Елена Янова
Интродукция в гениальность

В Межпланетарном университете учиться – одно удовольствие. Блистательный преподавательский состав, просторные аудитории, оснащенные лаборатории, богатейшая библиотека, четкая организация учебного процесса и его методического обеспечения. Все бы хорошо в Межпланетке, но всегда есть мелкое зловредное «но». Те, кто учится.

Первое «но» сидело за соседней партой и надсадно бубнило что-то под нос, листая конспекты. Другое такое «но» с параноидальным блеском в глазах дописывало лабораторную в голопланшете. Третье с остекленевшим взором гипнотизировало раскрытый на середине раритет – бумажный атлас нормальной анатомии человека. Стандартное дело: близилась сессия.

Молодой человек с тонкими, аристократичными, немного хищными чертами лица поправил очки в прямоугольной оправе и с легкой снисходительностью пожал плечами. Ему предсессионная депрессия не грозит и не грозила никогда. Выпускные проблемы основной массы студентов начинающих гениев не волнуют.

В середине XXIII века человечество смогло полететь к звездам. Нашло и освоило пять экзопланет, доступных для жизни. Но если в первые четыре колонии люди шастали, как к себе домой, то Пятая – оказалась довольно диким и опасным миром. И в государственную научную программу его изучения и освоения брали далеко не каждого. Тайвин с середины третьего курса поставил себе цель выбить себе в ней место и работал, как проклятый, собирая нужные бумаги и подписи на них.

У Тайвина в каждом семестре отличные оценки, минимум два факультативных курса и множество дополнительных занятий. Он – сверхвостребованная восходящая звезда нанокибернетики. У него фотографическая память, умение перерабатывать информацию со скоростью взбесившегося быстрого нейтрона – как и множество причин и полное нежелание появляться дома вплоть до глубокого вечера. Так что в космос Тайвину не просто хотелось – для него это была жизненная необходимость.

Он пролистал в сотый раз экзаменационную ведомость и список документов. Посмотрим, что там осталось… Рекомендательное письмо для программы он сам на себя написал и уже проставил четыре подписи из пяти: ректора, декана факультета кибернетики, завкафедрой нанокибернетики, завкафедрой физики живых систем. Осталась одна, самая ненужная на его взгляд – от завкафедрой экзопсихологии.

Ну, и еще надо закрыть три экзамена и зачет по все той же экзопсихологии. Можно подумать, с ними будут какие-то проблемы. Сейчас сдавать сессию проще простого – выбери верный ответ, а нейросеть начислит зачетные единицы на твой студенческий счет. Наберешь максимум – получишь доступ к базе работодателей, а там и до Пятого рукой подать. Останется получить только одну подпись.

Тайвин тряхнул головой, собираясь перед решающим штурмом вершин знаний. Для начала экзамены.

Он зашел в аудиторию, запустил голограмму с заданиями по резонансной физике и тут же принялся фыркать:

– «Как связаны пастуший кнут и звуковой барьер?». Ну что за элементарщина, поперечное сечение и масса кнута постепенно уменьшается, а энергия волны, пропорциональная массе и скорости движения, должна оставаться постоянной. При уменьшении сечения кнута и его массы, скорость движения волны возрастает и в самом узком месте – на кончике кнута – преодолевает звуковой барьер. Это и есть щелчок кнута. Могли бы что посложнее придумать. Что тут еще… «Назовите основной принцип работы резонансного двигателя», неинтересно, вариант два. «Что представляют собой ферромагнитные квантовые сплавы»…

Вопросы ровными строчками отражались в стекле очков, сменяя друг друга практически моментально. Тайвин слегка нахмурился, когда их список внезапно кончился, но тут же выбрал следующий предмет: квантовую химию. Удивившись, что кому-то потребовалось на экзамене проектировать вероятность существования кремнийорганической жизни, вскоре он закончил и этот ряд вопросов. Пройдясь по экзопланетарной ксенобиологии, он хрустнул пальцами, прищурился с еле заметным недовольством – слишком просто. Слишком! – свернул проекцию и вышел из экзаменационной аудитории.

Надо было идти к преподавателю экзопсихологии за росчерком в рекомендательном письме. Но начинающий гений медлил. Подумать только, один зачет и одна подпись могут решить его судьбу! Как же некстати на кафедре сменился заведующий. Прошлый Тайвина знал, а от этого… как бишь его… Нордштейна чего ожидать? Но нервы в сторону, пора.

С неожиданной для себя робостью стукнув в громадную деревянную дверь, он практически сразу получил из-за нее отклик:

– Я вас ждал. Проходите, проходите. Правда, вы напрасно пришли, скажу вам сразу. – Из-за преподавательского стола навстречу Тайвину щурился, развалившись поперек кресла, немолодой мужчина в белой рубашке с закатанными по локоть рукавами, черных брюках и жилете, из правого кармана которого свисала металлическая цепочка. Юному гению сразу поломалось было про часы-луковицу, но он мотнул головой, прогоняя странную и неуместную архаичную ассоциацию не то с шерифом родом откуда-то с Дикого Запада, не то с киношным злодеем. – Я ознакомился с вашей образовательной траекторией, с послужным, так сказать, списком и достижениями, а потом сопоставил с текстом вашего рекомендательного письма. Хотите знать, почему я вам отказываю?

– А вы отказываете? – вспыхнул Тайвин.

– Да. – Профессор Нордштейн резво спустил ноги с подлокотника и деловито зарылся в бумаги на столе. – В разделе «Причины, по которым рекомендуется соискатель» вы пишете, цитирую: «Студенту присущи глубокие знания по основной специальности и стремление к постоянному самообучению, личностному и профессиональному росту».

Тайвин сразу понял, куда дует ветер, и ему захотелось сделаться невидимым. Но он сдержался, постаравшись ничем не выдать нелегкое смущение и стыд, и просто подошел поближе и сел напротив преподавателя на простой пластиковый стул.

Нордштейн продолжил:

– Не спорю, вы правы, хотя от скромности вы, я вижу, не страдаете. Но потом мы читаем: «Соискатель продемонстрировал гибкость мышления, умение влиться в коллектив, стрессоустойчивость и умение конструктивно разрешать конфликты».

Нордштейн хлопнул по бумагам рукой, Тайвин вздрогнул и опустил руку, взметнувшуюся было поправить очки.

– Не далее как три месяца назад вы в ответ на замечание преподавателя по ксенозологии возразили и не успокоились, пока не сделали обзорный реферат с анализом двухсот тридцати трех источников литературы и не доказали свою правоту в присутствии всего потока и ректора. Ну очень гибкое мышление и отличное умение конструктивно разрешать конфликты. Было такое?

Тайвин опустил глаза. Этот спор он помнил, как помнил и свои смешанные чувства. Он мог и не выводить перепалку на уровень скандала, но почувствовал себя уязвленным. С одной стороны, ему хотелось доказать, что преподаватели могут ошибаться, а он, начинающий гений – нет. И чтобы все это увидели и запомнили, крепко и навсегда. С другой, преподаватель ошибку в личном разговоре не признал, и у Тайвина просто не осталось выбора: пришлось раскапывать и устанавливать правду, иначе он спать бы не смог. А что до открытого конфликта дошло – это не он виноват. Ну, а с третьей, какая разница, по сути дела, кто прав или неправ, научная истина непреложна, и самое важное для ученого – ее приоритет и главенство.

Что он тихо и упрямо попытался до въедливого экзопсихолога донести:

– Имела место ошибка, я на нее указал, оппонент признавать ошибку отказался. Так что не я зачинщик спора, я лишь инструмент нормальной научной методологии.

Нордштейн замолчал, и Тайвин, подняв глаза, с изумлением увидел у него на лице откровенно ребяческую ухмылку. Впрочем, она тут же сбежала, как и не было, а профессор продолжил разбор полетов:

– Значит, вот как вы полагаете. Ладно, идем дальше. В разделе «Причины, по которым соискатель претендует на участие в программе» вы пишете, что участие в программе будет актуально для вас, потому что нужно для вашей будущей кандидатской диссертации. Это понятно. А вот далее: «… работа соискателя будет иметь принципиально важное значение не только для его профессиональной деятельности, но и для всего научного сообщества». Что, так-таки вы всю науку разом собрались облагодетельствовать?

Тайвин недовольно прищурился. Во-первых, да, он действительно полагал, что его научные изыскания изменят мир. Ни больше, ни меньше. А что? Ставить себе цели – так сразу глобальные, зачем размениваться на мелочи? А что там думают окружающие – его, гения, не интересует. Во-вторых, изобретение роя нанитов, способных к самоорганизации, над которым он третий год втайне от всех трудился, могло качественно изменить многие научные области. И это было объективной реальностью. В-третьих, если вообще оставить в стороне практическую и теоретическую значимость разработки, то это кардинально новое слово в науке, а куда его приткнуть и приложить, пусть другие думают. Он выбрал интересный проект – над ним и будет работать, он ученый, а не амбициозный дилетант. Гордость подняла голову и ответила за него:

– Я не считаю, что научное знание может быть незначимым. Что-то из моих работ не будет иметь пользы, а что-то – может изменить науку и весь мир. Иначе зачем вообще наукой заниматься?

Нордштейн спорить не стал.

– Допустим. И последнее, в пожеланиях по обучению соискателя: «…может успешно заниматься различными направлениями деятельности одновременно, потому рекомендуется предоставить студенту как можно больший объем практики…», ну и так далее. То есть вы предполагаете, что вам на блюдечке преподнесут все новейшие разработки и будут вас на руках таскать? Потому что здесь так и написано, почти прямым текстом.

Тайвин беспокойно нахмурился. И что в его фразе было не так? Ему действительно потребуются все доступные ресурсы. И почему бы участникам программы и не проявить к его способностям определенный пиетет? Да и вообще, общее дело требует значительных вложений, материальных, интеллектуальных и иных прочих, и причем тут его личность и претензии к формулировкам, если он просто способен тянуть несколько проектов одновременно?

И он переспросил:

– А что я не так предположил? Мне действительно потребуются все возможные ресурсы. И при чем тут вообще я? Речь же о научных изысканиях, а не о моих ожиданиях.

– Ясно. – поджал губы профессор. – Резюмируем. Сопоставьте, пожалуйста, спорные моменты, мои замечания, свои мысли и реплики, и проанализируйте. Вы же у нас, кхм, «гений». У вас еще остались иллюзии относительно вашей психологической некомпетентности? У меня лично нет.

Тайвин собрался было возразить, но Нордштейн не давал ему вставить ни слова.

– Гениальность – это еще не все. В колониях, молодой человек, условия и люди могут быть довольно жесткими. Потенциально вы, как я посмотрю, мечтаете если не об изменении мира, то как минимум о собственном научном отделе, о посте руководителя, разве я неправ? Так вот, пока вы сконцентрировали мир исключительно вокруг себя и на себе… – Нордштейн слегка развел руками, – рекомендацию я вам не подпишу. Впрочем, разве что чудо… Не смею задерживать. Удачи на зачете.

Тайвину ничего не оставалось, кроме как молча подняться с жесткого стула, об который он успел отсидеть себе все кости, которые мог, и выйти.

Скулы горели огнем, как и мысли в голове, сосредоточиться на которых он был не в силах. Кровь набатом била в висок, мешая мыслить, да и без того основательно покопаться в себе ему не дали.

– Эй, очкастая надежда человечества! Чего нос повесил? Айда с нами, намечается вечеринка!

Тайвин с сомнением посмотрел на рыжих близнецов-однокурсников. Его мир с отказом нового завкафедрой экзопсихологии сильно пошатнулся, и начинающий гений никак не мог решить, что делать в следующую очередь. Пойти домой? Ну да, чтобы услышать от отца, что его место на Земле, что это и к лучшему… Это он и так уже слышал сотни раз. Но, может, все-таки отец сможет оторваться от нравоучений и даст дельный совет? Или сходить к декану – должна же быть на эту престарелую язву Нордштейна хоть какая-то управа? Или положить на все большой резной болт и пойти с близнецами…

Он поправил очки и ответил:

– Без меня. Я к декану.

– Что, не сдал? Да не может быть?

Тайвин не удостоил рыжих ответом и направился к мерилу бюрократии Межпланетарного университета. Глядя на расстроенного студента, оказавшийся в кои-то веки на месте декан, как и профессор экзопсихологии парой минут раньше, и слова не дал вымолвить начинающему гению.

– Дайте угадаю: Нордштейн не подписал вам рекомендательное письмо, и вы пришли ко мне за помощью. К сожалению, помочь вам я не в силах. Он, как бы вам сказать… Чрезвычайно принципиальный человек. Но я верю, что вы сумеете найти к нему подход. Время у вас еще есть. А теперь простите, мне надо работать.

Тайвин опешил. Вот те раз. Ситуация как под копирку. И что теперь?

Не став спорить, он задействовал резервный, хотя и очень неприятный вариант – попросить помощи у отца.

Дом встретил привычным очарованием стилизации под викторианский особняк, легким синтезированным запахом дров от экокамина, табачным дымом старинной отцовской трубки и свежестью любимой маминой зелени.

Отец встретил непутевого сына привычной отповедью и обычной проницательностью:

– Судя по твоему виду, тебя наконец-то постиг закономерный провал. Не летишь к Пятой экзопланете? Не буду делать вид, что я этому не рад. Рано или поздно это должно было произойти, и напомню о том, что уже говорил, и не раз. В космосе тебе нечего делать. Твое предназначение и место – здесь, на Земле…

Тайвин не стал дослушивать. Нет, полезного он тут ничего не почерпнет. Оставалось одно – утопиться в алкогольном забвении. Про альтернативные варианты усмирить разогнанную до предельной скорости махину интеллекта он не хотел ни слышать, ни думать. Как-нибудь справится. Как-нибудь.

* * *

Первым делом, придя в бар, Тайвин сел за барную стойку и запросил стакан текилы old fashioned. Здороваться и тем более общаться с осточертевшими за пять лет однокурсниками он посчитал выше собственного достоинства. У него была другая цель. И он приступил к ее исполнению.

Повернувшись спиной к бармену, он отхлебнул порядочный глоток коктейля и принялся задумчиво обозревать пространство бара и посетителей студенческой вечеринки.

Банальные посредственные индивидуумы. Не то, что он. Но что самое обидное, у них-то в жизни, в отличие от него, все получится как надо, пес бы их всех подрал! И у хмыря в неоново-зеленой рубашке из параллельной группы, для него держат место в аспирантуре. И у Лин, первой красавицы, второй после него умницы и главной недотроги всего их курса, интеллекта достаточно, чтобы не прозябать секретаршей у большого босса. И у мальчика-мажора Карла, хотя там как раз мозгов, как у хлебушка…

Да что за пакость в стакане? Тайвин отвернулся от веселящихся студентов и принялся восстанавливать химическую справедливость. Для начала он потребовал все, что могло хотя бы отдаленно напоминать мерную посуду и дорогие его сердцу колбы и реторты. Бармен пожал плечами: он и не такие причуды видывал. И Тайвину принесли парочку джиггеров, кухонные весы, пластиковый литровый кувшин с насечками по пятьдесят миллилитров и набор юного химика. Будущий гений негодующе фыркнул и принялся вдумчиво смешивать коктейль в правильных пропорциях, попутно вздыхая о несправедливости бытия.

Ему казалось исключительно обидным, что кто-то отправится к экзопланетам вместо него. Нет, ну почему Нордштейн такая непробиваемая сволочь? Что ему стоило просто поставить подпись под рекомендацией? И никто ему не поможет, ни Лин, ни зеленый дурень-ксенобиолог, ни Карл, главная головная боль всех студенческих лет Тайвина, постоянно переходивший начинающему гению дорогу и чувство прекрасного. Тьфу на него.

Увлекшись размышлениями, Тайвин не заметил, как представитель золотой молодежи встал, подошел к нему и демонстративно сложил руки на груди.

– О, да у тебя тут целая коллекция! Сосуд Кьельдаля, коническая колба Эрленмейера, круглодонной перегонной колбы не хватает только… А пить из чего будешь? Вон из той большой?

Тайвин не удостоил оппонента ни вниманием, ни улыбкой. Уткнувшись в свой стакан, он сухо известил неуча:

– Нет. Это же мерная колба, из таких не пьют. Мерная колба предназначена для общего смешивания и титрования.

– Я понял, в чем твоя беда. Ты слишком серьезный. Умное лицо – это еще не признак ума. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица.

Снова не дождавшись ни ответа, ни взгляда, Карл выхватил из рук Тайвина колбу с коктейлем и залихватски отпил половину.

– Во имя розы, Тайвин, твои мозги только под нанокибернетику заточены, и артефакты культуры – лишь досадная помеха на пути рационального познания мира?

Тайвин немедленно вспыхнул и возразил:

– Думаешь, я цитату не узнал? Считаешь меня некомпетентным культурологическим неучем?

– Да Боже упаси, – поднял ладони Карл. – С тобой спорить – проще сразу застрелиться от скуки. Или нет? Если ты еще скажешь, мечтают ли андроиды об электроовцах, я, возможно, смогу поверить в будущее нашей науки. Социально-культурный аспект существования человечества, знаешь ли, заслуживает не меньшего внимания, чем формулы и цифры.

Тайвин искренне изумился. Настолько, что даже переспросил:

– От тебя ли я это слышу, Карл?

– А ты думал, что финансовая обеспеченность заменяет человеку разум? Я скорее от тебя мог ожидать полного культурного днища.

– Хорошего же ты обо мне мнения, – оскорбился Тайвин.

– Уж какое сложилось, – издевательски сложился в поклоне Карл, распрямился и вдруг подмигнул. – Но ты можешь его изменить. Поспорим? Давай начнем с литературы. Я загадываю – а ты отгадывай, если сможешь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.