Ольга Строгова
Любовь приходит дважды

© Строгова О., текст, 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

2000 год,

где-то на северо-западе

– Да, такие вот дела, – сказал с тяжелым вздохом Борис Федорович Шереметьев, отставляя подальше пустую кружку с эмблемой пива «Невское» и придвигая к себе полную.

Его собеседник молчал. Он знал, что время удивляться, задавать вопросы и выражать сочувствие еще не пришло, поэтому ограничился тем, что издал неопределенно-подбодряющий звук.

На тарелке у собеседника горкой высились пустые рачьи доспехи.

– И, что самое главное, она ничего не хочет слушать, – продолжал Борис, – а ведь всегда была такая разумная женщина… за что я ее и ценил. Вот ты мне скажи как врач: может, все же это по вашей, медицинской, части? Может, ей таблетки какие попить надо или уколы поделать… а? Может, это все нервы? – И он посмотрел на собеседника с робкой надеждой.

Тот пожал плечами.

Это профессионально отработанное движение собеседника выглядело особенно впечатляюще потому, что был он основателен, широк и к тому же носил правильно сшитые, подложенные в плечах пиджаки.

– Вряд ли, – наконец изрек он. – Впрочем, надо бы посмотреть. Приведи ее ко мне на прием. Скажем, в среду, в шесть вечера, у меня найдутся свободные полчаса…

– Приведи! – с горькой усмешкой повторил Борис. – Ты что, меня не слушал? Как я могу ее привести, если она от меня ушла! Совсем, понимаешь ты это, Кашпировский?

Собеседник на Кашпировского не обиделся, так как был выше подобных вещей. К тому же Борис оказался прав – он действительно его почти не слушал.

К чему? И так все ясно.

Старая как мир история. Женщина, прожившая тишайшую и скромнейшую (читай – нудную и неинтересную) супружескую жизнь, в сорок семь лет влюбилась.

Разумеется, серьезно. Разумеется, навсегда. Разумеется, пойдет на все, лишь бы сберечь чувство, пробудившее ее от вялого, тягучего сна к настоящей жизни.

Собеседник знал множество таких историй, потому что работал психоневрологом в городской больнице. Психоневролог – это психиатр плюс невропатолог, два, что называется, в одном флаконе… и ставок, соответственно, тоже две. Ну, и еще он подрабатывал психотерапевтом в частном медицинском центре.

Звали собеседника Леонид Сергеевич Шаховской. Он был старинным приятелем и однокашником Бориса Федоровича.

В данный момент Леонид Шаховской испытывал к своему старинному приятелю жалость, смешанную с легким презрением. Брошенные, сетующие на жен мужья всегда вызывали у него именно такие чувства.

Сами виноваты. Женщина – существо, которое нельзя оставлять без внимания, особенно на длительный срок.

Вот его Светка никогда даже не задумывалась о самой возможности чего-либо подобного. Имея в мужьях Леонида Сергеевича Шаховского, ейэто просто-напросто ни к чему.

Да и он не дает жене закиснуть, постоянно держит в тонусе.

Женщину держат в тонусе две вещи: необходимость зарабатывать мужнину ласку и страх мужа потерять – вон сколько вокруг свободных охотниц.

В обращении с женщинами, как и с животными, необходимо разумно сочетать строгость и ласку. Требовательность и обходительность. Кнут и пряник.

Кто-кто, а он постиг эту науку в совершенстве.

Что же касается Бориса… едва ли тут чем-нибудь поможешь.

Леонид Сергеевич, прожевав последний кусочек розового рачьего мяса, промокнул салфеткой пышные, подковой, как у солиста «Песняров», седые усы и откинулся на спинку стула.

– Боюсь, что медицина тут бессильна, – сказал он сочувственно.

Борис как-то криво дернул щекой, поднялся и, не попрощавшись, двинулся к выходу.

Леонид Сергеевич некоторое время смотрел, как приятель ковыляет к двери – сгорбившись, неприкаянный, в несвежей сорочке и с «бахромой» на брюках, – потом принял решение.

– Ладно, я подумаю, – пообещал он, когда окликнутый им Борис, не скрывая радости, вернулся на свое место, – может, что и придет в голову…

* * *

– Леонид Сергеевич, вы просили напомнить – через десять минут конференция. – Звонкий голосок молодой ординаторши вырвал Шаховского из приятных размышлений, связанных с вечерним приемом во вторник.

Леонид Сергеевич Шаховской заработал тогда пятьсот рублей, что составляло примерно половину его месячного жалованья. Треть полученной суммы, правда, пришлось отдать медицинскому центру, но тем не менее…

Если так пойдет и дальше, с нудной и бесперспективной, в общем-то, работой в больнице можно будет распрощаться.

Самую доходную часть клиентуры психотерапевта Шаховского составляли женщины элегантного возраста – старше сорока. Скучающие жены бизнесменов, неудавшиеся (а бывало, что и удавшиеся) актрисы, озабоченные подростковыми проблемами мамаши и свои же коллеги – врачи, мающиеся от личной неустроенности и застарелых неврозов.

Попадались, правда, и молоденькие, но нечасто. Смотреть на молоденьких и беседовать с ними, учить их жизни было, конечно, приятно, но строить на них долгосрочные расчеты ни в коем случае не следовало.

Женщин элегантного возраста Леонид Сергеевич пленял импозантной внешностью (седая львиная грива до плеч, ухоженные усы, костюмы, сшитые у хорошего портного, и обязательный шелковый шейный платок вместо галстука), глубоким, хорошо поставленным голосом театрального трагика, а также внушительными манерами и строгостью обращения.

Леонид Сергеевич никогда не заискивал перед клиентками, даже самыми многообещающими.

Принцип «чем меньше женщину мы любим…» претворялся им в жизнь неуклонно и почти всегда приносил достойные результаты. Клиентка получала желаемое облегчение душевных страданий как истинных, так и воображаемых, а психотерапевту доставались солидный гонорар, другие различные проявления благодарности и, что самое главное, уверенность клиентки в том, что и в будущем за советом и помощью следует обращаться исключительно к Леониду Сергеевичу.

В общем, дела Шаховского шли в последние месяцы все лучше и лучше, так что он и думать забыл о Борисе Шереметьеве и его семейных неурядицах.

Отсидев положенное время на конференции и выступив пару раз в прениях по поводу участившихся случаев «игровой зависимости», Леонид Сергеевич покинул больницу с приятным и спокойным чувством выполненного долга.

Было еще рано, часа четыре пополудни, и он решил заехать на своей новенькой «Тойоте» в медицинский центр.

Порадовав регистраторшу плиткой дорогого финского шоколада «Фазер», Шаховской спросил журнал записей на прием.

– К вам, Леонид Сергеевич, уже на середину июня записываются, – льстиво заметила женщина.

Шаховской дернул холеным усом и погрузился в изучение журнала.

От этого увлекательного занятия психотерапевта отвлек звонок по мобильному.

Постоянная клиентка, одна из немногих, имевших право звонить ему на мобильный, просилась на прием, ссылаясь на неотложные обстоятельства.

Пока Шаховской мычал в трубку, соглашаясь, пока откручивал колпачок байеровской перьевой ручки, чтобы лично записать клиентку на завтра, мимо регистрационной стойки, опустив голову, быстро прошла высокая темноволосая женщина.

Шаховской проводил ее озадаченным взглядом до самой двери и по ошибке записал клиентку на следующую неделю.

Так, это уже становится интересным… Что она тут делала?

Судя по всему, вышла из гинекологического кабинета. Перелистнем-ка страничку…

Ну да, точно, Шереметьева А. М., 20 мая, 15.30, гинеколог Литвинова Л. Д.

Так-так… И почему же это, позвольте спросить, Шереметьева А. М. не воспользовалась бесплатными услугами у себя, в женской консультации, а приехала в Город, на дорогостоящий частный прием?

Дверь гинекологического кабинета отворилась, и оттуда вышла Лида Литвинова, последнюю неделю огненно-рыжая, а сегодня, для разнообразия, платиновая блондинка. Свернула налево, в курилку.

Шаховской, пару секунд поразмыслив, положил журнал на стойку и двинулся следом.

Литвинова, которую Леонид Сергеевич предусмотрительно угостил сигаретой «Pall Mall», в разговор вступила охотно.

Шаховской сделал удачный комплимент новому имиджу гинеколога (Литвинова, одинокая женщина, трогательно зарделась), побеседовал о погоде, о возврате моды на расклешенные юбки и узкую остроносую обувь и, как бы между прочим, поинтересовался:

– А скажите, Лидочка, что это за молодая красивая женщина только что была у вас на приеме?

– Молодая?! – фыркнула тридцатипятилетняя Лидочка. – Ну вы и шутник, Леонид Сергеевич! Да ей же сто лет в обед! И при этом, представьте себе, она беременная!

– Едва ли такое возможно в сто лет, – выразил вежливое недоверие Шаховской.

– Ну, не в сто, в пятьдесят… без малого, – сбавила обороты Лидочка. – Да я сама своим глазам не поверила! Пенсия на носу, а туда же! Беременность, восемь недель!

– Скажите, какие чудеса бывают на свете, – продолжал удивляться психотерапевт.

– Ну! Я ей так и сказала: женщина, вы что, с ума сошли? Немедленно записывайтесь на аборт!

– Ну а она? – Психотерапевт был весь внимание.

– А что – она? Мотнула головой и ушла, не сказав ни слова! Точно вам говорю, Леонид Сергеевич, у нее не все дома!

– Ай-ай, что делается… – Шаховской предложил Литвиновой еще сигаретку. – Хотя, вы знаете, Лидочка, в Латинской Америке одна перуанка родила в шестьдесят…

Переключившись на Латинскую Америку и дикие перуанские нравы, Шаховской изящно закруглил разговор, не дав Лидочке осознать, как она только что, походя, выболтала врачебную тайну.

Вернувшись к регистрационной стойке, Леонид Сергеевич набрал номер Бориса.

– Ребенок, если я правильно понимаю, не твой, – сказал Шаховской приятелю, когда тот перестал багроветь и давиться пивом от услышанного.

– Не мой, – подтвердил Борис, – у меня с ней уже месяцев пять ничего не было.

Шаховской выразительно посмотрел на него, покачал головой, но ничего не сказал.

Подошел хозяин заведения Тарас, плотный, краснолицый, в переднике, с шестью полными кружками в руках.

– Погода-то, а? Может, съездим на выходные? – предложил он.

Шаховской пожал плечами и вопросительно посмотрел на Бориса.

Тот дернулся.

– А, – произнес проницательный Тарас, – ну, тогда в другой раз.

И удалился.

Шаховской проводил его внимательным взглядом.

– И как это у него получается?

– О чем ты? – буркнул Борис.

– Да вот, кружки… я пробовал с пустыми – по две могу, а по три уже нет.

– Мне бы твои проблемы…

– Не горюй, – Шаховской легонько хлопнул его по плечу, – еще не все потеряно. Наоборот, я считаю, что у тебя появился шанс.

– Шутишь? Издеваешься?..

– Отнюдь. Слушай меня внимательно.

* * *

Уйдя от мужа, Аделаида Максимовна Шереметьева поселилась у своего заместителя по хозяйственной части, Екатерины Алексеевны Романовой. Аделаида Максимовна сделала это потому, что завхоз не просто «была в курсе» истории, произошедшей в школе перед весенними каникулами, но и принимала в ней самое непосредственное и горячее участие. Ну и еще потому, что больше Шереметьевой идти оказалось не к кому.

Началась же вышеупомянутая история с того, что в школе появился неожиданный гость – немецкий профессор из Швейцарии, которого почему-то очень интересовало, как обстоят дела со школьным образованием в России. Возможно – потому, что, кроме занятий наукой, он еще и руководил престижным гуманитарным лицеем в Цюрихе, возможно – по другим каким-либо причинам; до конца это так и осталось невыясненным.

Профессор на удивление быстро вошел в школьную жизнь, причем не как турист, наблюдатель или, хуже того, иноземный захватчик, а легко и непринужденно, вызывая симпатии, а то и покоряя сердца истосковавшихся по нормальному общению учительниц. Даже завхоз – человек по природе подозрительный и недоверчивый – в конце концов признала зарубежного гостя своим, достойным уважения и признания.

Это случилось после того, как она попыталась использовать его для достижения некоторых своих, сугубо личных, можно сказать, политических, целей (о чем мы подробно и не без удовольствия уже рассказали в первой части нашей истории). А вышло так, что это он использовал ее и именно с ее помощью и при ее содействии получил здесь, у нас, все, что хотел.

Впрочем, возможно, он получил бы все и так.

Профессор, кроме прочего, оказался неплохим шахматным игроком.

Завхоз никогда всерьез не увлекалась шахматами, ей гораздо интереснее было манипулировать не покорными деревянными фигурками, а живыми людьми (для их же блага, разумеется); в этом она проявила себя настоящим гроссмейстером. Екатерина Алексеевна умела ценить подобные качества и в других.

Особенно в мужчинах.

Мужчины ведь в большинстве своем стоят гораздо ниже женщин на той лестнице интеллектуального развития, которая не имеет ничего общего с философией, наукой, управлением государством и прочими абстрактными, не имеющими практической значимости, вещами, однако напрямую связана с тем, что принято называть житейской мудростью и знанием человеческой природы.

Когда завхоз поняла, что по части человеческой природы иностранец, пожалуй, не так уж сильно ей и уступает, она стала относиться к нему со всем возможным для нее уважением и дружелюбием.

Когда же профессор вернулся к себе в Швейцарию, а Аделаида объявила, что уходит от Бориса и собирается замуж за немца, то завхоз, ни минуты не колеблясь, предложила ей временное пристанище в своем доме.

* * *

Аделаида после ужина мыла посуду.

Поселившись у завхоза, Шереметьева настояла на том, чтобы выполнять хоть какие-то домашние обязанности. Завхоз поначалу возражала, но потом, когда Аделаида заявила, что мытье посуды успокаивает нервы, уступила.

Против этого аргумента Екатерине Алексеевне нечего было возразить – сама она перестала мыть посуду в тот день, когда ее старший сын привел в дом свою первую жену.

Завхоз сидела на табуретке и смотрела, как ловко Аделаида управляется с оттиранием большой чугунной сковородки, на которой младшая невестка жарила сегодня цыплячьи окорочка по-мексикански. Аделаида старательно терла застывший жир проволочной губкой, поливала дно моющим средством и снова терла, добиваясь от сковородки идеальной гладкости и чистоты.

Завхоз одобрительно кивала – она сама была педантом по части чистоты и неукоснительно требовала того же от всех своих домашних.

Однако, когда Аделаида подняла руку, чтобы вытереть со лба пот, завхоз спросила, не тяжело ли ей.

Аделаида, удивившись, ответила: нет, нисколько.

Завхоз перевела взгляд на ее талию и повторила вопрос.

Аделаида вспыхнула.

– А он знает? – спокойно поинтересовалась завхоз.

Аделаида, теребя завязки от фартука, помотала головой.

– Я не хотела говорить об этом по телефону.

– Тогда напишите ему, – предложила завхоз, забирая у Аделаиды фартук и придвигая ей табуретку.

– Я не могу, – тихо сказала Аделаида, – он вчера уехал в очередную экспедицию, в Гималаи. На целый месяц…

– Хорош директор лицея, – усмехнулась Екатерина Алексеевна, – там, наверное, скоро забудут, как он выглядит… Зачем его в Гималаи-то понесло?

– Я и сама толком не поняла, – медленно ответила Аделаида, – кажется, там были найдены следы древней индоарийской цивилизации… предков всех европейцев, и славян в том числе.

Завхоз задумалась. Потом с важным видом покачала головой:

– Он ищет Шамбалу.

Аделаида неуверенно посмотрела на нее:

– Конечно, Шамбалу. Что еще может искать археолог в Гималаях?

Екатерина Алексеевна неспешно поднялась, проследовала из кухни в кабинет и через несколько минут вернулась, держа в руках восемьдесят девятый том энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона.

Аделаида схватила тряпку и тщательно протерла кухонный стол.

– Сейчас посмотрим, – проговорила завхоз, надевая очки и бережно раскрывая книгу в благородном, красном с золотом, переплете, – ага… вот оно! Шамбала – мифическая страна блаженных и праведников в Тибете, которая упоминается во множестве древних текстов. Концепция Шамбалы первоначально была частью классического индуизма и связывалась с рождением царя Калки, будущей аватары Вишну… Последующее переосмысление… эзотерическая концепция Блаватской… предмет неудачных поисков множества научных экспедиций… ну, еще бы!

Аделаида уселась рядом с Екатериной Алексеевной и, нахмурив брови, принялась разбирать мелкий старинный шрифт.

– Ну надо же, – бормотала завхоз, – смотрите, что еще пишут… Первое упоминание о Шамбале встречается в тексте Калачакра-тантры (десятый век), который, как утверждают, сохранился со времен царя Шамбалы Сучандры, получившего учение Калачакры от самого царевича Шакьямуни… Будды, значит, – и завхоз наставительно подняла палец. – Что тут дальше… В десятом веке Шамбала сделалась невидимой для человеческих глаз, и теперь только чистые сердцем могут найти к ней дорогу.

Так вот, значит, почему до сих пор ее никто так и не отыскал!

Что еще… в недалеком уже будущем – лет этак через пятьсот-шестьсот – в Шамбале должна произойти великая битва между силами добра и силами зла. Если силы добра одержат верх над силами зла, это будет означать окончательную победу мудрости над невежеством, духовности над косностью, самоотверженности над эгоизмом…

Ну, это понятно, – заключила завхоз, закрывая книгу. – Неясно одно: что для нас лучше – чтобы он нашел Шамбалу или чтобы не находил? А то станет еще одним из этих… воинов добра, и будете вы ждать пятьсот лет, пока он не навоюется…

Аделаида слабо улыбнулась и покачала головой.

– Что ж, будем надеяться, что оннедостаточно чист сердцем, – усмехнулась Екатерина Алексеевна. – И, насколько я понимаю, позвонить ему в Гималаи вы тоже не сможете?

– Нет, – вздохнула Аделаида. – Он предупредил, что в Гималаях не будет связи. Попросил, чтобы я не беспокоилась. А еще пообещал, что, когда вернется, сразу станет заниматься моей визой. А я к тому времени должна успеть развестись…

Завхоз некоторое время смотрела в окно, за которым из-за разросшихся кустов шиповника и сирени стояли вечные зеленые сумерки. Потом поставила на стол чистые чайные чашки, налила чаю и достала из буфета банку облепихового варенья.

– Полезно для плода, – сказала она, и Аделаида послушно положила себе несколько ложек.

* * *

– Вы бы все-таки подумали хорошенько, – говорили Аделаиде в ЗАГСе, принимая заявление о разводе, – муж-то вас любит, раз не хочет разводиться… А тот, другой, возьмет да и передумает. Мало ли таких случаев? И останетесь на старости лет ни с чем…

– Не передумает. Не останусь, – спокойно отвечала Аделаида.

В ЗАГСе пожимали плечами, советовали прийти еще раз, вместе с мужем, через недельку или лучше через две.

Развод, впрочем, обещали оформить в течение месяца.

Детей несовершеннолетних нет, имущественных споров – тоже, почему не оформить? Оформить можно. А только лучше бы она еще раз хорошенько подумала.

От предложений хорошенько подумать Аделаиду, при всей ее выдержке и терпении, уже начинало тошнить.

Особенно в этом направлении усердствовала дочь – она собиралась завести ребенка и очень на Аделаиду рассчитывала. Кто, в самом деле, с ним будет сидеть?

Аделаида решила пока не говорить дочери о том, что да, с ребенком она сидеть будет, и с удовольствием, только со своим собственным.

Да и никому она об этом не говорила, даже завхозу – та догадалась сама, хотя никаких поводов для таких догадок Аделаида не подавала.

Она крепко спала по ночам, у нее был прекрасный аппетит, легкий румянец не покидал посвежевшие щеки, в общем, чувствовала Аделаида себя хорошо и выглядела прекрасно.

Никакого раннего токсикоза, никакой тяги к солененькому, а если когда и тошнило, то по другим, как мы уже упомянули, причинам и скорее в переносном смысле, нежели в прямом. Она даже немного похудела.

Совсем, в общем, другие ощущения, чем были, когда она носила Ленку.

Мальчик, неизвестно почему уверилась Аделаида.

Хорошо-то как! Подарю ему сына.

Аделаида по-прежнему, как ни в чем не бывало, ходила на работу, выполняла директорские обязанности. Это не тяготило ее, наоборот, она старалась, в преддверии близкой уже разлуки, выполнять эти обязанности с удвоенным рвением и с удвоенным же вниманием относиться к людям.

Люди же, если и догадывались о ее намерениях, вида никакого не подавали. Да и разговоров и сплетен за ее спиной было на удивление мало – завхоз постаралась.

* * *

Накануне последнего звонка в школе появились крепкие молодые люди с рулетками и планшетами, из городской ремстройконторы.

Мэр держал свое слово насчет спортзала.

Аделаида, усмехнувшись, вспомнила, сколько времени ей пришлось обивать различные пороги, сколько прошений составить в различные инстанции, вплоть до областного Министерства финансов, чтобы получить средства на ремонт, – и все напрасно.

Причем напрямую ей никто не отказывал, просто отвечали, что ваша, мол, заявка принята к сведению и будет рассмотрена в ближайшее время.

Когда в школе появился иностранный гость, завхозу даже пришлось запереть спортзал, повесив на двери табличку «Ремонт», чтобы не позориться.

А получилось так, что именно благодаря гостю вопрос был решен наконец в пользу Аделаиды.

Только и надо было профессору выпить с мэром на одной административной тусовке и искренне, от души, посмеяться над его анекдотами. Ну и еще пообещать, что в следующем году он приедет снова и привезет с собой всю лицейскую баскетбольную команду – для соревнований в стенах школы и дальнейшего укрепления дружеских международных связей.

Нет, мужчинам, даже директорам школ, живется несравненно легче, чем женщинам!

Аделаида, вздохнув, убрала в нижний ящик стола давно уже подготовленное заявление об уходе и вместе с завхозом спустилась вниз.

Молодые люди держались надменно, на скудный спортивный инвентарь посматривали с нескрываемой усмешкой; один из них, отковырнув со стены кусочек краски, тут же брезгливо вытер пальцы бумажным платком, другой, присев на корточки перед самой крупной щелью в полу, осведомился, как же можно было дойти до жизни такой.

Аделаида, смутившись и покраснев, собралась, по старой памяти, объясняться и оправдываться, но тут вперед выступила завхоз.

– Вас прислали сюда не для того, чтобы болтать языком, – уперев руки в бока, грозно произнесла она, – вас прислали работать. Вот и начинайте. И имейте в виду, к июлю все должно быть закончено.

Молодые люди в растерянности переглянулись.

Потом решили, что, видимо, эта узкоглазая говорит с ними таким тоном потому, что имеет право.

На Аделаиду они сразу же перестали обращать внимание, чему она была только рада. Благодарно улыбнувшись завхозу, директор покинула спортзал, а Екатерина Алексеевна осталась вести дальнейшие переговоры.

Большое окно в холле первого этажа было распахнуто настежь, две технички сбрызгивали его жидкостью «Секунда» и оттирали насухо старыми газетами.

В холл беспрепятственно лился майский свет и аромат цветущей сирени, такой сильный и буйный, что временами он забивал даже запах «Секунды», от которого у техничек слезились глаза и щипало в носу.

Аделаида вышла на крыльцо и глубоко вдохнула этот чудесный аромат близкого лета и неминуемого, несмотря ни на что, окончания учебного года.

Аромат свел ее с крыльца и потянул вправо, за угол, туда, где у самых окон школьной столовой гнулись под тяжестью белой и сиреневой пены тонкие зеленые ветви.

* * *

Сирень – магическое растение. Если зарыться носом в цветущие грозди и закрыть глаза, то достаточно ничтожно малого мысленного усилия, чтобы очутиться в Сиреневой стране.

Из Сиреневой же страны можно попасть куда угодно, в любое место, где цветет сейчас хотя бы один, пусть чахлый и слабый, кустик сирени. Но, конечно, туда, где сирени – целое море, попасть гораздо легче. Миг – и ты уже там.

В Питере, например, больше всего сирени на Марсовом поле.

После каждого сданного в летнюю сессию экзамена Аделаида с подругой ходили туда – отдохнуть, поесть мороженого (сливочный пломбир в вафельном стаканчике за девятнадцать копеек!) и помечтать о будущем.

У них на Марсовом поле появилась своя, любимая, скамейка с видом на Неву и примета – если скамейка свободна, то и следующий экзамен пройдет успешно.

Если же скамейка оказывалась занята… ну, в конце концов, кто же верит в приметы во времена разрядки международной напряженности, покорения космоса и всеобщего неуклонного продвижения вперед?

Подруга, фантазерка и мечтательница, развлекала Аделаиду сочиняемыми на ходу историями про будущую, интересную и такую непохожую на нынешнюю, жизнь.

Она в любом случае должна была быть прекрасной и неповторимой. И романтичной, потому что главное в жизни – это любовь.

Лучше всего выйти замуж за ядерного физика и уехать с ним в Дубну или Серпухов, говорила подруга, ученые там вот-вот откроют термоядерный синтез и тем самым произведут переворот в мировой науке и экономике.

Или за астронома и отправиться с ним в Крым – тоже очень интересно и перспективно.

Говорят, они там ловят разные сигналы со звезд и вот-вот вступят в контакт с иными цивилизациями (подруга, учившаяся на филологическом, обожала братьев Стругацких и сама собиралась стать писателем-фантастом).

Про Сиреневую страну тоже она придумала и рассказала Аделаиде.

Сиреневая страна понравилась той гораздо больше, чем байки про управляемый термояд или голоса неба.

Было в этой истории что-то трогающее душу.

Не мощные катаклизмы в мире элементарных частиц, наблюдаемые бесстрастным интеллектуалом с холодными голубыми глазами, и не звездные дороги, на которых заблудился взъерошенный, ошалевший от бессонницы астроном, мечтались ей на сиреневой скамейке…

А маленький домик на берегу реки или озера, синий лес, тишина… Сирень, конечно же, вокруг, а еще – яблони, груши, кусты малины…

И кто-то с удочкой, сидящий на краю длинных деревянных мостков.

Облик рыбака виделся неясно, но домик, кусты, солнечные блики на безмятежно-ленивой воде представлялись двадцатилетней Аделаиде совершенно отчетливо.

Потом она вышла замуж за Бориса, и Сиреневая страна постепенно забылась вместе с другими мечтами (хотя чего-чего, а сирени в нашем городке всегда росло предостаточно).

С подругой-фантазеркой, не ставшей писателем, зато успешно защитившей диссертацию и согласившейся работать на кафедре филологии, Аделаида пару раз в год обменивалась поздравительными открытками.

Иногда ей приходило в голову, что вот, хорошо бы встретиться, поболтать, вспомнить молодость… но все как-то руки не доходили позвонить и договориться, были какие-то мешающие обстоятельства. Да и Питер не близко, просто так туда не выберешься.

И каждый год, в конце мая – начале июня, в пору цветения сирени, Аделаида шла на работу мимо буйно разросшихся кустов, испытывая лишь легкое томление от запаха и заботу о том, что надо бы их подрезать, чтобы не заслоняли солнце и не мешали открывать окна в столовой.

* * *

Теперь же Аделаида стояла под окном, наклонив к себе самую тяжелую, пышную кисть, и с упоением искала в ней пятилистники. Она нашла уже три, и все их, как полагается, съела.

Жаль, что там, где он сейчас, не растет сирень.

Но, может быть, она растет у его дома в Цюрихе?

Аделаида прижала кисть к щеке и закрыла глаза.

Перед глазами завертелись пышные бело-розовые и сиреневые смерчики. Земля под ногами на мгновение исчезла, потом появилась снова, но гораздо более твердая.

Аделаида, вздрогнув, посмотрела вниз – под ногами был камень. Брусчатка. Аделаида видела такую в Хельсинки, во время единственного за свою жизнь выезда за границу. Это было ранней весной, Хельсинки оказался весь окутан серым туманом и оттого не произвел на Аделаиду большого впечатления, а вот брусчатка под ногами вместо привычного растрескавшегося асфальта почему-то запомнилась.

Аделаида решила, что такая брусчатка должна быть во всех известных европейских городах.

Темная, шершавая, древняя на вид, она и сейчас оказалась у нее под ногами. Аделаида подняла глаза – в двух шагах от нее была стена дома: большие квадратные плиты темно-серого со светлыми волнистыми прожилками, похожего на мрамор камня.

Аделаида пришла в восторг и оглянулась – а сирень-то где?

И тут же земля под ногами ушла снова, а над головой с треском распахнулось окно, и чей-то визгливый голос прокричал:

– Аделаида Максимовна, что с вами?

Аделаида закрыла лицо руками.

Школа, подумала она. Здесь и сейчас.

– Аделаида Максимовна! – продолжала надсаживаться повар Алиса, наполовину высунувшись из окна.

– Да слышу я, – нехотя отозвалась директор, нагибаясь и стряхивая с туфель налипшую землю, – что вы так кричите, Алиса Павловна?

– И после этого, – взахлеб рассказывала Алиса, – повернулась и пошла себе, как ни в чем не бывало! Представляете?!

На лицах слушателей было написано некоторое недоумение.

– Ну и что? – спросил наконец трудовик. – Погода хорошая, вышла подышать свежим воздухом… тоже ведь человек, хотя и директор.

– Да она сирень ела, я сама видела! – выкрикнула Алиса.

Медсестра улыбнулась.

– Я тоже иногда ем, – сообщила она, – это для здоровья полезно, если в небольших количествах.

– Да она… она… – Алиса чувствовала, что ей никак не удается донести до слушателей важность момента, – она стояла там, застыв, как статуя, с закрытыми глазами… и вообще, у нее было такое лицо, словно она не здесь, а где-то совсем в другом месте!

– Ну все, Алиса, успокойся, – сказала завхоз, поднимаясь.

Вслед за ней поднялись и остальные.

– Ничего особенного не произошло. Иди вон лучше за котлетами присмотри, а то опять половина сгорит, как вчера.

Нейтрализовав таким образом Алису, Екатерина Алексеевна приступила к изучению предварительной сметы на ремонт спортзала, составленной крепкими ребятами.

Через некоторое время брови ее иронически поползли вверх, а на полях появилась первая карандашная пометка – началась привычная работа с финансовым документом.

И все же что-то не давало ей полностью сосредоточиться на этом процессе; рядом с главным, мощным и основным ходом мыслей тек слабенький ручеек, не относящийся к делу, мешающий и даже тревожный.

– Не нравится мне все это, – размышляла завхоз, вычеркивая из сметы финскую краску «Тиккурила» и заменяя ее недорогой отечественной. – Совсем не нравится.

Положим, Алиса половину приврала, не без этого, но ведь дыма без огня не бывает.

Всякие там выключения сознания беременной женщине совершенно ни к чему. Надо будет уговорить ее сходить к врачу. К хорошему. Только вот где бы его взять?..

* * *

– Нет, – произнесла Аделаида, когда они с завхозом подходили к дому, – спасибо, Екатерина Алексеевна, но – нет. Я прекрасно себя чувствую.

Тут Аделаида вспомнила свой визит в частный медицинский центр и добавила:

– К тому же я наперед знаю, что они мне скажут. Возраст, скажут, у вас. Опасно. Делайте аборт, пока не поздно. А я не хочу. Я ребенка от него хочу.

– Врачи разные бывают, – возразила завхоз, но Аделаида лишь улыбнулась и покачала головой.

У дома Екатерины Алексеевны сидел на скамейке и читал газету Борис Федорович, муж Аделаиды.

Аделаида остановилась. Завхоз, кивнув Борису, поднялась на крыльцо и загремела ключами.

– Здравствуй, Ада, – сказал Борис.

– Здравствуй, – отозвалась Аделаида.

С тех пор, когда они виделись последний раз (примерно неделю назад), Борис явно изменился к лучшему. Подстриг бороду и остатки волос на затылке, был чисто и опрятно одет, и в лице его и манерах держаться снова стала заметна уверенность человека состоявшегося, можно даже сказать, успешного.

Ну и слава богу, подумала Аделаида.

– Хорошо выглядишь, – непринужденным тоном проговорил Борис.

– Спасибо, – ответила Аделаида, – ты тоже неплохо.

– У меня к тебе есть одна просьба.

Аделаида внимательно посмотрела на него.

Вроде бы сегодня Борис не собирается уговаривать ее одуматься и вернуться к нему. А тогда что же, послушаем…

– Да? – подбодрила его Аделаида.

Оказалось, что на этот раз Борис просит ее сходить с ним в субботу на встречу одноклассников. Она будет не простая, а юбилейная – 30 лет выпуска, и придут туда практически все. С женами (или мужьями). И Шаховской будет со Светкой, и Лопухин с Клавдией, и сестры Оболенские со своими боксерами…

– А самое главное, придет Феликс со своей финкой – помнишь Феликса, длинный такой, как жердь, с эспаньолкой, похож на Дон Кихота? Так вот, Феликс теперь у нас декан. И ему нужен заместитель.

– Это хорошо, – серьезно сказала Аделаида, – только я-то здесь при чем?

– А при том, – ответил Борис, – Феликс ко мне хорошо относится, и у меня есть все шансы занять эту должность. Но у Феликса такие странные взгляды на мораль, что он ни за что не возьмет себе в заместители человека разведенного. Понимаешь, Феликс не станет разбираться, я тебя бросил или ты меня. А среди наших уже пошли слухи… В общем, если бы ты согласилась… просто пойти со мной туда, ничего более…

– Хорошо, – кивнула Аделаида, подумав. – Я вовсе не хочу портить тебе карьеру. Но ведь потом так или иначе все станет известно…

– Потом, – произнес Борис с усмешкой, – это будет уже неважно. У нас в институте уволить человека с должности гораздо труднее, чем на нее взять. Да и когда еще произойдет это «потом»…

– Не позднее чем через месяц, – твердо проговорила Аделаида.

– Так я заеду за тобой в субботу, – попрощался Борис, сделав вид, что не расслышал ее последних слов.

Может, не надо было соглашаться, подумала Аделаида, проводив его взглядом.

Странное какое-то чувство осталось после этого разговора, непонятное и тревожное – хотя с чего бы?

То, о чем Борис просит, ведь мелочь, пустяк.

Почему бы ей не сделать этого для человека, который как-никак двадцать пять лет был ее мужем и перед которым она виновата?

А потом пусть Борис сам разбирается со своим Феликсом…

К тому же она пообещала, что пойдет. А слово свое Аделаида держала всегда.

* * *

В тот же день, только пятью часами раньше и шестью тысячами километров юго-восточнее, небольшая группа людей и вьючных животных устроилась на привал в заброшенном буддийском монастыре, последнем человеческом жилье на пути из населенной и гостеприимной долины Катманду к холодным и грозным вершинам Канченджанги.

Канченджанга, красивейший горный массив в Гималаях, пять вершин которой именуются также «сокровищами вечных снегов», одно время оспаривала первенство по мировой высоте у самого Эвереста-Джомолунгмы.

В Непале существует легенда, что Канченджанга – гора-женщина, и оттого она убивает всех женщин, которые пытаются подняться на ее вершины. В подтверждение этой легенды приводятся и факты: одной-единственной женщине, англичанке, удалось в 1998 году подняться на главную вершину Канчи и даже спуститься обратно, но отважная альпинистка все равно погибла полтора года спустя при восхождении на более низкую и безопасную Дхаулагири.

Вопрос о мировом первенстве по высоте решился окончательно в пользу Эвереста (географы-топографы оказались сплошь мужчины), а женщины всё продолжали штурмовать Канченджангу – надо полагать, из чистого упрямства.

Однако среди наших путешественников не было женщин.

Да и не собирались те, о ком мы говорим, подниматься на саму Канченджангу.

Они расчитывали найти то, что им было нужно, до того, как «сокровища вечных снегов» нависнут над ними всеми своими нестерпимо сверкающими вершинами и из дымчатых, обманно-молчаливых теней спустят на них смертоносные лавины.

По крайней мере, так обещал людям их предводитель.

Предводитель, немецкий профессор из Швейцарии, не бывал раньше в здешних местах, но, по-видимому, знал о них нечто такое, что оказалось неизвестно местным жителям, профессиональным носильщикам и проводникам.

Но это не имело для них такого уж большого значения.

Важно было, что всем им хорошо заплатили вперед, а кроме того, профессор пообещал: они ни в коем случае не полезут на опасные участки.

Обнадеживало также то, что ни у самого профессора, ни у его ассистента, тоже немца, не оказалось с собой никакого альпинистского снаряжения.

Кроме двоих немцев, в маленьком отряде было пятеро туземцев (двое коренных непальцев и трое китайцев из провинции Тибет) и три пони местной, особо выносливой породы, которые несли на своих широких мохнатых спинах почти весь груз экспедиции.

Люди покамест тащили только личную поклажу.

Самое ценное (ноутбук Sony последней модели с мощным, усовершенствованным, часов на двенадцать автономной работы аккумулятором) нес лично начальник экспедиции, а его ассистент тащил в рюкзаке коробку спутникового телефона.

Начальник, профессор Роджерс, еще в Катманду говорил ассистенту, что данная часть Большого Гималайского хребта традиционно является «белым пятном» для всех видов радиосвязи, но ассистент, свято веривший в достижения прогресса, не воспринял это всерьез.

Теперь тяжелая, громоздкая и совершенно бесполезная вещь болталась в плохо уложенном рюкзаке ассистента, при каждом подъеме или спуске больно ударяя его по копчику.

На привале ассистент решил наконец переложить телефон в поклажу одного из пони, но тут профессор подозвал парня.

– Клаус, – сказал он, разворачивая к ассистенту экран включенного ноутбука, – что ты об этом думаешь?

На экране была крупномасштабная карта местности, по которой им предстояло пройти. Вдоль дороги то тут, то там возвышались цветные пирамидки, обозначающие религиозные статуи, часовни и другие культовые сооружения.

– Очень уж их много, – недовольно заметил Клаус.

Он говорил по-немецки, чтобы местные (Клаус всех их, независимо от происхождения, называл шерпами) не поняли, о чем идет речь.

Профессор, настаивающий на том, чтобы любые разговоры велись на языке, хотя бы отчасти понятном каждому из присутствующих, то есть на английском, на этот раз промолчал и не сделал Клаусу замечания.

Ободренный ассистент продолжил:

– Если у каждой точки мы будем останавливаться хотя бы на десять минут, то…

– Не на десять, – возразил профессор на том же языке, – вот здесь, здесь и здесь – изваяния Авалокитешвары, а Панди у нас индуист… Полчаса, по меньшей мере, на каждую…

Самый старший из шерпов, смуглый и морщинистый, как грецкий орех, услыхав свое имя, вскочил и вопросительно посмотрел на них. Профессор улыбнулся и успокоительно махнул рукой – сиди, мол, и тот немедленно плюхнулся на прежнее место, одарив профессора, в свою очередь, широченной улыбкой и преданным взглядом.

– Вы что, помните их всех по именам? И даже знаете, кто есть кто? – недоверчиво осведомился Клаус.

Профессор, не отрывая глаз от экрана, рассеянно кивнул.

– Ну хорошо, – не унимался парень, – а как зовут того, что сидит прямо у вас за спиной, с головой, обмотанной желтой тряпкой, и в ужасном вонючем бараньем жилете? Судя по его виду, он готов молиться по часу каждому камню на нашем пути!

– Не думаю, – отозвался профессор, понизив голос и не оборачиваясь, – видишь ли, Лай-По – приверженец конфуцианства, а конфуцианцы, как ты знаешь, практически атеисты… если не считать культа предков.

Ассистент надулся и замолчал.

– И еще у нас на пути будут две статуи Будды Шакьямуни, – продолжал профессор, – а значит…

– Пойдя по этой дороге, мы рискуем задержаться на целый день! – выпалил Клаус.

– Совершенно верно. Следовательно, по этой дороге мы не пойдем.

– А… как же иначе?

– Мы пойдем здесь. – Клаус проследил взглядом направление, указанное на экране профессором, и негодующе воскликнул:

– Здесь же нет никакой дороги! Узенькая, едва заметная тропочка, забирающая круто вверх! Пони же тут не пройдут!

– Пони нет, – согласился профессор.

Ассистент некоторое время смотрел в безмятежные глаза профессора (раньше они были серыми, серьезными, хорошего стального оттенка, но здесь, в горах, в них появилась некая легкомысленная синь).

– Но, герр Роджерс, вы же не собираетесь…

Профессор ободряюще похлопал его по плечу и встал.

– Рано или поздно это должно было случиться. Займись багажом.

* * *

Спутниковый телефон Клаус по-прежнему тащил с собой – не отправлять же его назад в Катманду вместе с пони, которых увел улыбчивый индуист Панди, бывший у шерпов за главного.

За это Панди, видимо, и заплатили, как всем, хотя вместо тяжелого и непредсказуемого пути в горы с грузом за плечами ему предстояло легкое и приятное возвращение домой.

Клаус был не против того давно установившегося в мире факта, что начальник получает больше за меньшую работу, но возражал против расточительной щедрости профессора. По мнению Клауса, оказалось бы вполне достаточно и половины суммы, и уж тем более не стоило платить этим шерпам вперед.

Сгибаясь под тяжестью рюкзака, в котором прибавилась палатка и спальный мешок, ворча и оскальзываясь на каменной крошке, Клаус плелся следом за профессором.

Профессор же, несмотря на то что был почти вдвое старше двадцатидвухлетнего Клауса (хотя по виду никак не скажешь, старик неплохо сохранился), вышагивал себе, насвистывая и любуясь окрестностями, словно на spazier’е в родном Цюрихе.

Вдобавок он, похоже, без всяких усилий нес за спиной не только ноутбук, но и тридцать шесть килограммов консервов, и надежды Клауса, что профессор скоро выдохнется и объявит привал, следовало признать напрасными.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.