз очередь подойдет.

– Куда?

– Курсы кунилингуса.

– Ну запиши. Ремесло всегда пригодится. Дорого?

Появляется Борис, энергичный, как павиан. Нескладный, шарнирный, угловатый, он кружит по кухне сверкающей шестеренкой.

– А вы все о деньгах, да?! – кричит он радостно. – Кто о чем, а родаки о бабках! Мам, дай мне пару бутеров на ход ноги, и я полетел.

– Что орешь?

– Кто орешь?! Я «орешь»? Я орел!

– Почему небритый? – выговариваю я. – Пошлину опять платить за тебя.

– На пошлину я наскребу, не волнуйся.

Не много зарабатывают доставщики. Но по крайней мере у меня он переводы просить перестал. Видимо хватает на юношеские шалости.

– Отец тебе говорит не про деньги, – подключается Норма. – Выделяться не надо. Правила для всех и обязательны. Все время, до новых правил. Ты подставляешь отца в первую очередь.

– Шлем, балаклава, мопед, – улыбается Борька. – Никто не заметит небритость.

– А где мопед? – интересуюсь без интереса. – Я вчера его не видел на обычном месте.

– Вы, папаша, вчера бы и фуру не узрели, – смеется Борис. И этот туда же, подкалывает. – Напротив стоит мопед.

Я не сразу понял, а когда сообразил:

– У третьего корпуса?!

– Ну да.

– Подло.

– Ты совсем сдвинулся! – возмущается Норма, разодрав слипшееся глаза. – На себя плевать, о родителях подумал?! У третьего корпуса! Что соседи скажут?!

Соседи скажут, что угодно, им не запретишь. Мы не властны над мыслями другого человека, как сказал Корифей Сизов. Но если публика узнает, что Сизов Корифей имел сына, который плохой клауфил, который нарушил традиции – отпишутся, и суперблогер слетит с пьедестала. Если я хочу повысить категорию в Сети…

– Иди, отгоняй щас же!!! – ору я Бориске. Он вжимает голову в плечи и убегает из кухни.

Послышалось кряканье замка входной двери, которое тут же заглушил гул микроволновки.

– Он по инфантильности чудит. Пора уже взрослеть, давай отправим его на гвардейские сборы. Видел объявление недавно… – я не договорил.

В кухне возникли два молодых консьержа, одетых в патрульную форму. Сзади маячил Борис, он таращил глаза и виновато дергал плечами.

– Служба опеки, консьерж Пригорин, – представился один. Второй выглядел глуповато, он жевал резинку, поэтому представился невнятно: «капрал такой-то».

– Шэлтер Александр, это вы? – спросил Пригорин и потянулся идентификатором к моей руке.

– В чем дело, что случилось? – сухими губами прошелестел я, подставляя запястье.

Идентификатор блямкнул, распознав мою скорбную личность. Паника: вчера нарушил… нет, я все помню. Постыдное подозрение: Норма настучала за крамолу. Или? Что я такого выкладывал вчера-позавчера? Вроде бы все в рамках. Голова закружилась, крошки на ламинате запрыгали.

– Проедем с нами.

Вибрирует на столе микроволновая печь, за дверкой ее шкворчит майонез.

– За что его? – бесцветным голосом обронила супруга.

– А я вас узнал, – объявил жующий капрал. – Вы Норма Шэлтер. «Фитнес в домашних тапочках, идеальная фигура». Мы смотрим ваш канал. Можете моей сестренке привет передать?

Пока супруга слащаво вещала в смартфон веселого капрала, я искал модель поведения. Что бы делали Корифеи Сети? Хилон непременно сослался бы на законы, Бибисевс – звонок высокому начальству. Африканка Ита – воззвание к подписчикам. Я не Корифей, но и не последний блогер, вести себя нужно, как бы то ни было, достойно, послушно.

Консьерж Пригорин предложил выдать телефон и тяжелым взбивающим жестом застегнул на руках мне наручники.

– Слушай, там труба в кабинете. Принеси, – попросил я озадаченного от происходящего Бориса. – Или в гостиной лежит.

Как ни стараюсь, а в голосе нет той убежденной мужественности, которая всегда восхищает подписчиков. Не впечатляю я зрителей – дизлайк, игнор, отправка в бан. Нужно собраться, включить силу воли, в любой момент за нами наблюдают.

– Хотелось бы знать подоплеку мероприятия.

Зачем я сказал «подоплека»? Анахронизм и базарщина.

– Основания задержания, – уточнил я.

– В отделе расскажут, – протянул капрал.

– Шэлтер! Вы все и сами знаете! – добавил Пригорин.

В том и беда, что не знаю. В прошлом году забрали нижнего соседа с тридцать девятого этажа, тоже кричал: «я ничего не сделал!». А следствие установило – чедрский шпион. По мне вопрос разъяснится, это бесспорно, но реноме, реноме… выпаду из категории. Когда еще просмотры наберут приличное число? Корифей Хилон мог бы сделать из задержания шикарное шоу. У меня, к сожалению, нет такого таланта.

Вернулся бледный Борька, сказал, что телефона нет нигде. Потерять трубу по пьяни – еще такого штрафа не хватало. С другой стороны, пусть это будет тяжелейшим преступлением, которое я совершил. Не могут же арестовать за исторические байки о древних англосаксах. Или могут?

– Новые уставы приняты? – спросил я тихо у капрала. И с максимальной доверительностью добавил. – Я вчера загулял немного, одноклассника встретил. Изменения в законы не читал еще.

– Маячок отследи, – приказал капралу властный Пригорин. Он упивался ситуацией, видно, что в своей стихии: аресты, задержания.

– У вас может официальная бумага есть? – неуверенно спросил Борис у патрульных. Пригорин небрежно отмахнулся: «У нас все есть». А капрал, глядя на экран своего смартфона, доложил:

– Маячок не маячит. Выключена трубка евошняя.

– Я, наверное, потерял.

– Разберемся, – буркнул Пригорин. – На выход.

Челюсти завибрировали с отдачей в оба виска. Заломило затылок, атака паники через заслоны.

– Я даже зубы не успел почистить, – запинаясь, сказал я.

– Административку заплатишь, – сказал Пригорин и тут же поправился. – Заплатите.

– Соточка за телефон, полтинничек за гигиену, – проговорил капрал, подхватив меня под руку. – Бюджету прибыль, красота! Уже не зря злодея приняли.

Мой похмельный психоз был препровожден в прихожую, где с разрешения консьержей я начал обуваться. Из своей комнаты выскочил мелкий. Смешная мятая пижама, красные горошины на легкой белой ткани. Подбежал, обхватил меня за колено и заплакал во весь голос:

– Папа! Не уходи! Папа! Папочка!

– Норма, забери его! – крикнул я.

Сынок понял, что происходит, он знает про аресты, наручники, патрульных – и это не хорошо. Зачем криминальные ролики? Детям – зачем?

– Папа! Останься! – кричал Давид. Борис оторвал его от моей ноги, но маленький стал колотить ладошками по куртке консьержа. – Развяжи папу! Отпусти! Отпустите!

Капрал накинул мне на плечи пальто и выставил меня на площадку. Пригорин вылез следом и захлопнул дверь.

– Вот зверек! – со злобным восхищением проговорил он. – Чуть палец не откусил.

Из-за двери слышны были стоны Давида: «Папа, папочка, куда?..». Капрал шмыгнул носом и потер левый глаз тыльной стороной ладони. Этой же рукой толкнул меня в спину.

Лифт был заблокирован на нашем этаже. Меня ткнули в устав Гапландии. Кабина поехала вниз.

В вестибюле старый консьерж сказал то ли мне, то ли коллегам:

– Попался голубчик.

Мне захотелось сказать, что я не скрывался и готов всегда явится по первому вызову. Это подтвердила собака во дворе, провожая нас сочувственным взглядом. Дорогой ты мой сукапес! Только вчера познакомились, кто мог бы подумать? Собака рыкнула – все разъяснится, мы еще посидим на ступеньках, повоем, попьем вискаря.

Сегодня приморозило слегка, на крышах и перилах вспенился иней. Запихали меня в полицейскую теслу, сжали телами с обеих сторон. Водитель глянул в зеркало заднего вида и, кажется, мне подмигнул. Не дружески, а как бы плотоядно. Так повар говорит куску говядины: сейчас- то мы тебя разделаем, зажарим, в сметанном соусе утопим.

Возникло такое чувство, что это происходит не со мной. Будто кто-то управляет сюжетом, сочиняет и в любой момент может провести курсором, вернуть персонажа, то есть меня, на час, на день и год назад. Как сказано в старой книге, и сказано странно: где-то у моста Чинвад Боги занимаются вселенскими делами. Но у одного из них все валится, негодно получается…. Тогда этот мыслящий наперед Бог и решил: я сейчас сочиню. И начал творить. Он отделил твердь от воды, воспламенил светила, вулканы. Перемешал моря, океаны. Слепил потешную живность. Пишет!.. Придумал героев, характеры их, населил им созданный мир. Радетель! Боги живут вечной заботой. Там Таргитай враждует с Осирисом, Вишну дружит с Иштар, а этот все пишет – я де творец. Другого он не умеет. Да и не хочет. У моста Чинвад Боги занимаются вселенскими делами.

Я бы сейчас помолился, но это надо уметь.

– Маячок заработал, – сказал капрал. – Включился телефон злодея.

Злодей сегодня, стало быть, я. Понял уже.

– А где? – поинтересовался Пригорин.

– Так в ихней же Гапландии. Вернемся?

Пожалуйста! Вернемся! Отъехали всего ничего.

– Не в «ихнем», а в «их»! Сколько раз говорено! – ругнулся Пригорин. – Не будем возвращаться. Что мы конвойные? Своей работы полно.

Телефон я выронил, когда бухал с собакой. Сидели мы у парковки, за чьей-то теслой, помню бордюрина была жесткой. Там и посеял. Придется штраф… что за мысли, мать твою! Меня под арест взяли с утра! Какой штраф? Штраф – пустяки, оплатим, что я на штраф не заработаю?

Патрульная машина повернула у Парка Памяти. Здесь я гулял с ребятишками, когда они были младше, а я энергичней. Бюсты, памятники, обелиски в парке развалены были вдоль клумб и деревьев. На елках висели шишки. Иногда в ветвях можно заметить рыжую белочку. «Куда ни плюнь, этот Павлик Матросов», – совсем по-взрослому ворчит Борис, ему уже тринадцать. А Дава читает на стеле медленно по слогам: «строгая жизнь ради долга, существенная, всесторонняя верность человейнику и смиренная, молчаливая преданность государству». Что такое государство, спрашивает мелкий. А на высокой сосне в курчавой кроне трудяга дятел долбит по коре, звук разлетается по широким аллеям, коротким тропинкам, парк на минутку становится жив. Суровые брови мертвых героев выбиты в мраморе грубым зубилом, хмурятся кумиры – почтительная неподвижность. Помним. Скорбим. Голимая некрофилия, смеется Борис. Улицы имени трупов, скульптуры мертвецов, портреты предков… (душеспасительный подзатыльник имени меня) … надо, так надо, вздыхает подросток. Вырастешь, сам все поймешь, наставляю я с отеческой всёиспытанностью. Давно это было, словно вчера.

А сегодня – приехали.

Районный отдел службы опеки раззявил жерло и выплюнул двух подозрительных типов, сразу рванувших в разные стороны. Меня же закинули внутрь, где за пыльным стеклом матерый дежурный орал в телефон с приказной интонацией. На меня посмотрел он строго и пренебрежительно.

И верно, спальные ноги из-под пальто неубедительный признак солидности, скорее критерий ущербности. Хотя пальто от известного бренда, но вряд ли консьержи оценят престижность. Их элитарность – растительность на лице, это покруче, чем модные шмотки. Мне бы пошла борода-эспаньолка, да только нельзя.

– Это какое? – дежурный переключил внимание на меня.

– У тебя записано, – сказал Пригорин.

– Запри пока.

– Требую, чтобы мне… – твердо начал я.

– Ага, – согласился дежурный. А капрал ловко подцепил меня под руку и оттащил по коридору к тяжеленой на вид кованой двери, где стал снимать с моих рук браслеты.

– Канолевый обезьянник, – сказал капрал. – Исчо ремонт не закончили.

Мимо шел короткостриженый парень в пластиковых тапках, который тоже заинтересовался моей персоной:

– Это что за залупа?

– Ваш клиент, – ответил капрал. – Мы тока крепанули и доставили. Заходи, Шэлтер.

Меня поместили в тесную темь заблеванной камеры. Сразу захотелось дышать и пить. Долгие мгновения, время в коме, сухой язык и полная обреченность. Это лучше, чем паника. Как-то так вот. Оползень слез по убийственной линзе. Беснование серой судьбы. Сплетается хлам в голове. Покорись, говорят, пусть будет, что будет. А будет-то что?

Зажегся свет похожий на ветошь, нашлась скамеечка вдоль стены. Зашел дежурный, спросил про вещи. Ремень, шнурки, побрякушки на шее? А я в футболке на голое тело. Какие шнурки? Их и не носят давно, лапти канули в Лету.

Ты не мудри, отдыхай, Квазиморда. Дверь громыхнула, пространство сомкнулось. Кирпичный склеп, тишина и удушье. Почти императорское погребение.

Стена студит спину, доска режет локоть. Кирпич, второй, четвертый. Третий я забыл. Это плохой кирпич, неправильный, пусть валит в гнилую глину. Можно посчитать вдоль пола и вверх, потом умножить, как таблицу Пифагора. Нет, есть аналогия красивее: кирпичная стена – молекулярная решетка. Молекулы построены из атомов. Есть и еще меньше частицы. Протоны, по-моему. Электроны, нейроны. Все это движется, путается, лепится, разделяется. Всегда. Вечно. На атомном уровне смерть неприметна. Иллюзорна и бесполезна. Сознание исчезает как целое, но его терабайты продолжают движение, тело исчезает, но атомы, протоны, вся херня – наверное, вечная штука. Тогда чего мне бояться?


***

Некрофилия голимая. Так подумал я через три часа перед скульптурой Павлика Матросова на аллее городского Парка Памяти. Со стороны проспекта шел высокий человек с многообещающим дымком над головой. Мне повезло, стрельнул сигаретку (благо, пальто скрывает пижаму), закурил, выбывая из госпрограммы. Без приза обойдусь. Сегодня – фартовый день. Счастье свободы – наивысшее наслаждение! Пересолите, переперчите пропеченную в уголь котлету и ешьте. Потом вы оцените воду, ее невообразимый студеный вкус, ее жизнетворящую музыку, ее необходимость и незаменимость. Свобода-вода. Свобода – дыхание. Нет, теперь я понимаю мятежников, враги наши знают, за что воюют.

О тихая моя свобода и неживого небосвода ты мандельштамовский хрусталь. Были в древности поэты, а зачем? Живопись системнее, всегда хотелось быть подпольным художником. Спрятаться и рисовать, пока на свободе?

Свобода. Ты ее не ценишь, пока не посидишь в тесной камере, пока не собьешь в кровь пальцы о дверь. Пока не смочишь своей кровью иссушенные губы. А жажда убивает, унижает, сводит с ума, и ты готов умолять, признаваться, только глоток воды. И откройте двери, ради Бога!

Вдруг выпускают, ведут на второй этаж в кабинет, где ждут тебя молодые щекастые опера. Первым делом, получаешь локтем в грудину, потом сборником кодексов по голове. Учтивое предложение явки с повинной. А ты вину чувствуешь, осознаешь, но в чем она не понимаешь или не помнишь. У тебя забирают ботинки, но обещают дать взамен вещество кремового цвета. В пакетике прозрачном. Не заманчиво. Отказываешься, конечно, порошок, дескать, стоит больше чем все, что есть у меня. Они скажут, что ничего, ничего, разбавим крахмалом, сахарной пудрой, технология отработана, но к чему эти сложности, эти интриги, надо сознаться. А то, видишь, провод на щиколотку… Тут уже знакомый консьерж-оперативник в тапках говорит, что мочки ушные прижечь продуктивней…

Электроды повисли, как серьги. Это видно в бывалом зеркале, притаившемся за шкафом, из которого змеиным синим языком свесился рукав форменной куртки. Разряд! Мрак. Гарь. Паралич. Боль! Страх. Электроудар. Резина. Запах жженой пластмассы.

«Аппарат непродуктивно сломался», – сказал из тапок консьерж. Он – мой самый лучший друг. Надо ему помочь. Я готов.

Мерцает лезвие перед лицом. «Отрежем веки с глаз? Как заусенцы». Потом провал. Тьма. Пробуждение.

«Средство индивидуальной защиты многопрофильного применения», – сказал дружище. Зачем ты так изъясняешься? Это же противогаз.

Заходит толстяк в форме майора, в руке бутерброд, говорит: «Продолжайте».

Пластично сдавленная голова. Удушливая уверенность в собственной преступности. Десять лет штрафбата – милая прогулка. Сознаюсь!

Одна плитка с потока скоро оторвется. Перед глазами стоит майор, противогаз в руке.

«Это ж, вроде, не он». Я это, я! Майор раздражается: «Ёптыть! Точно, не он! Не ты? Нет? Так какого хуя ты нам полдня мозг ебешь? Пшел вон! Пиздюлей ему дайте на ход ноги».

Потом ты выходишь из отдела на улицу, ребра болят, под ребрами – фарш, отковыляешь подальше, подышишь, подышишь и поймешь, что вот она какая – свобода. Дышишь. Ни гари, ни резины. Как же хорошо – то! Свобода!! А ребята из службы опеки, все-таки, молодцы. Разобрались. Судьба перебесилась. Перебродила неволя в озоновый воздух. Я здесь, я вот он! Неимоверный парящий кайф.

Такие размышления у памятника герою. А я совсем не герой. И сигарета истлела, пепел осыпался. Осыпалась сегодня моя смелость. Предполагаемая. А монумент Матросова гениально величествен – четырехметровый черный монолит с надписью: «аппарат абонента выключен». Парк Памяти, ранняя весна, которая пройдет. И память пройдет, всему свое время. Снег под елкой лежит кусками. Но уже собирается, готовится под землей, скоро взорвется трава. Мрачный памятник, за ним – волглая тропинка, ведущая домой.

Тут меня и застукали. Вижу: идут консьержи. Торопятся, таращатся на меня Пригорин с жующим капралом. Конечно, оторопел. Отступил от постамента, засунул руки в карманы, нос опустил в воротник, словно пытаясь спрятаться.

– Шэлтер? – удивленно говорит Пригорин

– И снова круврагийки вам, – язвит капрал.

Я лепечу, что меня отпустили, все выяснилось, разобрались. И голосок мой далекий такой, заискивающий.

– Произошла ошибка, – говорю уже тверже.

Пригорин набирает номер, делает два шага в сторону. Я молчу, ощупываю языком верхнюю десну – авторитетное занятие, не правда ли?

– Что он вытворил этот Матросов? – спрашивает меня капрал, тыча в обелиск электрошокером.

Недалекие же люди патрулируют улицы! В школе учили, как Павлик Матросов завел диверсантов в лесную чащу. И фильм про это есть.

– Анатольич! А жопу от стула раз оторвать!? – ругается Пригорин в телефон.

Капрал достал знакомые наручники, но оглядел мой подтаявший страх и убрал браслеты обратно в карман.

– Ща, пробьем, – говорит. – Коли все путем, то пойдете по своим делам.

– В парке гуляет… а что думать?! – орет Пригорин. – Что?! Алло!.. а… понял.

Я понимаю, что меня сейчас возьмут под руки и отведут обратно. Уже не так страшно, но странно и неряшливо все происходит.

– Шэлтер! Пройдемте, – командует Пригорин и поясняет напарнику. – Возвращаемся в отдел, неразбериха вышла.

– Пердимонокль, – подтвердил образованный капрал, снова щелкая браслетами.

Скульптура провожала нас дремучим и грозящим взглядом. Сумрачно-горький парк тоже не ликовал. Патрульная тесла с приветливо открытой дверцей стояла на пешеходной дорожке, погрузившись одним колесом в мелкую льдистую лужицу. А со стороны входа в парк шла девочка лет семи в шапке с помпоном и ранцем на спине, она упоенно ела мороженое из вафельного стаканчика. Мороженое даже выглядело звонко, стаканчик даже со стороны – хрустящий, зачем на ходу?! Остановись, и не спеша, смакуя. Зубы заломит – не страшно. Совсем не страшно. Мне в детстве бабушка – словно всю строгость возможных воспитателей демонстрировала – запрещала многое, сладости в том числе. А я, нерадивый ребенок, не ел в школе котлету на завтрак, копил эти самые углеводы. Каждый день в мобильный банк смотрел: сколько там? И дней через восемь личный кабинет озаряется нужною цифрой – ура! – готов экран смартфона целовать. И после школы захожу в магазин. Не представить с каким высокомерием, с каким снобизмом я подносил запястный чип к терминалу на кассе, расплачиваясь за два стаканчика мороженного. Если было дело зимой, то съедал я только один, а второй заворачивал в мешочек и закапывал в сугроб. На следующий день, утром к первому уроку, и мы с Ермесом Олимбаевым по дороге сядем в куржак на сломанной карусели и кусаем по очереди. Зубы ломит – ничего, не страшно.

Вообще ничего не страшно, все лучшее уже было.

В патрульной машине стоял важный запах кожаных кресел. В первый раз я его не заметил. От капрала еле уловимо тянет чесноком вперемешку с ментолом. Консьерж Пригорин в этом плане нейтрален, но он мягкий и удобный, нет твердости в плече. Еще и отстраняется, когда я к нему приваливаюсь.

– В каком преступлении я, собственно, обвиняюсь? – спрашиваю, напустив в голос иронии, как это делает Сыщик из сериала.

Пригорин промолчал. Сыщика в третьем сезоне несправедливо обвинили в убийстве, вел он себя выше всяких похвал, легко и с юмором отметя все улики. А уже в следующей серии был найден настоящий убийца. Все преступники оставляют следы. Как сказано в той самой старой книге, почти всякий преступник в момент преступления подвергается какому-то упадку воли и рассудка, сменяемых, напротив того, детским феноменальным легкомыслием, и именно в тот момент, когда наиболее необходимы рассудок и осторожность. Это затмение охватывает человека подобно болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента незадолго до совершения преступления; продолжаются в том же виде в самый момент преступления и еще несколько времени после него. Что первично болезнь или само преступление? Странная книга ответила на этот вопрос не так однозначно, как всем бы хотелось.

А вы заметили, что иногда в критические моменты мозг как бы отстраняется от реальности и выдает картинки воспоминаний, ребусы размышлений, безумные теории? Видимо, мышление ищет выход, и ищет его, перерабатывая прошлый опыт, все уведенное, услышанное, прочитанное. Но в таком авральном режиме мозг не может выдать системный ответ, подобно тому, как человек иной раз не может найти на компьютере необходимый файл и лихорадочно кликает по всем подряд папкам.

Когда мой естественный интеллект второй раз доставили в отдел, то уже не заперли в камеру, а отвели по длинному коридору под хлопанье стеклянных двустворчатых дверей к кабинету с табличкой «Старший следователь».

Старший следователь оказался седым круглолицым человеком в мешковатом костюме. Он встал из-за стола и встретил конвой гостеприимным взмахом руки.

– Как же ж так, а? – с детской обидой сказал хозяин кабинета.

– Мы в дежурку доставили, – заявил Пригорин. – Все часть по чести. Это они там косячат.

– Во-во, – поддакнул капрал, снимая с меня наручники. – Эта самая… безответственность.

– Сожитель Шэлтер! Как же ж вы не обождали? – спросил меня следователь и, не дожидаясь оправданий объявил. – Старший следователь службы опеки Кассин. Николай Анатольевич, – представился он, поглаживая мягкие белесые усы, показывая будто, что консьержи – каста элитная, имеют право и на небритость, и на отчество.

– Требую, чтобы мне объяснили, за что я задержан! – заявил я, подражая Хилону в топовом ролике.

Кассин улыбнулся, добрые глаза сложились в шкодливый прищур.

– А как же ж?! Всенепременно.

– Мы пошли, Анатольич? – спросил Пригорин.

– Долг, типа, зовет, – добавил капрал.

Следователь отпустил патрульных, учтиво пригласил меня присесть к столу.

Я со скрипом двинул стул, откинулся на нем и огляделся. Кабинет был плохо освещен, несмотря на два окна с раздвинутыми жалюзи. Т-образный стол с бордовой полировкой занимал треть помещения, возле компьютера тульей вниз лежит армейская треугольная фуражка. В углу замер сейф похожий на зомби, на нем графин с мутной водой. На стене висит портрет Президента – чопорный лик, складки у губ, длинные фьорды залысин.

Тоже губы поджать. Не буду сейчас истерить. Больше солидности, многозначительности, как в сериале. Я вам не какой-то там! Мне прочили большую служебную карьеру. Был бы сейчас советником Президента, кто бы посмел задержать? Два раза притом! Есть же законы какие-то!

– Георг Гегель, – сказал Кассин, заметив, что я смотрю на портрет. – Знаменитый философ до нашей эры. Философию права не читали?

– Не читал.

– Я, признаться, тоже. Явку с повинной хотите? – врезал внезапно он.

Я растерялся, но всего на секунду.

– Мне не в чем виниться.

– Ой ли, ой ли, – певуче вздохнул следак.

Он полез рукой в треуголку и достал оттуда очки в дешевой оправе. Поглядел на меня, на монитор, снял их, достал другие. «Так получше, – пробормотал он, поглядел на клавиатуру, достал и примерил третьи очки, – А так еще лучше».

Кассин пододвинул ко мне прямоугольник планшета. Я приложил руку, прошел идентификацию. Следователь снял очки, посмотрел мне в глаза и засмеялся.

– Так совсем хорошо, – сказал он.

Мне против воли стало смешно.

– Итак, начнем, – сказал Кассин и тут же уронил на пол блокнот. – В каких вы отношениях с Павлом Кольцовым? – спросил он из-под стола.

– Ни в каких, – сказал я, удивляясь. – Учились в школе давным-давно.

– И отношений не поддерживали?

– До вчерашнего дня нет.

Начало кое-что проясняться. Эх, Вжик! Вот оно, твое несогласие! Напился – веди себя достойно. Не надо поносить того, кого не надо. По ходу, бармен настучал.

– И должен вам сказать, – объявил я вылезшему Кассину. – Что наша встреча была случайной. Позицию Павла не разделяю.

– Это да, это правильно, – следователь потер нос. – Вы же ж засвидетельствали согласие с аудиозаписью допроса? И предупреждены о последствиях.

– Так это, – я показал жестом, как чип подносил к планшету.

– Замечательно, – Кассин застучал пальцами по клавиатуре. – В каких отношениях вы с Федором Вайсом?

– Не знаком. Нет отношений.

– С Анжеликой Труновой?

– Кто это?

– Понятно, – следователь зевнул. – Вы сказали, что позицию Кольцова не разделяете.

– Верно. Я как клауфил против подобных высказываний. Считаю, протестные настроения играют в пользу наших врагов.

– Каких врагов?

Я на мгновение замешкался.

– Как каких? Северяне, чедры, Америка.

– Англосаксы, да?

Тут я стал сомневаться. Или дело не во Вжике? Или во Вжике, но по-другому? Зря я на бармена подумал. Павлик, Павлик…

– Новых директив не читал еще. Враги – те, кто враги. И мы должны бороться с любыми.

– В новых указах все по-старому, – покачал головой следователь. – Значит, должны бороться?

– Я думаю именно так.

– И вы думаете, что Федор Вайс работает на Чедру?

Я думаю, детский сад такие уловки. Вслух сказал:

– Сожитель Вайс мне не знаком.

– Гусь свинье не сожитель, чего там, – Кассин, кажется, смутился. – Извините, Александр. Я старый человек и допросы веду по старым методичкам. Как в эрэф еще. Ох же ж! Но вы понимаете – служба.

– Понимаю. Кино смотрю.

– Вижу, что смотрите, – Кассин глядел в свой монитор. Я, понятно, не видел, что там, но очень вероятно – моя история браузера. Чего бы он иначе англосаксов приплел? От консьержей не скрыться.

– Если я дал повод усомниться в лояльности, то давайте прямо, – сказал я.

– Нет никаких сомнений. По лояльности, – сказал Кассин. – Вы задержаны по подозрению в убийстве Павла Кольцова.

Удар! Укол с разбега. С таким трудом удалось успокоиться, но чувствую – плыву.

– Пашка?.. Убит?

– Насмерть! – воскликнул следователь. – Мастерски! Адъютанта вооруженных сил, ветерана. Как вам это удалось?

Я не знал, что отвечать. Я реально падал с большой высоты.

– Случайно, – еле выдавил я.

– Без умысла?

– Без.

– Признаетесь в убийстве?

Память паниковала, хлестала веслами по глади, и случайно нашла полезное.

– В убийстве нет, – сказал я из дальней дали. – Неосторожное причинение смерти. Я разозлился, когда Вжик… когда он… память предков оскорбил.

– Разозлился и что?!

– Обругал…Бросил в голову… ему… тяжелое дно… стакан… такие в барах. Тяжелые.

– И?

– Я не хотел…

– Дальше?! Шэлтер! Дальше!

Все мучения, все унижения, вся боль сегодняшнего дня. Памятник в Парке памяти. Девочка с мороженым, и камера с кирпичной стеной.

– Потом ты дождался Кольцова, – шепотом подсказал Кассин. – Дождался? Позвал его и? Что было дальше?

– Я не помню.

Передо мной оказался стакан воды. Я не заметил, когда следак успел налить. А он пересел за приставной стол напротив меня и сказал:

– Пейте. Успокойтесь.