Олег Белоус
Эндшпиль Мастерграда

Эти русские мальчики не меняются:

Война, революция, русская рулетка.

Умереть, пока не успел состариться,

В девятнадцатом, двадцатом,

Двадцать первом веке.

Предисловие

«Я – крысиный волк… Натуральный крысиный волк» – тощий, длинный и обманчиво неуклюжий человек, бредущий по руслу высохшего ручья, по имени Джеймс Вольф визгливо, на грани с истерикой, расхохотался.

Десяток крыс закрывали в ящике или бочке и не кормили. Через некоторое время оставалась одна, самая сильная и злобная крыса, которая выживала, сожрав остальных. Она значительно увеличивалась в размерах за счет своей «диеты» и могла питаться только другими крысами, никакой другой пищи она не воспринимала. Это и был «крысиный волк».

Левая рука Джеймса покоилась в кармане, а правой он размахивал, словно британский гвардеец, выбрасывая далеко вперед. Из-за плеча, над вещевым мешком торчал ствол автоматического карабина М-4, на кожаном поясе – светло-коричневая кобура с никелированной застежкой.

Высохший ручей сворачивал в сторону и Джеймс по промытой водой расщелине взобрался наверх и широким, хотя и усталым шагом направился дальше, все более и более углубляясь в дикие места, населенные варварами-индейцами.

Он взошел на холм, повыше, чем остальные, остановился там и посмотрел настороженным взглядом вокруг – искал признаки людского присутствия. Календарная осень все больше вступала в права. Зеленая окраска прерии постепенно уступала место темной одежде осени. Небо покрывали серые облака, они, громоздясь друг на друга, неслись с ужасающей быстротой и лишь иногда в промежутках виднелся прежний, лазурный свод. И, ни единого следа присутствия человека.

Если кто-нибудь пару недель тому назад сказал Джеймсу, что он отправится в рискованное путешествие в поисках людей, Вольф рассмеялся бы такому дураку в лицо!

Когда в апреле 2011 г. то ли божьим промыслом, то ли в результате игр яйцеголовых (ироничное прозвище ученых в США) или еще какой чертовщины часть территории законсервированного стратегического авиакрыла с десятком пустых шахт и складом с сорока тремя законсервированными межконтинентальными ракетами шахтного базирования Minuteman III перенесло в неведомое, два десятка солдат и офицеров дежурной смены обслуживания и охраны страшно растерялись. Еще бы! Кроме двух десятков автоматических карабинов М-4 с неплохим запасом патронов, трех автомобилей «Humvee» с полными баками, запаса продуктов почти на неделю и кучи бесполезного без электроэнергии хлама, у них ничего не осталось! Короче, парни едва не передрались. Спас всех Дик Чейни – первый лейтенант.

– Не может быть, чтобы здесь не было людей! А где люди, там и еда и необходимые нам ресурсы!

Парни призадумались. В набравших в последние годы популярности блокбастерах о конце человеческой цивилизации выжившие хорошие парни добывали все необходимое, отбирая у плохих. Короче, через пятнадцать минут команда добытчиков из полутора десятка вооруженных джи-ай (прозвище американских солдат) отправилась на промысел в прерию. Стойбище дикарей нашли к вечеру, когда парни успели изрядно приуныть.

Надежды полностью оправдались. Бравые джи-ай реквизировали половину туши бизона, но дикарям это не понравилось и пришлось нескольких особенно наглых пристрелить.

Экспедицию за припасами через несколько дней, когда мясо начало протухать, пришлось повторить. На этот раз парни прихватили из стойбища вместе с продуктами несколько дикарок, помоложе и посимпатичнее. Ну вы же понимаете. Двадцать парней не могут долго обходится без женского общества. Когда на следующей неделе джи-ай снова вернулись на знакомое место, их ждало большое разочарование – индейцы сбежали, оставив после себя только следы поспешного бегства.

– Окей! – сказали парни, – Найдем других дикарей.

И нашли. Праздник жизни с обильным мясным питанием и наложницами-индианками продолжался даже когда закончилось дизельное топливо. Просто пришлось прочесывать местность по квадратам на собственных ногах, благо нашлись бумажные карты окрестностей.

Все изменилось, когда началась та чудесная пора, когда солнце в последний раз бросает на землю прощальные лучи и деревья, словно вспыхивая от них, загораются красной и жёлтой листвой – индейское лето. Сколько американцы не искали дикарей, но на пару дней пешего пути не осталось ни единого стойбища. В завершении всех несчастий однажды ночью индианки сбежали. Погоня потеряла следы на берегу несшей воды на юг узкой и спокойной реки.

Наступили тяжелые дни. Запасы и, самое главное, запасы еды, стремительно таяли. Джи-ай попробовали охотится, но и здесь не везло. Парочка вилорогов (парнокопытное животное) не стоили даже тех патронов, которые на них потратили. Нависла угроза голода. Джи-ай ходили злые и раздраженные. Все это не могло не привести к взрыву. И он произошел!

Голодный Джеймс Вольф – сегодня за целый день ему досталась только банка консервированной фасоли – еду экономили, возвращался в караульное помещение – его использовали для жилья.

Из открытого окна послышались гневные крики. По голосу угадал Дика Чейни. Прислушался – выясняли отношения.

Оглушительно бабахнул выстрел и из дверей, с безумными глазами выбежал первый лейтенант. На левом плече его багровело, расплываясь, мокрое пятно.

– Нападение на офицера! – крикнул он, хватаясь за кобуру.

«Бах, Бах!» – на его груди расплылись еще два пятна, пошатнувшись, рухнул на землю.

Джеймс выхватил верную Beretta M9 и крадучись пробрался к окну.

«Бах!» – хлестанул выстрел из открытого окна. Он почувствовал, как с него слетела широкополая «ковбойская» шляпа. Следующего выстрела он не допустил.

«Бах» – дернулся пистолет в его руках и изнутри караулки раздался крик боли…

Стрельба гремела до позднего вечера и в результате выжил сильнейший и хитрейший – Джеймс Вольф. Он провел ночь в окружении трупов бывших сослуживцев – только вытащил тела из караулки, а утром, собрав все продовольствие и экипировавшись, направился на юг, к людям. Авось как-нибудь договорится с ними.

Он переходил вброд реки, пересекал равнины, подымался на возвышенности и спускался вниз.

На третий день пути сравнительно ровная поверхность прерии перешла в более неровную и разнообразную, включая леса и холмы, и громадные долины, с роскошной растительностью. Правда тут встречались те же обширные, пустынные пространства, а на исходе дня на дым его костра набрели охотники-индейцы.

Глава 1

Поднырнув под направленный в шею жесткий, жалящий укол шпаги, девятнадцатилетний силезский дворянин – выходец из старинного славянского рода по имени Генрих, ударил навстречу. Шпага с противным капустным хрустом вонзилась в грудь мерзавца. Сигфрид фон Хохберг глухо вскрикнул, качнулся, из ослабевшей руки выпало оружие. На миг два взгляда: один – полный ненависти и другой – смертельного ужаса, скрестились. Фон Хохберг качнулся и рухнул на спину. Из тела погребальным крестом торчала вырванная падением из руки Вильчека шпага, по белизне рубашки медленно и потому особенно страшно расплывалось багровое пятно. Упавший был недвижим.

У Генриха Вильгельма Вильчека сердце лихорадочно колотилось, хотя по натуре он и не был чувствителен. Он отступил на шаг и застыл. Это был высокий молодой человек с благородным, бледным лицом. Длинные русые волосы почти до плеч, усы по мастерградской моде. Бледная кожа и аристократический вид юноши пользовались неизменным успехом у дам, что частенько мешало ему в жизни. Он всегда был безукоризненно одет и подтянут, предпочитая одеваться по-мастерградски. Вот и сейчас на нем были черные штаны из прочной ткани, называющиеся джинсы и белая рубашка с узорами по вороту. На плече краснело пятно.

Секунданты закричали, кинулись к упавшему – свидетелей кроме двух секундантов у фон Хохберга и одного у Вильчека и слуг дуэлянтов, а также доктора, не было.

Над построенном еще в одиннадцатом веке в готическом стиле собором Святой Марии Магдалины во Вроцлаве– славной столице Силезии, хмурилось предвечернее пасмурное небо. Над черепичной крышей собора метались галки. По небесной целине шли загрунтованные свинцовыми белилами вечера рваные облака, обещая скорую ночь. На бесплодном пустыре, с тыльной стороны примыкавшем к собору, желто-багровыми слитками лежали листья берез. Сентябрь заканчивался. Послышалось отдаленное конское ржание и металлический грохот – проезжала конка. Король Александр Петрович, в подражание великому отцу: императору Петру Первому, был не чужд прогрессу и уже пара лет как по главным улицам города курсировала конка. Поговаривали, что скоро пустят и электрический трамвай, подобно Петербургу и Москве.

– Все кончено, – врач поднялся над телом и ошеломленно покачал головой, – вы убили его. Удар точно в сердце.

– Нда… сударь, – злобно зыркнул на Вильчека второй секундант погибшего – граф Гитто фон Хохберг и положил руку на эфес шпаги, – берегитесь. С этого мгновения я не дам за вашу жизнь и пфеннига! Старый фон Хохберга не простит убийство единственного сына!

Победитель ответил вызывающим взглядом. Приблизившись к убитому, вырвал из тела шпагу. Обтерев лезвие об вытащенный из кармана платок, брезгливо выкинул окровавленную тряпку, шпага с легким скрежетом вошла в ножны.

То, что, свидетелями дуэли были люди благородные и посему не склонные к доносительству, ничего не значило. Слишком много свидетелей ссоры на балу графов Гитто и связать гибель фон Хохберга от доброго удара шпагой с Вильчеком мог бы и дурак. А в полиции герцогства таковых не держали.

Рука Вильчека осторожно прикоснулась к неглубокой ране на правом плече, скорее царапине, нанесенной шпагой противника. Поморщился.

Видит всемогущий бог, этот мерзавец сам добился этого! Сигфрид и его преступный папаша – главный интриган герцогства, погубили отца и ограбили меня. А еще он оскорбил – он должен был умереть, и он нисколько не жалел о случившемся!

Он вдруг понял, что чертовски одинок, и тянется это очень давно, с момента, когда узнал о смерти отца.

Вильчек почувствовал осторожное прикосновение к плечу и оглянулся. Позади стоял Бернард фон Притвиц: голова и аккуратная бородка клинышком его были седы, однако глаза смотрели бодро, а голос мощный, словно у молодого. Это был, наверное, единственный, кому Вильчек до конца доверял – старинный друг отца и его секундант.

– Бегите, молодой человек, – сказал он, – не искушайте бога. Вас спасло чудо, не требуйте двух чудес за один день.

Повелитель Чехии, Силезии и Моравии король Александр Петрович Романов походил на великого отца не только любовью к техническим новинкам, но и крутостью и за шалость дуэли со смертельным исходом не жаловал. Уже несколько лет действовал принятый по инициативе еще его опекуна князя Бориса Петровича Шереметева силезским ландтаком закон, запрещающий под страхом большого тюремного срока дуэли. Но дело было даже не в этом. Отец Фон Хохберга – важная шишка в земельном правительстве – министр финансов и один из вождей «немецкой» партии силезского дворянства и его влияния и возможностей вполне достаточно, чтобы убийца сына не дожил до суда.

Вильчек накинул плащ, поданные его слугой по имени Афанасий – иногда слишком занудным малым. Закутался, спрятав окровавленное плечо.

– Постойте, молодой человек, – остановил фон Притвиц и вытащил кошель, – Я очень любил вашего покойного отца и хотел бы быть полезным его сыну. Полагаю, вы не богаты средствами. Позвольте предложить вам вексель Мастерградского банка. Его принимают без возражений все банки мира. Не обижайте старика!

– Пустяки сударь, я не нуждаюсь в деньгах! – гордо выпрямился Вильчек, всем своим видом показывая, что ни за что не возьмет милостыню. Он, наверное, вызвал на дуэль любого, кто посмел бы предположить, что он не сможет купить Королевский дворец, – Вы и так сделали для меня столько, что я в неоплатном долгу перед вами, но я не нуждаюсь в средствах!

– Горд, как Вильчек! – покачал головой и негромко произнес фон Притвиц, – Вам еще понадобятся деньги, уж поверь старику!

Но молодой человек вновь отказался от помощи. Коротко поклонившись навстречу неприязненным, злым, сочувствующим взглядам, твердой поступью вышел через арку, ведущую на соседнюю улицу. В нем за километр можно было угадать настоящего дворянина.

– Да поможет вам бог, сынок, – перекрестила его спину покрытая пигментными пятнами, но все еще твердая рука фон Притвица. Сына друга, которого он когда-то качал на коленях, он любил почти как собственного.

Через час Вильчек подошел к «господскому» вагону «московской» чугунки – так называли еще непривычные железнодорожные поезда жители славного королевства Чехии, Силезии и Моравии. Силезцы страшно гордились, что через их земли прошла первая в Европе железная дорога, позволявшая на следующий день добраться к прибалтийскому Гданьску. У входа с важным видом стоял пузатый, в роскошной голубой форме, вагоновожатый. Предъявив купленный билет, Вильчек поднялся по железным ступенькам в вагон.

Вильчек вошел в отведенную вагоновожатым невеликую комнату. Кожаный диван с высокой и даже на вид мягкой стенкой у одной стены, напротив окна с бархатными шторами по бокам, столик с незажженной мастерградской лампой, у другой стены шкаф до потолка с дорогой посудой и зеркалом мастерградской работы. Не плохо! Не хуже, чем на русской чугунке, но там лампа электрическая.

Следом за господином зашел слуга. Афанасий положил кожаный сундук с хозяйским добром в шкаф и, повернувшись к Вильчеку, осведомился, не желает ли господин еще чего-нибудь и, получив отрицательный ответ, вздохнул тяжко, как уже не первый раз за последние дни, удалился в вагон для челяди.

Устроился на мягком диване и закрыл дверь. Вокзальные шум, гам, стали почти не слышны, да и всепроникающий запах сгоревшего угля, казалась, стал не так докучать. Пережитые испытания изменили его, мало что оставили от прежнего Генриха Вильчека: шалопая, любителя блондинок и женского любимца. Усталый прижмур глаз, первая, жесткая морщина изменили внешность, словно он разом стал старше на добрый десяток лет.

Время от времени глаза его вспыхивали огнем, на губах мелькала горькая усмешка, а затем он снова, впадал в задумчивость.

Бежать, но куда? С одной стороны, вроде бы напрашивался путь в Российскую империю. Там налаженные связи, приятели, но там оставались и Лопухины. К тому же в такой малости как выдача беглого преступника, император сыну отказывать не станет.

Значит или к французам, или за океан. В колонии. Так куда же направиться?

Пронзительно свистнуло, паровоз окутался паром и переполненный людьми разного облика и положения перрон, пополз назад. Сначала редко, потом все чаще застучали колеса, убаюкивающе закачался вагон, и молодой человек невольно вспомнил как начиналась эта печальная история.

***

Все началось месяц тому назад.

Мажордом, важный и импозантный, как главный герой в концовке мастерградского фильма «Москва слезам не верит», вышел на середину просторного зала, где на высоком потолке, украшенном позолотой, лепниной и росписью, резвились пухлые ангелочки, а вниз свисала, заливая электрическими огнями, люстра уже не мастерградской, а российской работы гусевской хрустальной мануфактуры. Но все равно дальние углы зала терялись в полумраке. За огромными окнами с редкой сеткой переплета виднелась зелень деревьев и темнеющая синева предосеннего, закатного неба.

Посох глухо ударил об пол, слуга провозгласил басом, достойным церковного певчего:

– Белый танец, дамы приглашают кавалеров!

Бал у графа Шувалова Ивана Максимовича старшего – не самое главное событие светской жизни славного города Петрограда – не столицы Российской империи, но, услады сердца государя Петра Великого. Но и на такой попасть небогатому студенту морского факультета знаменитого на всю Европу московского университета, да еще и обучающегося за королевский счет – большая удача! К тому же еще и иностранца, хотя и родовитого. Вильчек уже неделю как расстался с бывшей пассией – Анастасией Лопухиной и, по извечной мужской ветрености, успел утешиться и, пребывал в поиске новой возлюбленной. Не столь капризной, как прежняя, чей многочисленный и горластый род, несмотря на кратковременную опалу, снова возвысился, так как пребывал в родстве с императорским. Первая жена Петра Великого: Евдокия, до замужества Лопухина, подарила ему троих сыновей.

На втором этаже, где блестели металлом и лаком многочисленные оркестрантские трубы, скрипки, виолончели, контрабасы, оркестранты устало отложили инструменты в стороны. Блеснула позолотой трубы еще одна мастерградская придумка – граммофон. На квадратной коробке из красного дерева золотая накладка: на червленом поле белый единорог. Щит, увенчанный коронованным дворянским шлемом, поддерживали лев и гриф. Вещь изготовлена на заказ – дорогая и именная. В граммофон отправилась пластинка из шеллака. На обратном пути из Дальнего Востока корабли останавливались в индийских портах, где этот ценный ресурс закупали в больших объемах.

Могучие звуки вальса поплыли над толпой, останавливая разговоры, а юные сердца заставляя мечтать о высоком, чистом.

Опершись спиной об затянутые тканью стены, Вильчек стоял среди приглашенных на бал однокурсников – таких же беспечных шалопаев, как и сам. Они успели выпить по паре бокалов весьма изрядного красного вина, которого в изобилии поставляли дружественные России королевства Греция и Болгария. Впрочем, и вина из недавно присоединенной к империи Армении тоже были весьма недурны. И потанцевать пару раз с прелестницами, коих на балу было преизрядно. Один из приятелей – земляк, германец по национальности, шепнул Генриху, что видел его бывшую, но сколько Вильчек не всматривался в густую толпу гостей, по которой шныряли лакеи с подносами, полными бокалов вина и закусок, так и не нашел ее.

Молодые люди говорили о женщинах и разговор этот был Вильчеку весьма интересен.

– Сударь, – перед ним присела в книксене девушка. В белоснежном бальном платье немного ниже грудей опоясанном широкою лентой и обнаженными плечами, она была прелестна. Темноглазая и светловолосая, совсем молодая красавица. Ладная фигура, но совсем не хрупкая, полная силы и диковатой грации. Лицо немного простоватое, но милое, правильных очертаний, немного по-славянски скуластое. На точеной шейке алмазное колье, несомненно мастерградской или чрезвычайно похожей работы. Словом, это был нравившийся Генриху женский тип.

– Вы танцуете?

К величайшей удаче Генриха он недавно научился модному танцу, сводившему с ума высший свет Петрограда: вальсу и не ударил в грязь лицом. Давно прошли те времена, когда смущенный новичок, к тому же разговаривающий с заметным акцентом, умел танцевать только церемонные европейские танцы.

– Несомненно, сударыня, – сказал с легким акцентом, только добавляющего ему шарма и изогнул руку перед прекрасной незнакомкой.

Музыка закружила их в танце. Девушка не отводила горящего взгляда от лица партнера, а когда, словно невзначай, он слегка коснулся обнаженного плеча, ее тело вздрогнуло.

А вокруг все летели, кружась, такие-же молодые, светлые, заставляя сердце невольно сжиматься в предчувствии.

– Я Александра Шувалова, племянница хозяина, – едва слышно прошептала девушка.

– Ну меня, вы должно быть знаете, – прошептал юноша в ответ.

– Ну кто же не знает дамского угодника из Силезии Генриха Вильчека!

Юноша слегка поперхнулся, отводя взгляд. Даже так?

– Ну что вы, слава моя слишком преувеличена!

Девушка ответила лукавым взглядом. От танца она раскраснелась и выглядела еще краше.

Они кружились и кружились в танце, не замечая, как из глубины одного из коридоров за ними следили недобрые глаза.

После танца Генрих проводил даму назад, они присели на диван, около серебряного самовара. Вильчек взял бокал вина и девушка сока, и они долго болтали, обо всем и, в то же время, ни о чем. Он с жаром рассказывал забавные эпизоды из жизни, перемежая их с выученными книжными анекдотами. Александра сидела прямо, сдержанно улыбалась, иногда хихикала, посматривая изредка то на свою полную красивую руку, легко лежавшую на круглой коленке, то на красивую грудь. Рука время от времени поправляла бриллиантовое колье или складки изящного платья.

Мило улыбнувшись, девушка удалилась «попудрить носик», а Вильчек, откинувшись на диван предался мечтам о новой знакомой. Никогда будущее не представлялось молодому человеку в столь розовом свете, как в эти мгновения, когда он смотрел на окружающее сквозь бокал кроваво-красного вина из недавно присоединенных армянских областей. Девушка просто чудо. И с извечным мужским легкомыслием он совершенно не против завязать новые отношения!

Дождавшись, когда девушка скроется из виду, однокурсник – германец, тяжело вздохнул и, присев рядом, вполголоса обратился к Вильчеку.

– Генрих, тут такое дело, помнишь я одалживал десять рублей? – Вильчек вопросительно посмотрел на однокурсника. Мысли его были далеки от меркантильных проблем, – Понимаешь, деньги от батюшки задерживаются. Подождешь?

– Пустое, – дружески положил на плечо однокурсника руку, – какие счеты между благородными людьми? Как сможешь, так и отдашь. Я не тороплю!

– Спасибо Генрих! – просиял приятель, – Это дело надо отметить! – он оглянулся. Как на грех рядом ни одного лакея с вином, – Я сейчас!

Он ввинтился в толпу и исчез.

Генрих слушал музыку, кстати великолепную и, наслаждался множеством девичьих лиц – одно краше другого, когда услышал громкий и немного нечленораздельный голос:

– Сударь.

Он повернулся. Перед ним стоял молодой человек в форме, лет двадцати. Несмотря на несомненное опьянение, имевший вид величественный, если не царственный. Лицо скорее приятное, сейчас слегка зарделось, глаза горели, – а не считаете ли вы совершенно бессовестным публично приставать к чужой невесте, – произнес он с жаром и слезой в голосе, потом немного замялся, – ну почти невесте.

Генрих поднялся

– Сударь, с кем я имею честь говорить? – ледяным голосом обратился к непрошенному гостю.

– Его царского величества войск таможенной стражи лейтенант Чернышев. Честь имею! – молодой человек выпрямился и, попытался щелкнуть каблуками, но из-за опьянения это получилось почти карикатурно.

– Сударь, вы пьяны, пойдите прочь!

– Пьян… ну пьян, зато не похищаю чужих невест! – провозгласил Чернышев, покачнулся, потом закопался в кармане штанов, – Ну, где они, я же помню, что ложил их. Черт!

На свет появился идеально отглаженный платок, а молодой человек закопался в кармане дальше.

– Друг мой, Алешка, что ты пристал к этому сударю? – на плечо Чернышева опустилась рука, незаметно подошедший молодой офицер был почти трезв.

– Ты представляешь, – с пьяным бешенством произнес Чернышев, – он похитил у меня Александру. И теперь, теперь я должен вызвать его на эту, как ее? А, дуэль! А перчатки не находятся, черт… – закончил он со слезой.

– Все, Алешка, пошли, еще нам дуэлей не хватало, – офицер решительно потащил приятеля прочь, невзирая на упрямые мольбы.

– А дуэль, а как же дуэль?

На полпути он остановился, крепко удерживая приятеля за локоть и, обернулся на закаменевшего лицом Генриха:

– Извините, сударь, ради бога, Алешка слегка перепил, а тут еще и Шувалова вас на белый танец пригласила.

– Принято, – произнес Вильчек уже гораздо спокойнее и присел на диван.

Два голоса, один офицера, второй, обиженный и пьяный его приятеля, затихли в идущем из зала коридоре.

В это время Александра Шувалова в дамской комнате расчесывала волосы.

Стукнула, открываясь дверь, зацокали женские каблучки.

– Ну что стерва, думаешь захомутала моего Генриха? А вот тебе!

Александра повернулась и брови поползли вверх. Перед ней стояла Анастасия Лопухина, подсунув кукиш под нос сопернице.

Шувалова уперла ладони в крутые бедра.

– Ты почто лаешься, как волочайка (древнерусское-распутная женщина)? – произнесла с вызовом, дыхнув на соперницу алкоголем.

– Дать бы тебе в морду по-мужицки, – мечтательно произнесла Лопухина и приняла ту же позу, – Коль смелая такая, дуэлировать со мной на шпагах не побоишься?

Прикусив губу, Шувалова некоторое время молчала.

– Где и когда? С удовольствием, волочайка, насажу тебя на шпагу! – ответила с вызовом.

На следующий день Вильчек, после напряженного лекционного дня, вернулся домой. Вместе с русским слугой по имени Афанасий, он занимал в доходном доме на Литейной две небольшие, опрятно убранные комнаты, с остатками былой роскоши. Внимание привлекал портрет знатного человека в одежде времен сословного восстания 1621 года с орденом Золотого Руна на груди. Портрет имел с Вильчеком известное сходство и некоторые общие фамильные черты, указывавшие на то, что этот человек его предок. Слуга встретил юношу в крайнем волнении.

– Господин Вильчек, – произнес он, принимая хозяйскую шляпу и мокрый плащ. При всем своем великолепии, поражавшем впервые приехавших в империю иностранцев и провинциалов, Петроград хорошей погодой не блистал. Облака, тяжелые и темные, медленно наплывавшие с северо-запада, двигаясь неотвратимо, словно огромное стадо бизонов в американской прерии, к обеду завладели небом, скрыв голубизну. С неба капали редкие и мелкие капли и, было понятно, что это надолго, как бы не до завтрашнего утра, – тут такое творится!

Афанасий всплеснул руками и, наткнувшись на вопросительный взгляд молодого хозяина, затараторил дальше. Вильчек не любил долгие хождения вокруг и около. Можно было и на оплеуху наткнуться.

– Молодая Лопухина, ну та… вы ее знаете, дуэлировала с графиней Шуваловой нонче утром. Так та ее проткнула. Как есть проткнула!

– Афонька, остановись, – Вильчек замер в прихожей, прикусив губу, – Теперь докладывай четко и раздельно. Откуда сие знаешь и не лжа ли это?

– Помилуйте, господин Вильчек! – вскричал слуга, – весь базар об этом только и толкует! Утром я ходил закупаться к вашему столу! Да и, – слуга метнулся в комнату, которую он делил с хозяином. Старый Вильчек был беден и на большие хоромы для сына при дороговизне Петрограда не тянул. Вошедшему следом хозяину протянул свежий номер «Петроградских вестей» Все верно! На второй странице в рубрике светские новости черным по белому значилось, что означенные девицы в нарушение императорского указа дуэлировали а Лопухина с тяжелым ранением доставлена в первую градскую больницу, считавшуюся в городе лучшей.

К чести молодого человека, нужно сказать, что он, не раздумывая ни секунды, бросился в прихожую. Как оказалось, несмотря на расставание, Лопухина была ему далеко не безразлична.

Сопровождаемый истошным криком слуги:

– А ужин, господин Вильчек, ужин стынет! – накинул на плечи мокрый плащ, на голову шляпу и выскочил из квартиры.

На улице поймал извозчика, добираться как обычно на конке или новомодном электрическом трамвае, которым не брезговал пользоваться сам Петр Великий, но времени и терпения не было.

Через полчаса Вильчек, бледный, придерживая рукой шпагу, ворвался в приемный покой больницы. Но все что он смог добиться от дежурного врача, это подтверждения, что девица Лопухина в больнице и в тяжелом состоянии. Ей проведена операция, а остальное в руке божьей. А еще Вильчек узнал, где находится отдельная палата, куда стараниями родни поместили раненную девицу, но пропустить молодого человека врач категорически отказался. Вильчек это вряд ли бы остановило, зато двое полицейских с многозначительным видом оттиравшиеся в приемном покое, заставили Вильчека, зло сжавшего губы, словно ошпаренного выскочить.

Возвращаться домой, не увидев собственными глазами Лопухиной было решительно невозможно, и молодой человек решительным шагом двинулся вглубь больницы, где в платном «господском» номере на втором этаже лежала девица. Между тем темнело. Предзакатные сумерки скрыли очертания зданий и деревьев мутной пеленой. Еще немного и наступит ночь. На этот раз он поступил хитрее. Не стал ломиться через приемное отделение на первом этаже, а обошел здание с тыльной стороны. Около кочегарки у стены здания на земле лежала лестница. Видимо фонарщика. Это была удача, которой грех было не воспользоваться. Молодой человек прислонил ее к стене и ловко, как и пристало будущему моряку, начал взбираться, но на полпути услышал из открытой форточки палаты, где лежала Лопухина, громкий мужской голос.

Замер, почти не дыша.

– Эх, сестра, сестра, что же ты наделала… Всем ты пригожа и умом, и внешностью, а тут такое вычудила. Лишь бы выжила.

Второй мужской голос, чуть надтреснутый, произнес:

– Бледна как полотно… А врачи, врачи, что говорят?

– Плохо говорят, – ответил с озлобленностью первый мужчина, – говорят коли выживет, то это будет Божьим попущением!

Мужчины помолчали.

– Сестрица Евдокия супружницей Петра Алексеевича была, она мать наследника империи! Выше многих сильненьких мы около батюшки-царя сидели! А теперь родичей теряем из-за бабских свар. Сие стыд нам и урон чести. А все Шуваловы, Сашка их – змея подколодная!

– Пустое, это брат. Какие счеты к девке? Сказано же волос длинен, ум – короток! Вина всегда за мужиком! Сие Вильчек, вор немецкий, девкам головы задурил, к нему и спрос!

– Что судишь, брат, каков будет спрос рода Лопухиных к балахвостю (волокита)?

– Жизнь за жизнь, смерть за смерть!

– Согласен брат! Быть по сему!

Грохнула дверь, в палате наступило молчание. Ночь донесла далекие удары топора. И тяжко было на сердце безнадежном.

Он поднялся до окошка и заглянул в него. То, что увидел, заставило ужаснуться. Анастасия, с закрытыми глазами, лежала на кровати с металлической спинкой, укрытая одеялом до подбородка. Лицо посеревшее, утратившее прежний румянец. Из руки торчали трубки, уходящие в странного вида аппарат в углу.

– Эх, Настя, Настя, – вздохнул парень, потом смахнув непрошенную влагу в уголок глаза, спустился вниз…

Новомодная забава – радиоточка была сравнительно дорога, но Вильчек, несмотря на стесненность средств смог позволить себе арендовать ее.

Самая массовая продукция мастерградского электротехнического завода – радиоточка, пользовалась неизменной популярностью среди богатых горожан Петрограда и Москвы – только два эти города в громадной Российской империи и были радиофицированы. Мастерград стремился к овладению полупроводниковыми технологиями и технологией массового производства вакуумных радиоламп. И если создать форвакуумные насосы, для получения вакуума, удалось довольно быстро – их изготовили на базе электромеханических насосов, добавив в конструкцию азотные ловушки (жидкий азот), а также пароструйный диффузионный насос, то начальный этап технологических исследований производства полупроводников затянулся. Лишь спустя десять лет трудных исследований специалисты электротехнической лаборатории при Академии сумели, используя метод Чохральского, открытый в их прошлой реальности еще в 1918 г и метод зонной плавки, изобретенный еще раньше, получить первые полупроводники. Процент брака зашкаливал, но постепенно, по мере наработки опыта, качество продукции стало приемлемым.

Помимо радиоточек, длинноволновых и средневолновых раций завод и электротехническая лаборатория выпускали вакуумные радиолампы и простейшие полупроводниковые элементы в виде транзисторов, диодов, светодиодов, ламп накаливания, ламповых телевизоров и многое, многое другое.

– А теперь светские новости, – послышалось из угла, где на тумбочке стояла коробка радио, – Девица Лопухина Анастасия, сегодня, не приходя в сознание, скончалась в первой градской больнице. В отношении графини Шуваловой полицией проводится доследование. И о погоде…

Дальше Вильчек не слушал. Невозможно описать, как известие ошеломило его. Растерянный и покрасневшей, он смотрел в пол и молчал. Лопухина ему нравилась. Ужасно нравилась, если уж говорить честно… А когда она его бросила, он, не переставая ее любить, начал еще и ненавидеть… страшный коктейль… И стоило ему только начать примиряться и забывать, как она вновь напомнила о себе. Таким вот страшным способом.

– Горе то какое, – услышал слова Афанасия и поднял горящий взгляд на слугу. Тот хотел еще что-то сказать, но Вильчек не позволил.

– Молчи! Молчи! – крикнул, замахиваясь на побледневшего слугу, – Ты не смеешь трепать своим языком ее имя!

Вильчек заперся в ванной комнате и почти полчаса не показывался. Когда вышел, глаза его были красными, а лицо угрюмо.

На следующее утро, то ли по наитию, то ли машинально, Генрих засунул за пояс метательный нож. Его учитель фехтования, а старый Вильчек весьма щепетильно относился к воинскому воспитанию наследника, помимо владения шпагой, что обязательно для каждого дворянина, учил еще и метанию ножей и других предметов в чем его ученик немало преуспел.

День прошел как обычно в учебе, но Вильчек успел заметить, что отношение товарищей к нему изменилось. Нет, прямо его никто и ни в чем не обвинял, но и как прежде подойти на перерыве, завязать беседу, никто не спешил. Впрочем, и он, пребывая в меланхолии, не искал общества.

В подъезд доходного дома он зашел еще в худшем состоянии, чем когда отправлялся на учебу. К прежним мучениям присоединилось чувство отверженности, которое он ясно почувствовал в кругу прежних университетских приятелей.

Подойдя к двери квартиры, которую снимал, постучал.

В свете газового фонаря – по императорскому указу ими в столице оборудовали все вновь построенные здания, боковым зрением увидел, что дверь справа на площадке начала приоткрываться. И тут же посредине проема возник человек, револьвер в его руке смотрел черным зрачком в лоб Вильчека, а над ним белело пятно лица.

«Скрип» – начала открываться дверь квартиры Вильчека.

На миг, всего лишь на миг, взгляд убийцы вильнул в сторону, но это шанс, какого упускать было нельзя.

Стремительно присел на корточки, одновременно вырывая из-за ремня нож. Дальнейшее происходило настолько быстро, что потом он так и не смог восстановить в памяти последовательность и подробности событий.

Выстрел и бросок ножа были одновременными.

И все ж таки Генрих был точнее.

Пуля цвинькнула впритирку к голове, звук выстрела совсем негромкий, словно раздавили бычий пузырь. Нож ударил человека в плечо, он ойкнул, дверь захлопнулась.

Афанасий в проеме застыл в виде столба, с распростертыми руками и закинутою назад головою.

– Пистолет, – метнувшись в прихожую прошипел Вильчек, захлопывая за собой дверь и тут же повторил яростным шепотом, – Живо пистолет!

Через десяток секунд он выскочил на лестничную площадку. Прислушался, прижимаясь к стене. За дверью, где прятался убийца, тихо.

Ударом ноги распахнул ее и прижался к стене. Через миг прыгнул внутрь и сразу же влево. Вскочил, щупая пространство стволом револьвера.

Стол, стул, открытое окно и пятно крови на полу. Подбежал к окну и увидел мелькнувшую на повороте дома приземистую фигуру в простонародном армяке.

– Убег, – выдохнул с ненавистью.

Вильчек сидел, опершись локтями на стол и подперев руками буйную головушку, в которой прямо-таки скрипели и искрили от напряжения мозговые извилины, идеи и просто хаотические мысли.

Все укладывалось в догадку. Все. И даже не в догадку, а в подслушанный у постели умирающей Лопухиной разговор. Ему объявил тайную войну могущественный род.

И что теперь делать? Обратиться в полицию? А что предъявит им в качестве доказательства? Подслушанный разговор, что якобы императорские родственники и, что важнее, родственники наследника престола, злоумышляют на его жизнь? Так Лопухины будут все отрицать и в свою очередь обвинят его в навете. А мало ли что может случиться с узником в тюрьме? Нет, оттуда уже не выйти. Значит выход один, бежать туда, где он будет играть на собственном поле, в Силезию. Отец поймет, не может не понять беспутного сына. Тем более, что из-за Рейна ощутимо попахивало войной. Франция, пережив ужасные заморозки, голод и революцию, уверенно претендовала на гегемонию над Европейским континентом и, единственный, кто мог этому помешать – русский медведь. Королевской армии были нужны подготовленные офицеры и, почти закончивший морской факультет московского университета Вильчек, вполне мог претендовать на офицерский чин.

Через полчаса, сопровождаемый слугой с тяжелым баулом с вещами и учебниками, Вильчек вышел на улицу и остановил извозчика. Путь его вел на западный вокзал, откуда регулярно отправлялись дилижансы к западной границе империи.

Через две недели Генрих Вильчек повернул на дорогу, ведущую к родовому поместью Климковице в южной части Опавского княжества, что рядом с славным городом Острава. Не прошло и часа, как впереди показалась остроконечная крыша из красной черепицы родного дома, издали похожего на небольшой замок, каковым он и служил в 15 веке, когда его построили предки. Со времени последнего посещения стены трехэтажного дома еще больше посерели, а слагающие его кирпичи приобрели зеленоватый оттенок старой меди, деревья вокруг разрослись. Те из них, что в детстве едва возвышались кронами над Генрихом, ныне стояли крепкие, густые, пышные, далеко бросая темную тень от налитых соками ветвей. Две маленькие башенки по краям дома, голубятня в вязах перед крыльцом и голуби, непрерывно летающие над крышами. Словно и не покидал отчего дома! Мечтательная улыбка расплылась по лицу юноши – он припоминал восхитительные мгновения, пережитые в отчем доме. Детство всегда прекрасно!

Сняв перчатку, юноша незаметно провел по глазам, смахивая невольную слезу умиления.

Младший Вильчек обернулся к Афанасию и воскликнул:

– Вот и приехали! – и пришпорил коня.

Слуга, трусивший на спокойной и выносливой лошадке позади, вздохнул, украдкой перекрестился и последовал примеру господина.

Больше года Вильчек не видел отца. Письма смягчали, но не могли заменить ни общения с родителем, ни свидания с отчим домом. Впрочем, нельзя сказать, что молодой человек слишком страдал. Имея легкий характер и благородную внешность, он утешался в объятиях юных прелестниц.

Ему и раньше, после того как закончилось домашнее обучение – отец пригласил наставника-иезуита, приходилось подолгу отсутствовать. Образование молодой дворянин получил в католической гимназии в Опаве. А когда на престол молодого королевства Чехии, Силезии и Моравии сел государь Александр Петрович Романов, несмотря на скудность средств, отец отправил единственного отпрыска получать наилучшее из возможных образование в московский университет.

Ворота в сад были отворены. Лошадь аллюром проскакала по аллее, смутно знакомый старик в лиловой вязаной куртке и в большом шерстяном колпаке, копавшийся с лопатой на клумбе, всплеснул руками, некоторое время смотрел вслед. Затем, бросив лопату, поспешил к воротам и выскользнул наружу.

Подскакав к крыльцу, Вильчек отдал лошадь спрыгнувшему на землю слуге и, со всем пылом юности, взбежал, счастливо улыбаясь, по лестнице. Дверь была закрыта.

На стук дверь открыл широкоплечий, мускулистый крепыш, совершенно незнакомый молодому человеку, с кирпично-красным, будто налитым солнцем лицом, огненно-рыжими волосами и грубой челюстью. Глаза у него были ясно-голубые, руки короткие, толстые и заканчивались увесистыми кулаками. Словом, типичный разбойник. При виде молодого Вильчека его глаза на миг широко распахнулись, потом по физиономии промелькнула ухмылка и он застыл в проходе.

Генрих попытался пройти мимо, но тот выставил руку, совершенно закрыв проход.

– Прочь с дороги! – вспылил Вильчек, хватаясь за эфес шпаги, – Я сын хозяина, Генрих Вильчек!

– Хозяин здесь Сигфрид фон Хохберг. А я его слуга, – в руках детины появился револьвер, дуло уставилось немигающим зрачком в лоб Генриха, – А в отношении прежних хозяев поместья указано, гнать взашей!

Из-за спины детины появилась еще двое, один вооруженный короткой саблей, второй с винтовкой, оба такого-же бандитского вида.

– Уходите, господин хороший, – вновь произнес первый и Вильчеку показалось, что в голосе его прозвучала откровенная насмешка и он нахмурился, – а то по нашим законам, ежели кто силой ворвется в чужой дом, то и пристрелить его можно!

Происходившая фантасмагория совершенно сбивала с толку. Генрих широко раскрыл глаза, потом обернулся. Вокруг знакомые с детства стены. А вот с этой яблони он рвал в детстве крупные и, как тогда казалось, столь сладкие плоды, что нет ничего желаннее в целом свете.

– Да что ты такое говоришь? Позови отца, Каспара Вильчека!

– Дай мне господь терпения не пристрелить этого господина! – вскричал первый детина, – нет здесь вашего отца! Помер он!

– Что? – несмотря на растерянность, глаза молодого дворянина блеснули бешенством, – Что ты сказал Schwein (свинья по-немецки)?

А в глазах преграждавших Вильчеку путь в отчий дом негодяев, загорелось торжество.

Афанасий, слуга, крепко схватил его за локоть, потащил за собой вниз, шагая быстро и широко. Он упирался, грозно поглядывая на негодяев, не пустивших его в собственный дом, когда хитрый слуга прошептал, щекоча ухо горячим дыханием:

– А если это происки Лопухиных? Господин Вильчек разве можно так, не разобравшись, кидаться в драку! Их же трое и двое с огненным боем – убьют не за понюшку табака!

Эти слова, особенно упоминание Лопухиных, умерили пыл молодого дворянина, и он дал спустить себя с крыльца и усадить на лошадь.

Сверху засмеялись грубыми голосами и это было столь обидно, что Вильчек едва не кинулся обратно. С огромным трудом Афанасию удалось вывести лошадей, которых он держал за уздечки, за ворота усадьбы.

Когда из непроницаемой зелени придорожных кустов, густо обсевших ведущую к поместью дорогу за поворотом, совершенно исключавшим наблюдение из замка, раздался надтреснутый, сипловатый голос, Генрих вздрогнул и натянул поводья:

– Господин Вильчек, постойте!

Голос показался Генриху странно знакомым.

Сморщенное от прожитых лет лицо в обрамлении седых бакенбард было невозможно не узнать.

– Бузибой! – выдохнул молодой Вильчек и торопливо спрыгнул с коня. Крепкие руки обхватили старческие плечи, – Ты ли это? Глазам не верю!

– Я, я, господин Вильчек, – по морщинам, густо избороздившим лицо, потекли слезы. Вильчек выпустил из объятий старого отцовского слугу, которого помнил с самого раннего детства.

– Бузибой, что здесь произошло и где отец? – в голосе его звучало страшное волнение, – И кто эти странные люди? Они из России?

– Нет господин Вильчек. Тут такое случилось! – старик вытащил из кармана платок и нервным движением вытер лицо, – Вначале погиб ваш отец на охоте у старшего фон Хохберга, царство ему небесное. И, едва его похоронили, так в имение явились эти… Ганс и его прихвостни с приказом княжеского суда. Якобы ваш отец подарил имение фон Хохбергу младшему. Что тут только не творилось, пока вас не было! Копают какую-то шахту! Людей разных и этих… механизмов натащили цельную кучу.

– Что? – вскричал Вильчек, – хватая слугу за грудки. Бузибой покраснел.

– Отец умер? Это правда?

– Да, господин Вильчек, я очень сожалею, – прохрипел сдавлено в ответ.

Вильчек отпустил верного слугу и отвернулся, глаза защипало. После длительной паузы произнес глухим от сдерживаемых слез голосом:

– Как это произошло?

Лицо молодого человека напоминало маску скорби. И внезапно старому слуге стало жалко его до слез.

– Никто ничего не знает, – ответил тихо, – Кто мы такие, просто слуги. Но постойте, я знаю, кто может вам все рассказать. Фон Притвиц! Он был на той злополучной охоте рядом с вашим отцом. Он наверняка может что-то рассказать!

– Спасибо, дружище! – рука Генриха хлопнула старика по плечу, а сам он взлетел на коня. До имения старого отцовского приятеля не меньше часа езды. Но там он узнает все! Лишь бы тот был на месте!

Старый слуга смотрел вслед сыну своего старого хозяина, пока не по-юношески крупная фигура молодого дворянина на коне не скрылась вдали. Блеклые губы прошептали:

– Удачи тебе, мой мальчик, – сгорбившись, старик направился назад в имение.

Старый друг отца встретил Генриха в главной гостиной своего дома с распростертыми объятиями и со сконфуженным видом.

– Мой мальчик, что привело тебя в дом одинокого старика? – Бернард Фон Притвиц прибеднялся. Ему недавно исполнилось сорок пять, но он был еще крепок, как стальной клинок в благородном искусстве владения им он регулярно упражнялся. И он был лучшим другом отца… – Хотя, я догадываюсь, ты хочешь узнать, что произошло с твоим отцом… До тебя не дошло мое письмо?

– Нет, – качнул головой Генрих, не отводя горящего взгляда от лица хозяина поместья.

– Тогда прочти вот это, – Фон Притвиц вытащил из кармана джинсовой рубашки – несмотря на возраст, он не чурался моды, пользовался успехом у окрестных фрау и протянул юноше не заклеенный конверт без адреса.

Внутри оказалось письмо.

Здравствуйте, мой мальчик». – бегущий почерк хорошо знаком, Генрих узнал руку отца.

Если вы читаете это письмо, значит меня уже нет в живых. 15 августа произошел странный случай, подвигший меня на написание этого письма, хотя вы знаете, сын, что я не трус. Меня посетил младший фон Хохберг, вы его знаете, он старший сын министра финансов нашего княжества. Сначала разговор был вполне светским, но Amor tussisque non celantur (латинское выражение: Любовь и кашель не скроешь) он заговорил о продаже имения, но я категорически отказался. Фон Хохберг сначала повысил цену вдвое, а потом перешел к скрытым угрозам. Пришлось вышвырнуть мальчишку из дома. Напоследок, видимо не в силах совладать с охватившей его яростью, он пообещал, что поместье будет его, даже если ему придется убить всех Вильчеков. Не скрою, эта угроза меня взволновала. У семейства фон Хохберг дурная слава. Но, Dum spiro, spero. (латинское выражение: пока дышу, надеюсь), но я посчитал необходимым оставить это письмо у старого друга в верности и благородстве коего я не сомневаюсь. И вы, сын мой, можете положиться на его честь. За сим прощаюсь мой дорогой наследник и сын. В том, что вы не посрамите славы семьи Вильчек, я не сомневаюсь.

Ваш отец.

– Что это значит? – воскликнул побледневший юноша, – что это значит? Вы можете мне объяснить?

Только сейчас через броню эмоциональной безразличности пробилось понимание. Отец мертв. Какое поместье, какая продажа? Вильчек отвернулся, чтобы Фон Притвиц не видел предательски заблестевшие в глазах слезы. Мать он не помнил, она умерла, когда ему едва исполнилось два года. Отец был строгим и, по мнению Вильчека, образцом дворянина. Он воспитывал сына с детского возраста один, и несмотря на внешнюю холодность, заботился и любил. Генрих отвечал взаимностью, но очень редко говорил об этом. А теперь уже и поздно.

«Ну и чего ты ревешь?» – всплыли в памяти слова отца. Со шпагами в руках они стояли во внутреннем дворе, а Генрих, сбросив защитную маску, глотал слезы. Тогда ему было десять лет. «У меня ничего не получается!» А ну, не ной! – нахмурился отец. Разве слезы чем-то тебе помогут?» Генрих задумался, потом нехотя признал: «Нет». «А что ты будешь делать если кто-нибудь унизит тебя, оскорбит?» От этих слов слезы на щеках мальчика высохли. «Вижу, вижу, фамильная кровь в тебе сильна! Ан гард, мой мальчик, ан гард!

Лицо у молодого человека было печальное и отстраненное. Фон Притвицу захотелось обнять его, погладить по голове, утешить, как раньше, когда тот был мальчишкой – сыном старинного друга. Молчание затягивалось. За окном набирал силу ветер, бился в стекло, однообразно тикали стрелки напольных часов в углу комнаты.

– Скажите, – нарушил молчание молодой Вильчек, – как погиб отец?

– Это странная история, мой мальчик… Он был приглашен на охоту в имение фон Хохберга младшего.

– Опять фон Хохберг! – в ярости вскричал Вильчек, рука до побелевших костяшек сжала эфес шпаги.

– Да фон Хохберг. Как мне говорил ваш покойный батюшка, его пригласили еще раз обсудить условия продажи имения. И там произошла странная история… Преследовали зайца. На конях. У вашего отца порвался крепежный ремень, и он упал на землю. Спасти его не смогли… – голос Фон Притвица осекся.

Вильчек подошел к окну, облокотился об подоконник. С высоты примерно третьего этажа ему открылся томительный закатный пейзаж – сиреневые сумерки, булыжная площадь перед домом и багровая полоса над далеким лесом. Рука упала с эфеса, лицо затряслось от тщетных попыток скрыть, совладать со своими эмоциями.

– Значит, несчастный случай? – не оборачиваясь, произнес через некоторое время глухим голосом.

– По крайней мере так утверждает полиция, но есть одно обстоятельство, позволяющее сомневаться в этом утверждении.

– Какое? – Вильчек порывисто повернулся. Глаза его засверкали.

– Вы помните слугу вашего батюшки старого Франца?

– Конечно!

– Так вот он первый подскакал к вашему отцу, когда тот упал с лошади и он утверждал, что крепежный ремень подрезали и, стало быть, гибель вашего отца была не случайной!

– Так почему его показания не учтены полицией? – вскричал в порыве гнева Вильчек.

– Он пропал!

– Как?

– Исчез, пропал… На следующее утро коморка, где он ночевал, оказалась пуста и больше никто его не видел.

– Фон Хохберг, – произнес Вильчек звенящим от ярости голосом и вновь отвернулся к окну, – и свидетеля значит нет…

– А на следующий день после похорон в вашем имении появились судебные приставы. Якобы ваш отец отписал имение на младшего фон Хохберга.

– Вы видели эту дарственную? Я не могу поверить, чтобы отец в здравом уме и твердой памяти подарил постороннему человеку родовое имение!

– Я тоже этому не верю, но вы же знаете силу при дворе «немецкой» партии? Нам, друзьям вашего отца, ничего не удалось добиться.

Надо сказать, что двор молодого короля Александра Петровича делился на три партии: «немецкую», «славянскую» и русскую, представленную приехавшими с юным королем русскими чиновниками и вельможами и, прежде всего, его воспитателем и опекуном князем Борисом Петровичем Шереметьевым. Последняя, несмотря на малочисленность, пользовалась при дворе и государстве не меньшим влиянием, чем две первые, состоящие из коренных жителей королевства.

– Зачем, зачем они его погубили? – произнес Вильчек с горечью, – зачем им наше бедное имение?

– Уголь, а может серебро или золото – не знаю… там уже неделю копаются рудознатцы.

– Да… земля Силезии богата… – молодой человек не договорил. Плечи вдруг задергались, странные корчи потрясали тело, он не сразу сообразил, что плачет, дергая головой, без слез, беззвучно, плачет по отцу, по собственной дурацкой судьбе, взвалившей ему все это на плечи.

Вильчек временно, как он надеялся, поселился в доме Фон Притвица. Нанятый адвокат подготовил заявление в Верховный суд княжества Силезии.

Обращение в суд обернулось фарсом. Главной причиной этого послужило засилье среди судейских «немецкой» партии. Судьи не приняли к рассмотрению доводы отстаивавшего сторону Вильчека адвоката, указав, что нет фактов и свидетелей, подтверждающих, что падение с коня старого Вильчека было подстроено. Дарственная на родовое имение Вильчеков, представленная адвокатом противной стороны, нареканий не вызвала.

Вильчек проиграл.

Разъяренный, но не сломленный, он помчался в Прагу за правдой, но удалось попасть только на прием к бывшему опекуну короля, князю Шереметьеву. Но тот ограничился лишь выражением сочувствия, указав, что гражданские дела находятся в ведении судов. Потом посетовал, что не может выйти за пределы предоставленных конституцией королевства рамок и на немецкое засилье. Намекнул, что обидчик не простой человек, а один из глав «немецкой» партии, с которым бесполезно тягаться на бюрократическом поле.

В конце аудиенции вельможа устало произнес: «Ты ищешь правду и не видишь выхода? – указывая на простую шпагу на боку просителя, – У тебя для этого есть шпага!»

Юноша побледнел, он понял, что князь намекнул на им самим запрещенном праве дуэли. Момент истины, промелькнуло в голове. У него не осталось ни семьи, ни родового имущества. Зато остался выбор: идти дорогой чести или гнить словно мусор. Руками Вильчека князь желает устранить сына одного из лидеров «немецкой» партии? Ну что же он не против, чтобы в этом подыграть русским! Поклонившись вельможе, он покинул гостиную, где тот его принимал.

Вернувшегося в поместье Вильчека трудно было узнать. Вместо рассудительного и спокойного юноши объявился хищник, переполненный ненавистью к обидчикам и к немцам вообще.

***

Гостиная графов Гитто постепенно наполнялась. Традиционный бал у гостеприимных хозяев, блеск семейства которых после заката Священной Римской империи хотя и несколько поблек, но и ныне, после создания королевства Чехии, Силезии и Моравии, был самым ярким в южной Силезии. Приехала знать Опавского княжества, люди самые разнородные по возрастам и характерам, но одинаковые по положению. Юные дворяне могли выбрать достойных невест, а девушки -потенциальных женихов и покрасоваться; мамаши – всласть обсудить многочисленные сплетни и слухи, а заодно приглядеться к потенциальным родственникам; а почтенные главы семейств – всласть попить пивка под весьма неплохую закуску.

Вильчек шел полутемными комнатами, освещенными керосинками на стенах, где сквозь незанавешенные окна виднелись серые силуэты сосен и на фоне темнеющего неба четко проступал переплет оконных рам. Звуки музыки становились все сильнее.

В парке Чаир распускаются розы,

В парке Чаир расцветает миндаль.

Снятся твои золотистые косы,

Снится веселая звонкая даль.

Зал оказался небольшим, уютным, освещенным лишь настольными лампами, но достаточно ярко, чтобы, если придет такая прихоть, не напрягая глаза читать издаваемые ландтаком «Силезские ведомости». Стоял запах воска, которым натирают мебель, тяжелую, из темного дерева, стоявшую здесь, наверное, лет сто уже, а то и больше и пыли. В углу играл оркестр, певец, закрыв глаза, пел с диким акцентом модную песню из далекого Мастерграда.

Графская чета встречала у дверей.

– Мы рады вас видеть… – граф важно и со значимостью кивнул. – Присоединяйтесь к нам.

Графиня промолчала, но не забыла одарить благосклонной улыбкой.

Церемонно раскланявшись и поблагодарив, Вильчек прошел вглубь гостиной, где ожидали накрытые столы и светские развлечения.

– О, Генрих! – раздался знакомый голос.

Вильчек повернулся. Фон Белов – приятель детства пробивался сквозь толпу. Они обнялись. Неожиданно замер, почувствовав чей-то взгляд, в буквальном смысле прожигавший спину и решительно развернулся к его обладателю. И не ошибся…

С красным, как у рака, лицом, Сигфрид фон Хохберг не сводил с него глаз.

Вильчек, слегка наклонил голову. На губах появилась хищная улыбка, не предвещающая ничего хорошего, и помахал рукой. Фон Хохберг, с окаменевшим лицом, отвернулся.

– Рассказывай Генрих, – сказал фон Белов вроде даже с завистью в голосе, усаживая Вильчека за стол рядом с собой, – какими судьбами в нашей провинции после блестящего Петрограда. О столице русской империи рассказывают столько невероятного, что не знаешь, чему и верить! Ты там жил… Завидую белой завистью!

– Завидовать тут нечему, друг мой… у меня умер отец, а точнее погиб…

– Так значит это правда? Прости, прости… до меня доходили слухи, но я, откровенно говоря, не верил. Твой отец был еще полон сил!

– Его убили… а потом ограбили меня – лишили наследства! – у Генриха гулко забухало сердце в груди.

Мало-помалу разговоры утихали, все больше гостей прислушивались к разговору. Стихло треньканье музыкальных инструментов и стало слышно легкое шуршание развиваемых сквозняком богато шитых золотом плотных портьер на окнах.

– И кто, кто эти мерзавцы, кто так с тобой поступил? – вскричал в порыве гнева фон Белов.

– Эти мерзавцы молодой и старый фон Хохберги! – Губы у Вильчека неприятно кривились.

– Ну хватит! – среди полной тишины, воцарившейся в помещении, раздался ледяной голос младшего из фон Хохбергов, – Я не намерен дальше выслушивать оскорбительные измышления!

– Ого, – Вильчек повернулся к говорившему и окинул его презрительным взглядом, – Никак и вы здесь, то-то я смотрю несет вонью предательства! И как вы намерены заставить меня молчать о вашем бесчестном поведении? Как вы привыкли, через продажный суд?

Фон Хохберг, с пламенеющим лицом, поднялся на ноги. От нижней челюсти, дрожа, перекатывались желваки.

– Сударь если бы не указ государя…

На лице Вильчека появилась издевательская ухмылка.

– Благородные люди решат вопрос чести, даже если этому будут препятствовать все указы всех государей мира! Но это касается только благородных людей, а не предателей и подлых убийц.

Фон Хохберг закусил губу, алая струйка побежала по подбородку. Лицо страшно исказилось. Он открыл рот, но так ничего и не произнес, и почти бегом выскочил из гостиной, на ходу вытирая лицо платком.

Вильчек недолго пробыл на балу. Где-то через час он в сопровождении пожелавшего его проводить фон Белова отправился в поместье гостеприимного фон Притвица.

Всю ночь горели окна особняка старого друга покойного Вильчека и всю ночь во дворе толпились вооруженные крестьяне. Когда фон Притвиц узнал о намерении Вильчека спровоцировать обидчика на дуэль, он положил руку молодому человеку на плечо и заявил: Cave canem! (латинское выражение: Бойся собаки!) и распорядился вооружить живших в его поместье крестьян.

На следующее утро, едва хозяин поместья с молодым гостем сели завтракать, в столовую вбежал слуга фон Притвица с известием что прибыли секунданты фон Хохберга.

Глава 2

Роб Ван Свитен еще не знал, что следующим утром его тело, пронзенное в нескольких местах клинком убийцы, окровавленное и в одном исподнем, найдут в придорожной канаве при очередном обходе городские стражники. Молодой человек наслаждался жизнью, молодостью и удачей. Ему двадцать пять, он недурен собою, дворянин и капитан корабля на службе в очень уважаемой и богатой голландской Ост-Индской компании. Поэтому он не удивился, когда прочитал письмо от посла Англии. Еще бы, он попал в число тех немногих счастливчиков, которых японские варвары допускали на свои закрытые от мира острова. В год всего пять голландских судов – остальные нации не допускались к торговле, приставали к берегам искусственного островка Дэдзимо соединенного мостом с островом Кюсю. И была эта торговля столь выгодна что многие, очень многие желали поучаствовать своими средствами в этом деле. Если нечто небольшое, что не стеснит грузы компании, но принесет большую прибыль хозяину товаров и Ван Свитену, то почему нет? Особенно если руководство не будет знать о маленьком bedrijf (бизнесе) капитана.

В гостиной на стенах ярко горели мастерградские светильники, заставляя тьму пугливо прятаться за углом камина, позади книжного шкафа и других укромных местах. Гость и посол, сэр Уэрли расположились вокруг низенького французского столика в прекрасных и мягких креслах – хозяин встретил молодого капитана с необычайным радушием. На столике – открытая бутылка Бордо в серебряной вазе со льдом, в окружении тарелок с сыром и зеленью. Гость и хозяин отдали должное прекрасному вину и светским разговорам и, наконец, приступили к главному.

– Дорогой Роб, вы позволите вас так называть? – лицо англичанина, с двумя подбородками, излучало радушие.

– О, безусловно, сэр! – учтиво наклонил голову капитан.

– Так вот, дорогой Роб, вы отправляетесь на восток, в таинственную Японию?

– Ваши сведения совершенно точны, сэр, – учтиво улыбнулся капитан, глядя на собеседника через красное, как кровь, вино в поднятом бокале, – И вино у вас божественное.

– Это не удивительно – его поставляет мне мой друг мсье Дюгем.

– А как же прошедшая война? – спросил капитан с нотками удивления в голосе, – Неужели она не сделала французов и англичан непримиримыми врагами?

– Пустое, – небрежно махнул рукой посол, по лицу пробежала гримаса, отчего шрам, пересекавший щеку от виска до уголка рта, шевельнулся, словно живой. Говорили, что его он получил при усмирении бывших рабов-негров на Ямайке, – Я хочу попросить вас об одном одолжении, которое будет щедро оплачено.

– Хммм, звучит интересно, – в голосе капитана прозвучала заинтересованность, – И что я должен сделать?

Посол тонко улыбнулся и поднял бокал:

– Прозит! – немного пригубил его, – Прекрасное вино. Вы знаете, когда на мир смотришь сквозь бокал прекрасного вина, он становится столь же прекрасен как вино и столь же кровав.

– Совершенно справедливо, сэр, но мы в Голландии, привыкли к деловому стилю переговоров, – капитан подобрался. – Итак, что я должен сделать?

– Ах молодость, молодость, вы все спешите… Но извольте. Вам надлежит… – посол замолчал и впился взглядом в зрачки капитана, а тот высоко вскинул брови: надлежит? Не рано ли англичанин начал распоряжаться? – связаться с наемными убийцами Японии и за любые деньги, подчеркиваю, за любые, завербовать одного из них и вывести в Англию. За это вы лично получите скажем десять тысяч фунтов стерлингов.

Несколько секунд посол всматривался в побагровевшее лицо голландца. Мальчишка похоже откажется. Дурак.

– Сэр, я глубоко ценю ваше расположение, но вынужден отказаться от столь заманчивого предложения, – отчеканил капитан.

– Вам мало? Назовите свою цену! – лицо посла побагровело.

– Дело не в цене, сэр. – капитан поднялся из кресла, – Во-первых, ваше поручение чрезвычайно трудно исполнить. Нас не пускают никуда за пределы острова Дэдзима и, самое главное, мне не по нраву такое поручение. Оно противно дворянской чести.

Посол готов был поклясться, что в голосе наглеца проскользнули нотки презрения. Холодно попрощавшись, молодой человек вышел.

– Дурак, – посол одним махом забросил в луженую глотку, привычную к крепким напиткам и крепким выражениям, бытовавших среди плантаторов английской Вест-Индии, остатки вина и позвонил в колокольчик. Бесшумно как тень, возник слуга с седыми бакенбардами. Посол приказал найти и позвать к нему сэра Титча.

Через десяток минут порог переступил высокий, поджарый человек. Двигался он плавно, словно перетекал, а не шел на двух ногах. Широченные плечи, свободные быстрые движения говорили о том, что этот человек силен и ловок, а бесстрастный взгляд скорее подходил земноводному, чем существу с горячей кровью.

– Вы звали меня, сэр? – в голосе его звучало спокойное безразличие.

– Да, – англичанин ладонью поманил поближе.

***

Пробуждение было не самым приятным.

Вильчек открыл глаза.

– Проснулся мистер Вильчек? – услышал он грубый голос и увидел наклонившегося над собой человека, бородатого, с обветренной морем кожей, на его лицо бросал мечущиеся тени мастерградский светильник на столе. Еще двое стояли у двери, но их лица тонули в тени, – Не шевелитесь мистер, а то я могу вас нечаянно зарезать, а мне это, клянусь святым Дунстаном, не хочется!

Генрих ощутил холод металла на шее и скосил глаза. Морской нож касался ее бритвенно-острым лезвием. Кадык конвульсивно дернулся.

Он узнал говорившего, это матрос, которого капитан вчера приказал протянуть под килем. И он еще легко отделался! Капитан, все повадки которого говорили о прежней службе в Royal Navy (королевском флоте Англии), воспитывал экипаж привычно: с помощью девятихвостой кошки (особая плеть с девятью концами) и кулака. Не всем это нравилось, но и выбирать моряки не могли. Англия после злополучной войны с французами и распада Великобритании обеднела и перед простыми людьми стоял выбор или помирать от голода на берегу или терпеть матросскую долю.

– Что ты хочешь? – стараясь не шевелится осторожно произнес Генрих, – Деньги? Они в сундуке под койкой!

– Не торопитесь мистер, глядишь до ваших денег и не дойдет, -услышал насмешливый голос, – Ну это, конечно, если договоримся, ром и гром!

– Что ты хочешь, если тебе не нужны деньги? – произнес Генрих достаточно хладнокровно. Он успел понять, что по крайней мере немедленная смерть ему не грозит и, значит, еще побарахтаемся.

– Видишь ли мистер, экипажу надоел капитан и те гроши, которые мы получаем. Экипаж желает стать джентльменами удачи и, в связи с этим я хочу вам кое-что предложить. Мы неплохие моряки, можем ворочать рулем и ставить паруса, но мы не умеем прокладывать курс, именно поэтому я с вами говорю, мистер. Я человек простой и скажу без уверток: как вы смотрите на то, чтобы занять место штурмана? Полагаю, это гораздо лучше, чем сплясать с конопляной тетушкой? Что скажите мистер?

– А откуда вы знаете, что я умею прокладывать курс? – деланно-безразлично ответил Вильчек.

– Мистер, мы простые моряки, но не дураки. Далеко не дураки, мистер. По вам сразу видно, что в море вы не новичок. Салага во время шторма смирно сидит в каюте, а не как вы бегает по палубе, да так ловко! К тому же вы учились на морском факультете московского университета, правда, мистер?

Вильчек недоуменно моргнул – шевелится он боялся, так как нож по-прежнему холодил кожу шеи.

– Черт возьми, а это откуда вы знаете?

– Вот, это все спесь ваша господская. Разве вы заметите какого-то рулевого? Это ведь так, просто приложение к рулю. А это, между прочим, такой же человек, как и вы. С ушами и разумом, и вполне способен понять ваш разговор с капитаном. Я достаточно ответил на ваш вопрос?

– А что будет с капитаном и офицерами? – произнес Вильчек с беспокойством.

На палубе выстрелили и раздались крики.

– Полагаю, что джентльмены нашей новой команды имеют к ним вопросы и судьба их не завидна. Как говорили римляне: Faber est suae quisque fortunae (каждый сам кузнец своего счастья). Вас должна интересовать собственная судьба, – наткнувшись на недоуменный взгляд пленника, пояснил. – Да, да мистер, я не всегда был моряком. В детстве я учился в школе и могу разговаривать так, что не отличишь от благородного. Но ближе к делу. Так каков будет ваш ответ мистер? Мы нашли штурмана или его еще искать?

Нож теснее прижался к шее. Звуки схватки на палубе стихли. Все – понял Вильчек.

«Умереть? Это легко… В сущности, вся наша жизнь – это просто путь к смерти. Жизнь не важна, важна честь. А если она еще у меня? Нда… В сущности, я такой же изгой, как и эти матросы. Стоит попасть в руки силезского правосудия и как минимум десять лет каторжных работ мне обеспечены, конечно, если старый Хохберг не доберется раньше. Господи да я такой же как они…

Старый Хохберг, старый Хохберг. Мразь… Нет… даже на том свете у меня не будет покоя пока жив этот мерзавец».

– Вы доверите мне прокладывать курс корабля? – деланно безразлично произнес Вильчек, – А если я выведу вас на рифы?

– Ну если вы не получите в бок от меня, то попадете в руки правосудия, и что-то мне подсказывает, что вы хотите встретится с ним не больше, чем мы. Уж больно вы поспешно погрузились на корабль, да и плата за перевозку была немалая, но вы ее заплатили не торгуясь. Я прав? – проницательный взгляд будущего пирата не отрывался от лица Вильчека.

Молодой человек несколько мгновений смотрел на пирата, потом выдохнул, так ничего и не ответив.

Пират отрывисто захохотал, словно залаял.

– Я прав, ром и гром! – произнес с убежденностью, – Так каков будет ваш ответ?

– Да.

«Вот я и докатился до судьбы морского разбойника. Господи, что бы сказал отец!»

***

За несколько лет до дуэли Вильчека с фон Хохбергом.

От удара в живот Джеймса Вольфа согнуло, но он не упал – не мог, вывернутые в лопатках, связанные над головою руки его были подтянуты к перекладине на потолке ремнем; из глотки вырвался звук, схожий с тем, какой издавали на ферме отца свиньи, когда специально приглашенный для этого дела забойщик бил их точно в сердце ножом.

Некоторое время обнаженное тело в свежих синяках раскачивалось, спутанные пряди длинных волос, мешаясь с бородой, закрывали лицо. Грязные ноги, с судорожно вытянутыми пальцами едва касались земли.

Пахло сыростью, человеческой болью и испражнениями. Свет из зарешеченного окошка под потолком выхватывал из тьмы паутину в углах камеры, мусор на каменном полу и стол напротив со стулом.

– Зачем, зачем вы меня бьете? – захлебнулся в крике узник, – Я же все вам сказал, ну не знаю я дороги на базу, не знаю! Я блуждал четверо суток пока не наткнулся на стойбище сиу! Я просто не знаю туда дороги! Почему вы мне не верите?

– Потому что ты белая обезьяна и падаль! – в голосе следователя слышно презрение.

– Ну так убейте меня, убейте! Только не мучайте больше! – жилы узника надулись от натуги, голова упала на грудь.

Следователь, по виду типичный англичанин, дюжий, с квадратным лицом, только с высоким «ирокезом» на голове, некоторое время глядел Джеймсу на проступающую плешь меж всклокоченных грязных волос. Потом подошел, рука приподняла за волосы голову узника.

– Shit (дерьмо) ты белая мразь, – проорал в лицо, обдав запахом зубного порошка, – столько лет прятался от нас и прятал расположение ракетной базы, да за это тебя не бить надо, тебя, fuck (твою мать) на кол посадить надо, ты понял, белая мразь?

– Что я вам сделал? – тихо произнес узник, – Я никогда не делал ничего плохого индейцам. Я старый и больной человек, зачем вы меня мучите?

– Мы никогда больше, слышишь shit? – бешено закричал похожий на белого индеец, – Мы никогда больше не дадим вам сделать с нами то, что вы делали раньше!

Во всем – в словах, в жестах, в интонациях, с которыми индеец обращался к узнику, сквозило презрение. И ненависть. Ну как же, ему, настоящему навахо приходится обращаться к… белому. То есть, к отбросу. К червяку. К пыли под ногами. Но вот так получилось, что приходится с таким говорить… и как же это мерзко.

Следователь ударил кулаком в синие-землистый, ввалившийся живот узника. Джеймс ахнул, вопленно закричал, брызгая слюной.

– Я ни в чем не виноват!

Но тут удары посыпались градом, тело закрутило по камере.

Хлопнула дверь. Заговорили на повышенных тонах по-индейски. Узник поднял воспаленные глаза.

Вошедший выглядел типичным индейцем. Лицо цвета выжженной земли и волосы без ирокеза, отливали иссиню-черным. Глаза прищурены. Куда смотрят, непонятно. Рот как трещина. В одном жилете поверх пестрой рубашки.

Первый индеец вскинул руки к потолку в протестующем жесте, одарил узника многообещающим взглядом и, пулей выскочил за дверь.

Новый следователь подошел вплотную к узнику. Жесткие, как клещи, пальцы схватили несчастного за подбородок, повернули. Каждое движение этого навахо, так же, как и первого было исполнено твердой силой и уверенностью. Так обычно ведут себя люди у власти, выработавшие особую осанку, манеры и походку.

– Ну что, мистер Вольф, не солгал, в указанном тобой районе нашли базу. Хвалю.

В руке следователя мелькнул нож, одним движением перехватил веревку, удерживающие руки узника. Он бы рухнул на пол, если бы индеец не подхватил его и не помог сесть на стул. Сам уселся напротив за стол.

– Мистер Вольф, я уполномочен сделать вам предложение, от которого вы не можете отказаться, – индеец помолчал, наблюдая за узником «рыбьими», безэмоциональными глазами, – нам нужны люди, которые смогут оживить вашу базу. Вы нам подходите. Как вы смотрите на то, чтобы поработать на нас? Если вы отработаете добросовестно, мы готовы предоставить вам статус почетного навахо. Что скажите мистер Вольф?

Узник ненавидел своих пленителей, ненавидел до судорог и боялся.

– А если я откажусь? – едва слышно прошептал.

Губы следователя раздвинулись в «волчьем» оскале.

– Тогда я уйду, а меня заменит коллега, который разговаривал с вами до меня. И он либо убедит вас поменять мнение или осуществит свои мечты. Он рассказывал вам свои садистские фантазии насчет кола в зад? Хммм… Вы знаете, он настоящий маньяк. Иногда, – голос индейца приобрел почти доверительные интонации, – мне кажется, что, когда он сажает людей на кол, он кончает, словно от женщины… Ну так каков будет ваш ответ?

Вольф не сомневался, что индеец самым хладнокровным образом использует его. И сцена с избиением всего лишь призвана расположить узника к «доброму» следователю. Но такова се ля ви. Сам он в подобной ситуации тоже не маялся бы излишним гуманизмом. «Beggars can't be choosers.» (нищие не выбирают).

– Да.

– Ну вот и отлично. Сейчас вас отправят в гостевой домик, вы отдохнете и, думаю на следующей неделе отправитесь на свою старую базу. Там вам предстоит много работы.

***

Лорд Дадли с силой потер нудно ноющую грудь. Чертова грудная жаба! Старость не радость… Ну ничего, вернется в Лондон, покажется доктору Постелю. Он человек знающий: пять лет обучался на врачебном факультете московского университета, это понимать надо! Не хуже докторов из проклятого Mastergrad! Если уж он не поможет, то остается надеяться только на Божью помощь. Все волнения, которые так вредны организму, все из-за них! Проклятые moskovits!

Порт города Гавра – главной базы французского флота на атлантическом побережье, переполняли корабли: и военные и гражданские «купцы». Плеск волн и голоса морских птиц, непонятного происхождения трески, стуки и крики смешивались в знакомую каждому моряку какофонию порта. Частым лесом вздымались у причальных стен в хмурое, зимнее небо высокие мачты с паутиной снастей и трубы новомодных параходофрегатов, покачивались на ветру высокие, с резьбой, кормовые части. Почти до грязной, усеянной портовым мусором воды свисали полотнища флагов – французских, голландских, английских. У нескольких пирсов качались на волнах убогие рыбацкие суденышки.

На самый дальний причал, где у причальной стенки лагом (боком) стоял, покачиваясь на грязных волнах, пароходофрегат под английским флагом с названием: «Айова», не пропускали вооруженные драгуны. Что было само по себе странно. Странным было и название корабля, не говоря уже о том, что в Гавре никогда не видели это судно, все это намекало, что не все так просто с ним.

Палуба его была густо заставлена деревянными коробами, выше человеческого роста. Лавируя между ними по узким проходам, по широкому трапу спускались на набережную пассажиры в совершенно обычной для нынешней Франции одежде – смеси моды времен короля–солнце и донельзя практичного стиля Mastergrad. Лица их скрывали в тени широкополые кожаные шляпы.

На набережной бывшие пассажиры строились в ровные ряды, изобличавшие в них людей военных. На беглый взгляд их было где-то около сотни.

Сэр Дадли поморщился, словно от зубной боли. Даже море здесь было другое: грязное, пропахшее гниющей рыбой и йодом, оно совершенно не походило на ласковые тропические воды Ямайки. Ах Ямайка, много солнца, много рома и полностью развязанные руки…

– Месье! – чопорно обратился к британцу молодой человек, стоявший рядом, в модного цвета зеленом фраке с черной каймой по отвороту – знаком траура по королю, – Вы полагаете, что не стоит подойти поближе и поздороваться с их предводителем? Не будет ли это знаком неуважения к нашим… – он помедлил, подбирая выражение, – гостям?

– Много будет чести! – ответил Дадли напряженным голосом и снова потер грудь, там уже не ныло, а почти пекло, и с тревогой подумал: «Где, черт возьми, лекарство Постеля? Вроде у Джонса в карете?» – Еще лорд Дадли не бегал на поклон к чертовым краснокожим дикарям!

Между тем оцепление из драгун, их давно, с войны за испанское наследство, которую с легкой руки мастерградских русских называли Великой или мировой, использовали в качестве мобильной пехоты, расступилось. Внутрь оцепленного периметра въехали четыре дилижанса, остановились, спрыгнули кучера и открыли двери. Пассажиры начали грузится.

– Вы полагаете навахо дикарями? А как же их воздушные корабли? Разве народ, летающий в небесах, подобно Создателю, можно называть дикарями, к тому же…

– Не можно, а нужно! – перебил Дадли, – Владение машинами из будущего не делает из дикаря джентльмена. Как он был краснокожей образиной, так ей и остался!

– Вы полагаете, месье?

– Уверен, молодой человек, вы позволите старику вас так, по-простому, называть? – старик опять потер грудь. Душно что-то, словно воздуха не хватает…

– Безусловно месье! – склонил голову молодой человек.

– Тогда я попрошу об одной услуге. В моей карете сидит бездельник Джонс. Велите ему чтобы он бегом нес лекарство доктора Постеля. Уж не обессудьте, что прошу вас об услуге мне чего-то нехорошо.

– Почту за честь оказать вам услугу, месье Дадли! – француз изобразил изящный поклон и быстрым шагом направился в сторону выхода из порта.

Прилетели чайки, с мерзкими криками закружились над высокой резной кормой пароходофрегата.

Старый лорд оглянулся, грудь пекло невыносимо и не хватало воздуха. Нужно присесть, присесть!

Дадли, словно какой-то портовый грузчик, сидел швартовочной тумбе. Перед мутным от боли глазами один за другим проехали дилижансы с пассажирами таинственного корабля.

Грузчики, с дружными криками, подкатили фургон крана с длинной стрелой спереди. Из трубы, посредине крыши, густо валили клубы черного дыма, растворяясь в хмурых небесах. Не прошло и пары минут как кран подхватил с палубы «Айовы» первый ящик, слегка покачиваясь, он поплыл высоко над водой, коснулся земли сразу за набережной. В ящиках проделала долгий путь через океан почти сотня полуразобранных самолетов – большая часть имевшихся у навахо и, множество приспособлений и деталей для их ремонта, но англичанин уже не видел этого. Лорд Дадли, доверенное лицо королевы Англии Анны Стюарт, без мысли, без чувств, в отчаянной боли, заполнившей тело, свалился с тумбы на грязные камни.

Когда еще через несколько минут прибежал слуга Джонс, его хозяин лежал на пристани, немигающий взгляд не отрывался от разгружаемого пароходофрегата. Лорд был мертв, его черная душа улетела на суд к Творцу всего сущего.

***

Ювелир Авраам подошел к дому мистера Джексона. Солнце уже садилось, наполовину скрывшись за зелено-серой громадой горы Марси – самой высокой в хребте Адирондак во владениях навахо. Улица была пустынна, все, кто хотел уже выразили свое соболезнование, но дверь была еще не закрыта. Черт! В нерешительности остановился перед домом. На скулах заиграли желваки.

По правде говоря, прощаться с покойником не хотелось. Дрянной был человек, и Авраам однажды от него пострадал. До сих пор, вспоминая давний разговор с мистером Мижаквад, он вздрагивал. Хотя по правде после этого пришлось пережить всякое. Иногда он даже удивлялся, почему еще жив? Нда… крепка иудейская порода, если он еще топчет этот мир, а столь много друзей и знакомых ушли… Он бы и сейчас не пришел, если бы не жена мистера Джексона. Достойная женщина, достойная. Право слово, и не поймешь, почему такое сокровище досталось негодяю! Так что не выразить соболезнование было совершенно невозможно, но посещение он перенес на как можно более позднее время.

Толкнул дверь и зашел.

Стояла тишина. Сладко пахло ладаном и горько смертью. Смерть всегда трагедия, даже если под ее косу попадает мерзавец. Обязательно найдутся те, кто будет убиваться. Уже никого не было, только в спальне у закрытого гроба, все в черном, сидела, сжавшись в жалкий комочек, вдова. На звук открывшейся двери она никак не среагировала.

Стиснул зубы.

– Мое глубокое соболезнование, – глухо произнес Авраам.

Женщина повернулась, посмотрела на Авраама и опустила взгляд.

– А, это вы, давненько вы не заходили в наш дом, – вдова нервно затеребила подол платья, не подымая взгляд на мужчину.

«С тех самых пор, как Джонсон донес на меня» – подумал Авраам, но сказал совершенно другое:

– Так получилось, Сара, так получилось.

Действительную причину размолвки с ее мужем Авраам сказать не мог. Не мог и все…

Взгляд женщины застыл, словно она хотела разглядеть в полутьме спальни нечто видимое только ей, быть может прошлую жизнь, в которой она была пусть не счастлива, но где все было стабильно и привычно.

Авраам опустил голову. Он уже собирался уйти, когда заметил, что гроб не только закрыт, но и щели между верхней крышкой и самим гробом залиты смолой. Кожа на лбу старого еврея сморщилась от удивления. Впервые он видел, чтобы прилагали столько усилий, чтобы изолировать мертвого от мира живых.

– Сара, простите за мою неделикатность, – произнес, изредка поглядывая на окаменевшее лицо собеседницы, – но почему гроб закрыт, что случилось с Джонсоном?

– Ах Авраам, я знаю, вы когда-то очень дружили с мужем… Когда-то… – ответила женщина дрожащим голосом, – Он выполнял заказ навахо и случайно разбил реторту с ядовитым воздухом. Очень ядовитым воздухом. И погиб на месте. А гроб выдали уже закрытым и наказали ни в коем случае не открывать.

– Да… еще раз мои соболезнования. Если что понадобится, обращайтесь без стеснения.

Воздух, который ядовит… Что еще выдумали для убийства себе подобных дети Baal Davar (сатана в иудаизме)?

– Спасибо… – Сара впервые за разговор поглядела собеседнику в глаза и щеки пробороздили мокрые дорожки. Так не плачут взрослые. Так плачут только дети. Чисто, светло и безнадежно. Она плакала, словно ребенок, которому безразличны доводы разума, которому просто надо, чтобы утреннее солнце обязательно улыбнулось и вернулось потерянное счастье…

Но Авраам не знал, как утешить. Он еще немного постоял, глядя на рыдающую женщину и тихо вышел, претворив за собой дверь.

Глава 3

– Деда! – разнесся над озером девчоночий голос, с противоположного берега откликнулось звонкое эхо.

Глава Мастерграда Маклаков Сергей Валерьевич обернулся на звук. Внучка взобралась на огромный гранитный валун и приплясывала на нем, размахивая руками и пугая птиц. Ее желтая ветровка ярким пятном выделялась на стылом голубовато-сером фоне мерцающих на солнце волн. Маклаков остановился, улыбнувшись, помахал рукой внучке. Потом повернулся к сбшнику.

– Вот егоза! Ну выкладывай Алексей Алексеевич, что случилось, не проведать же примчался на ночь глядя! – проворчал Маклаков. Не торопясь, двинулся по выложенной бревнами дорожке вдоль берега, мимо красавец сосен, дальше. За ним гость. Зябкий ветер принес терпкий запах наливающихся соком яблок и вишен. Хотя последних было мало – климат в восемнадцатом веке другой и для них было холодно. Солнце уже садилось. Багровый глаз уходящего на покой дневного светила пронзал окружившие его тучи, подтверждая народной приметой объявленный метеостанцией прогноз погоды. Весна, май 1711 года, если это можно было назвать весной, было только по календарю. С начала месяца то моросило, то просто было холодно и ветрено, так, что на хороший урожай пшеницы можно было не рассчитывать. Выручала рожь и картошка.

– Ты прав, Сергей Валерьевич, не проведать. Работа, будь она неладна. Пришло донесение от Трубочиста.

– Ну и как он там? – заинтересовался Маклаков.

– Держится, но похоже устал. Надо забирать его.

– Сколько лет то он уже в Америке?

– Да поболее десяти, да и самому за сорок, не мальчик уже. Но я не об этом. У нас проблемы… Трубочист сообщает, что навахо продвинулись в создании отравляющих веществ. Похоже изготовили зарин, – наткнувшись на вопросительный взгляд градоначальника, добавил резковатым тоном, – это боевой газ нервнопаралитического действия.

– Так, – градоначальник остановился и повернулся к замершему сбшнику, с силой потер лоб, собираясь с мыслями, – С этого момента поподробнее.

– Деда, деда, смотри! – над берегом пронесся крик и потерялся над водной зыбью.

Маклаков поднял взгляд. Виолетта спустилась с «пьедестала» и вприпрыжку бежала к нему, неся что-то в сомкнутых лодочкой ладошках. Дедушка улыбнулся. Вот егоза! И сколько энергии! Неужели и у него в детстве было столько же?

В кой-то веки нашел свободные выходные между многочисленными делами градоначальника и вырвался с женой и внучкой на базу отдыха на берегу степного озера, славящегося синей глиной. Она, по уверениям жены, была страшно целебна для кожи лица и рук и ее ежегодно отправляли сотнями килограмм императрице Марии Алексеевне и модницам царского двора.

– Смотри дедушка! – внучка резко затормозила перед Маклаковым, чуть не врезавшись в дедушкины колени, и ткнула ему под нос находку: – Смотри, вся перламутровая внутри! Здорово, правда деда?

Дед с деланным энтузиазмом посмотрел на переливающийся всеми цветами радуги створку невзрачной раковины.

– Здорово, здорово, Виолеточка, побегай пока, мы тут с дядей пошепчемся немного.

– Йо-хо-хо! – девочка издала звонкую пародию на боевой клич навахо и умчалась обратно. По узенькой спине смешно и задорно прыгали косички с крупными белыми бантами.

Маклаков молча слушал подробный рассказ о свойствах зарина и способах его применения. Только когда Смирновский закончил, с шумом выпустил воздух из легких и тут же судорожно вдохнул. До него только сейчас дошло, что все это время он слушал, затаив дыхание.

– Страшная штука, – задумчиво почесал подбородок с короткой щетиной, – а что говорят аналитики о возможности применения зарина?

– Есть несколько вариантов. По какому будут действовать навахо не известно. Могут применить в диверсионных целях в небольших количествах, но здесь эффект будет больше на публику. Могут в снарядах и авиабомбах, но и здесь против подготовленных войск эффект вряд ли будет большой. Помнишь, я докладывал, что навахо нашли законсервированные пустые шахты со складом межконтинентальных ракет?

– В Монтане? – Маклаков не отрывал настороженного взгляда от старого соратника. Сбшник кивнул, – ты же говорил, что ядерных бомб там нет?

– Ядерных зарядов там и правда нет, зато есть межконтинентальные ракеты. Так вот, аналитики считают, что на них возможна установка боеголовок с боевыми газами. А ракет там сорок три. Если даже не все сумеют реанимировать, общий вес залпа составит десятки тонн зарина.

Маклаков невольно вздрогнул. Неужели? Даже думать об этом не хотелось. Взгляд невольно нашел внучку. Виолетта присела на берегу, копала в песке лопаточкой. Она казалась так трогательно незащищенной. Маклакову до ломоты в висках захотелось защитить ее от войн, от крови, от всех ужасов восемнадцатого века.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил излишне резко. Кольнуло в сердце, потер грудь.

– Сергей Валерьевич, ты все сам понял. Аналитики считают, что наиболее вероятная цель – Мастерград.

– Мастерград… Может еще раз попытаться договориться? Как считаешь, это реально? – в голосе Главы города отчетливо звучали нотки надежды.

Сбшник покачал седой головой.

– Пока у власти Токэла и его клика, договариваться бесполезно. Зачем ему это когда все козыри у него? Аэродромная РЛС берет на двести километров, а боевой блок ракеты падает со скоростью шесть километров в секунду – мы даже вздрогнуть не успеем.

– Значит война с навахо… – мрачно и тревожно сказал Маклаков.

– А она заканчивалась? – руководитель службы безопасности полковник Смирновский, криво ухмыльнулся, – Возможно получится организовать диверсию и уничтожить ракеты. А может и нет, слишком далеко. Надо обсудить и взвесить варианты.

– Хорошо, завтра на утро собирай Военный совет. Передашь в секретариат что я распорядился, – Смирновский кивнул. – Слушай, Алексей Алексеевич, а ты не знаешь у нас какие-нибудь противогазы остались?

– Да Господь с тобою, Сергей Валерьевич все что было до Переноса давным-давно сгнило.

– Придется вызывать на Совет еще ректора академии и производственников. Пусть предлагают, как начать производство.

– Ладно, Сергей Валерьевич, поехал я, дел еще много. Ты уж извини, что не дал отдохнуть, сам понимаешь…

– Да ладно, – мужчины пожали руки, – слушай, а Трубочист выдюжит еще?

– Придется, пока не закончим с ракетами, вытащить не получается.

Смирновский направился в сторону прятавшегося среди деревьев белоснежного здания дома отдыха-там ожидал его служебный автомобиль, а Маклаков долго провожал его взглядом, потом позвал внучку и, взяв ее за теплую ладошку, направился вслед.

***

Майское солнце в зените, желтое, косматое, почти не грело едва успевшую подсохнуть землю – весна на балтийском побережье выдалась холодная и слякотная. Несмотря на это император все же решил ехать, хотя жена чувствовала себя нехорошо и отговаривала от охоты: холодно, далеко и ничего интересного. К тому же и зверь зимнюю шкуру до конца не сменил на летнюю. Не охота, а смех один! А если Петруша хочет развлечься, так можно и бал собрать в Зимнем дворце или посмотреть новый фильм мастерградский. Зело чудесный и удивительный – фрейлины о нем все уши прожужжали! Но разве государь-батюшка станет кого слушать если вожжа зашла за хвост? Вроде все хорошо, и детишки радуют успехами, и жена любимая. И царство-государство приросло землицей изобильно и науки с промышленностью произрастают в нем на зависть всему миру, но пару раз в год поднимется жадная, лихая душа, неуспокоенная, голодная. И тогда перечить не моги! Побагровел от гнева. Велю и все! Царь я или не царь? Тьфу! Император! Мария Алексеевна вздохнула. За почти полтора десятилетия супружеской жизни она знала мужа лучше, чем он сам себя и понимала, когда можно настоять, а когда лучше не перечить. Но настояла, чтобы сопроводить мужа и, собралась на диво быстро.

Спустя час маленькая кавалькада из Петра, императрицы Марии, царского любимца князя Меньшикова и двух отделений царских телохранителей во главе с капитаном, свернула с дороги и углубилось по узкой тропинке, петлявшей между деревьев. Чаща дышала прелью сырой и пресной. Серая ветошь неба, лес немой, сонный после долгой зимы… Всадники ехали медленно – дорога была тяжелая, грязная, плелась все больше по сплошному, темному лесу, голые ветви деревьев, издавая на ветру суровый, протяжный шум, почти полностью скрывали солнце.

Красиво очерченные губы императрицы сжались в нитку. Томительно было на душе – что-то болело и зудело, как заноза в сердце. К тому же она хотя и научилась верховой езде, но коня недолюбливала, предпочитая передвигаться на автомобиле из императорского гаража или, на крайний случай на карете. Но время шло, ничего не происходило, воздух прохладен и свеж, звуки не таили ничего ужасного, и помаленьку женщина успокоилась, кони шагали бодро и браво, словно под настоящими драгунами.

Император молчал. Внезапный клекочущий и близкий крик ворона словно разбудил его от недолгой дремы. Поднял голову: вороненая, в черной синеве оперенья птица, поджав ноги, в беззвучном полете перемахнула тропинку. Неожиданно для самого себя сказал:

– Верно не ждет нас Митрич, будем сюрпризом! – и, встрепенувшись, хрипло и довольно хохотнул.

– Мин херц, – ответил Меньшиков, ехавший по узкой тропинке по правую руку. В голосе звучали возмущение и даже обида – Митрич был его подчиненный, – как можно ему не ждать, когда служба его царская такая, во всякий день да ночь знать где какой зверь залег и стол для твоего Величества наготове держать! А наливочки какие у него! Анисовая, перцовая, калганная! А уж рябиновая – то просто сказка. Ажно до самого нутра пробирает!

– Все бы вам наливку сосать! – проворчала императрица, но больше для порядка, а не со зла, – Так бы и сказали, что выпить хотите, не пришлось бы по этой холодине черт знает куда трястись!

– Вот тут Мара ты не права. Эх ты! – в притворном возмущении Петр махнул рукой, тонкая ниточка усиков под носом дернулась, – Ну не могу я долго сидеть на одном месте, ну не могу! Душно мне, даже в Петрограде душно!

– Только много не пейте, – вздохнула женщина, которой не знавшие ее истинного возраста давали не больше тридцати лет – положение обязывало блюсти внешний вид. И ухаживать за собой и спортом заниматься.

– Ну так ты, матушка на что! – с воодушевлением воскликнул Петр, – съездим поохотимся, а вечерком как водится за стол! А ежели много выпью, ты меня бери и в спаленку!

– Ага, – произнесла женщина с насмешкой, – Бери и в спаленку! Много ты меня слушаешь, накушавшись наливки.

Император виновато глянул на супругу. Несмотря на прожитые вместе годы он по-прежнему любил ее и почитал за преданнейшую из преданных.

Деревья стали редеть, сквозь ветви выглянуло солнце и все осветило вокруг живительными лучами, а всадники выехали на поляну, окруженную роскошными, вековыми соснами. Отсюда до охотничьего домика Митрича было рукой подать.

Иван Кайда, восхищенный его богатырскими статями император забрал его из министерства финансов в отряд своих телохранителей, дал шенкеля коню и выехал по левую руку от государя.

Краем глаза увидел некое стремительное движение спереди – слева и инстинктивно бросил пятерню вперед. Мгновенная боль прострелила руку.

Из запястья торчала крохотная стрелка. Когда учили на телохранителя, мастерградский инструктор рассказывал о духовых ружьях и стрелах, смазанных ядом.

Как Иван, то ли почуял, то ли увидел полет стрелки, было на грани с чудом, почти невозможно, и знали это только Господь Вседержатель, да покровители царские апостолы Петр и Павел.

Пахнуло опасностью, нет, не опасностью даже – смертью.

– Тревога! – во всю силу луженой глотки заорал Кайда, еще не успело эхо затихнуть между окружающих поляну сосен, как бросил коня вперед, закрывая императора собственным могучим телом. Одной рукой вырвал стрелку и бросил в карман, другой – выхватил пистолет.

Все дальнейшее происходило очень быстро!

– Ой! – испуганно взвизгнул женский голос.

Телохранители действовали по инструкции, твердо вбитой в мозг мастерградскими наставниками. Несколько мгновений и окружили непроницаемым кольцом царственную чету, ощетинились во все стороны пистолетами. Двое телохранителей сбросили Петра и его жену на землю. Под защитой конских крупов они будут в безопасности.

Едва заметно колыхнулась пушистая ветка пушистой ели на краю поляны.

– Огонь! – крикнул капитан, вытягивая в ту сторону пистолет.

«Бах, бах, бах!» – оглушительно выстрелили пистолеты телохранителей, звонким эхом отдаваясь среди деревьев, дернулись потревоженные пулями пушистые ветви.

Несколько мгновений капитан императорских телохранителей выжидал, настороженно всматриваясь в чащу, но она молчала. Никаких звуков, свидетельствующих о том, что тати еще здесь. Ушли или прячутся и ждут момента для повторного нападения?

Приказал отделению Смирнова догнать и взять живьем татей, а Кайде и Гулакову осмотреть поляну по периметру.

Десяток телохранителей слетело с коней, словно волки за поживой, кинулись в направлении откуда стрелял тать. Миг и исчезли среди стволов, в потеках смолы.

Кайда шел следом, с каждой секундой силы словно вода из пробитого бурдюка, вытекали из него, могучее тело отказывалось слушаться.

Он вдруг понял, что падает, – спереди стремительно неслась на него лоснящаяся невпитанной влагой серая лесная земля, оружие выпало из обессилевших рук. Жесткий толчок при падании на миг вернул к действительности. Он увидел склонившееся над ним усатое лицо Гулакова и услышал словно сквозь толстую водную подушку крик: «Императрица ранена!» Тело, всегда верно служившее, отказывалось подчиняться.

Десять телохранителей, десять волкодавов, натасканных в одиночку брать живыми вооруженного противника, безмолвно, объясняясь только жестами, неслись по едва заметным ориентирам: здесь слегка отогнута в сторону веточка, неосторожно склонившаяся над лесной тропинкой, здесь крохотная капелька крови на земле, дальше слегка примята ссохшаяся, прошлогодняя трава.

Здесь были опытные бойцы, знающие без лишних слов, как действовать в экстремальной ситуации и отличные следопыты. Все отработано до автоматизма.

Тропинка бежала в сторону моря и становилась все шире; лес редел, и дальше виднелась огромная поляна, окруженная со всех сторон густым, серым бором.

Обогнув последнее дерево, они увидели прихрамывающего человека, всего в черном, изо всех сил бегущего к морю. Видимо там его ожидало спасение.

Человек бежал быстро, но отделение элитных солдат Российской империи, еще быстрее. Вот уже до вора пятьдесят метров, двадцать.

Внезапно вор остановился, повернулся к преследователям. В прорезях скрывавшей лицо черной как ночь маски сверкнули глаза, высоко поднятая рука метнула нечто себе под ноги. Вспышка света на миг ослепила бойцов, они замерли.

Проморгались. На месте, где стоял вор, в стылое небо подымался дымный столб. Вора там не было.

– Господи, – не выдержал один из бойцов, – исчез аки нечистая сила!

– Значит и эту нечистую силу споймаем, да за ухо на свет божий вытащим, смотри робята, здесь он где-то! Не мог убечь!

– Круговая оборона! Наблюдать за окрестностями, – негромко сказал сержант Смирнов. Бойцы, идущие в боевом порядке вторым и четвертым, попадали вправо, а первый и третий – влево. Отделение ощетинивалось оружием во все стороны, готовое дать отпор а, по команде, капельками ртути собраться в единое целое.

Из ножен за плечами Смирнова выскочила казачья шашка, каждый из его подчиненных не даром слыл мастером работы с холодным оружием и отличным стрелком. Потыкал острием в постепенно редеющий дым. Он должен! Он не может. Не имеет права упустить вора, покушавшегося на государя! Сам себе этого не простит!

Как вор сумел отвести глаза, так, что добрый десяток умелых бойцов не сразу заметили его, Смирнов так и не понял. Вот только что вокруг была пустая поляна, но стояло ему повернуть голову, как метрах в десяти от него лежал небольшой пригорок, которого, он мог дать голову на отсечение! Раньше не было.

Левая рука взлетела вверх, подавая знак: внимание, указательный палец показал цель!

Десяток бойцов почти одновременно вскочил и побежал.

Видимо поняв, что одурачить не получилось, вор вскочил, в руках его блеснул слегка изогнутый меч, который он держал острием на противников, двумя руками. Застыл, словно превратился в статую.

Нет! Поединка не будет! Не достоин вор этого!

Смирнов вскинул пистолет.

«Бах!»

Правая рука упала вниз, но вор продолжал держать меч левой рукой, настороженно сверкали глаза, глядя на обходящих его по большому полукругу русских.

«Бах!»

И вторая рука упала, выпустив меч, беззвучно канувший в серой, прошлогодней траве.

«Банзай!» – крикнул вор. Весь как-то передернулся. Из открытого рта на землю выпало нечто красное, похожее на кусок мяса. Раскрылся рот, между бледных губ торчал кровоточащий обрубок языка…

До охотничьего домика Митрича, бойцы донесли только хладный труп вора, оказавшегося узкоглазым азиятцем.

Императрица, крайне плохая, вместе с Кайдой уже находились там. Первую помощь им оказал капитан телохранителей – он обучался в Мастерграде на полевого врача, а в Петроград полетела радиограмма с описанием случившегося и приказом императорским медикам.

***

Старушка Европа, если посмотреть на мастерградскую карту мира – маленький полуостров на теле гиганта – Азии, редко жила в мире. Кто или что этому было виной? Рок? Злая воля правителей? Ни один натурфилософ или как их стали называть по мастерградскому образцу ученый, не мог ответить на этот вопрос, но редкий год где-нибудь не шагали, вздымая пыль с помнящих еще безжалостные римские легионы дорог, солдаты, не пылали деревни, не кричали насилуемые женщины и не штурмовали города и крепости. Вот и сейчас всего четыре года прошло после последней вспышки войны за Испанское наследство, как посол великой Франции, раскинувшейся от североитальянских герцогств и Гибралтара на юге, от Ла-Манша на севере до Рейна на Западе, запросил аудиенцию в Зимнем дворце Петрограда.

Император Петр, с потемневшим лицом и припухлыми, словно от слез глазами, выслушал объявление войны Францией и швырнул ноту в лицо отшатнувшегося посла. Потом поднялся во весь немалый рост и покинул Георгиевский зал.

В тот же день соединенная франко-испано-английская армия (120 тыс. человек) под командованием прославленного маршала Виллара начала переправу через Рейн.

На следующий день Австрия войну объявила Венгрии, но ее армия застряла на границе, натолкнувшись на венгерский гонвед (ополчение).

Германские города один за другим падали под ноги победоносной французской армии и в этом была немалая заслуга десятков самых настоящих самолетов, поддерживающих пехоту и кавалерию. Раз за разом пролетая над стенами городов, они сбрасывали бомбы, делая пребывание солдат решительно невозможным. Потом опустевшие стены занимала хорошо обученная французская пехота. Поговаривали, хотя подтверждения этому не было, что пилотировали самолеты ужасные навахо из Америки, многочисленные и страшные слухи о которых уже давно распространились по старушке Европе.

«Трам-трам-трам, Трам-трам-трам, Тарарарарам!» – под барабанный бой, сверкая в лучах кроваво-красного солнца металлом штыков и сталью паровых повозок, пятнающих небо клубами вонючего дыма, армия двигалась на восток.

Соединенные армии королевств Чехии, Силезии, Моравии и Венгрии медленно пятились к Одеру. На помощь им спешила с юга армия герцогства Штирия и Крайна. Возглавляемые выходцами из России королевства Болгария, Сербское и Греческое колебались, выбирая будущего победителя.

Петр Первый стягивал армию к Петрограду, чтобы оттуда выступить на помощь союзникам и родственникам, а к колеблющимся союзникам на юге направились посланцы. Силой ли, увещеваниями ли, но принудить к исполнению взятых обязательств.

По железной дороге Мастерград – Москва по «зеленой» дороге мчался состав. Человек из двадцать первого века без труда узнал бы в закрепленных на открытых платформах машинах БТР-70, бронированные Уралы и артиллерию. В помощь союзнику Мастерград щедро выделил усиленную мотострелковую роту, артиллерийскую батарею, медицинский пункт и взвод спецназа. Между Петроградом и городом попаданцев закурсировали дирижабли с перевозившие в полевой лагерь русской армии самолеты и летчиков.

***

Император всероссийский Петр Первый, в больничном халате поверх рубашки, подошел почти вплотную к ожидавшему его в десятке метров от дверей палаты лечащему доктору из петроградского филиала мастерградской больницы, лысому как бильярдный шар с добродушным лицом. Неистребимо пахло карболкой, сквозь окно в противоположном конце коридора заглядывало хмурое весеннее небо. Знаменитые «кошачьи» усики Петра уныло обвисли, пергаментное от усталости и бессонницы лицо было мрачно. Зайти в палату он не решался.

Спросил, видимо волнуясь, как бы даже просительно:

– Доктор, как она, только правду, доктор!

– Ваше Величество, – врач отвел взгляд в сторону, – мы делаем все что в наших силах!

– Доктор, – рявкнул, хватая врача за грудки, отчего тот привстал на цыпочки и, тут же бросил опасливый взгляд на дверь палаты. Не дай бог разбудить Марию Алексеевну, продолжил шепотом, – не юли, говори правду, Христом Богом прошу!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.