А. Командор
Вороны вещают о смерти

Глава 1. Дурной знак

Вороны взметнулись с осиновых ветвей, будто их что-то спугнуло, и закружили над селом черной бесформенной тучей. Их хриплое карканье разнеслось по округе, заставив сельчан отвлечься от дел и запрокинуть головы. Десятки мрачных лиц следили, как птицы мечутся низко над покрытыми дерном и камышом крышами.

Дурной знак. Вороны предвещают горе.

– Видели, как они зависли над двором кузнеца? – едва слышно проговорила Беляна.

– Скоро беда в их дом придет, – мрачно подхватила Нежана.

– А может, обойдется?

– Забыла, как несколько седмиц назад вороны точно так же кружили над селом? А потом – помните? – Дара сына своего схоронила. Совсем еще крохой был. И в конце зимы кружили. Тогда три костра было. – Нежана обвела девушек хмурым взглядом. – Чувствую, скоро снова тризну справлять.

Мы стояли по щиколотку в ледяной воде. Камышовые корзины с бельем ждали на берегу, на камнях – мокрые рубахи. Но неумолкающие крики ворон заставили забыть о стирке.

Погребальные костры в селе горели часто в последнее время. И вот снова черные птицы танцуют в небе, возвещают о новом костре.

– Может, это проклятие? – севшим голосом прошептала Беляна.

Ее белое лицо сделалось еще бледнее от испуга. Широко распахнутыми глазами она следила, как вороны садятся в покрытое сочно-зелеными ростками поле.

– Лихо, – в тон подруге прошептала Нежана. – Все он, как пить дать!

Мы побросали недостиранные рубахи в корзины и уселись вокруг Нежаны на берегу в мягкой молодой траве. Собралось нас четверо: Беляна со светлой, как снег, кожей и косой почти белых волос, сероглазая Нежана с волосами цвета соломы, хмурая Милана с темными косами и я. Всем хотелось послушать.

Я вытерла мокрые по локоть руки о подол и спрятала в рукавах, чтобы немного согреть.

– Лихо?

Чуть подавшись вперед, приглушенным голосом Нежана начала:

– Княжья дружина – помните? – осенью после сбора урожая приезжала к нам за десятиной. Они тогда проехали через Чернолес, хотя все говорят, что нельзя туда ходить. Проехали – и потревожили Лихо. – Девушка обвела всех многозначительным взглядом исподлобья. – Вот он теперь и наводит несчастья на село. А спал бы спокойно, и у нас было бы все хорошо.

Беляна поежилась, обхватила себя руками. Она была чересчур впечатлительной, и Нежана любила иной раз над ней подшутить.

– До прошлой осени люди тоже умирали, – напомнила я, а сама принялась в уме подсчитывать покойников.

– Да, но то были старики в основном. А теперь и дети, и молодые, все подряд. Точно говорю: это Лихо. Он страданиями людскими питается. А вороны чуют надвигающуюся беду и слетаются со всех окрестных лесов.

– Так, может, перестрелять их или потравить? – предложила Милана.

– Это же просто птицы. Вестника не убивают за плохие вести.

– А если б они кружили над твоим домом, Огниша?

Девушки ахнули и уставились на Милану с укором, а я спокойно ответила:

– Кружили уже.

Две зимы назад справляли тризну по отцу. От горя матушка едва не взошла вслед за ним на костер и с тех пор медленно угасала. Глаза ее потускнели, щеки впали, она редко покидала двор и почти не общалась с сельчанами. Вот и сейчас матушка снова слегла с болезнью.

– Кажется, жена кузнеца – это твоя старшая сестра? – вспомнила Нежана, обратив ко мне встревоженный взор. – Может, стоит сходить к волхву за толкованием знака?

– Волхва нет сейчас в селе. Сама ходила к нему недавно за травами.

– В последнее время он часто в лесах пропадает.

– И в Чернолес как ни в чем не бывало захаживает, – протянула Милана сощурившись. – Может, он сам и потревожил Лихо, а не всадники? А что, нечисть на село беды и хворь наводит, народ к волхву идет за снадобьями и заговорами. В обмен за свою помощь Рябина получает еду и утварь. Хорошо устроился, а?

Подруги снова глянули на Милану с неодобрением.

– Каждый знает, что, если волхв зло замыслит или потребует плату за помощь, его дар тотчас пропадет, а сам он не сможет потом, после смерти, на ту сторону перейти.

– А если не сможет, что с душой будет?

– Душа его вернется в Явь в виде навьего духа или еще какой нечисти. Сама будет вечно страдать и обречет на страдания других.

– Жуть какая, Нежана!

– То-то! Рябина не стал бы Лихо будить. Но Огниша права, теперь и я вспомнила: были еще странные смерти до прошлой осени. Один мужик в бане угорел, другого собственный конь затоптал. Да и сам отец Огниши – помните? – на охоте в трясину угодил…

– Всякое случается, и не все смерти по чьему-то умыслу происходят. Винить тут некого, – со вздохом напомнила я подругам и поднялась. – Дел еще много.

Остальные поднялись тоже, потянулись к корзинам с невыстиранным бельем и молча склонились над водой.

У берега были сложены большие камни, наполовину покрытые водой. Речка здесь спокойная, неглубокая. Сквозь прозрачную воду виднелось дно, присыпанное песком и мелкими камнями. Я намотала рубаху на прямую крепкую палку и принялась тереть ее о камень. Пальцы рук и ног быстро онемели от холодной воды. Шел последний месяц весны, солнце ласкало теплыми лучами, обещая скорое начало лета, но речка еще не успела прогреться.

Мы не обращали на холод внимание, с детства приученные приходить на реку, едва лед растает. Как только сойдет снег, прятали валенки в сундук и доставали в конце осени. Бывало, бежишь в одной рубахе по мерзлой земле босиком, по покрытым инеем жухлым листьям. Тепло, пока делом занят. А как почувствуешь холод, можно припасть к теплому лошадиному боку, погреться немного – и снова за работу.

Выстирав рубахи, я села на берегу, поставила сбоку корзину, достала рубель¹. Нужно хорошенько отжать одежду и потом, когда высохнет, прокатать все заново, иначе колом встанет. Одной рукой я держала рубель за ручку, другой катала намотанную на палку рубаху по ребристой поверхности.

За работой мысли то и дело возвращались к воронам и к тому, что предвещает их карканье. Птицы, точно услышав меня, сорвались с поля и понеслись с криками обратно в леса.

– Видели? – Нежана проводила птиц мрачным взглядом, пока те не скрылись за верхушками далеких деревьев, и обернулась к остальным. – В Чернолес полетели.

– Стоит ли кузнецу про знак сказать?

– Мы же не волховки, Беляна. А то вдруг ошибешься? Только зря человека напугаешь. Пусть люди знающие чтением знаков занимаются.

– Это ты про нашего волхва? – рассмеялась Милана. – Старик только и умеет, что с бешеным взглядом бегать по деревне да бормотать глупости в бороду. Не пойму, почему люди его до сих пор слушают.

Нежана с укором покачала головой:

– С таким характером ты, Милаша, долго себе жениха искать будешь. Рябина знает много, стоило бы уважение проявить.

Милана насупилась, сложила руки на груди и глянула на подругу, потом на меня, изогнув бровь:

– Между прочим, я тут не самая старшая. Рано мне беспокоиться, что одна останусь. А вот кое-кому следовало бы.

Остальные девушки тоже повернулись ко мне. Они сидели на берегу неподалеку и, как и я, катали одежду.

Из моей груди вырвался тяжкий вздох. Почему-то в последнее время ни один разговор подруг не обходился без обсуждения замужества, будто не было для них ничего интересней. Я же пыталась сообразить, как бы поскорее отделаться от этой темы.

Обвела взглядом подруг, занятых катанием. У каждой рубель был разный, и самый красивый у Беляны: украшенный узорами на ручке и по бокам. Я подняла вверх свой, простой и грубый, который вырезала сама.

– Глядите, – сказала. – Кто меня замуж возьмет? У меня ни приданого, ничего нет, кроме старой избы да больной матушки. Все, что было, раздали старшим сестрам. А с тех пор как отец на ту сторону перешел, достатка в доме не было.

– Разве невесту по достатку выбирают? – вступилась добросердечная, но наивная Беляна. – Если вы полюбите друг друга, то он и без приданого тебя замуж позовет.

Я печально улыбнулась в ответ:

– Не верю я в это.

– А как же Яромир? – вспомнила вдруг Нежана. – Это ведь он на прошлого Купалу твой венок из речки выловил?

– Да, но… – Я закусила губу и потупила взор. Не хотелось говорить об этом с подружками, они ведь потом всему селу разболтают, что у меня на сердце.

– Что «но»? – с нетерпеливым прищуром склонилась ко мне Милана. – Он сын сотника, к тому же хорош собой. Высокий и сильный. А из лука как метко стреляет! Ни разу из лесу без зайца или тетерева не возвращался.

Я поглядела на подругу внимательно. Улыбнулась:

– Да ты, Милаша, никак сама по Яромиру вздыхаешь?

Девушки захихикали незлобно, а Милана нахмурилась и снова сложила на груди руки. С обидой в голосе бросила:

– А может, и так, а может, и вздыхаю. Вот только какой прок? Он все равно на меня не глядит.

– На Купалу попытаешь счастья. Может, он в этот раз твой венок поймает.

– Ну а что же ты, Огниша? – не унималась Нежана. – Яромир тебя замуж разве не звал?

– Звал, – с неохотой пришлось согласиться.

– А ты что?

– Отказала.

Я тяжко вздохнула и принялась накатывать рубаху с новой силой. Желала только поскорее закончить и пойти в дом.

– Но почему?

Что было им ответить? Всякий раз после встречи с Яромиром на душе словно камень появлялся. И вроде бы юноша ни словом, ни делом не обидел меня, но что-то такое было в его взгляде, отчего мне делалось страшно. Может, боялась я вовсе не его, а лишь перемен, которые непременно принесет замужество.

– Потому что не подходим мы друг другу, – осторожно отозвалась я, не поднимая взгляда. – Что сыну уважаемого сотника до такой, как я?

– Ищешь кого получше? – прищурилась Милана. – Так и состариться в одиночестве можно.

– Ладно тебе, Милаша, – вмешалась Нежана. – У Огниши еще есть пара зим.

Я бледно улыбнулась подругам и в шутку сказала:

– Если не найду никого на будущего Купалу, пойду к Рябине на волховку учиться.

– Что ты, Огниша? – охнула Беляна. Она потянулась ко мне, сжала руку холодными и мокрыми ладонями. – Лучше пойди в березовую рощу, принеси Ладе требу и попроси о счастье.

– Но волхв говорит, что не стоит у богов ничего без особой нужды просить. А у меня нужды нет. – Я расправила последнюю рубаху, сложила ее в корзину, сверху рубель с палкой и поднялась. – Зато есть дела. Увидимся вечером.

Одежды на стирку у меня было меньше, чем у подруг, только моя и матушки, поэтому и заканчивала всегда первой.

Я шла по натоптанной тропе мимо чужих дворов с камышовой корзиной под мышкой и удивлялась, как же быстро подруги забыли о черных птицах, предвестниках горя. Сердце сжималось, как подумаешь, что погребальный костер скоро загорится для одного из соседей.

Село наше раскинулось на плоском холме. С одной стороны его огибала речка, по обоим берегам которой зеленели засеянные рожью, просом и ячменем поля, с другой начинались леса, богатые на дичь, грибы и ягоды. От речки к центру села поднималась тропа под небольшим уклоном, и по обе стороны стояли первые избы, еще светлые, совсем недавно срубленные. Чуть дальше избы уже стояли серые, проверенные временем и ветрами, омытые дождями. Какие-то до окон утопали в земле, тянулись к ней скатами крыш, покрытыми дерном. Избы побогаче возвышались над остальными, их возводили, бывало, и в два, и в три этажа, а крыши покрывали сосновой дранкой.

Тут и там на перепутьях торчали вкопанные в землю бревна с вытесанными на них суровыми ликами богов. Вокруг бегали дети с прутками в руках, гоняли кур и гусей. Блеяли овцы, согнанные на дневной выпас. Мужики на другой стороне холма рубили избу и громко переругивались, так что их крики разлетались над всем селом.

Я свернула, не дойдя до центра. Изба наша стояла на окраине, а двор граничил с лесом. Из-за этого приходилось постоянно развешивать на изгороди обереги от лесной нечисти и окуривать дом чертополохом. Когда-то большой и ухоженный двор наполовину зарос бурьяном. За домом тянулись ровные черные ряды грядок, лишь кое-где из земли торчали ростки. У дома паслась последняя оставшаяся у нас корова, старая уже. С каждым годом молока она давала все меньше.

Я развесила рубахи на верхних жердях изгороди. Жерди усохли, потрескались, какие-то повалились на землю, да и столбы все больше клонились в разные стороны. Изба выглядела под стать изгороди, такая же старая и серая. Сруб покосился на сторону от времени, из щелей в бревнах торчал прошлогодний мох.

Стоило открыть дверь – обдало теплом от натопленной печи. Встретили запахи родного дома: густо пахло соломой, устилающей пол, томленной в печи кашей из проса и тыквы и травами. Окна все были закрыты ставнями – матушка не любила сквозняков.

Я зажгла от углей лучину и приблизилась к лежащей на полке́ матушке. Она спала. Седые пряди прилипли ко лбу и щекам, тонкие руки беспокойно сжаты. Она дышала прерывисто, хрипло, будто что-то давило на грудь.

Ела ли она сегодня? Просыпалась ли? В последние дни пробуждения стали реже. Я осторожно провела ладонью по лбу и волосам. Будить не стала – пусть отдыхает. Все, что я могла сделать, это ждать возвращения волхва. Он обещал зайти проведать матушку, как только вернется из леса. Но когда вернется, не знал никто.

Во дворе ждали дрова. Мне хватало сил рубить лишь молодые деревца, тонкие, с руку или две толщиной. Я потихоньку натаскала их из ближайшей рощи. Дело шло медленно, ведь раньше такой работой занимался отец. Но вот прошло две зимы, ладони огрубели, и не кровили больше мозоли. Теперь его тяжелый топор привычно ложился в руки.

Я откинула за спину косу цвета ржаного поля, ухватила поудобнее древко обеими руками. Не успела замахнуться, как кто-то позвал:

– Огниша!

По тропе ко двору приближался светловолосый юноша в опрятной льняной рубахе с тонкой полоской вышивки на горловине и по краю. Широкие штаны были подвязаны у колен и щиколоток тесьмой. Один из немногих в селе он носил кожаные сапоги. Я тут же коротко оглядела себя. Босые ноги и подол заляпаны грязью, поверх длинной грубой рубахи до пят такая же грубая запона² с мокрыми пятнами после стирки. Почему-то за свой вид стало совестно, хотя я ничуть не собиралась красоваться перед Яромиром.

– Говорил же, что помогу с тяжелой работой. – Яромир приблизился с улыбкой и протянул руку, чтобы забрать топор.

Я настороженно глянула на него, прижав топор к груди:

– У тебя разве своих дел мало?

Его улыбка погасла, голубые глаза сделались холодными, словно лед. И снова в их глубине я увидела что-то пугающее, что-то скрытое от всех.

– Зачем ты так, Огнеслава? Почему отталкиваешь меня? Я ведь не враг тебе.

– Ты сын сотника. Что люди подумают, увидев тебя на нищем дворе?

Яромир снова улыбнулся, но грустно, так, что даже стало жаль его.

– Что я влюбленный дурак. Все не оставлю попыток понравиться тебе, хотя ты и отвергаешь мои ухаживания.

– Любая девушка будет рада твоему вниманию, сам знаешь. А я… Я просто не готова распрощаться с девичеством.

Яромир длинно вздохнул, глянул на меня изучающе. Под его взглядом мне делалось стыдно, и не только за неопрятное платье. Целый год он пытался подступиться ко мне и так и эдак. Все вокруг твердили, что для меня Яромир – лучший вариант и что породниться с сотником – большая удача. Но я все не спешила.

– Ладно, – наконец сказал он. – Через несколько седмиц Купала. Если я снова поймаю твой венок, пойдешь за меня замуж. Верю, что боги связали нас одной судьбою, и они снова дадут знак. Тогда и ты поверишь.

В голосе его звучала твердая уверенность. Таким голосом дают клятвы перед высшими. А я застыла и не могла вымолвить ни слова, только сжимала топор двумя руками, будто он мог защитить от уготованной богами судьбы.

Яромир помолчал немного, глядя на меня суровым взглядом из-под нахмуренных бровей. Потом развернулся и покинул двор, так и не дождавшись ответа.

Руки дрожали от волнения, и чтобы унять дрожь, я взмахнула топором и ударила по стволу деревца со всей силы. Потом еще раз и еще, пока не откололось полено с локоть длиной.

Может, и была правда в его словах. Никто не в силах изменить будущее, если Макошь уже сплела нить. Боги управляют нашими судьбами, не мы. И никому не под силу им противиться.

Никто и не пытается. В моем возрасте девушки только и мечтают, что найти хорошего, работящего парня, чтоб не бил, не гулял, в битву не рвался, но мог за род постоять. Мечтают, потому что так надо. Потому что матери их и бабушки мечтали. А любой мальчик мечтает поскорее показать свои силы в бою и доказать отцу, что тот может им гордиться. Это в нашей крови. Продолжать род. Защищать род.

Но как же тошно слушать постоянное «должна». Делать то, что говорят, потому что это правильно. И даже не задумываться о том, что хочешь. Просто делать.

Неужели такова и моя судьба? Всю жизнь притворяться заботливой дочерью, хорошей подругой и послушной женой?

С каждым днем идея выучиться на волховку прельщала все больше.

Я колола дрова, пока еще поднимались руки. Потом вогнала топор в колоду, утерла лоб рукавом. Опустила ноющие руки в бочку с водой. Вода согрелась за день под теплым весенним солнцем. По глади медленно кружили мертвые насекомые и принесенные ветром пылинки. Я отогнала насекомых к краю, зачерпнула воду ладонями, поднесла к губам. Такая сладкая и немного терпкая, со вкусом землицы и старого дерева. Это вкус родного края.

Когда рябь на воде успокоилась, стало видно отражение. Темное, расплывчатое. Оно дрожало от легчайшего ветерка.

Вот она я. Растрепанная длинная коса перекинута через плечо. Острый подбородок и вздернутый нос, брови хмурые. Смотрит из-под воды будто осуждающе. В отражении не разглядишь светлых веснушек на щеках и рыжины в соломенных волосах. Говорят еще, что глаза у меня желтые, словно два болотных огонька. Пугают они матушку. Хожу при ней, опустив глаза к полу.

В доме вдруг раздались хрипы. Надрывный, болезненный кашель. Матушка проснулась. Я помчалась к ее постели, зачерпнув по пути чистой водицы в ковш. Опустилась на колени у ее полка:

– Я здесь, матушка. Выпей воды, полегчает.

Она сидела скрючившись и прижимала тонкую руку к груди. Морщилась – больно ей было. Сквозь влажные хрипы пробилось тихое:

– Не полегчает мне от воды. Дай лучше настой болотника. Только он мне и помогает.

– Кончился болотник. И волхва нет. Обещал зайти, когда вернется из леса.

Она подняла на меня взгляд, полный усталости и тихой злости. Приняла из рук ковш и жадно припала к краю. Вода полилась по подбородку, намочив рубаху. Отдала мне ковш и прохрипела:

– Ох, Рябина… Когда нужен он, днем с огнем не сыщешь. Так что ж, мне теперь в муках помирать? А и помру! Все легче станет.

– Матушка…

Я дотронулась до ее ладони, но она отдернула руку, отвернулась к стене и прошептала:

– За что мне все это, а?

Сейчас лучше оставить ее в покое. Она очень изменилась после смерти отца, будто вместе с ним ушла и ее душа. Осталась только оболочка. Безрадостная, обреченная на страдания. Она возненавидела свою жизнь и все, что в ней было: село, соседей, заросший сорной травой двор, опустевшую избу. Меня. Но это не значит, что она перестала быть моей матушкой.

Я бросила ковш в ведро и зашарила по углам в поисках сумки. Волхва ждать долго – временами он уходит в лес на несколько дней, а то и на седмицу. Травы собирает, обряды проводит. Он сам себе хозяин. Поэтому пойду за болотником сама. Он нужен матушке, чтобы облегчить кашель и боль уменьшить. Рябина показывал, как он выглядит.

Говорил еще, что растет он только в Чернолесе.

Глава 2. Обиталище нечисти

Я застыла у края леса и никак не решалась сделать шаг. На плече у меня висела холщовая сумка на длинной лямке, за поясом отцовский топор.

Все знают: Чернолес – обиталище нечисти. Он самый древний из окрестных лесов и самый мрачный. Только волхв мог зайти сюда без опаски. Умел договориться с навьими духами, знал слова, которыми тех прогнать можно. Я знала не так много, но кое-что: навий можно задобрить. К каждому особый подход. Для лешего припасла в сумке ломоть хлеба с солью, для русалки – гребень, для игоши – старую детскую рубаху. А топор я взяла так, для своего спокойствия.

Сердце замерло в груди от волнения и страха, когда я вступила в Чернолес. Стоило сделать лишь несколько шагов – деревья сомкнулись вокруг сплошной непроглядной стеной. Повеяло холодом из чащи, сыростью и гнилью. Вокруг – темные бугристые стволы вековых деревьев. Перекрученные узлами ветви нависли куполом листьев и иголок, таким плотным, что свет через них пробиться не мог. А внизу змеистые корни, толстый слой мха, бурой хвои и прошлогодней листвы. Темно, как ночью. И ни дорожки, ни тропинки. Не заблудиться бы. А то если заблудишься – искать не пойдут.

Опавшие ветки и шишки больно впивались в ноги, хоть я и обмотала ступни кусками плотной ткани. Колючие кусты цеплялись за рукава, словно хотели удержать, не дать зайти в чащу. А еще этот шепот. Он слышался будто бы отовсюду: в шелесте листвы, в скрипах и стонах деревьев, в далеких криках птиц. Лес шептал, и голос его был зловещим, предостерегающим.

Чем глубже я продвигалась, тем явственнее становился шепот. Теперь его уже не спутать с запутавшимся в пышных кронах ветром. Вместе с тем ощущалось чье-то незримое присутствие. Взгляд в спину. Я беспокойно заозиралась, прислушалась. Рука сама собой потянулась к топору. Но за деревьями никто не скрывался, ветки не трещали под чужими ногами. Я была здесь одна. И от этого стало еще страшнее.

Я прибавила шагу. Рассудила: чем быстрее найду болотник, тем скорее покину лес. И тем меньше шансов повстречать нечисть. Но шепот не оставлял. Теперь к нему прибавился и тихий, далекий смех. Он словно доносился из самой Нави. Разноголосый и злой. Так дети смеются, окружив безногого лягушонка и тыча в него палками, просто чтобы посмотреть, как тот барахтается в пыли, но убежать не может. Я чувствовала, что и меня окружают. Невидимые духи подбирались все ближе, наблюдали. От их невнятного шепота бежали по спине мурашки, сердце пустилось вскачь, наполненное первобытным ужасом.

Скоро я уже бежала, не разбирая дороги. Страх заставил позабыть обо всем остальном, а когда я опомнилась и остановилась, было уже поздно. Поглядела вокруг и не смогла понять, откуда пришла. Следы затерялись в полутьме и мягких гниющих листьях. Ветви сцепились над головой, словно костлявые пальцы, не оставляя возможности даже определить, в какой стороне солнце. Неужели заблудилась? Это казалось таким глупым, что даже не сразу поверила. Как можно прожить жизнь в окружении лесов и не найти обратную дорогу? Потом поняла: это шутят навьи духи.

Не зря сельчане обходят Чернолес стороной. А я, наивная, решила, что справлюсь со злобными духами при помощи топора и кусочка хлеба.

Вдруг что-то легонько коснулось плеча. Я вздрогнула и обернулась. Никого. Только смех и голоса вокруг, все ближе и ближе. Шорох в траве. Теперь что-то коснулось ноги, заставив меня отскочить. Что-то холодное и бесплотное, как ветер. Я перехватила топор поудобнее и выставила перед собой. Закружилась на месте в надежде хоть мельком увидеть того, с кем имею дело. Сердце трепыхалось, точно у загнанного в западню зайца. От страха не хватало воздуха, и из глаз вот-вот готовы были брызнуть слезы.

Навьи духи окружили плотным кольцом, я ощущала их кожей. Чувствовала могильный холод и запах сырой земли. Далекий, словно из других времен, сладковатый дух гниения.

Что-то вцепилось в руку и сжало. Я попыталась сбросить, замахнулась топором по пустоте. Дух отпустил со смехом, но тут же невидимые острые когти впились в другую руку, навалились на ноги, приковывая к месту. Скоро я уже не могла поднять топор – тело сковало холодом, оно так и гнулось к земле под незримой тяжестью.

В отчаянии я зажмурилась. Подумала: скоро сама стану одной из них. Как вдруг из чащи донесся голос, негромкий, но властный, с сокрытой внутри силой:

– Прочь!

Навьи духи разом отпрянули. Смех затих, только шорохи в траве и листьях напоминали, что они еще здесь. Спрятались, затаились.

Я поискала взглядом того, кто спугнул их. Темная фигура неподвижно стояла между деревьями. Я сделала робкий шаг навстречу. Хотелось узнать, кто это. Наверно, волхв пришел на помощь, но голос казался слишком молодым для Рябины.

– Ты не волхв, – медленно произнес незнакомец.

– Нет, – ответила я и сделала еще шаг. – А кто ты?

– Нечасто люди заходят сюда. Лучше уходи, пока худого не случилось.

В голосе не чувствовалось угрозы, была лишь настороженность.

В тон ему я ответила:

– Не уйду без болотника. Знаешь, где он растет?

Незнакомец помедлил немного и будто нехотя ответил:

– Знаю.

Любопытство во мне пересилило страх, и я приблизилась еще немного. Передо мной стоял человек. Плечи его укрывала мантия из мха и листьев. В полумраке можно было разглядеть длинные седые волосы, спадающие на мертвенно-серое лицо. Один глаз закрывала пепельная прядь, а другой сверкал желтым, точно болотный огонь.

Я застыла как вкопанная, а по спине пробежал холодок. Вымолвила севшим голосом:

– Лихо…

Услышав это, он отступил на шаг и тихо сказал:

– Уходи, пока можешь.

И снова не было в его голосе угрозы. Послышалась печаль, такая большая, неподъемная.

Я не понимала ничего, но страх потихоньку стал отступать. Собрала волю в кулак и сделала еще шаг:

– Мне нужен болотник. Покажешь, где он, и я сразу уйду. – Еще шаг. Я смотрела прямо на нечисть, стараясь не выдавать волнения. – А если хочешь что-то взамен, у меня есть хлеб. – Вспомнилось, что отец иногда взрезал ладонь, чтобы задобрить духов. – И кровь.

Во взгляде Лихо будто появился интерес. Он окинул меня желтым глазом и приблизился на шаг:

– Не боишься меня? Обычно люди бегут прочь, едва заметив.

В ровном, спокойном голосе слышалась давняя обида. Пришлось слегка слукавить:

– Не боюсь. Так ты поможешь?

Лихо помолчал немного в задумчивости и ответил:

– Не нужен мне хлеб. Я питаюсь человечьими страданиями. А их в вашем селе предостаточно.

– Значит, это ты насылаешь несчастья? – с укором прищурилась я.

– Так все говорят. Но это неправда. В жизни и без меня полно горестей. – Он смежил веко и потянул носом воздух. – Вот и в твоем сердце тоску чую. Она и будет твоим даром.

Его слова заставили поежиться, но отступать было некуда. Я кивнула – и тут же ощутила все затаенные обиды, все страхи и печали заново, так ярко, как если бы случились они в этот самый момент.

Вот погребальный костер отца. Пламя поднимается так высоко, что лижет низкие тучи, светит так ярко, что затмевает собой закат. Я стою у самого пламени и не чувствую жара, а только горе. Глубокое, как бездонное ущелье, и такое же темное.

Вот сестры разъехались по своим новым дворам и оставили меня в тихом доме наедине с матушкой. Чувствую, как на плечи ложится тяжким грузом ответственность, к которой я не готова. Это страх, что не справлюсь с хозяйством. Обида, что оставили меня одну.

Вот живая и красивая матушка на глазах превращается в нелюдимую старуху. Льет слезы по ночам, и я грущу вместе с ней. Грущу, потому что знаю: не стать ей прежней.

Столько всего нагрянуло разом, что глаза защипало от подступивших слез. Я яростно смахнула их рукавом. Достаточно их пролито в прошлом.

– Благодарю за дар.

Лихо склонил голову, а печали и горести вдруг отступили, и я смогла вздохнуть с облегчением. Вдруг зашумел ветер. Он откинул пряди с лица нечисти. Второй его глаз был перечеркнут длинным шрамом и навсегда закрыт. Лицо худое, сплошь острые углы, и совсем не старое, как в поверьях сельчан.

– Ступай за мной. Но не подходи близко. Все, кого я коснусь, обречены на несчастья.

В его словах слышалась тоска.

Лихо развернулся и не спеша двинулся в чащу. Ступал бесшумно, ни одна ветка не хрустнула под его ногой. Только мантия из зеленого мха и сухих листьев с легким шелестом тянулась следом.

Я пошла в нескольких шагах позади. Навьи духи все еще кружили неподалеку. То впереди, то позади слышались их тревожные шепотки. Но они не подбирались близко. Наверно, боялись моего провожатого.

Некоторое время спустя я решилась нарушить тишину:

– Спасибо, что прогнал духов.

Лихо обернулся через плечо. Взгляд его казался печальным.

– Здесь их великое множество. И их не задобрить каплей крови. Им нужна жизнь.

– А почему их так много?

Я поравнялась с Лихо в надежде послушать интересный рассказ, а он тихо и размеренно начал:

– Давным-давно, задолго до зарождения вашего села, на этом месте стояло поселение. Деревушка вдали от всех в окружении молодых еще деревьев. Но однажды пришли захватчики и убили всех ради нескольких голов скота и мешков с зерном. Вспыхнули избы, и от пепла и пламени почернело все вокруг. Но тела не предали огню или земле. Не справили по душам тризну. И души умерших страшной смертью людей, неупокоенные, озлобленные, не смогли очиститься в Нави, чтобы отправиться в долину Предков или возродиться вновь в Яви. Вместо этого они застряли здесь, в месте своей смерти, и превратились в злобных навьих духов.

Мы оба надолго замолчали. Невидимые духи тоже притихли, перестали шептаться, а только тихо, жалобно плакали. От их плача всколыхнулась в сердце тоска.

– Жаль их, – с печалью проговорила я. – А можно ли как-то помочь им, успокоить? Они ведь и сами мучаются здесь, в Яви.

– Жаль… – откликнулся Лихо с задумчивостью, словно пробуя слово на вкус. – Обычно вы, люди, никого не жалеете, кроме самих себя.

Я нахмурилась, собралась было возразить.

Лихо качнул головой, обернулся:

– Это не укор. Наблюдение. Кто я, чтобы судить? – Он с грустью вздохнул и поглядел в сторону на что-то, что я видеть не могла. – А помочь им уже нельзя. Они слишком долго находились в Яви и позабыли, что когда-то были людьми. Тела их и кости истлели, и ничего не осталось, чтобы обряд провести.

– А все духи раньше были людьми?

– Не все. В основном только те, кого люди называют злобными.

– А ты?

– Не помню.

Дальше мы пошли в молчании, но не в тишине. Навьи духи по-прежнему следовали за нами. Шумел ветер в верхушках деревьев, то и дело роняя вниз сухие обломанные ветки. Протяжно скрипели сосны. Мы ступали по мягкому пружинистому мху, который теперь устилал подножия деревьев сплошным зеленым покровом. К запаху прелой листвы и хвойной смолы примешался запах тины, застоявшейся воды. Скоро показались топи.

– Вот и болотник.

Лихо обвел рукой широкое заболоченное пространство впереди. Тонкая рука была серой, словно камень, а длинные пальцы до середины черные.

– Собирай осторожно, – добавил он. – Если увязнешь в трясине, я не смогу тебя вытащить.

Вода блестела в тусклом дневном свете, почти полностью покрытая ряской. Сквозь нее пробивались трава и низкие кустарники. По краям густо росли заросли голубики и между ними болотник. Его ветки доходили почти до колена, усыпанные темно-зелеными вытянутыми листьями. На концах веток – маленькие белые цветы, похожие на седой одуванчик. Я принялась рвать болотник, стараясь не вдыхать его сильный запах. Ведь это растение могло как исцелить, так и навредить.

Лихо ждал чуть поодаль. Наблюдал. Ветер трепал длинные седые пряди, а глаз светился желтым, словно огонек лучины. Под его пристальным взглядом во мне пробудилась тревога. Какие мысли у него в голове? Может, когда я наберу трав и исполнится наш уговор, он нашлет несчастье? Сельчане говорят, что Лихо все равно, кого проклинать.

Словно прочитав опасения в моем сердце, он опустился на землю в корнях корявой сосны, прислонился спиной к стволу. Его зеленая мантия слилась с мхом, покрывающим кору и корни. Если не знать, что он там, можно было его и не заметить.

– Давно в Чернолес не забредал человек, – промолвил он. – Мы уже отвыкли от вашего вида. Только волхв иногда приходит за травами. Но волхв с каждым годом все меньше напоминает человека.

Я с любопытством подняла на нечисть взгляд:

– Знаешь Рябину?

– Знаю. Это мы обучили его, как применить силу, как извлечь из растений пользу и как задобрить навий.

– Мы?

– Старшие духи леса.

Волхв ни разу не упоминал об этом. Он просто пришел однажды в село, поселился в старой землянке у края леса, вдали от остальных, и люди приняли его, как принимали и уважали каждого, кто обладал даром. Мне вдруг вспомнилось брошенное подругам в шутку обещание, и сердце застучало громче. Может, неспроста я заблудилась в лесу и встретила Лихо? Может, это боги показывают предначертанный путь?

Я обхватила обеими руками букет болотника и сделала пару шагов к Лихо:

– А меня научишь волхованию?

Сказала – и сама себе удивилась, ведь только что думала, как бы он меня не проклял.

Лихо долго молчал, размышляя. На спокойном сером лице нельзя было прочесть, о чем думает. Потом прикрыл глаз, снова потянул носом:

– Чую в твоем сердце, что тебя страшит будущее. Не хочешь жить так, как говорит мать. Думаешь, нет в этом свободы.

Я молча слушала, немного напуганная тем, что он самое сокровенное вытянул наружу.

– Но и волхв не свободен. Он взял на себя бремя и до конца дней своих должен служить и помогать людям, слушать шепот богов и учить народ, как их почитать. Может быть, он нашел в этом свое счастье. Но не свободу.

– Не верю, – нахмурилась я. – Ведь он не привязан ни к роду, ни ко двору своему. Он сам решает, что делать. Я тоже хочу решать сама.

Лихо только печально покачал головой:

– Даже если кажется, что ты делаешь собственный выбор, может статься, что за тебя его уже сделали боги. Свободными люди становятся лишь в смерти. И то не всегда. Вот, посмотри на них. – Он взмахнул рукой с черными тонкими пальцами. Я не увидела навьих духов, но знала, что они там. – Они навечно обречены скитаться по Яви и отбирать жизни в надежде насытиться, но неспособные утолить голод. И я тоже не свободен. Разве выбирал я приносить горе? – Он тяжело вздохнул и серьезно поглядел на меня желтым глазом. – Подумай хорошенько, прежде чем принимать решение. Ведь, что бы ни выбрала, ты всего лишь променяешь одну несвободу на другую, а жизнь изменится безвозвратно.

Теперь настал мой черед молчать в раздумьях. Я хмурила брови и мяла в руках стебли болотника. Пыталась представить будущее, в котором у меня нет ни семьи, ни друзей. Дар делает волхвов одиночками. Дар… Разве же он есть у меня?

Я вскинула на Лихо взгляд и с разочарованием произнесла:

– С даром нужно родиться, так ведь? Значит, не быть мне волховкой, что бы я ни решила.

Лихо опустил голову к плечу. В голосе послышался вызов.

– Силу можно приобрести. Но она дается не каждому.

– Значит, я все же могу выбрать… Решить, какая несвобода мне ближе…

– Решай. Но торопиться не следует. Пойди в деревню, расспроси волхва. Послушай богов и свое сердце. И если решишься учиться тайным знаниям – возвращайся обратно.

Я медленно кивнула. Теперь, после слов Лихо, жизнь представилась еще более тоскливой. Что бы ни выбрала, нельзя будет вернуть все как было. Может, мне только кажется жизнь волхва такой заманчивой со стороны. Может, сам он жалеет о приобретенном даре, оглядываясь назад.

Так ли плоха судьба, которой желали мне родители? Открывшийся было новый путь больше не казался спасением.

– Что ж, спасибо тебе за все. – Я окинула нечисть благодарным взглядом. – За болотник и за мудрые слова. И что не дал навьим духам разорвать меня.

– В следующий раз возьми с собой огонь: он отпугнет духов. А топор оставь.

– В следующий раз… – тихо вторила я.

Странное ощущение вдруг появилось: Лихо словно был уверен, что я вернусь.

Он вытянул руку и указал черным пальцем направление:

– Иди прямо, не петляй и не сворачивай. Так выйдешь из леса. Духи не тронут тебя.

Я снова кивнула и развернулась, сжимая в ладонях заветный болотник. Обмотанные тканью ноги промокли на влажном мху. Топор тяжелой ношей висел на боку за поясом, и рукоять его стучала по бедру при каждом шаге. Болотные мошки кружили у самого лица, так и норовя облепить кожу. Но я не замечала этого, погруженная в раздумья.

Глава 3. Былички и небылицы

Постепенно деревья впереди поредели, и между стволами и ветками к земле пробивалось все больше света. Совсем скоро я подошла к краю Чернолеса. Застыла у границы, как и в прошлый раз. Обернулась. Сама не знаю, что искала глазами в чаще.

Чернолес теперь не казался таким зловещим и неприветливым. Он был просто лесом – мрачным, живым и очень старым, хранящим тайны и населенным духами. Я будто чувствовала его настороженность, его интерес. Но не вражду. Навьи духи затаились где-то, остались позади, проводив меня до самого края, и шепот их совсем стих. Они не подходили близко, как и обещал Лихо.

Между лесом и селом тянулась полоса молодняка и примятая сухая трава, сквозь которую лезла молодая зелень. Жгучая крапива больно жалила ноги, пока я шагала по буграм и кочкам, пробираясь к протоптанной тропе. Нарвала и ее немного – молодые побеги крапивы тоже пригодятся для настоя.

Длинная тропка огибала Чернолес краем, на некотором расстоянии. А за тропой уже виднелась родная изба, чуть покосившаяся, с покрытыми светло-зеленым дерном скатами и торчащей сверху черной трубой.

Матушка беспокойно металась во сне. Я легонько погладила ее по волосам и принялась готовить настой.

Вскипятила в чугунке воду, добавила две части листьев болотника и одну часть молодой крапивы. Накрыла и оставила в покое – пусть настаивается.

Этим настоем волхв лечил кашель и хрипы, боли при дыхании и даже кровавую мокроту. Иным помогало, и кашель проходил уже через несколько дней. Иным, как моей матушке, становилось легче на время, но как только настой закончится, болезнь подступала снова.

В избе стало душно от печного жара и густого запаха болотника. Я вышла во двор. Свежий вечерний ветерок остудил нагретую кожу. Солнце висело низко над верхушками далеких деревьев, касалось прощальными лучами крыш и полей. Небосвод пылал ярким пламенем заката, и было в этом пиршестве цвета обещание бога Солнца снова вернуться на небо и подарить людям рассвет.

Что-то вдруг потревожило безмятежность вечера. Поднялся ветер, завыл, зашумел листвой. Почудилась угроза в этом вое. Предостережение. А лишь погас последний луч, за спиной раздалось хриплое карканье. Я живо обернулась.

На крыше сидела ворона. Смотрела на меня черными глазами, чуть склонив голову. Посланница Нави. Потом вспорхнула с криком, закружила. Вот уже целая стая потянулась из леса. Громкое карканье десятков птиц вспороло вечернюю тишину, переполошило сельчан. Они бросали работу, чтобы поглядеть вверх, на черных вестников горя, что стали частыми гостями нашего села.

И снова, как и утром, вороны будто зависли над двором кузнеца, сделали круг и устремились на другой край села. Я хмурилась и глядела им вслед, пока новый порыв колючего ветра не заставил поежиться.

Пора было собираться на вечерний костер. Идти не хотелось, но я надеялась, что хоть так смогу отвлечься от мрачных мыслей. Накинула на плечи платок – теплый, нагретый печным жаром – и отправилась к месту встречи.

После дневной работы юноши и девушки, которые еще не образовали пары, собирались вместе у костра, общались, рассказывали истории, пели. Так мы могли получше узнать друг друга. Завести друзей, а может, и найти суженых.

У костра уже собралось человек двадцать. Они расселись вокруг на потрескавшихся и почерневших бревнах. Все мрачные, обеспокоенные дурным знаком. Завидев меня, подружки оживились, подвинулись, освобождая место. Был тут и Яромир. Он длинно и хмуро поглядел на меня, так ничего и не сказав.

– Видела, Огниша? – наклонилась ко мне Нежана. – Вороны снова кружили над селом. Дважды за день! Да еще и нагрянули, как только солнце село. Видать, совсем скоро беды ждать. – Девушка окинула меня пристальным взглядом: – А что это с тобой?

Теперь и остальные глядели на меня. Я опустила глаза на руки – все в свежих царапинах, а на рукавах рубахи прорехи от невидимых навьих когтей. Пришлось поспешно спрятать руки под платок.

– В лес ходила. Наверно, зацепилась за ежевику.

Нежана сощурилась, но ничего не сказала. Вряд ли поверила моим словам. А Беляна подхватила:

– Не стоит сейчас в лес одной ходить. Опасно.

– Это почему?

– А вдруг Лихо всех жителей проклял? – ответила за нее Нежана. – К людям, на ком лежит проклятие, нечисть будто притягивает. И если даже ты в знакомый лес зайдешь, где ничего плохого не случалось, то обязательно встретишь злого духа.

Я нахмурилась, вспомнив недавний разговор с Лихо. Почему-то сделалось обидно, что во всем плохом сразу его винят.

– С чего это Лиху всех проклинать?

– Потому что если его потревожить, он не уймется, пока не изведет всех людей в своих владениях. Только когда насытится страхами и страданиями, снова заснет на долгие годы.

– Проклясть может не только Лихо, – присоединился к разговору старший брат Беляны, Богдан, такой же светловолосый и голубоглазый.

Все замерли в ожидании, а те, кто сидел подальше, наклонились вперед. Лица их освещали языки пламени, танцующие в центре круга из камней. В глазах блестели отсветы костра и любопытство, смешанное со страхом.

Богдан тоже подался вперед и начал тем особым тоном, каким обычно рассказывают страшные истории:

– На севере, с той стороны от соснового бора, есть село. Оно побольше нашего, дворов так на сотни две. Мы ездим туда на ярмарки каждый год поторговать деревянной утварью. И вот однажды приезжаем, а половина избушек пустые, брошенные, а то и сожженные. Местные говорят, мол, началось все с болезни. Крепкие молодые мужики да бабы начали вдруг чахнуть, слабнуть. Три дня лежали в непробудном сне и помирали. Как похоронят их в земле, еще три дня пройдет – и встают мертвецы, голодные и злые. Возвращаются во дворы свои и пожирают своих же родичей.

– Нежить! – раздался испуганный шепот. – Упыри!

– Нежить, – кивнул рассказчик и продолжил: – Народ, когда опомнился, уже десятки мертвецов бродили по селу. Жители собрались и стали стрелять по ним горящими стрелами, поливать смолой и калеными железными прутьями сердца протыкать. Так и справились все вместе, очистили село от нежити. Потом стали вызнавать, кто проклятие на них наслал.

На несколько мгновений воцарилась завороженная тишина. Только поленья потрескивали в пламени, стреляя искрами, да светлячки пели в траве.

– Так что, узнали? – тихо спросил кто-то.

– Узнали. Сельчанин припомнил, как незадолго до напасти одна местная баба на народ разозлилась и поклялась при свидетелях, что жизни никому не даст. Когда нашли ее и сожгли на костре, и мор прекратился, и мертвецы вставать перестали.

– Колдунья? – с сомнением спросил кто-то. – Но ведь у них же хвост! Почему они на нее сразу не подумали?

– Хвост только у колдунов по рождению. А если ученый он или она, то и не отличить никак, – со знанием дела вставила Нежана.

В детстве ее бабка-знахарка рассказывала внучке про нечисть. Много рассказывала, но что из этого было правдой, не знал никто.

– А разве можно колдуном стать, если родился простым человеком?

– А как же. Чтобы силу получить, человек должен с нечистью сговориться, написать кровью из левого мизинца на коже висельника и заплатить душою первенца. Тогда дар появится мертвецов поднимать и мор насылать.

Все снова притихли. Не знали, верить или нет: кто же согласится отдать жизнь собственного чада в обмен на силу? Либо безумец, либо отчаявшийся.

– Значит, думаете, что и у нас в селе колдун или колдунья завелась?

Нежана сощурилась и молча пожала плечами, а Богдан заметил:

– Если и завелся, то мор наслать может, а вот поднять из могилы-то и некого, ведь мы испокон веков покойных сжигали.

– А как отличить колдуна? Вдруг он и правда среди нас!

Все взволнованно зашептались, заерзали на местах, украдкой глядя поверх плеча во тьму, что непроницаемым кольцом сомкнулась вокруг костра. Лишь кое-где в селе горел в окнах тусклый свет свечей или лучины. Крыши домов и силуэты деревьев черными громадами выделялись на фоне чуть более светлого неба, расшитого сотнями звезд.

Липкое, неприятное беспокойство засело внутри после рассказа Богдана. А вдруг и правда где-то в этой непроглядной темноте затаился некто, желающий жителям зла? Человек, с которым здороваешься при свете дня, делишь хлеб, пьешь из одного рога и даже не подозреваешь, что он ходит ночами по чужим дворам и делает подклады.

– Может, по отрезанному мизинцу? – робко предположил кто-то.

– Необязательно резать, чтобы написать кровью, – так же неуверенно отозвался другой.

Нежана кашлянула, привлекая внимание, подалась вперед и обвела всех особым загадочным взглядом, благодаря которому ее истории приобретали такую притягательность.

– Мне бабка рассказывала про одну деревню. Что не гроза – обязательно какая-то беда случается. То ребенок чей-то заболеет, то посадки белой плесенью покроются, то яблоки сорвут люди прямо с дерева, а они внутри гнилые. Говорят, это признаки колдовства. В ночи, когда черные тучи небосвод от края до края затягивают, когда ни звезд, ни луны не видно, когда бушует гроза и ветер клонит к самой земле травы, в такие ночи у колдунов силы появляются что-то по-настоящему злое творить. Так вот, когда жители поняли, что все их беды – дело рук колдуна, стали по очереди в грозовые ночи ходить по деревне, выслеживать, кто порчу наводит. Но ничего у них не выходило. Наутро все равно находили то мертвый скот со следами на шее, будто кто-то кровь пил, то подклады – змеиную кожу под порогами жилищ…

– А мы тоже находили змеиную кожу, – дрожащим голосом вспомнил кто-то. – На пороге хлева в земле была закопана и соломой прикрыта.

Ребята изумленно заохали, заерзали на местах.

– И что, случилось потом что-то?

– Ну, свинья мертвых поросят родила…

– Вот видишь: порча!

Снова послышался хор пораженных возгласов. Ребята переглядывались и жались друг к дружке, а истории про колдунов вдруг заиграли новыми красками. Одно дело – слушать былички про далекие края, и совсем другое – столкнуться со злом в собственном селе.

Порядком напуганные и возбужденные лица повернулись к Нежане в ожидании окончания рассказа.

– Так что дальше-то было? Смогли они колдуна отыскать?

– А как же. Местный волхв придумал такое: сам ходил в грозу по домам, зажигал лучину и заглядывал в глаза каждому, да не когда попало, а ровно в час перед рассветом. Если заглянуть в глаза колдуна, когда его сила особенно высока – увидишь перевернутое отражение. А еще, говорят, у него две тени, потому что две души – своя и подсаженной нечисти. Так и поняли, кто в деревне колдует.

– Так что, поймали его и сожгли? – с надеждой спросили с соседнего бревна.

Нежана пожала плечами и будничным тоном ответила:

– Колдун в тот же миг, как его обнаружили, обернулся сорокой и вылетел в окно.

Послышались разочарованные возгласы. Народ не любил плохих концовок. Каждому хотелось, чтобы зло получило по заслугам.

– Значит, они и в птиц могут обращаться?

– И в животных, и в гадов.

– А узнать их можно только в час перед рассветом?

– Или если случайно застать за колдовством.

– Как же тогда быть? Мы ведь не станем ходить по дворам, как тот волхв. Погонят палками.

– А вот как: эта сила ведь от нечисти, а значит, колдун на капище не сможет зайти! Светлые боги его в круг не пропустят.

Юноши и девушки возбужденно заговорили разом, посыпались идеи. На лицах их отразился азарт. Будто малые дети, которым запретили что-то взрослые, они в тайне обдумывали, как добиться желаемого. И непонятно было, кто из них воспринимает это как очередную будоражащую кровь игру, а кто взаправду станет высматривать колдуна среди жителей.

– А зачем кому-то вообще на село проклятья и порчу наводить? – с сомнением заметил кто-то. – Я вот не припомню, чтобы у нас тут что-то такое случалось, из-за чего бы ваш мифический колдун обиделся и стал мстить.

Но и на это возражение у Нежаны нашелся ответ:

– А разве же злой силе нужна причина, чтобы человеку вредить? Бабка рассказывала, что колдун – это уже не просто человек. Если в нем нечисть подсаженная или же духи в подчинении – они не могут ведь жить спокойно. Вредить в их природе. Вот колдуну и приходится время от времени вредить, даже если нет у него на то причин. А иначе его нечисти взбесятся и начнут самому хозяину беды приносить.

– Да ну, не может быть такого… Колдун ведь сильнее духов и сам их заклинать может.

Нежана снова пожала плечами:

– Думаю, есть такие духи – древние и опасные, которым под силу любого подчинить. Лихо, например. Он и колдуна проклясть может.

На несколько мгновений все замолчали. Наверно, каждый пытался решить для себя, верить ли услышанному. И я тоже задумалась.

Когда первый испуг, навеянный рассказами друзей и общим настроением, прошел, я смогла заново взглянуть на положение. И то, что увидела, мне ни капли не понравилось.

– Так что, мы теперь начнем подозревать своих соседей? Следить за друзьями? И из-за чего: птиц, которые просто живут в соседнем лесу? Из-за нескольких смертей в год? – Я обвела всех хмурым взглядом. Одни виновато опустили глаза, другие ответили упреком. – Нет в селе ни проклятья, ни мора.

– Я тоже не верю в колдуна, – поддержала Беляна. – Иначе он бы уже половину села извел. Так ведь было в твоей истории, братец? Люди начали болеть быстро и помногу? У нас пока ничего такого не было.

– Посмотрим, – недобро сощурился один из тех, кто с легкостью поверил в колдуна. – Вдруг он только набирает силу? Пробует. И если это так, если в селе и правда кто-то заключил сделку с нечистью, то лучше будет выследить его до того, как войдет в полную силу. Иначе потом будет поздно.

Несколько человек согласно кивнули. Обменялись взглядами, полными мрачной решимости. Видно, каждый хотел показать себя на поприще борьбы со злом. Или, может, спастись от скуки.

Я глядела на своих друзей, на их горящие азартом и отблесками костра глаза. В них было отчаянное желание хоть как-то скрасить скуку и однообразие, отвлечься от ежедневного труда, направленного лишь на обеспечение собственного выживания. Они готовы с жадностью ухватиться за любую возможность, пусть даже самую ненадежную, лишь бы внести немного разнообразия.

Кто знает, может, и я загорелась бы идеей найти несуществующего колдуна. Обвинить кого-то в своих бедах. Потому что проще жить, когда знаешь, на кого злиться. Мы так устроены: не желаем принимать, что плохое просто случается само по себе. Ведь Доля и Недоля одинаково вплетают свои нити в судьбы людей.

На душе стало еще более тоскливо и гадко. Общение с друзьями не принесло ничего. Я впервые почувствовала себя чужой. Будто что-то переменилось во мне, что-то, чему я пока не могла найти объяснения. Эта внезапная отчужденность испугала меня и ошарашила.

Должно быть, я крепко задумалась, с головой погрузилась в мысли и совсем перестала следить за ходом разговора. Что я здесь делаю? Зачем слушаю то, что совсем не близко мне? Бывало и раньше, друзья заводили темы, не слишком для меня интересные, но я слушала, говорила что-то. Потому что не хотелось быть одной. Если ты один, ты не выживешь. А чтобы стать частью общества, нужно быть как все. Делать, что делают все, говорить о том, о чем все говорят. Хотеть того же, чего хотят остальные. И так долго я подстраивалась, что уже не могла отличить собственные мысли от общих. Свои желания от чужих. Были ли они у меня?

Наверно, такое происходит с каждым. Настает момент, когда приходится выбирать, что важнее: быть собой или быть со всеми? Что лучше, я пока не знала.

Глава 4. Что люди скажут?

Утро началось с криков.

Я с трудом разлепила веки. Полежала немного на бугристом соломенном матрасе, смаргивая остатки сна. Огляделась.

В доме все было привычно и правильно. Из щелей в потолке свисала солома, а в углу в полутьме виднелась паутина с черными точками-мошками и маленький паук. Он всегда вил паутину в этом углу, прямо над моей головой, и я уже привыкла видеть ее каждое утро при пробуждении.

У другой стены тихо свистела во сне матушка. Ее дыхание сделалось заметно ровнее и чище после целебного настоя, хрипы утихли, и кашель беспокоил ее лишь дважды за ночь.

В доме пахло старым нагретым деревом, соломой и болотником, который я с вечера разложила на ткани сушиться. Сквозь щели между ставнями пробивался нежный утренний свет. Лучи падали на пол наискосок, и в них можно было рассмотреть медленно кружащие пылинки, которые только на свету становились видимы. Ребенком это всегда меня завораживало: чудилось волшебство в том, что одни вещи видны лишь в свете, а другие только в темноте.

Все вокруг казалось обыденным, таким, каким и должно быть. Однако ощущение чего-то нехорошего, оставшееся после сна, не покидало.

Вот оно, послышалось что-то снова.

С нарастающим беспокойством я пыталась понять, отголоски ли ночных видений все еще звучат в голове, или звуки исходят снаружи. Сначала казалось, что кричат перепуганные лесные птицы. Наш двор граничил с лесом, и бессонными ночами часто можно было слышать возню дикого зверья, совиное уханье и скрипы гнущихся под натиском ветра деревьев. Вот и сейчас подумалось, что это переполошились птицы.

Но голоса разнились, скоро я поняла это. Глухие, далекие и тонкие. Слов было не разобрать. Я замерла и прислушалась, а сердце болезненно сжалось, хоть и не было пока поводов подозревать плохое.

Так и не сумев ничего разобрать, я поднялась с постели, накинула на плечи платок поверх ночной рубахи и выглянула во двор.

Зябкий утренний воздух заставил поежиться. Над селом стоял туман. Рваными клочьями он укрывал поля и речку. Крыши домов и высокие резные идолы выступали из белой дымки, наполовину скрытые, будто не могли определиться, Нави они принадлежат или Яви.

А у самой кромки Чернолеса собрались люди. Они растянулись длинной цепочкой и все кричали в чащу, словно звали кого-то. Были здесь сельчане всех возрастов. Присмотревшись внимательнее, я узнала в них родню кузнеца Бушуя: его жену – мою старшую сестру, его младших братьев с женами, детей.

Сквозь шум листвы донеслись обрывки криков, надсадных, хриплых:

– Волхв! Рябина! Возвращайся!

Сколько они уже здесь стоят? Зовут, причитают в надежде, что волхв услышит и вернется из странствий?

На шум выходили и остальные, замирали на порогах натопленных жилищ или у изгороди. Наблюдали молча в попытках разобраться, что же такое произошло.

Я видела, как жена кузнеца, Зоряна, гневно сжимает кулаки, глядя в непроглядную лесную тьму, разбавленную клочьями тумана. С таким отчаянием, с такой обидой она выпалила севшим от долгих криков голосом:

– Да будет ты проклят, Рябина! Где шатаешься, когда ты так нужен?! Где теперь искать тебя, а?

Женщина упала в траву на колени и зарыдала, закрыв лицо ладонями. Столько боли было в этом плаче, что сердце сжималось в сочувствии. Никаких слов не требовалось, чтобы понять, что сестра плачет о своем дитя.

Я забежала в дом переодеться. Матушка ворочалась на соломенном тюфяке, потревоженная криками. Увидев меня, приподнялась на локтях:

– Что там такое? Напал кто?

– Нет, матушка. Семья кузнеца волхва кличет. Он так и не возвращался в село. Похоже, случилась беда с одним из детей Зоряны.

– Волхва? – Она поднялась повыше и облокотилась на стену. Голос был слабый и хриплый, но теперь в нем появился укор. – Если он не возвращался, откуда болотник? Ты сготовила вчера настой, хотя говорила, что закончился.

Я отвернулась, чтобы не показывать матушке виноватого лица, принялась расчесывать волосы.

– У соседей одолжила, – невнятно промямлила я.

– Врешь! Сама в лес ходила, да? Огнеслава, взгляни на меня! – строго приказала матушка, и я обернулась. Она хмурила брови, тонкие губы сжимала с недовольством. Глаза глядели разочарованно, и это ранило хуже всего. – Ходила, по лицу вижу! Непослушная девчонка, сколько раз тебе надо сказать, а? В Чернолес ни ногой! Ох, горюшко на мою голову! За что ты такая получилась, а? Не для того я всю жизнь свою угробила, растила вас и заботилась, чтобы вы в лесу сгинули из-за своей ребяческой глупости!

Кольнула обида. Я нахмурилась и усерднее заработала гребнем. Даже не морщилась, когда колтуны попадали на зубья, – так сделалось горько от слов матушки.

– Я ведь ради тебя пошла! – угрюмо откликнулась я. – Потому что ты попросила болотник.

– У тебя я, что ль, просила?

– А что, нужно было глядеть, как ты мучаешься, и ждать Рябину? Сколько ждать? Может, он вообще не вернется!

– Да и пусть! Не подумала ты, что люди скажут?

Я отложила гребень и принялась плести тугую косу. Больше всего хотелось хлопнуть дверью и уйти куда глаза глядят, пока не поутихнет внутри обида.

– Какая разница, что они скажут? – бросила я. – Что я исполняю свой прямой долг перед родителем: забочусь, ухаживаю? Что ж в этом плохого?

– Нет, Огнеслава. Из Чернолеса никто просто так не возвращается. И лучше уж я в муках помру, чем соседи судачить начнут, что дочь моя заключила договор с нечистью.

Я застыла, как громом пораженная. Слова застряли в горле, да и не приходило ничего внятного на ум, чтобы ответить. Оставалось лишь молчать и слушать.

– Конечно, так все и подумают! – не унималась матушка. – Может, ты еще и требу какую несла лесным духам, а? Дай хоть один повод народу подозревать тебя в связях с нечистым – и до конца дней тебя сторониться будут, винить во всех бедах, а то и сожгут как колдовку! С таким позором ни один мужик не захочет тебя в жены брать! Об этом ты подумала? То-то! Думаешь ты не о том, о чем следует, и ребяческие выходки твои мне надоели.

Я перевязала косу тесьмой, откинула за плечо и подняла глаза к матушке. Спорить с ней не хотелось, да и не принято. Но так захлестнули чувства, что я не могла удержаться:

– По-твоему, мне лучше думать о замужестве, чем о твоем здоровье?

– Стара я уже, и так пожила достаточно, – ответила она, чуть убавив гнев. – Всяко скоро на костер.

Я поджала губы и отвернулась. Нет, не смогу я этого понять. Сейчас не смогу.

Поверх просторной длинной рубахи из крапивы я надела запону, подвязала ее широким поясом с вышитыми обережными символами и вышла во двор подоить корову.

Рыже-белая старушка приветствовала мычанием, привязанная на ночь в сарае. В сене копошились куры, выискивая зерна и букашек. Стоял густой запах навоза и особый мускусный дух животного. Мухи жужжали и кружили над крупом, и их не могли спугнуть даже удары хвоста по бокам. Я коснулась мокрого и холодного коровьего носа, погладила по шее и боку. Большие темные глаза, обрамленные ресницами, смотрели прямо на меня, спокойные и доверчивые.

Я опустилась на низкую лавку и подставила ведро под вымя. Закончила быстро – молока набралось лишь пара кружек. Все меньше с каждым годом. Потом вывела корову на двор и привязала длинной веревкой к колышку в центре. Здесь травы было вдоволь, молодой и сочной, которая только недавно показалась из-под прошлогодней сухой. Затем рассыпала по двору горсть проса, куры живо сбежались на звук бьющегося о землю зерна.

Дел было еще много, но тревога, поселившаяся внутри с самого утра, все напоминала о себе, мешала сосредоточиться на чем-то другом. Подумалось: проведаю старшую сестру, может, придумаю, как помочь.

Сейчас у кромки леса остались только младшие дети. Они бродили из стороны в сторону, не подходя близко к деревьям. Звали Рябину тонкими голосками и вглядывались в полутьму: не мелькнет ли меж дубов и сосен сгорбленная фигура волхва.

Но он мог и не вернуться. Старый уже.

Говорят, волхвы со временем теряют разум из-за постоянного шепота и голосов. Дар позволяет им видеть навьих духов не только ночью. Волхвы слышат и богов, и зверей, и природу. Какая, должно быть, мешанина звуков в их головах. Потому и селятся на самых окраинах, чтобы хоть людей не слышать. И вот когда настает момент волхву перейти на ту сторону, он отправляется в лес, чтобы окончательно слиться с природой и стать частью ее.

Потому и не следовало слишком надеяться на его возвращение. И преемника у Рябины так и не появилось. Случись что, жителям обратиться будет не к кому.

В очередной раз в голове мелькнула мысль: вдруг это и есть мой путь? Вдруг сами боги благоволят стать новой волховкой? Ведь не зря же я встретила Лихо, который обучал и Рябину в свое время. Судьба ли это или мне просто хочется видеть в случайностях проблески смысла?

Вот и широкий двор местного кузнеца, Бушуя. Добротная двухэтажная изба на несколько комнат сразу привлекала внимание резными причелинами³ и ставнями, каких не встретишь в простых жилищах. Неподалеку стояла кузница с потушенной пока печью и прочие постройки.

Двор казался необычно тихим и печальным без резвящейся детворы. Серый и застывший. Прямо как мой. И дух болезни угадывался, стоило лишь ступить за порог.

У постели стояли две женщины, еще одна, мать, сидела на полу, сжимая руку сына. По другую сторону стоял отец мальчика, мрачный как туча.

– Бушуй, Зоряна, – кивнула я им в знак приветствия.

Зоряна подняла на меня взгляд. Опухшие красные глаза глядели растерянно и испуганно, темная коса растрепалась, подол рубахи в пятнах грязи. Мы подолгу не виделись после ее свадьбы – теперь она стала принадлежать к роду мужа, и нас с ней связывали лишь воспоминания об отчем доме. Я присмотрелась к ней и заметила морщины на лбу и у рта, проседь в темно-русых волосах.

– Не до тебя сейчас, Огниша, – прохрипела женщина сорванным голосом и снова повернулась к сыну.

Я сделала несколько шагов к широкой лавке, на которой лежал мальчик. Пол в избе был непривычный, деревянный, сделанный из расколотых пополам бревен. Половицы скрипели, и шаги мои казались ужасно громкими в воцарившейся тишине.

– Матушка часто болела в последнее время. Волхв приходил делать отвары и настои и меня немного научил свойствам трав. Позволь взглянуть на мальчика, Зоряна. Может, я распознаю болезнь и смогу чем-то помочь.

Все, кто был в избе, глянули на меня с подозрением и даже неодобрительно, но промолчали. Только Зоряна выглядела растерянной, будто смысл слов не сразу дошел до нее.

– Ты ведь не волховка, Огнеслава, – прогудел с настороженностью кузнец Бушуй.

Он держался немного ссутулившись, будто не мог привыкнуть к своему высокому росту и широким плечам. Я знала Бушуя с детства, еще с тех времен, когда отец приглашал молодого мастера подковать лошадей или заказывал у него инструменты. С тех пор в бороде его проступила седина и раздалась талия. Кузнец слыл немногословным, но работящим и ответственным, и за это сельчане уважали его.

– Знаю, кузнец, – откликнулась я. – Но чем ждать и ничего не делать, лучше попытаться.

Зоряна наконец медленно, отрешенно кивнула. Поманила одной рукой, а другой крепко сжимала крохотную ручку сына, будто боялась, что стоит отпустить – он ускользнет от нее.

Бледную кожу мальчика покрывала испарина. Светлые, не стриженные еще волосы взмокли и прилипли к шее. Я прикоснулась ко лбу – горячий. Мальчика била мелкая дрожь, он тяжело дышал и едва мог приоткрыть ненадолго мутные глаза.

– То жар у него, то холодный весь лежит, – хрипло пробормотала Зоряна. – Спать стал подолгу и почти не просыпается, а когда проснется, ничего не понимает. А ночью сегодня как затрясся, будто дух в него вселился! Мы сразу зажгли чертополох, но куда уж там…

Ее подбородок задрожал, уголки рта поползли вниз, и она поспешно отвела взгляд. Не хотела лить слезы у всех на глазах. Потом, когда удалось совладать с собой, обратила ко мне полный отчаянной надежды взгляд, от которого защемило сердце.

– Я уже не знаю, что делать, Огниша! Если придумаешь, как быть, помоги, век благодарить буду! А то ведь и волхва нет, и ни одной знахарки в селе. Последняя знающая бабка померла года три назад. Будто проклятие какое над нами, будто специально кто-то задумал, чтобы болели люди и никто им помочь не мог! Нет-нет, да и поверишь, что Лихо на жителей обозлился и извести всех нас хочет.

– Попробую, – прошептала я внезапно севшим голосом.

Обошла лавку и сжала плечо сестрицы на прощание.

Когда уходила, чувствовала затылком колючие взгляды родни мальчика. Наверно, думали про себя, что зря девчонка дала ложную надежду опечаленной матери. Я и сама уже так думала. С чего вдруг решила, что смогу? Может, про травы я и знала кое-что, но для исцеления волхв вместе с отварами использовал и Слово. А отвар или настой без Слова – лишь горький напиток.

Мучаясь сомнениями и вопросами, я побрела к Чернолесу. Оглянулась, прежде чем зайти: не видит ли кто? Все же матушка в этом была права: нельзя просто бродить по опасному лесу, когда вздумается.

Лес встретил извечным полумраком. Он полнился шорохами, скрипами и криками птиц. Корявые ветви сомкнулись за спиной, словно объятия старой ведьмы. И снова, едва пройдя с десяток шагов по хрустящей подстилке из бурых листьев, опавшей хвои и сухих веток, я услышала шепот навьих духов. Он больше не пугал меня. Хоть я и не взяла с собой огня, как учил Лихо, но была уверена, что духи не тронут.

Лес был прекрасен в своей мрачности. Нетронутая природа в первозданной красоте, без единого следа человека. Я вдыхала полной грудью его особую свежесть: запахи сырой земли, хвои и гниющего валежника, густо покрытого мхом и грибами. Время здесь словно замедлилось: когда солнечный диск скрыт занавесью листьев, его положение на небосводе перестает иметь значение.

Я не знала, куда идти. Просто шла вперед, окруженная шепотом и смехом навьих духов, а в душе разрасталась уверенность, что все делаю правильно.

– Вернулась все-таки, – раздался вдруг знакомый голос, и я заозиралась в поисках его источника.

Сбоку в тени векового дуба зажегся желтый болотный огонек. Следом стали видны и длинные пепельные волосы, обрамляющие мертвенно-бледное лицо, и удивительная пятнисто-зеленая накидка из живого мха. Лихо сделал несколько шагов мне навстречу и остановился. А я вдруг неожиданно для себя поняла, что рада видеть лесного духа. С робкой улыбкой приветственно склонила голову.

– Ты улыбаешься? – с удивлением заметил Лихо, раскрыв широко единственный глаз. Тихо и с затаенной печалью добавил: – Никто и никогда мне не улыбался…

Почувствовав неловкость, я отвела взгляд и поджала губы. Вот глупая, Лихо ведь нечисть, а не знакомый с соседнего двора. Нужно быть вежливой.

Смущенно откашлявшись, пробормотала:

– Я… мм… хотела поблагодарить за болотник. Матушке полегчало от настоя.

От воспоминания о нашем с ней утреннем разговоре снова нахлынула обида, и Лихо будто сразу понял это. Лицо приобрело серьезное выражение. Он внимательно взглянул на меня.

– И снова в твоем сердце неспокойно. Нужда опять привела тебя в лес. Уже приняла решение?

Я покачала головой:

– Нет, пока не приняла.

Лихо медленно кивнул. Выражение его лица не изменилось, и сложно было судить, о чем думает.

– Что ж, я в любом случае рад твоему обществу.

Я вскинула на него удивленный взгляд. Никак не ожидаешь услышать такое от нечисти, разве что у него есть свои причины. Например, тянуть из человека жизненные силы или горести. Но непохоже, чтобы Лихо желал мне зла. Я глядела на него и ощущала так явственно, словно свое собственное, бесконечное одиночество.

Какое-то время потребовалось, чтобы собраться с мыслями.

– Я пришла, чтобы снова просить у тебя помощи.

– Помощи?

И опять в его спокойном лице нельзя было прочесть мыслей.

– Наш волхв, Рябина, все еще не вернулся, и не осталось в селе никого, кто умеет лечить. А ночью сильно заболел ребенок, и я подумала, ну… вдруг ты подскажешь, как его вылечить.

Дух склонил голову набок, прищурился.:

– Лихо не помогает, а только приносит беду.

– Но ведь ты помог мне.

– Да, в обмен на дар.

К этому я была готова и потому, не раздумывая, выпалила:

– Можешь снова вытянуть мое горе наружу, только скажи, как вылечить мальчика!

Лихо замолчал ненадолго. Видно, размышлял. А у меня внутри все переворачивалось от напряжения, ведь без его помощи я не составлю правильный сбор. С такой болезнью еще сталкиваться не приходилось.

– Хорошо, – кивнул наконец Лихо. – Я научу тебя. В обмен на твое общество.

– Общество? – изумилась я. – Неожиданный… обмен.

– Нечасто в Чернолес люди забредают. А даже если и забредают по случайности – едва завидев меня, бегут без оглядки. Годы или, может, десятки лет я говорил лишь с духами. – Он протяжно вздохнул, опустил плечи и с невыразимой тоской проговорил: – Все, что мы можем, наблюдать издалека за вашей жизнью. Наблюдать и представлять, что когда-то и у нас была другая жизнь.

Столько крылось одиночества в этих словах, столько печали и безысходности, скорби по безвозвратно утерянному прошлому, что невозможно было не проникнуться сочувствием к нечисти.

– Хорошо, – ответила я со слабой улыбкой. – Твое общество мне не в тягость.

Лихо долго присматривался ко мне, будто бы удивленный таким ответом. Или, может, пытался прочесть в душе, не лгу ли я.

А я не лукавила. Новый знакомый казался мне куда интереснее старых друзей из села, которые изо дня в день обсуждают одно и то же. Их закостенелые взгляды и поверхностные суждения, перенятые у родителей, лишь недавно стали так явно бросаться в глаза. И во всей этой одинаковости, в череде однообразных дней и похожих друг на друга людей, Лихо стал глотком свежего воздуха, символом перемен. Он стал доказательством, что не все так однозначно в жизни, как пытаются представить люди.

Или, может, мне просто хотелось в это верить.

Вдруг уголки его пепельно-серых губ поползли вверх. Желтый глаз заблестел ярче, озаряемый каким-то внутренним светом. Острые черты лица смягчились, на щеках обозначились ямочки.

Я глядела на нечисть и думала: это самая искренняя и теплая улыбка из всех, что мне предназначались.

Глава 5. Лихо приносит беду

Мы сидели в нескольких шагах друг от друга. Я примостилась на старом поваленном дереве, заросшем лишайником и полукруглыми коричневыми трутовиками. Ладони упирались в шершавую прохладную кору с глубокими трещинами и мелкими слоящимися чешуйками сверху.

Лихо устроился напротив, на земле, в корнях широкого морщинистого дуба. Его мантия из мха и листьев покоилась на плечах, краями сливаясь с окружением. Под мантией была темная рубаха и штаны такого покроя, каких не носили в наших землях. Я не знала, был ли Лихо прежде человеком, но если был – на перерожденной нечисти остается одежда, в которой ее похоронили. А еще говорили, что дух навсегда остается в том возрасте, в котором покинул тело.

– Всегда думала, что Лихо выглядит как старик или старуха, – поделилась я, в который раз отмечая про себя его удивительную молодость. – То есть так все говорят. По селу гуляет немало сказов или историй людей, которые утверждают, что столкнулись с Лихо.

– Если посчитать количество прожитых зим, то я и правда довольно древний. Но есть и другие Лихо, в других землях.

– Наверно, вы все так же отличаетесь друг от друга, как и народы, которые населяют те земли, отличаются от нас.

Лихо задумчиво кивнул:

– Хотелось бы в это верить.

Я снова пригляделась к его одежде. Даже и не предположить, из каких она времен. Может, он был прежде воином-захватчиком с далеких северных земель или пришел оттуда, где садится солнце? Встретив свою смерть на этой земле, возродился нечистью, потому что не смог перейти на тот берег реки Смородины.

Пожалуй, это была бы захватывающая история. Как жаль, что нечисть со временем теряет воспоминания о человеческой жизни.

– А помнишь, давно ли ты появился?

Лихо растерянно свел брови. Видно, память никак не желала поддаваться.

– Не помню, – с сожалением проговорил он. – Кажется, очень давно. Для нас время идет по-иному. Бывает, я засыпаю на несколько десятилетий, а когда просыпаюсь, вижу, как все вокруг меняется. Только я и остаюсь прежним.

– Значит, на этот раз тебя и правда разбудили всадники? – припомнила я недавний разговор с подругами. – Мы все видели, что княжья дружина проехала через лес в надежде сократить путь.

– Помню всадников, – кивнул он. – Да только навьи духи их перепугали своими шутками, и те быстро покинули лес. Но я не спал. – Лихо прикрыл глаз, повернул голову набок, будто пытался прислушаться к отзвукам прошлого, словно эхо летящим сквозь года. – Помню, пробудила меня битва, подобная той, что произошла на этом самом месте, еще когда лес был юн. Десятки жизненных нитей тогда оборвались, и Лихо вдоволь напитался страданиями людскими.

– Битва? – повторила я, прокручивая в голове события последних лет. – Старики рассказывают, как в пору их молодости шла борьба за власть между князьями. Как одни захватывали поселения, а другие их отвоевывали. И всюду лилась невинная кровь людей, которые даже не подозревали о том, что творится за пределами леса.

– За все свое время я повидал так много властителей, сменяющих друг друга быстрее, чем с осины опадает листва, что и половины не вспомню.

– Мы же за всю жизнь можем не увидеть ни одного… – с легкой досадой пробормотала я.

Уже не впервые задумалась, насколько же коротка и незначительна жизнь одного человека. Ребенком думаешь: лучшее только впереди – и стремишься к нему, спешишь, не замечая, как утекают годы. А этого лучшего все нет и нет, да и времени тоже все меньше. С возрастом приходит горькая правда: лучшее было в самом начале.

– Кажется, я даже немного тебе завидую: не нужно заботиться о пропитании, не нужно никуда спешить, когда знаешь, что все время принадлежит тебе.

– Так странно, – откликнулся Лихо. В его голосе слышалось удивление. – Ведь мы, духи, завидуем людям. И часто ненавидим, потому что у вас есть то, чего мы лишены.

Я замерла на пару мгновений, а сердце застучало быстрее, уловив сокровенную значимость слов Лихо. Эти слова поразили, врезались в сознание, как вспышка молнии на ночном небе.

Никто и никогда не задумывается о причине.

Я тихо спросила, чуть подавшись вперед:

– Ты хотел бы вновь стать человеком?

– Или впервые. Но да, – кивнул Лихо и угрюмо добавил: – Я бы все отдал за это.

– Но ведь у вас есть вечность! Как можно променять ее на короткую человеческую жизнь?

Он обратил ко мне спокойное пепельное лицо. Порыв ветра вдруг откинул пряди, явив перечеркнутый шрамом глаз. Лихо накрыл шрам ладонью. Черные пальцы походили на угли остывшего костра.

Тихо и с глубинной тоской он произнес:

– Вечность в облике чудовища, посаженного в клетку, способного лишь разрушать и причинять боль, но не способного на созидание… она не стоит ничего.

Я замолчала, размышляя о сказанном. Как мало, оказывается, известно людям об окружающем их мире и существах, делящих с ними этот мир. Почему-то я прежде думала, что только люди пытаются отыскать свое место, стремятся наполнить жизнь смыслом и просто не могут удовлетвориться тем, что имеют. Хоть нам сызмальства твердят, что у каждого свое предназначение, не все готовы смиренно принимать волю богов.

Оказалось, и нечисть не прельщает исполнять чью-то чужую волю. А объединяет нас то, что ни у кого нет выбора. Лихо уготовано приносить несчастья, и он будет, и изменить это нельзя.

– Лихо… А имя у тебя есть?

Он задумался ненадолго, прикрыл глаз, словно пытался отыскать нечто давно забытое внутри себя. Пожал плечами:

– Может, и было, но теперь я его не помню. Здесь некому звать меня по имени.

– Так выбери себе любое. У нас говорят, что в имени кроется особая сила, как в волосах и зубах, и что если оставить ребенка безымянным, он так и не сможет отыскать свой путь.

– Путь… – задумчиво повторил он, после чего обвел окружающее руками. – Разве же может быть что-то, помимо этого?

Пришел черед мне пожать плечами:

– Кто знает.

– Лес и людские горести. Вот и весь мой мир, и путь, и смысл.

Прозвучало это с печальной уверенностью давно смирившегося с заточением узника. Я попыталась представить себя на его месте. Не смогла.

– Должно быть, тяжело в одиночку…

Даже как-то не задумываешься, что нечисть так сильно похожа на людей.

– Что ж, я подумаю над именем. А как твое?

– Огнеслава. Друзья зовут Огнишей. – Я замялась на миг и робко улыбнулась: – И ты тоже можешь.

– Ог-ни-ша… – протянул он, будто пробуя имя на вкус. На лице появились смущение и замешательство одновременно. – Считаешь, мы можем стать друзьями?

– А как же. Ты помогаешь мне, хотя и не обязан. И разговаривать с тобой интересно. – Моя улыбка стала шире, и я надеялась, что он разглядит в ней искренность. – Похоже на начало дружбы.

Лихо приподнял уголки губ в ответ. Потом вдруг помрачнел, улыбка потухла, как догоревшая в ночи свеча. Он опустил взгляд к земле, проговорил с тоской:

– Хотелось бы, чтобы это было так, но… – Из груди вырвался тяжкий вздох, выражающий больше, чем любые слова. – Испокон веков существует порядок: нечисть либо служит человеку, либо владеет им.

Я нахмурилась:

– Не верю, что не может быть иначе.

Лихо только сокрушенно покачал головой:

– Спасибо за твои слова, Огниша. Но, кажется, я стал забывать свое место. Не просто так Лихо скрывается ото всех в дремучем лесу. Лихо приносит беду всем, кого встретит. Зря я попросил тебя остаться. Как бы не случилось теперь худого.

– С Рябиной ведь не случилось, – упрямо возразила я, но в душе уже начали проклевываться сомнения.

Глядя на этого юношу, так легко можно было забыть, что не человек передо мной, а одна из самых опасных нечистей.

– У волхва был дар. Только дар и защитит от нечистой силы. – Лихо запахнул мшистую мантию, спрятав руки. – Расскажи про ребенка и уходи, пока проклятие к тебе не прицепилось.

Я поджала губы, но спорить не стала. Он хотел как лучше, и мне следовало быть благодарной за это. Но горечь обиды все же прокралась в сердце. Обиды не на Лихо, а на тех, кто придумал обойтись с ним так несправедливо.

Но пока следовало сосредоточиться на мальчике и на том, что еще можно исправить.

– У него и жар, и озноб. Дрожит постоянно, и даже судороги были. Сознание спутанное, почти не просыпается. И еще хрипы – видно, дышать тяжело.

– Похоже на болотную лихорадку. В селе, наверно, думают, что это я болезнь навел?

– Ну… – Не хотелось лишний раз напоминать ему, что народ винит нечисть в любых своих невзгодах. Хотя, кажется, он успел смириться с таким отношением и не ожидал иного. – Это ведь не так, правда?

– Я уже давно подобным не занимаюсь. Когда-то, в начале пути… – Лихо задумался было, вгляделся в полузабытое прошлое, но потом встряхнул пепельными волосами, снова обратив ко мне взгляд. – Ну да ладно. До первых сумерек собери горькую полынь, листья сирени и кору ивы. Из них приготовь отвар и пои ребенка по ложке три раза в день. Вот только без Слова отвар может и не помочь. Если ребенок не поправится, не будут ли родители винить тебя в этом?

В горле вдруг пересохло. Сама старалась не думать о плохом, но и не тешиться бессмысленной надеждой. И я боялась, очень. Боялась так, что не раз возникали мысли не вмешиваться. Пробормотала:

– Я все же попробую. Вдруг это единственный шанс для ребенка излечиться? Нельзя упустить его из страха перед неудачей.

– Как знаешь, – вздохнул собеседник. – А теперь ступай, Огниша.

– Полынь, сирень и ива… Благодарю за помощь.

Хотелось сказать еще многое. Но простое слово не могло выразить того, что переполняло меня в этот момент. Да я и сама не осознавала всего. Казалось, внутри зарождалось нечто новое, неизвестное, пока еще не обретшее форму. Пообещала:

– Я еще вернусь. Можно?

Лихо какое-то время раздумывал в молчании. Хмурая морщинка показалась на миг между бровей, а потом так же быстро исчезла, и лицо снова стало похоже на высеченную из камня маску.

– Хорошо. Но только с оберегом. Сделай себе такой оберег, который защитит от болезней, проклятий и влияния нечистой силы.

Я кивнула и поднялась. Прошлогодняя хвоя тут же захрустела под обмотанными тряпицей ступнями. Навьи духи вдруг затихли, затаились. Замолк и дятел, что без устали выстукивал где-то в вышине. Даже ветер не нарушал воцарившуюся тишину шелестом листьев.

Лихо глядел на меня желтым глазом из-под нависших на лицо прядей. В нем отражалось смирение. И темное, как бездонное ущелье, вековое одиночество.

Сбор трав я закончила далеко за полдень. Домой решила не заходить перед тем, как отправиться в дом кузнеца. А то ведь матушка начнет допытываться, где это я так долго пропадала, или, чего доброго, вообще запретит покидать двор. К тому же волхв однажды сказал, что отвар, приготовленный на углях из кузни, будет иметь большую силу.

В доме стоял густой запах жженого чертополоха, а на каждом окне и у порога торчали свежие ветви ежевики. Так старшая сестра хотела оградить сына от нечисти. Использовала все знакомые ей средства: на лоб мальчику повязала ленту с обережной вышивкой, у головы над его лавкой повесила вязанки чеснока и даже драгоценную соль рассыпала в ногах.

Я застала Зоряну там же, где и оставила. Женщина сидела на полу, гладила руку сына и тихо напевала колыбельную. Обернулась на скрип двери.

– Огниша! – воскликнула Зоряна со смесью надежды и волнения. Взглянула на тростниковую корзинку у меня в руках. – Ну как, принесла что-то?

– Да, но… – тяжко вздохнула, подходя к ней ближе. – Я все же не волховка. Знаю, как приготовить отвар, но он может и не сработать. Хуже от него не станет, но ты должна быть готова, что…

– Я на что угодно готова, – перебила женщина хмуро, – но только не провожать сына на костер.

В тишине мы глядели на мальчика. Его бледные щеки влажно блестели в свете из окон, заполняющем просторную комнату. Он иногда вздрагивал во сне, беззвучно шевелил губами.

– Ты была чуть старше, когда я покинула дом, – тихо сказала Зоряна. – Наверно, и не помнишь, как я плакала в страхе перед замужеством. Думала, чужая изба и чужая семья никогда не сможет заменить мою. Но вот заменила, а я даже и не заметила когда.

Я легонько сжала ее руку:

– Как зовут мальчика? Бушуй уже выбрал ему имя на постриг?

– Выбрал, – кивнула женщина. – Но пока мы зовем его Млад.

– Хорошо. Давай поможем Младу, сестрица. Принеси из кузницы несколько углей, а я затоплю печь.

Зоряна помедлила миг, но спрашивать ничего не стала и вышла, прихватив с собой лопату для золы. Я же уложила на переднем краю горнила поленья и бересту, затем подвинула их кочергой к красным тлеющим углям. Открыла зольник, чтобы воздух помог огню разгореться. Постепенно береста начала тлеть, появился оранжевый огонек. Медленно, неторопливо он ухватился за дерево и стал набирать силу.

Тем временем я наполнила чугунок водой, покрошила кору ивы, листья сирени и верхние побеги серебристой полыни. Терпкий, пряный аромат тут же заполнил избу, вытеснив запахи чеснока и горелого чертополоха.

Скрипнула дверь – Зоряна внесла в избу раскаленные угли на лопате:

– Хватит столько?

– Хватит.

Женщина закинула угли в печь, а я подцепила чугунок ухватом и поставила его в под. Обернулась к Зоряне:

– Как вода вскипит, оставь потомиться немного, потом пусть остынет. Отвар нужно процедить и давать по ложке трижды в день. А я приду к вам завтра проведать.

Зоряна отрешенно кивнула, постоянно поглядывая на сына:

– Ладно. Спасибо, Огниша.

Во дворе я оглянулась на избу – из окон наблюдали остальные домочадцы. Лица их отнюдь не выражали дружелюбие. Сдвинутые брови, осуждающе поджатые губы. И даже один из братьев Бушуя, что тоже работал в кузнице, провожал меня с порога хмурым взглядом. Наверно, гадали они все: что может знать о целебных травах простая девчонка, ни одного дня не проходившая в учениках у волхва? Не сделает ли она только хуже? Меня и саму трясло от таких мыслей, и я старалась гнать их прочь. Теперь остается лишь ждать и наблюдать. Молиться богам о здоровье мальчика, и, может, они проявят милость.

На столбе у ворот сидела черная ворона. Птица хрипло каркнула и взлетела, стоило только приблизиться к ней. О беде ли она возвещает?..

Изба кузнеца стояла на краю села близ речки, где над водой торчали валуны и где все местные бабы стирали одежду. Сейчас у реки было безлюдно: день близился к завершению, сельчане оканчивали работу в полях и огородах и тянулись к избам на вечернюю трапезу. Я вдруг вспомнила, что со вчерашнего вечера во рту и маковой росинки не было. Пустой желудок тут же дал о себе знать.

Тропа к родному дому вела через село, но я решила обойти краем, по полю, чтобы собрать немного зелени на ужин. Наши запасы подходили к концу, до первого урожая еще далеко, так что и питались по весне дикими травами. Сейчас, когда зелень молодая и сочная, самое время ее собирать.

В поле на пологом склоне холма я отыскала съедобные растения: дикую горчицу с мелкими желтыми цветками, чертополох, пригодный не только для отпугивания нечисти, кусты просвирника, усыпанные крупными розовыми цветами. Из всего этого можно приготовить похлебку. Иван-чай тоже годился, но следовало рвать юные побеги, до цветения, пока они еще не стали жесткими. А у самой земли можно было отыскать щавель. Скоро моя тростниковая корзина наполнилась зеленью, и я поспешила к дому.

Изба встретила привычной темнотой и запахом трав. Матушка спала, отвернувшись к стене. Не хотелось тревожить ее, но печь затопить придется – иначе как приготовить ужин?

Я принесла свежих яиц из курятника и тихо принялась стряпать. В котелок с водой покрошила щавель и иван-чай, молодые листья просвирника, стебли чертополоха. Горчица годилась целиком – и листья, и тонкие стебли. Осталось лишь вмешать пару яиц для густоты и сытости и потомить немного в печи.

Скорлупа разбилась о край котелка с тихим треском. Яйцо скользнуло к листьям, а я нахмурилась, учуяв странный запах. Открыла ставню над столом и ахнула.

Налитый кровью желток растекся по зелени, источая слабый тошнотворный дух гниения. В руках появилась дрожь.

С замиранием сердца я разбила оставшиеся яйца в отдельную посуду. Каждое оказалось испорчено. Верный признак сглаза.

К горлу подступила тошнота.

Миска кровавых сгустков блестела в свете уходящего солнца, а я никак не желала принимать, что это значит.

Глава 6. Из-за сена и коровы

Я распахнула глаза и едва смогла вздохнуть. На грудь словно камень давил. Заозиралась дико вокруг, пока проходило оцепенение в первые мгновения после сна.

Тусклый рассвет пробивался в щели рассохшегося дерева. Матушка беззвучно спала спиной ко мне у другой стены избы. Но что-то снова было не в порядке, я чувствовала это, как иные птицы чувствуют приближение бури или как собаки лают перед грозой.

Сны в последнее время одолевали беспокойные, тревожные. Казалось, это предвестье, знак свыше, и если бы удалось их разгадать… Однако поутру они забывались, словно кто-то нарочно стирал видения. И, как ни старалась, я не могла их вспомнить. Оставался лишь смутный след, нехорошее предчувствие и уверенность, что все это не случайно.

Повинуясь охватившему беспокойству, я накинула поверх ночной рубахи платок и вышла на двор. Босые ступни намокли от холодной росы, мягкая трава щекотала кожу. С востока сквозь рваные облака и островерхие ели сочился слабый рыжеватый луч зари. Но не получалось радоваться новому дню. Душу все еще терзала смута.

Оглядела двор и прислушалась. Соловьиные трели доносились из зарослей кустарников, в траве стрекотали кузнечики, а в селе то в одном, то в другом дворе кричали первые петухи.

Только в моем сарае было тихо.

Я проглотила подступившую горечь и медленно пошла к курятнику. Сердце стучало все громче, до краев наполненное безотчетной тревогой.

Дверь оказалась заперта на щеколду, как я и оставила с вечера. Отворилась с жалобным скрипом ржавых петель. В темень сарая проникло немного света. В нос ударил влажный, надышанный коровой за ночь воздух. Но на этот раз что-то в нем изменилось. Что-то постороннее примешалось к привычным запахам навоза и сена.

Я сделала шаг. Навстречу выбежали из своего угла перепуганные куры и тут же разбежались по двору. Всего четыре из дюжины, и все чем-то перемазанные.

Чуть дальше впереди лежала первая тушка.

По спине пробежал холод. Я медленно оглядела насесты, боясь того, что предстоит увидеть.

Мертвые куры лежали тут и там, разбросанные по всему курятнику. Шеи перекушены, а у некоторых головы отсутствовали напрочь. На соломе остались пятна крови и перья – следы борьбы.

Я попятилась прочь из сарая. Ноги ослабли и подгибались, руки дрожали. Рухнув в траву, я сжала края платка в кулаках и часто-часто задышала. Но запах все не желал выветриваться, он будто застрял у меня внутри. Смрад свернувшейся крови.

Должно быть, бешеная лиса забралась в курятник. Или хорек. Такое случается часто, но я не желала верить, что произойдет и со мной.

Как быть теперь? Весной, когда до сбора первого урожая еще несколько месяцев, а прошлогодние запасы подходят к концу, потеря большей половины птиц сильно ударит по нам. Придется затянуть пояса. О себе я не так переживала – здоровая и молодая, прокормлюсь как-нибудь и полевыми травами, не привыкать. А вот матушка… Она и так в последнее время почти ничего не ела.

Когда немного пришла в себя и свыклась с произошедшим, я взяла пустое ведро и снова зашла в сарай. Скоро ведро наполнилось тушками птиц.

Утренние заботы тянулись сплошной непрерывной полосой разученных действий, тогда как мысли были заняты совершенно иным. Сперва подоила корову, поставила выпекаться хлеб. Пока недостатка в муке не было, но на всякий случай я решила поберечь продукты. Вмешала в тесто вместе с ячменем и рожью растертую в порошок сосновую кору. После спустилась к речке с корзиной рубах.

Все проходило в каком-то оцепенении. Образы мертвых птиц в темном сарае все стояли перед глазами. Мои бедные несушки и единственный петух. К осени нужно непременно раздобыть нескольких цыплят. Вот только нечего мне было предложить взамен.

Кто-то дотронулся до моего плеча, заставив вздрогнуть и обернуться. Рядом по колено в воде с подвернутым повыше подолом рубахи стояла Нежана.

– Что это с тобой, подруга? – обеспокоенно нахмурилась она.

Я окинула ее рассеянным взглядом, только теперь увидев стоящих неподалеку девушек. Сколько я уже терла рубаху о камень, не замечая ни холода, ни времени, ни окликов?

– Не слышала, как вы подошли, – откликнулась я, распрямляя затекшую спину.

– Не заболела ли ты, Огниша? – обратилась ко мне Беляна. – Или случилось что? А то на тебе лица нет.

Девушки глядели на меня с такой искренней заботой, что я едва не пустила слезу от нахлынувших вдруг чувств. Бросила выстиранную рубаху в корзину и вышла на берег. Ноги онемели от ледяной воды и едва слушались.

– Страшно мне, подружки, – прошептала я наконец и сама удивилась тому, что решилась высказать это вслух.

Опустилась без сил на мягкую траву, укрывающую подходы к реке, и взволнованные девушки расселись рядом.

– Что такое, Огниша? Расскажи, может, придумаем, чем помочь.

Я сокрушенно покачала головой:

– Ох, девочки, боюсь, что поможет здесь только чудо… Ночью в курятник забрался зверь и передушил почти всех кур.

– Батюшки!

– Боишься, что зверь снова вернется?

– Нет, Милаша. Беспокоюсь, но… Боюсь я другого, что туго нам с матушкой придется. Репа с тыквой совсем чахлые, плохо растут в этом году. Я их и поливаю – по дюжине ведер с речки таскаю каждый день – и землю рыхлю. Не растут! И корова того и гляди перестанет молоко давать. Еще и яйца эти кровавые…

– Как пить дать, кто-то порчу навел! – с уверенностью заявила Нежана. – Каждый знает: если яйцо покатать по плечам и разбить, а оно тухлое, значит, порча или сглаз на человеке, а то и нечистая сила на плечах сидит! Может, кто-то на тебя зло затаил, вот и не ладится все: и куры дохнут, и посевы чахнут. – Она ахнула и широко распахнула глаза: – А может, и матушка твоя так долго болеет из-за порчи!

Я ответила хмурым взглядом:

– Нет, не может быть. Не верю я в это.

Но в голосе помимо воли отразилось сомнение.

– Когда ты впервые кровавые яйца нашла?

– Три дня назад…

– А что до этого было, помнишь? Может, поссорилась с кем?

– Да ничего такого… Слушайте, ну какая порча? Я же никому в жизни плохого не сделала, да и нет у меня ничего, чтобы от зависти насолить хотели.

– Ты добрячка, Огниша, – заметила Милана, – но иногда и с такими беды случаются. Какой там второй признак порчи?

– Сворачивается молоко сразу же после дойки. Бывало?

Я задумалась, пытаясь припомнить, когда в последний раз оставляла кувшин в доме.

– Молоко я сразу пью или в тесто использую. – Помедлила и напряженно обвела подруг взглядом. – А третий какой признак?

– Тяжелый сон, – ответила Нежана, и я застыла, с усилием сглотнув вставший поперек горла ком. – Говорят, если плохо спишь и будто не отдохнувши встаешь, да еще если грудь болит наутро, верный знак, что по ночам на груди сидит нечисть или колдун, силы твои пьет.

Не сразу получилось собраться с мыслями и заново взглянуть на все, что произошло недавно. Да, в порчу было бы проще всего поверить. Столько несчастий навалилось разом. Но они все могли оказаться и простым совпадением.

– А как тогда болезнь матушки объяснить? Если бы она была вызвана дурным влиянием, волхв бы это заметил.

Нежана только развела руками:

– Значит, это все Лихо.

– Нет, – отрезала я с такой уверенностью, что подруги разом замолкли и с подозрением воззрились на меня. Поспешно добавила: – Ну, плохое просто случается. Может, Недоля сейчас мою судьбу плетет.

– А я все же думаю, что это колдун, – прищурилась Милаша, а Беляна поникла:

– Значит, ничем мы помочь не сможем…

– Знаю я, что может помочь. – Милана обратила ко мне серьезное и даже жесткое лицо. – Замуж тебе надо выйти.

Я испустила тяжкий вздох и с укоризной протянула:

– Милаша!

– А что? Сама подумай. Если не соберешь достаточный урожай, не запасешься дровами и сеном к зиме, туго вам с матерью придется. А вдруг и корова того? Что будешь делать, а? То-то.

Слова подруги не на шутку меня рассердили.

– Не стану я из-за сена и коровы замуж выходить.

– Ха. Вы, подружки, часто говорите мне, что я слишком горделива. Но даже мне гордость не помешала бы исполнить долг. А как бы вы поступили?

Нежана поджала губы и отвела взгляд, признавая правоту Миланы, и только светловолосая Беляна с досадой покачала головой:

– Надо тебе быть сдержаннее, Милаша. В селе что-то нехорошее творится, а ты про женихов…

В неуютном молчании я закончила накатывать рубахи и поспешила к дому.

Не хотелось признавать этого, но в чем-то подруга была права. Мне едва хватило сил в прошлом году заготовить достаточно сена. Корова ест много. Я косила дни напролет, потом ворочала подсохшие стожки вилами, чтобы не загнивали. Скручивала сено в плотные снопы и носила привязанными к спине на сеновал, что отец когда-то устроил на чердаке сарая.

Вместо хороших дров иногда приходилось использовать шишки и ветки – колоть поваленные деревья на чурки и носить их из леса на двор у меня просто не хватало сил.

А был бы муж, он взял бы тяжелую работу на себя. Я занялась бы как следует огородом, ткала и шила бы рубахи, как все прочие женщины.

Но мне такая жизнь претила. Не важно, таскала я сено или стряпала, чинила крышу или резала ложки, не ощущала я себя на месте. Всегда хотелось делать нечто большее, чем просто обеспечивать собственную жизнь.

Глава 7. Верный признак

К полудню затянувшие небосвод облака поредели. Дождей не было уже с седмицу. Я брела через поле к избе кузнеца и думала: отсутствие волхва Рябины влияет на все село гораздо больше, чем показалось вначале. Волхв мог договориться с ветрами, чтобы те пронесли дождевые облака над нашими землями, мог делать охранные заговоры на жилища и скот, читать знаки. Волхв ухаживал за капищем и разжигал Живой огонь. Как мы теперь без него?

Но самое главное – он знал, как лечить. Я же застыла у порога избы с волнением. За дверью ждали хворый мальчик и его беспокойная мать. Они нуждались в помощи, и больше всего я боялась, что так и не смогу им помочь.

Отворила дверь с тихим скрипом и прошла через сени в светлую и просторную комнату. Привычно пахло полынью и чертополохом. Сквозь аромат трав пробивался другой запах, слабый, но явственный. Запах недуга.

Я все поняла еще до того, как Зоряна подняла на меня заплаканное посеревшее лицо, оторвавшись от тонкой руки сына. Слова застряли в горле. Я молча приблизилась и коснулась плеча сестры.

– Ничего, – прохрипела женщина. – Три дня прошло. Я даю ему отвар трижды в день, как ты велела. Сначала показалось, что Младу стало лучше. Жар немного спал, и он даже стал просыпаться, разговаривать! Но этой ночью его снова трясло. Так трясло, что держать пришлось! – Зоряна вцепилась пальцами в мою запону и с отчаянием возопила: – Что же теперь делать, Огниша?

– Кабы я знала… – Потом нахмурилась от пришедшей вдруг на ум догадки. – Три дня, говоришь? Приступ повторился через три дня?

– А что такое?

– Не знаю, сестрица, я не уверена. Не хочется самой в такое верить, но… может, и правы были подруги.

– О чем ты?

Мрачная, как грозовая туча, я опустилась на пол рядом с Зоряной:

– Может, слышала, что в селе говорят, будто колдун у нас завелся?

– Как не слышать. Бабы только о том и болтают.

– Я не поверила сначала, да и теперь сомневаюсь: вдруг и правда? Три дня назад, когда пришла от тебя, разбила куриные яйца, а они все гнилые. Это ведь в тот день у Млада первый приступ случился? А сегодня вот в курятнике мертвых кур нашла. У всех шеи перекушены. Подумала, лиса или еще какой зверь. Но теперь не уверена.

– Думаешь, и твои птицы, и болезнь сына – это из-за чьего-то злого глаза? Проклятие над нами, думаешь?

– Можно лишь гадать…

– Нет, погоди-ка! Говорят же, что есть способ опознать сглаз и порчу. Вот и проверим.

Зоряна едва ли не бегом вышла на двор и скоро вернулась с яйцом в руке. А следом за ней зашел и угрюмый кузнец Бушуй. Он остановился в дверях, вытирая руки о закопченный рабочий фартук.

Я тут же поняла, о какой проверке речь. Осторожно обхватила мальчика за плечи и приподняла, придерживая голову, а Зоряна покатала яйцо по его худым плечам, спине и груди. Ребенок даже не проснулся – натужно дышал во сне с тихим присвистом.

Женщина разбила яйцо в деревянную плошку и ахнула. Обратила к подошедшему к ней мужу испуганный и растерянный взор. Бушуй долго глядел на кровавый желток в молчании, потом опустился на лавку в ногах сына.

– Значит, порча? – упавшим голосом заключил он. – Травы тут не помогут…

– Что же делать, Огниша? Должно быть какое-то средство!

Я потупилась растерянно. Понимала, ничего тут не поделаешь.

– Только волхв умел отводить порчу и проклятия, – напомнил кузнец. – Где ж он пропадает, когда так нужен?

Его слова эхом отразились в моих мыслях. Было во всем происходящем нечто неправильное, скрытое. Нечто, что я никак не могла уловить. Неспроста несчастья посыпались одно за другим, стоило только волхву отправиться в леса. И Лихо тут совершенно ни при чем.

Я вскинула голову от пришедшей на ум новой пугающей догадки:

– А вдруг его исчезновение не случайно? Вдруг лишь волхв стоял на пути у того, кто замыслил зло причинить? Не стало его – и некому теперь село оберегать от темных чар.

– Думаешь, колдун и с ним мог что-то сотворить? – обхватила себя руками Зоряна. – Ох, батюшки, что же такое творится!

Кузнец недоверчиво хмыкнул:

– Погоди, жена, смуту подымать. Может, и нет никакого колдуна.

– Ты же сам видел яйцо, Бушуй! – Зоряна снова протянула ему плошку, которую тот оттеснил от себя громадной мозолистой ладонью. – Что это, если не порча?

– Надо бы проверить землянку Рябины. Пойдешь со мной, кузнец?

Со скрипом в коленях и тяжелым вздохом мужчина поднялся, снял с себя фартук и передал жене:

– Пойду. Только что мы там искать будем?

– Не знаю. Просто надо ведь откуда-то начать. Но прежде хотела спросить: ты же мастеришь обереги, Бушуй? Хорошо знаешь символы?

Вспомнились слова Лихо о том, что лишь дар волхва может защитить от напасти. Он просил заходить в Чернолес только с оберегом. Но, видно, за пределами леса защита потребуется ничуть не меньше.

– Знаю, – кивнул он.

– Мне нужен сильный оберег от нечисти и дурного влияния. Научишь, как такой сделать?

Бушуй поразмыслил, пригляделся к моим рукам и фигуре, а потом снял с шеи блестящий кругляш на веревке и протянул мне:

– Лучше всего обереги в металле вырезать. А ты, Огнеслава, с металлом не справишься.

– Серебро? – удивилась я, повертев оберег. Он был круглый, вроде монеты, какими пользовались в больших городах. С обеих сторон одинаковый символ – четыре полумесяца с закругленным концом, сходящиеся в центре. – Мне нечем заплатить за такую ценность.

Кузнец и не посмотрел на мою протянутую ладонь с оберегом:

– Забирай. Это Символ Рода. Он защитит тебя от нечисти. Хотя если и правда колдун какое зло на наши семьи затаил, потребуется что-то посущественней шейной побрякушки.

Мы шли через центр села к другой его окраине. Бушуй возвышался надо мной хмурой молчаливой громадой. Каждый встречный приветствовал кузнеца, иные справлялись о здоровье сына, а он отвечал всем одинаково – сдержанным кивком. На себе же я ловила сочувственные взгляды. Видно, подружки успели рассказать о моих мертвых птицах. В маленьком селе утренние новости разлетаются по дворам еще до полудня.

Около сотни дворов, и каждый из них я могла бы узнать с закрытыми глазами. Когда ты непоседливый ребенок, не обремененный пока заботами взрослых, хочется исследовать новое, и чем больше, тем лучше. Детьми мы пересчитывали чужих гусей, лазили по сеновалам и искали самые высокие крыши, чтобы прыгать с них в сугробы. Постепенно интерес ограничился лишь собственным двором. Настанет ли день, когда я даже из избы не захочу выходить, как матушка?

По бокам широкой натоптанной тропы со следами копыт и тележных колес разбросаны были серые избы. Многие походили на мою: старые, кособокие, поросшие мхом или вьюнками. Унылые, пыльные дворы. Лишь несколько домов выделялись убранством, подобно избе кузнеца: жилища старейшины, сотника и столяра, Беляниного отца. Но самым высоким строением в селе была мельница, хоть и разместилась она чуть в отдалении ото всех, на соседнем пригорке.

– Огниша! – окликнул знакомый голос, заставив обернуться через плечо.

Со двора одного из своих друзей ко мне спешил Яромир с широкой приветливой улыбкой. А я-то надеялась не попасться ему на глаза, раз мы мимо избы сотника не проходим.

Юноша кивнул кузнецу и пристроился рядом:

– Что-то давно тебя не видать, Огниша. На вечерний костер не ходишь с подружками. Случилось что?

Я подняла глаза украдкой на кузнеца и немного замедлила шаг. Почему-то в последнее время в присутствии Яромира я чувствовала себя неловко.

– Дел много, – ответила резче, чем следовало. – Это у вас челядь за хозяйством смотрит.

Я не собиралась грубить, но вышло само. Однако юноша только ухмыльнулся:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Рубе́ль – деревянная доска с вырубленными поперечными желобками для катания белья. Отжатое вручную белье наматывали на валик или скалку и раскатывали рубелем.

Вернуться

2

Запо́на – женская одежда, представляющая собой прямоугольный кусок ткани, сложенный пополам, с отверстием для головы, короче рубахи. Всегда подпоясывалась.

Вернуться

3

Причелина – резная доска на фасаде избы, которая прикрывает торец двускатной тесаной крыши.

Вернуться