Борис Цирюльник
Темная сторона нации. Почему одни выбирают комфортное рабство, а другие следуют зову свободы

Автор книги – французский нейропсихиатр Борис Цирюльник, его предки были из Украины и Польши. В детстве он пережил оккупацию и чуть не угодил в нацистскую мясорубку, в которой сгинули его родители. Книга «Темная сторона нации» – автобиографичное, проведенное отчасти на своем собственном травматичном опыте исследование, как работает машина принятия решений и способности к поступкам. Как растворены в мире добро и зло? Действительно ли чудовищность банальна и спит в каждом из нас? Что важнее – моральная ценность самореализации или социальный порядок? Лучше быть уверенным или сомневающимся?

Это не набор советов, как уцелеть в воронке архаики и самоуничтожения, затягивающей человечество в пучину хаоса, уничтожающей завоевания человеческой культуры и борьбы за цивилизацию. Это, скорее, попытка проговорить пережитое, которым прошита и скреплена ни одна книга Цирюльника.

Правда, отвергая «ясность мыслей» и «интеллектуальный коллективизм», автор попадает в довольно известную политическую ловушку, сваливая воедино ультраконсерватизм и радикальный модернизм, правых радикалов с левыми, а хунвейбинов Мао с американскими солдатами, оккупировавшими Вьетнам. В этой части он оказался на одной волне с Джорджем Оруэллом, который часто не видел граней между полярными взглядами, оставаясь «свободным» от них. Но так уж ли свободным?

Антуан Касс, журналист, расследователь, исторический, научпоп и культурный обозреватель, соавтор книги «Феномен российских маньяков»

Подготовить детей к войне

Немцы, представители высшей расы, внушали ужас, а после поражения превратились в добрых приятелей. Мне было семь лет, когда я стал свидетелем их преображения.

В 1941 году немецкие войска победно вошли в Бордо. Какое великолепное было зрелище! Каска к каске, штык к штыку, безупречно ровные ряды марширующих – все это производило впечатление несокрушимой мощи. Красивые лошади в сбруе с красными перьями, звуки военного оркестра, завораживающие ритмы барабанов – впечатление колоссальной силы. Люди вокруг меня плакали.

Четыре года оккупации по улицам курсировали патрули и действовали различные запреты, ночами проводили облавы, а людей арестовывали прямо на улице, пока немцы не отошли в Кастийон-ла-Батай. Они взяли город, расставили часовых по наблюдательным пунктам, а на въездах выставили заставы. К счастью, французские франтиреры[1] и партизанские отряды коммунистов объединились с Французскими внутренними силами, которые состояли из сторонников де Голля, и немецкий батальон попал в окружение. В 1944 году его командир понял, что нацистский режим проиграл войну и дальнейшие боевые действия приведут лишь к бессмысленным жертвам. Чтобы защитить людей, немцы сложили оружие.

Я услышал слово «капитуляция», в переводе на понятный всем язык «Да хватит уже этой войны!», и она была подписана. Так грозные представители высшей расы стали простыми славными ребятами. Я видел, как на городскую площадь согнали сотни немецких солдат, они с опущенной головой шли друг за другом и складывали оружие. В расстегнутых кителях, грязные, заросшие бородой, они смотрели под ноги и молча садились на землю.

После перемирия, у крестьян стали трудиться военнопленные гордые воины-арийцы. Они обнажились по пояс и взялись возделывать виноградники, ухаживать за скотиной. Болтали с прохожими и подавали знаки детям, разговаривали с ними то ли на французском, то ли на немецком, – сейчас уж не вспомнить. Теперь эти люди мне больше не казались страшными. Они с улыбкой срывали для нас фрукты с веток, до которых мы не могли дотянуться.

«Война окончена» – одной фразы, этих двух слов и подписи оказалось достаточно для изменений, произошедших в умах. Немцев больше не боялись. Участники Сопротивления защищали их от обид и оскорблений, а обидчиков призывали к соблюдению приличий. Для меня, тогда еще ребенка, казалось возможным сначала ненавидеть и убивать друг друга, а потом внезапно поменять образ мыслей.

Чтобы увидеть мир под другим углом, достаточно одного слова.

Именно в детстве мы задаемся фундаментальными вопросами, с которыми затем будет связана наша жизнь. С возрастом понимаешь: двух-трех слов достаточно, чтобы задать вектор жизненному пути.

Не лучшее это было время для появления на свет. Себастьян родился в Берлине в 1907 году, я – в Бордо в 1937 году. Детство у нас прошло одинаково. Наши страны готовились к войне, и дискурс в окружении предопределял для нас лагерь. «Мы не могли обмениваться мнениями с собеседниками, разговаривая на разных языках. Звучали новые выражения, такие как „фанатическая приверженность, братья по расе, возвращение к земле, дегенеративность, недочеловек“».

Когда мне было пять лет, я начал разговаривать. Помню, мать сказала мне: «Нельзя говорить с немцами, не то нас арестуют».

Когда слова превращаются в оружие, самозащитой становится молчание.

В шесть лет в ночь на 10 января меня арестовали. Из речи офицера гестапо я узнал об опасных людях низшей расы и что во имя морали их следовало убить.

Моему товарищу Себастьяну в конце Первой мировой войны было 11 лет. Он застал момент рождения «поколения нацизма»: война, которую люди пережили в детстве, воспринималась большой игрой, а действительность не вызывала тревоги. Рассказы о подвигах, страшных сражениях и искупительном самопожертвовании, о воинах, сражающихся в исступлении, очаровывали. Какое величие души, какое благородство! Те же, кто познал реальность темных военных лет, безмолвные страдания, униженное положение голодающих, боль скорбящих, мучения израненных душ, предпочитали молчать, чтобы не бередить раны.

И Себастьян, и я оказались изумленными свидетелями возникновения двух духоподъемных дискурсов: энергичной пропаганды нацистов 1930-х годов и благородной риторики коммунистов после 1945 года. Мы в детстве столкнулись с войной и близостью смерти и понимали, что эти два дискурса правили умами людей. Прекрасные или безобразные образы создавали с помощью будоражащих сознание слов: героизм, победа народа, чистота расы, тысяча лет счастья, светлое будущее. Пылающие фразы уводили нас от реальности.

В 1918 году Себастьяну было 11 лет, в 1945 году мне было восемь лет, и мы оба предпочитали выражения, которые доставляют скрытое наслаждение. Их обычно произносят пытливые умы, открывшие для себя мир и познавшие реальность на вкус.

Пафос утопии противостоит удовольствиям. Созидатели находят их для себя в богатстве обыденности. Те, кто восхищаются грандиозным, не обременены неудобными вопросами,

а предпочитают цельность эйфории. Она отбрасывает реальность и оставляет «логику безумия», систематизированный бред такой яркости, что он ослепляет разум, мешает появлению вопросов и пресекает любые сомнения, способные снизить градус логического бреда.

Дети неизбежно поддаются такому понятному дискурсу. Им для развития мышления нужны бинарные категории: все, что нельзя назвать хорошим, – плохо, все, что нельзя считать большим, – маленькое, кто не женщина – тот мужчина. Предельно четкое разделение формирует привязанность к матери, отцу, религии, школьным товарищам, двору своего дома и дает чувство безопасности. В этой отправной точке формируется первая картина мира и чувство уверенности в себе, это помогает найти свое место в семье и культуре.

Будьте внимательны: речь идет об отправной точке. Когда основы обносят изгородью, они мешают поиску иных объяснений и превращаются в клановое мышление, безапелляционную убежденность: «Можно только так и не иначе… лишь безумец может думать по-другому». Безграничная приверженность питает уверенность в себе и подавляет мысль. Именно это и происходит с фанатиками.

Повторение делает изменения невозможными.

Клановое мышление защищает личность и приводит в восторг душу, доставляет безумное счастье тем, кто готовится пойти войной на инакомыслящих. Войны из-за убеждений – явление неизбежное.

Для получения опыта человеческого общения нужна уверенность в себе, на этом построены манипуляции всех тоталитарных режимов. «Я расскажу вам правду, единственную правду, – говорит Спаситель. – Следуйте за мной, повинуйтесь мне и сыщете славу, принесете счастье своим сородичам». Сложно не поверить такому заявлению. «Несчастье постигнет всех, кто противится нашему счастью, – говорит Спаситель. – Те, кто думает иначе и молится иному богу, желают нам несчастья, потому что нарушают нашу уверенность».

Нередко дети, чьими юными душами овладевают диктаторские режимы, восстают против родителей. Своими вопросами, сомнениями и вниманием к деталям взрослые гасят энтузиазм и разбивают мечты.

Один мальчик говорил: «Я был возмущен. Я не понимал, почему отец не вступил в национал-социалистическую партию, чтобы обеспечить всей семье столько привилегий?!» А вот слова маленькой Аннели, очарованной девушками из Гитлерюгенд: «Я хотела вырасти и носить такую же форму, как у двоюродных сестер Эрны и Лизль. Они устраивали праздники, читали стихи, а я из-за родителей была лишена этой радости».

Психический мир человека всю жизнь расширяется.

В первые недели формирования мозга ребенка в утробе матери он обрабатывает только похожие информационные сигналы. Эмбрион вырабатывает гормоны, они взаимодействуют с гормонами матери, и это влияет на развитие конкретных органов. К концу беременности мир эмбриона обогащается настолько, что он через воздействие гормонов стресса (кортизол, катехоламины) или счастья (эндорфины, окситоцин) воспринимает эмоции матери. После появления на свет младенцы узнают мать и отца, объекты привязанности, по отдельным признакам: глаза по их блеску, голос, движения.

Начиная с третьего года, ребенку открывается мир слов и его психический мир углубляется. Сначала слова обозначают ситуативные предметы (мяч, соска), но постепенно усложняются (пойдем на прогулку). К возрасту пяти-шести лет у мозга формируется представление о времени, ребенок способен рассказать историю. Теперь он может составлять фразы с невоспринимаемыми предметами, событиями или понятиями: битва, проигранная тысячу лет назад, славное или наоборот постыдное происхождение.

Рассказ об окружающем мире формирует индивидуальность («я родом из Сен-Луи»), чувство гордости («я бретонец»), стыда («мой отец был пособником нацистов») или логический бред («я принадлежу к высшей расе, потому что у меня русые волосы и голубые глаза»).

На стадии самореализации ребенок разделяет убеждения тех, кто его защищает и наставляет на пути развития.

Он вбирает в себя ценности тех, к кому привязан.

Когда родительский дискурс соответствует общественному, молодые люди активно проявляют себя в обществе. Если в других институциях – школе, церкви, политической партии или секте – представляется иная точка зрения, а члены семьи придерживаются разных убеждений, семейные связи в результате разногласий ослабевают. Так произошло с маленькой Аннели: она мечтала вступить в ряды Гитлерюгенд, а родители выступали против.

К возрасту семи-десяти лет тоталитарная культура предлагает ребенку прекрасные поощрения и может предоставить то, что ему нужно: «Я бы носила форму, как Эрна и Лизль, мы бы танцевали и общались с русыми детками, которые принесут нашему народу тысячу лет счастья». Когда подобный культурный дискурс завоевывает детские сердца, любое замечание, любая оценка разочаровывает. Одержимые тоталитарным дискурсом молодые люди, будь то члены Гитлерюгенд или молодые джихадисты, без колебания донесут властям на родителей.

Когда психический мир детей сопоставим с миром их родителей, в противостоянии тоталитарному дискурсу они становятся единомышленниками.

Виолетта, врач в Тимишоаре[2], вышла замуж за однокурсника. Во времена Чаушеску (1918–1989) в Румынии признавались только церемонии гражданского бракосочетания. В браке родились две дочери, но Виолетта была православной и не чувствовала, что перед Богом они муж и жена. Семья поехала в Карпаты, нашла церковь и священника. Дочери не были верующими, но из-за тотальной слежки им казалось, что на их одежде отличительный номер, по которому их могли вычислить в церкви. Любой мог позвонить в полицию и продиктовать цифры. На следующий день к родителям бы пришли с проверкой, установили слежку и запретили перемещения. Все венчание девочки не находили себе места, но тайну не выдали. Соучастие в нарушении сплотило семью, противопоставило ее режиму Чаушеску.

Любить негодяя

В 1945 году после освобождения Франции от нацистов многие дети узнали, что во время войны их отцы сотрудничали с оккупантами. Было сложно приспособиться к противоречивым дискурсам: «Я любила отца как члена семьи, который играл для меня важную роль, но как член общества он был близок к Дорио[3]», – вспоминает Мари о своем детстве. В восемь лет она с изумлением наблюдала восторг матери, когда на одном политическом собрании Дорио, мэр Сен-Дени и депутат от коммунистов, распалял настроение толпы и убеждал создать Французскую народную партию. Она должна была сотрудничать с нацистами и вступить в Легион борьбы французских добровольцев против большевизма в СС.

Задавались ли вы уже вопросом, как ребенок может любить негодяя? Достаточно всего лишь не думать о нем как о негодяе и любить в нем того доброго папеньку, в которого он – Менгеле, Гиммлер и другие – превращается дома.

«Папа хотел, чтобы я хорошо училась в школе», – говорила дочь Пола Пота, которая не могла не знать, что ее «милый папа» закрыл университеты и депортировал преподавателей. В детстве Алессандра Муссолини только и слышала прославления ее деда, фашиста Бенито Муссолини. Как ей не гордиться им?

У Киры Аллилуевой было по-настоящему сказочное детство: с ней играли те, кто отдавал приказы о репрессиях, преступных решениях и депортациях, – играли, а затем подписывали несколько смертных приговоров. Она вспоминала о голодающих, которые просили подаяния, и удивилась аресту ее матери. Кира не поняла, как она сама, беззаботная молодая актриса, оказалась в тюрьме.

Мао Синьюй, внук Мао Цзэдуна, писал книги, восхваляющие деда. Старшая дочь Саддама Хусейна, Рагад, говорила: «Я горжусь, что этот человек – мой отец».

Другие дети ненавидели своих отцов еще до того, как узнали об их преступных делах. Дочь Фиделя Кастро не знала, кто ее отец. Он никогда не появлялся дома, а мать даже имени его не называла. Только в 12 лет девочка узнала: ее отец – Фидель Кастро. Никлас Франк в детстве не знал, что его отец в апреле 1943 года огнеметами сжег выживших в Варшавском гетто. Никлас и без того принимал сторону матери, с ненавистью говорившей об отце. Любовь или ненависть, которые преступники вызывали у своих детей, формировались не на фактах, а на мнении окружающих.

Развиваясь, ребенок сначала воспринимает прикосновения и эмоции матери. К третьему году жизни, с развитием речи, а затем к шестому году, когда малыш может строить рассказ, он погружается в мир окружающих его слов. Поэтому дети легко овладевают родным языком и принимают сформированные в нем убеждения.

Нас всех определяет то, что нам сообщает наше окружение.

Мы достигаем внутренней свободы, вступая на путь достижения автономии. Так мы можем судить, оценивать, принимать или отвергать предлагаемый нам дискурс.

Для некоторых людей принадлежность к некой группе настолько важна, что они полностью и безоценочно принимают дискурс этой группы, и любая критика ослабляет мобилизующую потребность в принадлежности. Другие, наоборот, благодаря чувству защищенности, которое им дала мама, настолько уверены в себе, что решаются добиваться автономии.

Те, для кого важна принадлежность, находят удовольствие в цитировании общепринятых мнений как чудесных аксиом, они уверены в «логике безумия», описанной Ханной Арендт. Те же, кто предпочитает продолжать поиск самостоятельно, без влияния окружающих, избирают путь созидателя. Они сбивают ноги в кровь о камни, прикасаются руками к земле и истинно радуются пониманию. В состоянии эйфории счастье захватывает дух и уносит его далеко-далеко в область безосновательных рассуждений, именуемых «логическим бредом».

Знание, подтвержденное эмпирически – источник счастья для созидателя.

Это знание можно пощупать, попробовать на вкус и услышать, как делает практик, работающий на земле. При этом эйфория очаровывает душу и ведет к утопии.

Виды познания становятся враждебными. Под властью заученных изречений, оторванных от жизни, охваченные эйфорией горят желанием умереть за невидимую сущность из священных текстов. Созидатели, напротив, не могут подчиниться идеальному представлению, в котором заключена вся истина. Они знают, что земля может как засыхать, так и становиться топкой жижей, им нравится улавливать оттенки в проявлениях реальной жизни, пусть и не безупречной.

Рассказывать невероятное

Я питаю недоверие к четким идеям и вижу их преувеличенными. Не люблю я и мутные идеи, неразличимые в темноте. Откуда во мне эта черта и поиск знаний? Когда ребенок в возрасте семи лет начинает воспринимать философию, слова помогают ему увидеть в окружающей обстановке и дискурсе объяснение сцен из его повседневной жизни.

Ребенок в гораздо большей степени выражает свои чувства, а не факты, высказывая свои мысли.

В семь лет меня приговорили к смерти за неведомое мне преступление. Я знал, что приговор – не детская фантазия, воображаемая в форме игры, а самая настоящая реальность. Однажды ночью в январе 1944 года меня разбудили вооруженные люди, в коридоре стояли немецкие солдаты. В семь лет ребенок уже понимает: время имеет конечную точку с неизбежностью невозврата, и разум осознает, что такое смерть.

У меня уже не было семьи: отец ушел на войну, мать накануне своего ареста пристроила меня в приют и тоже исчезла. Семья оказалась стерта с лица земли, друзья превратились в невидимок. Я был одиночкой в толпе неизвестных, нас под дулами солдатских ружей за колючей проволокой держали в синагоге Бордо, переоборудованной в тюрьму. Как это осознать, когда тебе всего семь лет? Как не остолбенеть перед лицом огромной, непостижимой, безумной опасности, которая приводит к гибели по неизвестной причине? Внезапно одна фраза все объясняет: «Немцы – варвары, только и делают, что убивают».

Видимость понимания выводит оглушенную агрессией психику из оцепенения.

Почему за мной пришло столько людей, чтобы заключить меня в тюрьму? Зачем вооруженные солдаты перекрыли дорогу? Для чего здесь колючая проволока? Зачем нас нужно убивать? Как вести себя с варварами? Убивать их? Я был слишком мал, и все, о чем я думал, – как сбежать. Уже позднее я осознал, что внезапное озарение, от которого мне тогда полегчало, было ложным.

Долгие годы я вспоминал тот вечер, прокручивал в голове снова и снова. Без конца восстанавливал момент ареста и сокровенные мысли о побеге. В памяти все время оживали одни и те же картинки. Они складывались в схему и не давали мне покоя, принимая форму вопроса: «Зачем меня убивать?»

Потом об этом времени предпочитали не вспоминать.

Взрослые заставляли меня молчать, чтобы защитить себя:

«Все закончилось… Надо возвращаться к жизни… Подумай о другом», – говорили они. А я только о произошедшем и думал, но сказать не мог. Мой рассказ о смертном приговоре, как офицер отделил отправленных на работы в Германию от обреченных на казнь, даже вызывал смех: «Да как ты такое придумал! Сказки рассказываешь!»

Помню, после освобождения, когда мне было восемь лет, я думал: «Взрослые не могут мне помочь, нужно самому разобраться и понять, кто убил моих родителей и сломал мое детство». Чтобы это осмыслить и принять, мне нужно было упорядочить воспоминания. Я нашел два решения: «Я вырасту и напишу книги, буду говорить от имени персонажа. Как и меня, его арестует гестапо, но ему удастся сбежать. Он встретит хороших людей, они защитят его и помогут стать сильнее смерти. После сокрушения немецкой армии, он объяснит всему миру, что не заслуживает быть убитым. Мой герой реабилитирует себя и сможет жить в мире» – такова была моя задумка.

Мне очень нравился придуманный сценарий, но он не соответствовал моим ожиданиям. Я упорядочил воспоминания, чтобы поделиться опытом. Обрел мир, ощутил принятие, меньше чувствовал себя посторонним, но это не все, чего я хотел.

Осознание ужаса должно было придать мне сил одержать верх над агрессором.

В 11 лет я думал: наука поможет мне найти истину, и я смогу сразиться с немцами. На этом пути было необходимо постараться стать самим собой. Надежда указала мне дорогу. Смысл, который я придавал обломкам своего детства, превратился в метод анализа произошедшего. Вместо страха перед жестокостью возник образ, который я с удовольствием описывал. Появилась работа по осмыслению, мне нравилось ее вести. Чтобы несчастье смерти превратилось в счастье осознания, нужно было разгадать загадку ареста и написать об этом.

Реакция защиты (самозащиты) обезопасила меня благодаря бредовой сути. То был инстинкт самосохранения, рефлекторный страх перед внешней угрозой. Действительность же лежала в руинах. Укрываясь от войны и преследований, моя приемная семья страдала больше меня и в итоге погрузилась в молчание, чтобы не будить демонов.

Когда возрождаемый воспоминаниями ужас не получает преобразования, он ранит память.

Поэтому, как бы обидно ни звучало, но

если вас не слушают, лучше молчать.

В жизни я терял друзей каждый раз, когда решался рассказать им свои мысли. Для них они были бредом, слишком далеким от их представлений о произошедшем. Размышления спасли меня от безумной реальности, где убить ребенка было обычным делом. Будь я на той же волне, что и мои близкие, я бы постарался адаптироваться к несчастью, которое мы все пережили. Я бы разделил их скорбь, вместе с ними молчал о многочисленных воспоминаниях. Быстро бы освоил любую профессию, чтобы остаться вместе с ними в моменты надрыва, прерывающие тихую боль. Потом бы последовали безосновательные доводы, которые на словах создавали иллюзию понимания («Ты говоришь, что скучаешь по матери… Но я для тебя сделала столько, сколько она никогда бы не смогла… И вот твоя благодарность»). На деле же они приносили всем лишь страдания.

К моему счастью, я тогда пребывал в бреду. Я прятался в дуплистом дереве с подземным тайником, где меня ждали зверушки, – уж они-то меня не осуждали. Позднее я прочитал о мальчике-сироте Реми, он все время оказывался брошенным. Виталис научил его показывать уличные спектакли, театральные зарисовки, в которых главные роли играли собака Капи, две других дворняги и обезьяна Жоли-Кер[4]. С театральных подмостков на городской площади труппа рассказывала о трудностях повседневной жизни.

Преуспеть в роли жертвы или осмыслить несчастье

В юношеские годы я открыл для себя романы Жюля Валлеса «Дитя», «Бакалавр» и «Инсургент»[5]. Сюжет книг напоминал мою жизнь и то, к чему я стремился. Главный герой получает бесчисленные удары в детстве, а вернуть достоинство ему помогает университетский диплом, – он придает уверенности такому же, как и я.

Герой романа Жак Вентра – школьник – донес до меня мысль, что оскорбленный обществом должен восстать.

Восстановить свое достоинство удается лишь тогда, когда мятеж помогает истерзанному жизнью беззащитному ребенку вернуть уверенность.

В «Инсургенте» мой герой стал участником общенационального конкурса, куда попадали по результатам отбора. Задания выполняли с 8:00 до 14:00 с перерывом на обед, и Жак Вентра взял в столовой сосиски. Я обожал этот момент за отражение признания интеллектуальных способностей в результате предосудительного действия. Есть сосиски под сводами Сорбонны! Возможно прозвучит наивно, но этот эпизод стал символичным в моей судьбе. Он указал ориентир, дал основание думать, что чужое дитя, изгнанное из общества, может сделать радикальный выбор и найти себя!

Мой мир озаряла и другая мечта – страсть к науке. Я полагал, что научный факт открывает истину, хотя теперь считаю: научный факт – это факт, устанавливаемый ученым. Не ложь, не ошибка, но фрагмент мира, освещенный методикой исследователя и в равной мере его душой.

Говоря о духе дома, все понимают: камни – вещь неодушевленная, тем не менее создается впечатление, что некая нематериальная сила вдыхает в стены жизнь, невидимую глазу.

Объект исследователя не может существовать вне исследователя.

Выбор гипотезы говорит о его прошлом, а методика отбора объекта порождает ощущение, которое можно определить как «контрперенос научного объекта». Когда пациент признается психоаналитику в любви или ненависти, аналитик чувствует себя подкупленным или обиженным, польщенным или раздраженным. Так, если клинические исследования свидетельствуют, что дети, страдающие от дефицита любви, склонны развивать девиантное поведение, исследователь способен найти в этих выводах желаемые практические следствия. Он может высказаться в защиту семейных связей, возложить вину на матерей или включить полученные результаты в политическую программу по наказанию или воспитанию будущих правонарушителей.

Жюль Валлес вдохновил меня выражать идеи мира изгоев, куда я вынужденно попал. Я прочел одну научную публикацию о собаках. С недостатком витамина B12 в щенячьем возрасте они дали хилое потомство, при этом другие собаки получали во время эксперимента добавку и родили щенков с крепким здоровьем. При сомнительности с научной точки зрения эта публикация укрепила веру, что последствия трудного детства можно исправить. Мне хотелось думать, что ничего непоправимого не существует, а взрослые заявляли, будто от судьбы или социального предназначения не уйти. Научный факт устанавливается ученым, несвободным от своего мировоззрения, а читатель интерпретирует факт, исходя из своих желаний, причем не всегда осознанных.

Основу знания созидателя составляет чутье практикующего специалиста.

Такое знание подобно оценивающему взгляду торговца лошадьми – оно менее научно, а иногда и вовсе оторвано от реальности. Мне говорили, что бывают дурные дети, и в их пустые головы ничего не вложишь: они растут в неблагополучной среде, из-за плохих оценок в школе и бесконечных драк часто оказываются в тюрьме. Я полагал, что если молчать и держать в тайне историю своего детства, то можно избежать проклятия.

Однажды в 14 лет мне представилась возможность оказаться в заведении для детей, большая часть из них были сироты войны[6]. Директор заведения г-жа Луба работала в Польше с Янушем Корчаком[7] – этот польский педагог и педиатр хотел, чтобы воспитание осуществлялось в «республике детей».

В 1950 году профессии «воспитатель» не существовало. Так называемые «наставники» рассказывали нам собственную историю, мы задавали им вопросы или высказывали замечания. История еврейского народа в их пересказе зачастую представлялась захватывающей и сложной, полной бесчисленных несчастий и побед над врагом. В распорядке дня были занятия спортом и искусством. Лиричные песни на идише больше не приносили несчастья, как в годы войны, можно было безбоязненно разговаривать и петь в полный голос. В дискуссиях с наставниками формировалась наша политическая позиция, укреплялись художественные предпочтения.

Мои представления, что ради права на жизнь об угнетениях детских лет следует молчать, изменились за несколько месяцев. Мне больше не было стыдно, что я ребенок и у меня нет семьи. Смерть родителей обрела новый смысл. Фигуры отца, служившего во французской армии, и дяди, сражавшегося в рядах французских франтиреров и партизан[8], укрепляли нарратив о чести и сопротивлении нацистам и наполняли меня чувством гордости. В маленькой республике детей в Стелла-Пляж я испытал радостное чувство принадлежности. Это было место, где меня понимали. Я выражал свои мысли и больше не чувствовал себя лишенным права на жизнь.

Я открыл два пути перед лицом несчастья:

– Путь жертвы – к нему нас подталкивало общепринятое мнение послевоенных лет. «Дети без семьи никогда не смогут развиться», – диктовала культура, где наивысшими ценностями были труд, семья и родина.

– Другая стратегия предполагала осмысление травмы: человек становится частью группы и вместе с другими старается понять произошедшее, чтобы вновь нащупать почву под ногами.

Поиск смысла для выхода из хаоса помогает заниматься восстановлением.

Когда представление о травме не диссонирует с дискурсом окружения, семьи и культуры, несчастье от увечья уходит на второй план, уступая гордости и радости возвращения к жизни.

Травма как научный объект неотделима от личности исследователя.

Можно утверждать, что все мировоззрение – это автобиографическое откровение. Расскажите мне о своих взглядах на мир, и я скажу, как ваш жизненный опыт отразился на вашей призме восприятия. Когда вы пишете роман, где от имени вымышленного героя рассказываете свою историю или выбираете научный объект, чтобы понять и победить агрессора, вы снова становитесь хозяином вашего внутреннего мира. Вы больше не щепка, которую уносит поток, вы добились некой свободы.

Когда до ареста я хотел пойти на улицу за молоком, те, кто помогал мне прятаться, предостерегали: «Не выходи, сосед может тебя сдать». То есть на смерть мог обречь донос неизвестного! Все вокруг таило в себе опасность.

Я часто вспоминал солдата в черной форме. Он подходил ко мне в синагоге, превращенной в тюрьму, садился рядом и показывал фотографию сына, на которого я был похож. Запомнившийся момент вызывал любопытство и дарил умиротворение.

Не всегда немцы приносили смерть, нет неизбежных вещей, и выход – был. От этих мыслей на душе становилось немного легче, но я не мог поделиться ими со взрослыми из моего окружения: им-то, чтобы выплеснуть гнев и назначить виновных, требовался образ нацистского варвара. И достоверно ли мое воспоминание о том солдате в черной форме?

Я тогда сбежал и спрятался под телом умирающей женщины, она истекала кровью, – ее били прикладами в живот, брюшная стенка лопнула. Помню, в машину скорой помощи зашел военный врач. Он осмотрел умирающую, увидел меня и поручил отправляться в больницу, тем самым он дал мне шанс выжить.

Женщина не умерла, пятьдесят лет спустя я отыскал ее семью. Она рассказала своей внучке Валери, что все время думала о судьбе маленького мальчика, спрятавшегося под ее телом. Она поведала, что машиной скорой помощи был небольшой грузовик, и капитан Майер (а может, Мейер) сказал: «Неважно, где она сдохнет, важно, что сдохнет». Почему я убедил себя, будто капитан дал команду ехать, когда увидел меня под телом больной? А может женщина ошиблась, приписывая фразу немецкому военному? Еще она сказала внучке: «Ребенок буквально купался в моей крови». Почему же я не помню?

Отрицание неизбежности смерти подарило мне надежду и силы, чтобы не сдаться.

Мне хочется думать, что, отдав приказ ехать, тот военный врач дал мне право на жизнь, подтвердив: неотвратимого зла не существует. Позднее я думал:

«Можно с помощью медицины побороться с судьбой и замедлить приближение смерти, а можно попытаться понять, что происходит во внутреннем мире убийц и тем самым подорвать их убеждения».

Учиться восприятию мира

26 марта 1905 года Виктору Франклу[9] не повезло появиться на свет в знаменитом кафе Зиллер – там у его матери начались схватки. Виктор родился в Вене, в культурной среде, где вращались интеллектуалы со всей Европы. Мать новорожденного гордилась его происхождением из семьи чешских писателей и врачей. Его дядя Оскар Винер, автор фантастических рассказов, был вхож в поэтические круги Праги. В тех кругах Густаву Майринку пришел в голову сюжет «Голема»[10]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Франтиреры (francs-tireurs) – вольные французские отряды во время войны 1870–1871 гг.

Вернуться

2

Тимишоара – город на западе Румынии.

Вернуться

3

Жак Дорио (26.09.1898 – 22.02.1945) – французский политический деятель, создал французскую партию, сотрудничавшую с нацистами.

Вернуться

4

Мало Г. Без семьи

Вернуться

5

Валлес Ж. Дитя. Бакалавр. Инсургент (трилогия).

Вернуться

6

Центральная комиссия по делам детей, основанная Жозефом Минком в 1945 г. Bianchi S., Des larmes aux rires. Histoire et mémoires d’une organisation juive laïque progressiste. 1945–2020. Paris: AACCE, 2021.

Вернуться

7

Януш Корчак, врач и педагог, погиб в 1942 году в Освенциме. Он вошел в газовую камеру вместе с детьми, которых не хотел оставлять одних.

Вернуться

8

Французские франтиреры и партизаны – коммунистические силы сопротивления.

Вернуться

9

Виктор Эмиль Франкл – австрийский психиатр, психолог философ и невролог, бывший узник нацистского концентрационного лагеря.

Вернуться

10

Майринк Г. Голем (1915).

Вернуться