# Когда поют деревья

Бу Уокер

Даже если любовь сбила твой компас, не переставай плыть через свое море…

Идеальная история для любителей книг Сары Джио и Люсинды Райли. Семейные тайны, поиск себя и невероятная история любви – все это о романе «Когда поют деревья», герои которого помогут вам услышать свою уникальную мелодию жизни. Это история девушки из маленького рабочего городка, которая не побоялась бросить вызов судьбе ради мечты стать известной художницей.

1969 год. Аннализе Манкузо 17 лет. Она живет с бабушкой-итальянкой в бедном провинциальном городе Пейтон-Миллз и мечтает перебраться в Портленд, чтобы осуществить желание матери, погибшей в автокатастрофе.

Оказавшись в большом городе, Аннализа знакомится с Томасом Барнсом, студентом престижного университета. Несмотря на вспыхнувшие чувства, она не собирается отказываться от своей мечты стать известной художницей, но неожиданное событие переворачивает ее жизнь с ног на голову.

«Это история о безграничной силе любви, умении прощать и проходить через тяжелейшие испытания. Люди не идеальны, но даже в сложных обстоятельствах они учатся жить с открытым сердцем – и этот урок важно усвоить каждому из нас». – Элина Гусева, редактор Wday.ru

Boo Walker

The Singing Trees

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.


Сopyright © 2021 by Lemuel (Boo) Walker

All rights reserved.

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

Cover Design by Caroline Teagle Johnson

Фото автора на форзаце: © Brandi Morris 2018

© Белова Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2024

* * *

> Посвящается Пэтти


## Пролог


Декабрь 2019

Кейп Элизабет, штат Мэн


Шестидесятисемилетняя Аннализа Манкузо остановилась на верхней ступени крыльца, положив руку в перчатке на обледенелые перила, и затаила дыхание, любуясь сотнями ветряных колокольчиков, которые покачивались на заснеженных ветвях, образуя целый лес поющих деревьев.

Музыкальная подвеска, собранная Аннализой почти полвека назад – самая драгоценная в коллекции ее подруги, – украшала ветку красного дуба, росшего напротив крыльца. Винтажные ключи и серебристые цилиндры окружали золотистый диск маятника, прежде приводившего в движение старинные часы. Хотя маятник и прочие детали подвески появились в саду еще в восьмидесятые, они так стойко пережили удары непогоды, словно попросту застыли во времени.

Все детали музыкальной подвески Аннализа некогда нашла в магазине часовщика, где обустраивала жизнь, прежде чем над головой сгустились тучи. В то время она была честолюбивой восемнадцатилетней девчонкой – ложь, тайные козни и война еще не омрачили ее жизнь, и она не ведала, что ясный день рано или поздно сменяется непроглядной ночью.

В голове у Аннализы промелькнули воспоминания о долгих часах, проведенных на веранде в Бангоре, где она училась у матери водить кисточкой под завораживающий перезвон ветряной подвески, которую они собрали вдвоем из антикварных ложек и серебряных колокольчиков, когда Аннализа была ребенком. Веранда с мольбертом служила одним из редких убежищ от дурного настроения отца. Именно здесь Аннализа впервые узнала об исцеляющей силе послушных ветру музыкальных подвесок.

В тишину понемногу вкрался шорох из глубины леса, похожий на монотонный шепот, с приближением становившийся все громче. Прелые листья, устилавшие землю, взметнулись и закружились в воздухе. Налетел колючий зимний ветер, и музыкальные подвески заплясали в бешеном танце.

Аннализу пробрала дрожь. Закрыв глаза, она прислушалась к разносившейся в воздухе симфонии. Прошлое окутало ее шалью и сдавило змеиным кольцом.

Когда ветер стих, она прогнала давно отравлявшие жизнь мысли и, ежась от холода, взглянула на подвески. Аннализа выросла в Мэне, и когда-то холод был ей нипочем, но с годами она утратила согревавшее в юности тепло и понимала, что лучше не откладывать дело в долгий ящик. Оставалось надеяться, что подъем по лестнице окажется ей по плечу.

Спустившись с крыльца, она пересекла пестревший островками снега двор и зашла под садовый навес, где возле компрессора для листьев стояла прислоненная к стене раздвижная лестница.

«Раньше эта затея нравилась мне больше», – подумала Аннализа. Может, не стоило так опрометчиво бросаться выполнять просьбу умиравшей в нескольких милях отсюда подруги? Ради того, чтобы привыкнуть называть Эмму подругой, Аннализе пришлось сделать над собой огромное усилие, но теперь это слово легко слетало с языка и не вызывало внутреннего протеста.

А начиналось все именно с этой ветряной подвески.

– Тебе будет не трудно взобраться по лестнице? – спросила Эмма, понимая, что ее просьба сопряжена с определенной опасностью.

– Ты еще спрашиваешь! – с усмешкой отмахнулась Аннализа. – Думаешь, я напрасно четыре года переплачивала за уроки хореографии? Теперь взберусь даже на шпиль собора Непорочного Зачатия.

Эмма невольно улыбнулась.

– Шутница…

По дороге к дубу Аннализа размышляла, каким же образом хореография поможет ей достать подвеску с дерева. Она раздвинула и закрепила лестницу, прислонила к ветке, убедилась в ее надежности и стала медленно карабкаться наверх, чувствуя в коленях бремя почти семи десятков прожитых лет. Чем дальше становилось до земли, тем сильнее дрожали ноги. Добравшись до цели, Аннализа с трудом перевела дух и попыталась снять крючок с ветки.

Все это время она думала не о подвеске и не о шаткой лестнице – в голову упорно лезли мысли о том, что кто-то заснимет это позорное зрелище на камеру, и ее обсмеет весь «Ютуб», если не весь интернет. Ей-богу, без смартфонов людям жилось гораздо веселее.

Лестница обжигала холодом даже сквозь перчатки. Аннализа поднялась на недостающую ступеньку и сильным рывком освободила крючок. Весь обратный спуск в окружении воспоминаний ей вторило позвякивание ключей и цилиндров часового механизма о диск маятника.

Радуясь, что отделалась легким испугом, она вернулась в прекрасный ухоженный дом Эммы и, зайдя в солярий, упаковала драгоценную подвеску в заранее приготовленную и выстланную папиросной бумагой коробку. Напоследок она убедилась, что кошки напоены, погрузила коробку в свой «Субару» и забралась сама.

Обратная дорога пролегала по дикому, каменистому и сказочно прекрасному побережью Кейп-Элизабет. Пробравшись по старинным пригородным улочкам Саут-Портленда, Аннализа пересекла подъемный мост и въехала в портлендский хоспис Каско, где до этого провела утро. Чтобы поберечь спину, через вестибюль и коридор она везла увесистую коробку в инвалидном кресле.

– Миссия прошла успешно, – объявила Аннализа, вкатывая кресло в комнату.

Бледная Эмма страдальчески улыбнулась потрескавшимися губами.

– Спасибо… Я доставила тебе не слишком много хлопот? – Она с хрипом втянула воздух через трубочку в носу. Каждое слово давалось ей с заметной болью. За год она невероятно постарела, побледневшее лицо обвисло складками. Аннализе странно и горько было видеть, как угасает на ее глазах женщина на четыре года ее младше.

Бросив взгляд на декабрьское утро за окном, она пожалела, что нельзя открыть ставни. Бог с ним, с холодом – свежий воздух сотворил бы с этой комнатой чудеса.

– Не знаю, много ли звона будет, когда я повешу колокольчики, но они хотя бы зарядят твою комнату положительной энергией.

Обе они знали, какой силой обладала ветряная подвеска, лежащая в коробке.

Аннализа обвела взглядом белый телефон, салфетки «Клинекс» на столе и висящую в рамочке над кроватью дешевую распечатку с веткой лимонов в обрамлении ярко-зеленых листьев. Тропическая картинка совершенно не вязалась с природой Мэна. Никакое изобилие красок не смогло бы оживить эту безжизненную комнату. Ни белые стены, ни светло-голубое покрывало, ни вазы, едва вмещавшие цветы, подаренные ветеранами, которым Эмма помогла за годы консультантской деятельности.

Диплом консультанта Эмма получила после того, как, скрывшись на западном побережье, два года проработала волонтером Корпуса мира в Марракеше. И до самой болезни, тридцать с лишним лет, она помогала ветеранам Вьетнама и других войн бороться с кошмарами. Не имея возможности поддержать брата, она лечила других солдат. Судя по тому, сколько букетов присылали бывшие подопечные, Эмме удалось спасти немало жизней.

Увы, комната в хосписе служила временным пристанищем в ожидании конца и могла предложить лишь слабое подобие уюта – Эмму пожирал рак.

– Хочешь, сбежим? – предложила Аннализа. – Устроишься в шезлонге где-нибудь в тропиках, потягивая «пина коладу», и загорелый любовник будет натирать тебя солнцезащитным кремом. Только скажи, и я мигом беру кресло. Махнем первым же рейсом до Арубы.

– Если б мне хватило сил… – вздохнула Эмма, и по ее голосу было слышно, что она смакует предложение Аннализы, словно сахарную корочку на краю бокала с клубничной маргаритой.

Осмотревшись и прикинув на глаз потолочные балки, Аннализа спросила:

– Куда повесим?

Она с сомнением взглянула на крутящееся кресло, задвинутое под стол. Учитывая предыдущую затею с лестницей, еще одна подобная авантюра будет стоить ей жизни. Может, нужно подыскать себе помощника?

– Аннализа? – еле слышно прошелестела Эмма.

– Да?

– Спасибо тебе. Ты просто святая, – прижав ладонь к груди, выдохнула она.

– Бог с тобой! – горячо замахала руками Аннализа, подражая напыщенным неаполитанским интонациям своей бабушки. – Это Аннализа-то святая? Tu sei pazza! Да я натерла мозоли на своих бедных скрюченных пальцах, перебирая розарий и молясь о спасении души этой девчонки! – И она громко фыркнула на манер бабушки, словно рассчитывая потушить Везувий.

Эмма слабо хихикнула, едва разомкнув губы; ее плечи мелко затряслись.

Присев на край кровати и собрав свои длинные седые волосы в хвост, Аннализа погрузилась в воспоминания о бабушке. Когда-то Nonna приютила ее, пятнадцатилетнюю девчонку…

– Господи, как же я по ней скучаю…

– Могу себе представить… – облизав пересохшие губы, отозвалась Эмма: она немного ожила и заговорила увереннее. – А вообще – она бы тобой гордилась. Ты, конечно, не любишь ни о чем вспоминать, но после того, что я натворила, ты мне так помогла…

Аннализа махнула рукой.

– Что было, то прошло. В последнее время меня частенько подводит память – спасибо, если вспомню имя Господа Бога. Одним словом, не волнуйся – все давно прощено и забыто.

Аннализа солгала: ничего она не забыла.

Ни единого дня.

– Если бы все было так просто, – прошептала Эмма.

Аннализа подозревала, что Эмма отказывалась от любого лечения, включая химиотерапию, именно потому, что никак не могла распрощаться с прошлым. Она решила подвести черту. Отчаявшись переубедить Эмму, Аннализа в конце концов смирилась с ее решением.

– Поищу-ка я помощника, – подняв палец, объявила она.

Поднявшись с кровати, Аннализа подошла к двери и выглянула наружу. По коридору шел медбрат в зеленом халате со стопкой белья в руках – вылитый Джеймс Дин, только без модной прически.

– Извините, можно вас на минутку?

– Конечно. – Он ускорил шаги и зашел за ней в комнату.

– Не поможете повесить музыкальную подвеску? – Аннализа показала коробку.

– Десять лет работаю, а такое впервые слышу, – удивился медбрат и пожал плечами. – Повешу – отчего не повесить?

Выбрав с Аннализой и Эммой подходящее место на потолке, он подкатил к изножью кровати скрипучее кресло и под их предостерегающие напутствия влез на сиденье. Придерживая кресло одной рукой, Аннализа подала подвеску.

«Я собрала ее в тысяча девятьсот семидесятом, – вертелось у нее в голове, – и много лет сама радовалась ее звону, прежде чем отдать Эмме».

Любопытно, что, когда Аннализе перевалило за пятьдесят, она пристрастилась вести учет в годах. Всякое жизненное событие было отмечено знаком времени. В тысяча девятьсот шестьдесят девятом она познакомилась с Томасом. В семидесятом – вырвалась из цепких лап Пейтон-Миллза и переехала в большой город. В семьдесят третьем – впервые побывала в Бар-Харборе. Семьдесят седьмой год отметился тем, что Аннализа чуть было не попала на концерт Элвиса. Ее любимый музыкант скончался буквально за день до выступления в Портленде. Так и не пробитый билет (секция 122, ряд F, место 6) до сих пор висел у нее в рамочке на стене кабинета. И наконец, в семьдесят девятом году она подарила музыкальную подвеску Эмме в знак своего прощения.

Наблюдая за вытянувшимся во весь рост медбратом, Аннализа не могла отказать себе в удовольствии полюбоваться его крепкой задницей. По Эмме было видно, что она тоже наслаждается зрелищем. Они с улыбкой переглянулись. Некоторые привычки не стареют.

Медбрат с ладной фигурой повесил крючок на металлический кронштейн, поддерживающий потолочную балку, и осторожно слез с кресла.

– Вот и готово.

Проводив его за дверь, Аннализа присела рядом с Эммой и бережно взяла в ладони ее искалеченную артритом руку. Ей показалось, что она держит голыми руками комок снега.

– Как жаль, что нельзя повесить его на крючок тебе на радость. Вот это был бы номер! Но придется обойтись музыкальной подвеской.

– Когда же ты повзрослеешь, как все нормальные люди? – фыркнула Эмма.

– Да ну, ты бы видела меня без одежды – я стара, как Рим.

Аннализа ободряюще потрепала подругу по руке, вселяя ей веру в лучшее, даже несмотря на то, что надежды не было. Они обменялись долгим взглядом. Повисшее молчание жгло ей сердце.

– Поможешь написать ему последнее письмо? – спросила Эмма.

Аннализа кивнула, не сдержав слезинки, сбежавшей по щеке. Она порылась в ящике стола, достала тетрадь и ручку и подкатила кресло к изголовью кровати.

Эмма вновь хрипло вдохнула воздух. После длинной паузы, каждую секунду которой отмечало попискивание медицинского прибора, она начала говорить.

> Дорогой Томас!

> Что я еще забыла сказать? Тебе известно, как я раскаиваюсь. Известно, как я по тебе скучаю. Сколько писем надо написать сестре, чтобы брат ей поверил? Мое сердце разбивается каждый раз. Ты и вправду нашел свое счастье или я украла его навсегда? Как бы мне хотелось, чтобы ты навестил меня в этой ужасной комнате и рассказал о себе.

> Ты был замечательным братом. Терпел все мои подростковые выходки. Что я только ни вытворяла, лишь бы добиться внимания… Кроме тебя, никому не было до меня дела. Тебе даже пришлось уехать из общежития, лишь бы я не сидела дома одна. Что бы я без тебя делала? Помнишь, как ты побил Джима Гаррисона за то, что он обозвал меня уродкой? До сих пор вспоминаю об этом со смехом.

> Как странно, что мы никогда не говорили о Вьетнаме, не обсуждали падение Берлинской стены и войну на Ближнем Востоке. Подумать только, теперь у всех есть компьютеры. А что творит этот Том Брэди? Да-да, я тоже о нем наслышана. А эти новшества в Портленде? Я боялась, что постройка торгового центра окончательно загубит наш город.

> Надеюсь, ты знаешь, что, докатившись до крайности, я посвятила жизнь тому, чтобы искупить свою вину, и попыталась добиться, чтобы ты мною гордился. Наверное, этого мало, но больше мне нечего предложить. Я люблю тебя, Томас.

> С надеждой, что навсегда останусь твоей сестрой,

> Эмма.

## Часть 1. Июль 1969 – июнь 1970

### Глава 1. Девушка, не похожая на других

Июль 1969

Портленд, штат Мэн


Втиснутая на заднее сиденье коричневой развалюхи кузена, Аннализа слушала играющих по радио Pinball Wizards группы The Who и во все глаза смотрела на проплывавшие в окне очертания любимого с детства города. Под городом жители маленьких городков Мэна обычно понимали Портленд, а не Бостон или Нью-Йорк. Аннализу тянуло сюда еще задолго до того, как она потеряла родителей и застряла до конца учебы в старшей школе захудалого Пейтон-Миллза, где, кроме популярной футбольной команды да текстильной фабрики, и посмотреть-то было не на что.

Портленд заменял Аннализе Париж, и Конгресс-стрит в ее глазах ничем не уступала Елисейским Полям. Музеи, выставки, толпы демонстрантов, размахивающих плакатами, экзотические магазинчики, источающие запах благовоний, завлекательные рестораны, бурлящие разговорами, афиши концертов на витринах, обещающие ночи безумного веселья, длинноволосые хиппи в пестрой одежде, спокойно разгуливающие бок о бок с дельцами, даже автомобильные гудки – вся эта городская жизнь влекла ее с такой силой, словно ей было судьбой предназначено здесь жить. Аннализе казалось, что оживленный портовый город станет для нее неисчерпаемым источником вдохновения.

Нино, кузен и лучший друг Аннализы, чуть ли не единственный, благодаря кому она до сих пор не возненавидела Пейтон-Миллз, притормозил возле Монумент-сквер и обернулся. Нино был сыном тети со стороны отца и приходился Аннализе ровесником. Его смазливое лицо обрамляли каштановые кудри, покрытые гелем и зачесанные назад, а одна вьющаяся прядь спадала на лоб. Нино отличался высоким ростом и заразительной улыбкой, а на баскетбольной площадке мог обставить кого угодно. Неудивительно, что рядом с водительским местом восседала, жуя жвачку, местная красотка по имени Сара. Ясное дело, итальянка – в семье Манкузо не принято было встречаться ни с кем, кроме итальянцев.

– Приехали, cugina, – закинув руку на спинку водительского сиденья, объявил Нино. – Потом за тобой заедем. И не вздумай отступать, пока не добьешься своего.

– Когда это я отступала?

Аннализа приоткрыла дверь и утонула в городском шуме, наполнившем ее чистейшим восторгом – автомобильные гудки, полицейские сирены, грохот ближайшей стройки, громкий смех и перепалки прохожих.

– Смотри не нажирайся – нам еще ехать домой, – предупредила она.

– Когда это я нажирался? – обаятельно и нахально ухмыльнулся Нино. Аннализа понятия не имела, как они с Сарой собираются убивать время в городе, но наверняка без похода по барам и обжиманий по углам дело не обойдется.

Если она не вернется в Пейтон-Миллз к семи вечера, бабушка посадит ее под замок до самого выпускного. По части строгости Nonna могла дать сто очков вперед ее родителям. Конечно, Аннализе было не привыкать идти против правил, но ей бы не хотелось, чтобы первая же вылазка в Портленд без тети и других взрослых стала и последней.

Выйдя из машины, она подняла глаза на бронзовую статую Пресвятой Девы Марии Победительницы – вооруженная мечом и щитом Дева смотрела почти прямо на нее.

«Пусть победа будет за мной!» – мысленно пожелала Аннализа.

Она достала из багажника сумку с блокнотом для рисования и оранжевую папку с портфолио, прежде принадлежавшую матери, хлопнула багажником, помахала на прощанье Нино и Саре, глубоко вдохнула соленый воздух, принесенный ветром с бухты Каско, и, перейдя через Конгресс-стрит, решительно двинулась к самой известной выставочной галерее Портленда. Настало время проявить себя в городе, ведь недаром она рисовала начиная с двух лет и продавала рисунки с тех пор, как ей минуло десять.

Нарядное кирпичное здание галереи было втиснуто между бутиком одежды и турагенством. Жители Мэна помнили разрушительный пожар тысяча восемьсот восемьдесят шестого, после которого Портленд отстраивался почти целиком из кирпича и бетона.

Аннализа замедлила шаги, вдруг подумав, что одета недостаточно строго. Но унылые скромные платья, в которых она посещала церковь, совершенно не вязались с ее характером, поэтому сегодня она выбрала блузку в крестьянском стиле, вдохновленную журналом «Вог», которую сшила сама по выкройке «Баттерика» из купленного на распродаже зеленого хлопка. Блузку дополняли синие клеши, поношенные кожаные ботинки и светло-коричневый пояс. Благодаря наставлениям мамы, тетушек и школьным урокам труда Аннализа неплохо управлялась со швейной машинкой.

Взявшись за дверную ручку, она замешкалась. Страх, который каким-то чудом удавалось сдерживать в машине, вцепился с такой силой, что даже засосало под ложечкой. Сегодня, в прямом смысле слова, решалась судьба Аннализы.

Из-за того, что у бабушки не было машины, Аннализа редко приезжала в город и посещала галерею всего лишь три раза. В присутствии хозяйки она всегда робела. Джеки Бертон славилась тем, что решительно поддерживала женщин-художниц. И хотя Аннализа знала, что с ее способностями можно попытать счастья и в других местах, ей хотелось принести свои работы именно сюда. Одобрение Джеки Бертон открывало прямую дорогу в общество художников Новой Англии.

Опасаясь, что от страха сердце выскочит из груди, Аннализа открыла дверь и вошла. Первым делом в глаза бросился блеск полированного паркета. Подавив непривычную робость, Аннализа исподлобья оглядела беленые стены, увешанные картинами, и сразу зацепила взглядом яркое полотно авторства широко известной на восточном побережье художницы Шэрон Максвелл.

Посреди зала стояли кругом модные ярко-розовые кресла, и в одном из них сидела, листая журнал, миссис Бертон. У нее были черные волосы с ежевичным отливом – словно, создавая ее, Господь Бог решил добавить капельку фиолетового, – узкое черное платье и черные туфли на высоком каблуке. Жемчужно-бирюзовое колье в вырезе платья продуманно контрастировало с темной одеждой.

Встретившись взглядом с миссис Бертон, Аннализа стиснула папку с портфолио.

– З-здравствуйте.

Миссис Бертон опустила журнал на колени.

– Шэрон гениальна, не правда ли?

Как видно, она подглядывала за гостьей.

Аннализа оглянулась на картину Шэрон.

– Я не люблю абстрактный экспрессионизм, но вижу вложенное сюда чувство.

– Ого, кажется, вы неплохо осведомлены. – Миссис Бертон поднялась с кресла. – Ищете что-то определенное?

Аннализе было совсем не место в галерее, и даже не из-за того, что она приехала из бедного заводского поселка – просто выставка не предназначалась для подростков. Ей очень льстило, что миссис Бертон относилась к ней как к клиентке, подыскивающей шедевр для своего особняка в Вест-Энде.

Она показала папку, изо всех сил стараясь понравиться хозяйке галереи.

– Миссис Бертон, я поклонница вашей галереи и ваших взглядов, – без запинки выпалила она. – Не откажетесь взглянуть на мои работы?

– Так ты художница! – оживилась Джеки Бертон, и у Аннализы немного отлегло от сердца. – С удовольствием. Зови меня Джеки. Как к тебе обращаться?

– Аннализа.

Ее охватил восторг. Неужели все так просто?

– Давай-ка присядем, Аннализа. Посмотрим, что ты принесла.

– Спасибо. – Она глубоко вздохнула, подавляя волнение, и опустилась в жесткое розовое кресло. Если Джеки одобрит ее работы, перед ней распахнутся двери в будущее. И тогда прощай тревоги о том, что на колледж не хватает денег и надо как-то зарабатывать на хлеб всю оставшуюся жизнь. Единственной заботой станет покорить мир своей кистью и красками.

Джеки уверенно взяла папку, словно делала это миллион раз (возможно, так оно и было), расстегнула кнопку и вынула рисунки. Аннализа выбрала десять самых любимых, созданных за последний год. Над одними она трудилась на уроках рисования, над другими – дома.

На первом рисунке рабочие шли по мосту через реку Линден к текстильной фабрике Пейтон-Миллза. Когда-то на фабрике работал ее отец, прежде чем поступить в колледж в Бангоре. Аннализа неделями мучилась над этой картиной. Отец в ее возрасте был великолепным спортсменом с блестящим будущим, но из-за несчастного случае при погрузке на складе повредил спину. Заглушая боль, он пристрастился к бутылке и кончил тем, что угодил на машине в овраг вместе с матерью Аннализы – пусть и не намеренно.

– Ну и ну, похвальная внимательность к деталям, – разглядывая рисунок, заметила Джеки. – Очень неплохо.

– Спасибо, – пробормотала Аннализа.

Очень неплохо… значит ли это, что в галерею возьмут хотя бы несколько ее картин?

Перелистнув страницу, Джеки задержалась на рисунке, изображавшем похороны родителей Аннализы. С высоты птичьего полета были показаны друзья и многочисленные родственники погибших. Они окружали тела родителей Аннализы, готовясь опустить их в землю. Впервые Аннализа нарисовала себя: она стояла, положив руку на гроб матери.

– Ты предпочитаешь реализм? – Джеки обернулась к Аннализе, отрывая ее от воспоминаний. – Я вижу, что ты не боишься рисовать правду. Весьма серьезные темы… если не сказать мрачные. Это ведь ты на рисунке?

Аннализа нервно переплела пальцы и стиснула их в замок.

– Два года назад я потеряла родителей.

Джеки положила руку на подлокотник ее кресла и извинилась.

– Прошло уже много времени. Теперь я гораздо меньше об этом думаю, – солгала Аннализа. Перед глазами стояло, как бабушка ждала ее возле школы в Бангоре, чтобы сообщить вести.

Вежливо выдержав паузу, Джеки вновь перелистнула страницу.

– Все-таки детали подмечены удивительно точно. Заметно, что ты рисуешь не первый год.

– Я рисую всю жизнь, – подтвердила Аннализа, надеясь, что ей зачтется опыт.

Джеки бросила на нее взгляд и перешла к следующему рисунку.

– Прямо молодой да Винчи, – заметила она. – Тебе нравятся его картины?

Еще никогда в жизни Аннализе не делали такого щедрого комплимента. Ей захотелось с благодарностью броситься Джеки на шею.

– Я итальянка – как же мне не любить да Винчи?

Хозяйка галереи вновь углубилась в рисунки. Может, она увидит, что Аннализа вложила в них всю свою душу? Поймет, какое умиротворение она испытывала, воплощая эти образы акриловыми красками? Джеки права: многие рисунки мрачноваты, но что в этом удивительного? Ведь Аннализе редко выпадали светлые дни.

Досмотрев, Джеки аккуратно сложила рисунки обратно в папку.

– Что же мне с тобой делать? – задумчиво протянула она и посмотрела наверх, словно в поисках ответа.

Больше всего на свете Аннализе хотелось, чтобы миссис Бертон сказала, что считает ее замечательной художницей и что ее картинам самое место в галерее.

– Давно я не встречала такого таланта, – наконец произнесла Джеки, оторвав взгляд от потолка. – Очевидно, ты прирожденная художница.

Неужели ей повезет хоть раз в этой проклятой жизни? И уже через неделю она будет разгуливать по галерее, любуясь своими картинами в роскошных рамках рядом с шедеврами лучших художников Новой Англии, заберет первый гонорар и наконец поймет, что не зря горбатилась столько лет подряд?

Джеки прикусила губу.

– Ты рановато сюда пришла. Думаю, что со временем ты всего добьешься, но пока тебе не хватает цельности. Я не слышу твоего собственного голоса… может, все дело в этом? Понимаешь, о чем я?

У Аннализы перехватило горло, и она не смогла выдавить ни слова. Чтобы чем-то себя занять, она собрала свои темные волосы в хвост. Мама повторяла то же самое и советовала не просто браться за все подряд, а экспериментировать, пока не нащупаешь что-то свое. Вот только рисунки в папке, которую держала Джеки, казались Аннализе очень даже своими. Она рисовала уже давно и успела испробовать акварель, масло, карандаши и даже чернила. И лишь взявшись за акриловые краски, поняла, что они подходят ей больше всего. По примеру мамы она начинала с натюрмортов, потом перешла к пейзажам, морским видам и изображениям животных. Однако больше всего Аннализе нравилось рисовать людей. Она рисовала их вот уже два года, словно неосознанно пытаясь их понять.

Так почему Джеки не видит ее успехов?

Джеки вновь положила руку на подлокотник кресла Аннализы, слегка подавляя ее своим напором.

– Рисунок с похоронами твоих родителей задел меня за живое. По нему видно, что в тебе что-то есть. Поверь, Аннализа, я ценю умение справляться с деталями, и меня не смущает такой правдивый и даже мрачный творческий подход, но я не вижу твоего собственного «я». В моей галерее достаточно бросить взгляд на картину, и сразу становится ясно, кто ее написал. Кстати, сколько тебе лет?

– Семнадцать, – стряхнув оцепенение, пробормотала Аннализа.

– Семнадцать? – Джеки наклонилась еще ближе. – Тогда ничего удивительного. О чем можно говорить в семнадцать? В таком возрасте ни у одной из моих художниц не было собственного голоса. Тебе нужна нормальная школа, хорошие учителя, и продолжать в том же духе. Когда-нибудь ты обязательно прославишься. Главное, пойми, что ты хочешь сказать миру, и скажи об этом погромче. – К облегчению Аннализы она наконец перестала нависать и откинулась в кресле.

– Где ты живешь? – продолжила расспрашивать Джеки. – Чем собираешься заняться дальше? Ты же наверняка будешь посещать художественную школу? Тебе известно, что Шэрон Максвелл дает у нас уроки?

Аннализа выпрямилась.

– Это все не для меня. Я живу с бабушкой в Пейтон-Миллзе. Колледж нам не по карману, но мне бы хотелось переехать, когда окончу школу.

На самом деле больше всего ей сейчас хотелось схватить свою папку и убежать отсюда.

Джеки раздвинула сложенные лодочками ладони, словно обнимая глобус и удерживая земной шар на кончиках пальцев.

– Ты просто обязана переехать. Что тебе даст Пейтон-Миллз? Не обижайся, но тебе надо вращаться в среде художников, искать учителей и источники вдохновения. Разве обычный поселок для этого годится?

– Поверьте, я бы с радостью.

Переехать в Миллз, как его многие называли, было самым настоящим самоубийством. Бангор тоже мало напоминал метрополис, но там остались хорошие друзья и замечательный учитель рисования.

Дверь за спиной распахнулось, и они обернулись. В галерею зашла хорошо одетая пожилая дама, увешанная модными украшениями, с большой пурпурной сумкой в руках.

– Подождите минуту! – крикнула Джеки, и ее голос эхом отозвался в зале галереи. – Я только закончу разговор с этой талантливой юной леди.

Она сдвинулась на край кресла и посмотрела Аннализе в глаза.

– Ты немного опоздала, но имей в виду: каждый год в апреле Шэрон Максвелл устраивает мероприятие в старом порту. Тематика весьма современная, чтобы не сказать на грани, однако там бывают все, кто собой что-то представляет. Ты когда-нибудь об этом слышала?

– К нам в Пейтон-Миллз даже новые фильмы приходят с запозданием, не то что новости из мира искусства.

– Если выпадет возможность, обязательно сходи, – посоветовала Джеки. – Многое прояснится. – Она застегнула кнопку и вернула папку Аннализе. – Мне бы хотелось, чтобы ты снова ко мне приехала. Если понадобится найти учителя или что-то в этом духе – обращайся, с удовольствием помогу. И пожалуйста, запомни – если не откажешься от цели, для меня будет честью однажды украсить галерею твоими картинами.

Аннализа натянуто улыбнулась. Следовало поблагодарить Джеки за комплимент, но отказ совершенно ее убил.

– Спасибо, что потратили время на мои рисунки.

– Что ты, это тебе спасибо, – откликнулась Джеки, кладя руку на колено Аннализы. – Мне не терпится увидеть, как расцветет твой талант. Кстати, ты не сказала мне свою фамилию.

– Манкузо. – Аннализа еле удержалась, чтобы не убрать ногу.

– Аннализа Манкузо… Я запомню. Удачи! – С этими словами Джеки попрощалась и поспешила к клиентке.

Повесив сумку на плечо и захватив папку, Аннализа встала с кресла и вышла из галереи. Когда же ей повезет? Можно подумать, в жизни все так просто… Рисование спасало ее в периоды самых тяжких невзгод: когда отец напивался и бил маму или когда после похорон, оставшись без родителей и веры в будущее, Аннализа переехала к бабушке. Но в этот раз кисти и краски не смогли ей помочь.

Завернув за угол, она прошмыгнула в тихую улочку, остановилась на задворках ресторанчика морепродуктов, где воняло подгоревшим растительным маслом, и дала волю слезам. Джеки была права. Как бы Аннализа ни гордилась своим талантом, оригинальных идей ей не хватало. А что, если их и не будет? Или хуже того, она найдет свой голос, но не сможет сказать ничего особенного?

Из задней двери вышел работник и закинул в большой контейнер мешок с мусором. Аннализа кинулась прочь. Она ненавидела показывать слезы, совсем как ее бабушка.

Редкие счастливые минуты в Бангоре постоянно портил отец. Он мог закружить маму в танце прямо на кухне, а через полчаса орать на нее, брызгая слюной. А не найдя виски, мог и ударить. Аннализу он не трогал, но осыпал бранью, которая ранила так глубоко, что до сих пор всплывала в памяти по ночам, стоило только закрыть глаза. Аннализе приходилось жить в ненавистном ей городе в окружении отцовской родни, однако все можно было бы исправить, если бы только Джеки согласилась ее принять.


Полчаса Аннализа провела на скамейке, копаясь в темных уголках души и перебирая на разные лады каждое слово Джеки, пока наконец ее не стало тошнить от собственных мыслей.

«А как бы поступила Мэри?» – подумала она.

Мэри Кассат была американской художницей, с которой ее познакомила мама. Став совершеннолетней во времена Гражданской войны в Америке, Мэри вырвалась из консервативной Пенсильвании, где заправляли мужчины, и уехала во Францию расширять кругозор, искать независимость и свое место в творчестве. Размышляя над тем, как сложилась жизнь Мэри Кассат, Аннализа видела в ней себя.

Встав со скамейки, она зашагала по Конгресс-стрит к Художественному музею Портленда – хотя он во многом устарел, Аннализа при каждом удобном случае заглядывала посмотреть на некоторые вдохновлявшие ее картины. Если просто так сидеть и хандрить – ничего не добьешься. Надо бороться. Как точно подметила Джеки, рисование у нее в крови, а без кисти в руке ей и жизнь не мила.

Зайдя в дальний тихий зал музея, украшенный шедеврами живописи, Аннализа присела на черную кожаную кушетку и стала делать набросок с морского пейзажа Уинслоу Хомера. Объехав весь мир, Хомер прожил последние годы на побережье Мэна, постигая власть природы над человеком.

Занимаясь с Аннализой на веранде в Бангоре, мама поощряла ее копировать работы великих живописцев. Аннализа последовала ее совету в Миллзе и часто брала в библиотеке художественные альбомы, а когда выпадала возможность поехать в Портленд – рисовала в музее.

Хотя ее больше тянуло к женщинам-живописцам – начиная с великой художницы времен барокко Артемизии Джентилески и заканчивая яркой представительницей модернизма Джорджией О'Кифф, – картины Уинслоу Хомера полюбились ей благодаря его глубокому пониманию одиночества. Одиночество было знакомо Аннализе не понаслышке, поэтому люди в утлых лодчонках, бросающие вызов стихии – как Сантьяго из книги «Старик и море», – казались ей родственными душами.

Когда Аннализа заштриховывала карандашом волны, кто-то сел рядом. Не поднимая глаз, она с досадой отодвинулась на край кушетки – неужели нельзя было сесть на другую скамью?

Вновь взявшись за карандаш, она сосредоточилась на том, как умело Хомер сочетает свет и тени, передавая движение волн. А что, если нарисовать в лодке пожилую женщину, гребущую в бушующем море? Ведь не обязательно все время изображать мужчин?

– Любопытно… – вмешался в ее размышления непрошеный сосед. – Композиция картины противоречит настроению, которое пытается создать художник.

«Что за бред он несет?» – подумала Аннализа.

Сосед не унимался:

– Его манера рисунка слишком напоминает работы импрессионистов. Такими сомнительными приемами нельзя передать возвышенные идеи.

Невольно улыбнувшись, Аннализа покосилась на шутника.

– Надеюсь, ты не собираешься стать художественным критиком?

Сосед оказался парнем примерно ее возраста с лохматой гривой светлых волос и чуть более светлыми, голубоватыми, как топаз, глазами. Его ситцевая рубашка с длинными рукавами была расстегнута на несколько пуговиц, показывая светлую поросль на груди. На шее висел кожаный шнурок с двумя деревянными бусинами. Вылитый богатый сынок с побережья Мэна, хотя, пожалуй, с изюминкой. Он напоминал известного актера из фильма «Босиком по парку». Как же его звали? Роберт Редфорд. Приходилось признать, что парень – настоящий красавчик.

– Ладно, может, это не импрессионизм, но тогда пуантилизм. – Он скрестил руки на груди, пристально разглядывая картину Хомера. – Совершенно не в моем вкусе. Слишком абстрактно для акварели.

Аннализа опустила карандаш. Парень безуспешно прятал улыбку.

– Это не акварель, а масло, – поправила она.

– Аааа… – протянул он. – Вообще-то я скульптор, в красках не разбираюсь.

Аннализа изо всех сил старалась не смеяться его подначкам, но уголки губ так и расползались в улыбке.

– Скульптор? – переспросила она, опустив подбородок. – Что-то не верится.

– Тебя не проведешь, – подмигнул он. – Меня зовут Томас.

Аннализа мимоходом задумалась, какой оттенок голубого подошел бы, чтобы нарисовать его глаза.

– Приятно познакомиться, Томас, но я занята.

Он заглянул в набросок, прежде чем она успела перевернуть блокнот.

– У тебя здорово выходит. Ты учишься в городе? Я бы с удовольствием посмотрел на другие рисунки.

– Не сомневаюсь, – с преувеличенной холодностью отозвалась Аннализа, сообразив, куда ведет этот разговор. – Спасибо, что рассмешил. Мне пора уходить.

– Как тебя зовут? – словно не слыша, спросил он.

Аннализа закрыла блокнот и вставила карандаш в спираль, скрепляющую страницы.

– Я вижу, к чему ты клонишь, но ты зря стараешься, – ответила она, по опыту зная, что лучше не ходить вокруг да около. Сунув блокнот в сумку, Аннализа взяла папку и встала. – Хорошего дня.

Он вытянул руку, не давая пройти.

– А вдруг нам было суждено сегодня встретиться?

Если бы Томас не выглядел таким серьезным, она бы закатила глаза.

– Не знаю, как ты, – продолжил он, – а я верю, что однажды встречу любовь всей своей жизни. Чем скорее, тем лучше. И я хочу навсегда запомнить этот день. Что, если мы для того сейчас и встретились? Вдруг ты упускаешь редкий шанс найти любовь?

Аннализа смерила Томаса взглядом и поняла, что, несмотря на самоуверенность, он говорит искренне и от души. На минуту ей даже показалось, что он неплохой парень. Но эта мысль быстро исчезла. Кому как не ей было знать, сколько вреда бывает от мужчин с их любовью. Она шагнула назад.

– Тогда я рискну его упустить.

Улыбка Томаса разочарованно погасла. Видимо, игра закончилась.

– Удачи, – с искренним сожалением пожелал он.

С трудом отведя глаза и повернувшись, чтобы уйти, Аннализа задела плечом стену и уронила папку на пол.

Томас кинулся помогать.

– Не сильно ушиблась? – Он наклонился за рисунками.

– Ерунда. – Аннализа покраснела, отбирая папку.

– Пожалуйста, скажи, как тебя зовут, – повторил он, словно мелкая услуга давала право на какую-то награду. – Если мы больше никогда не встретимся, я хотя бы буду о тебе вспоминать.

Аннализа заметила, что его глаза поменяли оттенок, став зелеными.

– Элис, – солгала она.

– Элис… – повторил он. – Я буду думать о тебе, Элис.

– Пока, Томас.

Аннализа отвернулась и выбежала из музея, не давая себе возможности повторить ошибку матери.

### Глава 2. Nonna и ее дом

Мост через реку Линден на въезде в Пейтон-Миллз они пересекли точно в срок, и такая спешка лучше всяких слов доказывала, что даже Нино предпочитает соблюдать бабушкины правила, зная, что с ней лучше лишний раз не связываться. Прошедший день Нино и Сара провели за едой и покупками, наверняка не забыв поразвратничать в каком-нибудь лесистом парке.

В неприглядном облике Миллза первым делом бросались в глаза высокие трубы текстильной фабрики из красного кирпича. В тысяча восемьсот двадцать седьмом году фабрику заложили на реке, используя силу течения как основной источник энергии. Даже в воспоминаниях маленькой Аннализы, приезжавшей погостить к бабушке, городок уже видал лучшие дни. По ворчанию фабричных рабочих можно было без особого труда заключить, что выработка текстиля упала по вине заграничных товаров.

На другом конце Миллза, в окрестностях дома Аннализы, деревья казались великанами рядом с домишками, где уже более сотни лет ютились такие же, как семья ее отца, наемники с фабрики и прочие представители трудового класса Мэна. Часть населения составляли рыбаки и охотники на лобстеров, которые не могли себе позволить жилье ближе к берегу. Жителям Пейтон-Миллза оставалось лишь мечтать о высоких домах, которые показывают в кино. Да что говорить, половина прихожан церкви, которую посещала Аннализа, даже ни разу не бывали в Портленде, словно полтора часа езды были каким-то непреодолимым препятствием. Многие из них, не говоря уже о ее бабушке, и вовсе считали, что от Портленда одни неприятности.

Аннализа попрощалась с Нино и Сарой и шагнула в ночь. Хотя еще не было и семи, везде стояла сверхъестественная тишина. После захода солнца улицы Пейтон-Миллза мгновенно пустели. Исключение составляли только пятничные вечера во время футбольного сезона, когда в городе проходили местные матчи.

Аннализа пересекла крохотный палисадник перед домом, который по требованию бабушки добросовестно пропалывала каждое субботнее утро. Три ступеньки вели на переднюю веранду, где располагалась ее летняя мастерская – стул, мольберт и ящик с красками. На потолке покачивалась ветряная подвеска, собранная когда-то Аннализой вдвоем с мамой из старинных ложек и серебряных колокольчиков. Вечер стоял безветренный, поэтому подвеска молчала. И все же Аннализа ощущала ее силу, стоило только вспомнить о бесчисленных часах, проведенных с мамой на боковой веранде в Бангоре под вечный перезвон ветряных колокольчиков.

Ободрив себя тем, что сегодня сделан еще один шаг навстречу мечте, Аннализа вбежала в дом, окликая бабушку. Nonna обитала там же, где и всегда: на кухне. Хотя пол в их маленьком доме был довольно приличный, линолеум на кухне протерся, его исчеркали царапины от черных ортопедических ботинок бабушки. Соленый травяной запах из кастрюли с кипящим на плите куриным супом напомнил Аннализе, что она еще не обедала.

– Как успехи? – Nonna мыла посуду в мойке; позади нее клубился пар. Как всегда, она щедро коверкала английскую речь на свой родной манер.

Аннализа встала у нее за спиной; вблизи было хорошо заметно, что она намного выше бабушки.

– Джеки меня похвалила – ей понравился тот рисунок с похоронами. Но она считает, что я пока не нашла собственного голоса.

Nonna закрыла кран и обернулась, вытирая руки о фартук, повязанный на миниатюрной талии.

– Вот как.

Ее короткие седые кудри при определенном освещении отливали сиреневым; над правой бровью темнела родинка, привлекавшая внимание к редеющим волосам. На носу сидели давно вышедшие из моды очки в толстой черной оправе.

– И все-таки можешь мною гордиться, – продолжила Аннализа. – Я все равно не сдамся. Она была в восторге – говорила, что у меня есть талант.

Только бы Nonna была в духе и согласилась ее выслушать.

– Конечно, есть, да еще какой, – подтвердила Nonna, числившаяся в ряду ее самых преданных поклонниц. Еще задолго до того, как Аннализа потеряла родителей и переехала в Миллз, Nonna взялась собирать самую большую на свете коллекцию ее рисунков. Она уже увесила ими почти все стены. – Я постоянно твержу, что ты молодец, а ты все не веришь.

«Была не была», – решилась Аннализа.

– Джеки дала мне совет.

– Какой еще совет? – подозрительно прищурилась Nonna.

– Она считает, что я обязана переехать в Портленд, иначе никогда не смогу вырасти как художница.

Nonna картинно вцепилась в свои курчавые волосы.

– Иисус, Мария и Иосиф! Ты опять за свое!

– Да, опять.

С умением бабушки разыгрывать драмы ей была прямая дорога в Голливуд. Справедливости ради надо признать, что у нее хватало оснований не пускать Аннализу в Портленд, но самая главная причина заключалась в том, что именно в Портленде отец Аннализы пристрастился к выпивке.

– Джеки права, – настаивала Аннализа, не оставляя надежды переубедить бабушку. – Как я смогу чему-то научиться, если не уеду отсюда?

– Художнику все равно где жить. Самое главное – это старание.

– А еще вдохновение, хорошие учителя и смена обстановки, – добавила Аннализа.

Nonna махнула рукой.

– Учителей у нас хватает! Просто ты нос воротишь!

– Ты права! Один мистер О'Райан чего стоит! – Вспомнив школьного учителя рисования, Аннализа тоже призвала на помощь драматические способности и закатила глаза.

– Раз нужен другой учитель, поищем в Давенпорте, – стояла на своем Nonna. – Нино будет тебя возить.

Давенпорт был, бесспорно, прекрасен и куда современнее Миллза – но все равно стоял на отшибе от больших городов.

– Так значит, ты предлагаешь рисовать скалистые утесы, лобстеров и маяки, а в свободное время играть в бридж и отдыхать в спа? Нет уж, спасибо. Я поеду в Портленд – там жизнь бьет ключом. Мне надо окрепнуть, повидать мир. Надоело сидеть в клетке.

Nonna потянулась за кухонным полотенцем и стала вытирать тарелки, стоящие возле мойки.

– Значит, собралась к этим шаромыжникам? Так, что ли?

– О господи, – сникла Аннализа. – Все вы, к северу от Портленда, одинаковые. Думаете, что кроме вас кругом одни сумасшедшие.

Вот потому она и недолюбливала маленькие городки Мэна. Как раз из-за этого вечного противостояния.

– А так оно и есть, – заверила Nonna, составляя сухие тарелки в стопку. – Мир просто кишит опасностями, можешь мне поверить. Пейтон-Миллз не так уж плох, как ты думаешь.

– Nonna, я не намерена кончить, как мой отец. Я собираюсь в Портленд не для того, чтобы гулять ночи напролет. По мне так Пейтон-Миллз… это просто ад какой-то.

Аннализа тут же пожалела о своих словах.

Nonna грохнула только что вытертой деревянной поварешкой об стол и процедила сквозь зубы:

– Следи за тем, что говоришь. Здесь твои корни. Не забывай об этом.

– А я и не думала забывать, – с трудом держа себя в руках, ответила Аннализа. – Прости, вырвалось. Просто все суют нос в чужие дела. Стоит чихнуть, и вся семья об этом судачит. Да что там семья – целый город. И никто не хочет признавать, что где-то существует целый мир, где люди мыслят иначе… и не обязательно неправильно.

Нахмурившись, Nonna положила полотенце и обернулась.

– Когда-нибудь ты поймешь, что нет ничего важнее семьи, и пожалеешь, что так ненавидела Миллз. – Она постучала Аннализе по лбу. – Вот откуда обычно все беды.

Аннализа вздохнула. Кроме бабули, она никому на свете не позволяла так собой помыкать.

– Семья… вечно все упирается в семью. Как она ни прекрасна, мне нужно хоть изредка бывать одной. Может, тебе не понять, но мне пора уехать. С этого дня я буду беречь каждый цент и рисовать каждую свободную минуту, а когда окончу школу в следующем году – перееду в Портленд.

– Там видно будет, – отрезала Nonna.

– А это не тебе решать. Мне уже исполнится восемнадцать. – Аннализа смягчилась. – Но без твоего благословения мне придется тяжело. Может, я и вернусь, но сейчас мне точно надо уехать.

Nonna скрестила руки на груди и испепелила ее взглядом. Аннализа часто шутила, что, если Никсон всерьез хочет избавиться от коммунистов, пусть посылает во Вьетнам ее бабушку. Хорошо, что Аннализа не водила домой ухажеров – едва переступив порог, они бы сразу дали деру со страху.

– То есть ты поедешь в Портленд на свои гроши от торговли мороженым? – не меняя свирепого выражения лица, спросила Nonna.

Аннализа уже больше года подрабатывала в магазинчике «У Гарри», раскладывая мороженое и взвешивая конфеты.

– И буду продавать рисунки всем, кто предложит хоть пару долларов. А если понадобится, поселюсь на заброшенном складе в старом порту.

– Только попробуй! – рявкнула Nonna, оживая, как солдат по сигналу боевой тревоги.

– Ты меня не остановишь, – не сдавалась Аннализа. – Я никому не дам себя удержать, как отец держал маму.

Nonna хлопнула по столешнице.

– Удержать? Да ты сама себя держишь, а все потому…

– Да почему же?

Варево в кастрюле едва бурлило, но Аннализе казалось, что она сама сейчас вскипит, как перегретый суп.

– …Потому что в тебе накопилось слишком много гнева, – закончила Nonna. – Пора оставить прошлое, Аннализа. Прошло уже больше двух лет. Долго мне еще терпеть твои выходки?

Аннализа и сама понимала, что потеря родителей сильно испортила ее характер, который и в детстве был далеко не сахар. Может, причина заключалась в том, что она Телец, и отчасти так сложились звезды. Наверное, повлияло все разом – итальянская кровь, день рождения в апреле, но прежде всего – несчастный и озлобленный отец, который по большому счету собственными руками свел ее любимую мать в могилу. Только бабушке от этого было не легче.

Может, они с бабулей потому и ругались, что были так похожи. Сходство бросалось в глаза, хотя Аннализа на две головы обогнала ее ростом. Когда гостям попадалась черно-белая фотография бабушки в Неаполе, сделанная в юности, они непременно замечали, как похожи их с внучкой большие карие глаза («Оставьте в покое мои глаза», – ворчала про себя Аннализа) и густые вьющиеся волосы. Но самое главное, они обе были упрямы, как и все жители Мэна.

Аннализа отступила назад, словно сдаваясь.

– Я и хочу расстаться с прошлым. Для того и уезжаю.

Nonna облокотилась о мойку.

– Одно дело – отпустить горе, другое дело – уехать. Зачем тебе Портленд? Чтобы найти себя, надо только обрести мир в душе.

– Мир? – замершая посреди кухни Аннализа горько усмехнулась. – И где же он – этот мир? Может, во Вьетнаме? – Было так обидно снова получить щелчок по носу, когда впереди наконец-то забрезжила надежда. – Нет никакого мира и никакого счастья. Иногда мне кажется, что и Бога тоже нет.

Nonna хлопнула по столешнице. В мойке зазвенели грязные тарелки.

– Не смей так говорить!

– А я говорю правду! – Аннализа уперлась руками в бока.

– Значит, Бог тебе нужен как никогда! – тоже подбоченившись, припечатала Nonna.

– Пусть приходит – добро пожаловать, – язвительно ответила Аннализа. – Он знает, где я живу.

Всю жизнь она исправно молилась и ходила в церковь. После смерти родителей Бог ей изрядно задолжал.

Nonna схватила поварешку и сунула ее в кастрюлю с супом.

– Не только ты пережила потерю.

– Но только я осталась без родителей.

– Он был моим сыном, – напомнила Nonna, размешивая суп. – Я потеряла его, как и ты. А потом лишилась мужа, с которым прожила сорок четыре года. Не думай, что, кроме тебя, никто в семье не знает, что такое горе.

– Он был моим отцом! – крикнула ей в спину Аннализа.

– И моим сыном! – живо обернувшись, Nonna ударила себя ладонью в грудь. – Моим сыном!

Аннализа всем сердцем ощущала ее горе. Она понимала, что хочет сказать Nonna. Смерть Тони Манкузо стала потерей для всей семьи, ведь он был не только отцом, но и сыном, братом и кузеном. Первым ударом для Манкузо оказалась сгубившая его страсть к выпивке, а вторым – автокатастрофа.

Такой же потерей стала для всех смерть Селии, матери Аннализы. После свадьбы родителей Аннализы весь клан Манкузо надеялся, что умная и талантливая красавица Селия Руссо уведет Тони с кривой дорожки. В первые годы она и вправду справлялась, но потом победило виски.

Не выдержав, Аннализа повернулась к бабушке спиной и, обливаясь слезами, выбежала из кухни. Ворвавшись в свою комнату и в сердцах хлопнув дверью, она схватила тяжелый томик сочинений Микеланджело и швырнула его в угол. Книга опрокинула мольберт с незаконченной картиной, над которой Аннализа работала в последнее время. Девушка бросилась на кровать.

Сквозь тонкую стенку было слышно, как Nonna громыхает посудой, словно рассчитывая таким способом еще крепче вбить свою правоту Аннализе в голову.

Подтянув колени к груди, Аннализа уставилась на лавовую лампу на прикроватной тумбочке, надеясь, что неоново-зеленые шарики погасят кипящую в душе ярость. Ее миниатюрная бабуля всегда умела накалить страсти до предела. Она была просто вылитой свирепой итальянской none. Больше никто не умел с таким чувством произносить тирады, достойные Оскара, и так метко давить на чувство вины.

Несмотря на частые ссоры, Аннализа уважала бабушку за сильный характер и за то, что на ней держалась вся семья. Однако ей совершенно не хотелось стать на нее похожей. У Аннализы не было ни малейшего желания влачить существование нищей и вечно беременной домохозяйки, привязанной к кухне и отрезанной от всего мира. В их семье жизнь женщины была, можно сказать, предопределена с самого начала, и Аннализу не устраивал такой расклад.

Хотя Аннализа ненавидела отца, ей нравилось, что он сам вырвался из Миллза и пытался следовать за своей мечтой. Даже повредив спину и начав выпивать, он в какой-то момент сумел бросить, поступить в колледж и найти хорошо оплачиваемую работу в банке. К тому времени, как он встретил мать Аннализы, он вновь взлетел на гребне успеха, пусть и ненадолго.

Аннализа мечтала стать такой же независимой, как отец. Она не хотела выслушивать чужие советы о том, что делать, где жить, за кого пойти замуж и во что верить. Неудивительно, что отец сбежал из Миллза без оглядки – Nonna наверняка его подавляла.

Аннализа не хотела вечно сравнивать себя с отцом, ей и думать-то о нем не хотелось, но она ощущала в Миллзе его присутствие. Господи, да она жила в той самой комнате, где он ютился с двумя братьями до самого окончания старшей школы. Ее мольберт стоял именно на том месте, где спал ненавидевший живопись отец. Вдобавок почти все Манкузо, кроме Нино и двух-трех родственников, были с отцом на одно лицо. А Nonna еще спрашивала, что ее держит… В довершение всего, в Миллзе ей никогда не стать настоящей художницей, что бы там ни твердила Nonna и все остальные.

Двадцать минут спустя, наконец успокоившись, Аннализа решила извиниться. Может, бабушке и не нужны ее извинения, но мама никогда не ложилась спать, не помирившись, и Аннализа бережно хранила эту привычку. Шагнув в коридор, она заметила полоску желтого света, пробивающегося в дверную щель из бабушкиной комнаты. Пройдя по коридору мимо семейных фотографий и развешанных по стенам рисунков, она остановилась перед дверью.

Подняв руку, чтобы постучать, девушка в последнюю секунду замешкалась и вместо этого прильнула к двери ухом. Бабушка имела привычку долго молиться перед сном, а иногда Аннализа слышала, как она с кем-то разговаривает – то ли с покойным мужем, то ли с ее отцом.

Но сейчас, судя по звукам, она плакала.

Аннализе стало ужасно стыдно. Что она за чудовище? Как могла так расстроить приютившую ее бабушку? И ведь Nonna права. Почему Аннализа вечно думает только о себе одной?

– Nonna? – тихо поскреблась она. – Можно войти?

Одетая в ночную рубашку Nonna приоткрыла дверь.

– Что случилось, nipotina?

– Мне так стыдно, – повесив голову, пробормотала Аннализа.

Nonna оттопырила нижнюю губу, открыла дверь пошире и распахнула объятия.

– Знаю, знаю, – сочувственно отозвалась она.

Склонившись, Аннализа обняла бабушку за плечи.

– Я не понимаю, что мне делать…

Nonna похлопала ее по спине.

– Ничего, и со мной такое бывает. – Взяв Аннализу за руки, она посмотрела ей в глаза. – Хочешь верь, хочешь не верь, но я и правда рада, что ты живешь со мной. Так тяжело быть одинокой.

– Ты не одна, – вновь обняв бабушку, утешила ее Аннализа.

После долгого сердечного объятия, которого ей так не хватало, они пожелали друг другу спокойной ночи. Вернувшись к себе, Аннализа опустилась возле кровати на колени и попросила Бога простить ее за вздорный нрав, наставить и хоть немного помочь. Хотя уехать от бабушки будет непросто, нельзя отвергать подвернувшуюся возможность. Аннализа не знала, существует Бог по правде или нет, но хотела дать ему шанс проявить себя.

### Глава 3. Алиса и Белый кролик

Весь остаток лета и первую половину осени, когда стало холодать, Аннализа трудилась не покладая рук: выстаивала за прилавком по две смены подряд, подрабатывая в магазине даже после начала учебного года, сколько позволял Гарри. А все, что не уходило на расходные материалы для рисования, откладывала для будущего переезда в Портленд.

Взяв за правило рисовать не меньше трех картин в неделю, Аннализа уделяла любимому занятию каждую свободную минуту. В поисках свежих идей девушка не упускала возможности составить компанию тетушкам и Нино, когда они выбирались за пределы Миллза. Иногда случались поездки во Фрипорт, Брансуик и Давенпорт. Обладая цепкой памятью, Аннализа тщательно все запоминала. События, от которых бурлил весь мир, просачивались в газеты и телевидение даже в захолустном Миллзе и тоже волей-неволей влияли на ее творчество. Еще бы, ведь даже Nonna признавала, что наступили диковинные времена и такого она не видала за всю свою долгую жизнь.

За последнюю пару месяцев мир словно сошел с ума. Сенатор Кеннеди сбросил с моста машину с пресловутой секретаршей. Нейл и Базз прогулялись по Луне. Никсон упорно посылал солдат во Вьетнам, нарушая обещание прекратить войну. Не прошло и недели после трагедии с Мэнсонами, как начался фестиваль в Вудстоке. Когда такие события валятся разом, трудно не заметить, что за безумие творится кругом.

Вудстокский фестиваль проходил всего в нескольких часах езды от Миллза, и Аннализа рвалась поехать туда с друзьями из Бангора. Но если бы ее поймали, ей пришлось бы распрощаться со школой и податься в сестры милосердия. И все же девушка мечтала присоединиться к движению боровшейся за правду молодежи.

По выходным после ужина ей приходилось выслушивать, как ее дядюшки, отличавшиеся узким кругозором и любовью к выпивке, толковали о политике и о войне. Аннализе казалось, что вся семья состоит из одних убежденных католиков и консерваторов. Все остальные мнения считались ересью. Женщины обычно поддерживали мужчин – поэтому Nonna до сих пор ворчала из-за грядущего переезда внучки в Портленд – рассадник порока. Но, как и многие молодые люди, Аннализа не собиралась бездумно принимать на веру все, что ей пытались внушить. Она хотела выбраться в люди и составить свое собственное мнение.

Похоже, только война не вызывала ни у кого сомнений в ее бредовости. Аннализа ни разу не слышала споров на этот счет. Ну хорошо, Штаты хотят избавить мир от коммунизма. Но зачем ради этого сражаться в джунглях за тысячи миль отсюда, зачем губить солдат и их семьи?

Мысли по этому поводу отразились на последних рисунках Аннализы, посвященных теме бунта. Девушка рисовала людей, протестующих против Никсона и войны. Рисовала женщин, стремящихся прорваться сквозь бесконечную череду непробиваемых стеклянных потолков. Рисовала хиппи, музыкантов, поэтов и художников, выражающих себя всеми возможными способами. Конечно, многие рисунки не нравились родственникам – такие она прятала под кровать.

Через три месяца после памятного разговора с Джеки в Портленде, в четвертую пятницу октября, Нино уговорил Аннализу сходить на футбольный матч от их школы. Аннализа была совершенно равнодушна к спорту. Отец прежде таскал ее болеть за команду его университета – «Бурых медведей Мэна», и вспоминать об этом не было никакой охоты.

Но даже те редкие обитатели Пейтон-Миллза, кто не интересовался жизнью местной команды, знали, что сегодня вечером ожидается главное событие года: «Спартанцы» против «Орлов Давенпорта». В отличие от Миллза, Давенпорт славился прекрасными ресторанами и площадками для гольфа, не говоря уже о его богатстве и авторитете. Давенпорт мог похвастаться и куда более живописными, чем у соперников, пейзажами. Но что касается футбола – корона первенства принадлежала Пейтон-Миллзу.

Трибуна для зрителей, где сидели, потерявшись в море синих футболок «Спартанцев», Аннализа, Нино и их друзья, располагалась на обширном поле позади весьма современной на вид старшей школы Давенпорта. Было холодно, не больше пяти градусов тепла. Многие болельщики кутали колени пледом.

Яркие огни прожекторов высветили лучшего игрока «Спартанцев», прорвавшегося сквозь защиту. Он мчался навстречу победе, и все как один болельщики вскочили на ноги.

Аннализа из чувства противоречия осталась сидеть. Ей было странно, как толпы людей могут сходить с ума из-за дурацкой игры, когда в мире происходят такие серьезные события. Видимо, люди просто искали способ отвлечься и поболеть за победу: в футболе все куда проще и понятнее, чем на войне.

Когда Нино сел обратно, Аннализа продолжила прерванный разговор про свой отъезд после окончания учебы.

– Понимаешь, я словно белая ворона. – Она равнодушно скользнула взглядом по игровому полю. – Ты видел хоть раз, чтобы девушку из Пейтон-Миллза не интересовали наши гориллы, бегающие туда-сюда со своим нелепым мячом? Только не думай, что я ненавижу Пейтон-Миллз – дело не в этом. Просто он не для меня. Миллз – это город моего отца, там его школа. Поэтому я не хочу иметь с ним ничего общего.

Нино поправил распятие на шее.

– Да все понятно, cugina mia. Я не обижаюсь. Одолжи мне диван для ночевки в Портленде – и никаких вопросов. А еще лучше комнату, чтобы водить туда городских девчонок.

Аннализа стукнула его по руке.

– Вот еще. Только попробуй привести ко мне девчонку. Тем более у меня так мало денег на съем, что вряд ли я найду куда положить верзилу вроде тебя.

Нино хмыкнул, не отрывая глаз от забивалы, занявшего место позади линии защиты.

– Сколько повторять – такой красотке, как ты, надо просто подцепить богатого парня, и дело с концом… А я буду время от времени у тебя зависать. Поищи среди богачей, живущих в больших особняках на Вест-Энде, или среди тех, у кого дом на воде в Кейпе.

– Я-то думала, что хоть кузен меня понимает. – Аннализа разочарованно покачала головой.

– Поживем – увидим, – отозвался Нино. – Не пройдет и месяца после отъезда в Портленд, как ты сама будешь хвастаться брильянтом на пальце и успехами в уроках по теннису.

Аннализа ткнула его в плечо.

– Ну что ты за болван, Нино. Если я докачусь до такого, можешь сразу меня придушить. Кому нужны эти отношения! Не помнишь, что ли? Мой отец загубил маме всю карьеру. – Группа поддержки «Спартанцев» изобразила стандартное приветствие, сопровождающее гол. Аннализа встала. – Пойду возьму «Мокси». Тебе захватить?

– Никто, кроме тебя, не пьет эту гадость. – Нино скорчил гримасу. – Принеси мне лучше «Краш».

Аннализа спустилась с трибуны, миновала девушек из группы поддержки, обогнула площадку для ворот и подошла к торговым палаткам, стоявшим со стороны местной команды. У окраины игрового поля под деревьями выстроились столики для пикника. На одном одиноко примостилась девочка, на вид чуть помладше Аннализы. Поставив локти на бедра и опустив подбородок на переплетенные пальцы, она сверлила взглядом землю, словно ей не было никакого дела до игры.

Именно с таким унылым и одиноким видом ходила Аннализа после того, как переехала в Миллз. Она взглянула на длинные очереди смеющихся подростков возле палаток с лимонадом и рыбными хот-догами и, сама не зная почему, повернула к девочке.

– Привет! Как дела, все нормально? – остановившись на расстоянии десяти шагов, спросила она.

Девочка подняла глаза, напоминая черепаху, готовую от робости тут же спрятать голову в панцирь. Ее прямые, словно разглаженные утюжком каштановые волосы были разделены ровным пробором. Новенький школьный пиджак намекал, что она явно живет в Давенпорте, а не в Пейтон-Миллзе.

– Нормально. – Изо рта у нее вырвалось облачко пара.

Ответив, девочка вновь уткнулась взглядом в землю, словно под тяжестью груза, привязанного к подбородку. Ее худоба тоже была знакомой: Аннализа и сама сильно похудела, когда после похорон пропал аппетит. Разговор не клеился, но Аннализе не хотелось останавливаться на полпути: поведение девочки слишком напоминало, что происходило с ней самой два года назад.

Где-то за спиной радостно загудели болельщики. Аннализа шагнула вперед.

– У тебя симпатичный пиджак.

Девочка бросила на нее короткий взгляд.

– Спасибо.

С чего бы начать? Надоедать не хотелось, только не бросать же человека в одиночестве. Вдруг ей надо с кем-то поговорить? На вид ей было лет тринадцать-четырнадцать. Аннализе тоже трудно приходилось в этом возрасте.

– Слушай, прости, что надоедаю, но, по-моему, настроение у тебя не очень, – осторожно начала она. – Или на земле показывают увлекательное кино, которого я не вижу. Как тебя зовут?

– Эмма. – Девочка попыталась улыбнуться шутке.

Еще один шаг. Аннализе чувствовала себя дипломатом на вражеской территории.

– Эмма, а тебе нравится игра?

Девочка наконец подняла голову, оторвав взгляд от земли, и уперлась в бедра ладонями.

– Ну а то, сплошное веселье, – язвительно ответила она. – Просто отпад.

– Ты что, не любишь футбол? – удивилась Аннализа.

Еще один шаг.

Эмма отвела взгляд в сторону.

– Терпеть его не могу.

Улучив минуту, Аннализа присела рядом на стол.

– Как я тебя понимаю! На что тут смотреть? Одна орава потных качков гоняет другую. – Обе взглянули, как команды строятся посередине поля. – А болельщики еще хуже. Не знаю насчет «Орлов» – может, ты за них болеешь, но фанаты «Спартанцев» просто с ума сходят от этих игр. Словно от подобной возни на поле есть хоть какая-то польза.

Следом за утробными рыками игроков послышалось бряцанье шлемов и ободряющий гул болельщиков.

Эмма едва заметно улыбнулась.

Вдохновленная успехом, Аннализа продолжила:

– Честное слово, ну что такого особенного они делают? Один бросает, другой ловит, бежит за линию, и вот пожалуйста – он герой! Вручим ему почетную медаль!

Девочка рассмеялась. «Пожалуй, стоит рассказать на воскресной исповеди отцу Ладука, что мне удалось рассмешить человека в унынии, – подумала Аннализа. – Может, отпустит за это грехи, накопленные в баталиях с бабушкой».

– Здорово ты их, – окинув ее взглядом, восхитилась Эмма.

– Спасибо, но, честно говоря, обсмеять футбол – пустяковое дело. – Аннализа протянула руку в перчатке. – Меня зовут Аннализа. – Обменявшись с Эммой рукопожатием, она спросила: – А зачем ты здесь сидишь, раз не любишь футбол?

Пожав плечами, Эмма вновь уставилась в какую-то интересную ей одной точку на земле.

– Лучше здесь, чем дома.

Аннализе очень хотелось ей посочувствовать, но она понимала, что не стоит лишний раз совать нос в чужие дела.

– Могу я чем-то помочь?..

Эмма покачала головой.

– Со мной брат, но все равно спасибо.

Аннализа оглянулась на палатки, откуда доносился запах хот-догов и попкорна.

– А где он?

Эмма вздрогнула, скрестив руки на груди.

– На трибуне, с друзьями. Он добрый – всегда зовет меня с собой, но в последнее время мне нечего с ними делать. Они все старше меня.

– Да еще футбольные фанаты, – понимающе кивнула Аннализа. – И поговорить-то не о чем.

Эмма вновь улыбнулась. Кажется, не такое уж это плохое занятие – вытаскивать девчонок из депрессии. Жаль, Аннализе никто не помогал два года назад. Да и сейчас тоже.

– А что нравится тебе? – полюбопытствовала девушка, решив, что болтать с Эммой куда приятнее, чем сидеть на трибуне. – Футбол ты не любишь. Тогда что? Я, например, художница. Пишу картины, точнее, писала бы, если бы не пришла сегодня на футбол.

Эмма откинулась назад, опершись руками о стол.

– Мне нравится музыка.

– Здорово, а какая например?

На голову Аннализе опустился листок или что-то похожее. Она попыталась его смахнуть, но сдалась после нескольких безуспешных попыток.

– «Битлз», – ответила Эмма.

Толпа болельщиков вновь радостно загудела – начинался следующий раунд бестолковой игры.

– О, «Битлз»… Я тоже их люблю.

– Правда? А ты слушала Abbey Road? – Эмма оживала на глазах.

– Еще нет, – призналась Аннализа. – До меня обычно не сразу доходят новые альбомы. Ты будешь смеяться, но я до сих пор люблю Элвиса.

Что-то опять упало на голову, и Аннализа посмотрела наверх. Над ними нависали ветки дерева, но листья уже давно облетели.

– В следующую пятницу я хочу сбежать в Файрхэвен на выступление Cold River. Знаешь их?

– Вроде что-то знакомое.

– Вполне стоящая группа. Чем-то похожи на Creedence.

То, что Аннализа принимала за листья, снова упало на голову, и на колени скатился комочек попкорна.

– Что за дела… кто-то кидается в меня попкорном.

Аннализа оглянулась:

– Может, хватит!

Из-под соседнего столика вынырнул парень с пакетом попкорна и помахал им. Луч прожектора высветил его лицо, и Аннализа тут же его узнала. Это был Томас, шутник из музея.

Томас подошел к их столику, сияя все той же отпечатавшейся в памяти улыбкой.

– Ты что, следишь за мной? – поинтересовался он у Аннализы.

– Вот и я хотела спросить то же самое, – парировала девушка.

Уж больно это походило на правду.

– Вообще-то ты разговаривала с моей сестрой. – Томас указал на Эмму.

Эмма утвердительно хмыкнула, пожав плечами.

Присмотревшись к Томасу, Аннализа обратила внимание на его красный свитер.

– Так ты в команде «Орлов»?

– Пожизненно. – Он встал перед Аннализой, загораживая игровое поле. – Я окончил школу в этом году, теперь учусь в Вестоне. – Вестоном назывался небольшой привилегированный колледж из «Лиги плюща» в нескольких милях от Давенпорта. – В прошлый раз, когда мы встречались, я был на экскурсии по искусствоведению с одноклассниками.

– Ах да, ты же скульптор, – съязвила Аннализа.

– Скульптор? – вмешалась Эмма с таким видом, будто Аннализа окрестила его космонавтом. – Да он не может слепить даже снеговика!

Томас бросил на нее обиженный взгляд.

– Сдаешь, сестренка? Я думал, ты на моей стороне.

Аннализа расхохоталась, чтобы поддразнить Томаса и поддержать Эмму. Эмма засмеялась вместе с ней, а потом присоединился и Томас.

– А ты, выходит, болеешь за «Спартанцев»? – уже серьезно обратился он к Аннализе.

– Еще семь месяцев.

– Посмотрим, чья возьмет.

Парень присел у ног Эммы и положил руку ей на бедро.

– Значит, вот как? Отлучилась на минутку и уже болтаешь с моими врагами? – И добавил более мягко: – Не соскучилась? Мы тебя искали.

Эмма робко покосилась на Аннализу и перевела взгляд на брата.

– Нет, мне не скучно. Просто надоело смотреть на игру.

Томас ободряюще похлопал ее по ноге.

– Ну и отлично. Главное, что тебе хорошо. – Видимо, не желая больше смущать сестру, он обратился к ним обеим: – А вы в курсе, что вам нельзя друг с другом разговаривать? Представляешь, Эмма, это та самая девушка из Портленда, про которую я рассказывал.

– Да ладно? – недоверчиво переспросила Эмма.

«Зачем он рассказывал обо мне сестре?» – мысленно удивилась Аннализа.

– Я надеялся, что рано или поздно снова на тебя наткнусь. – Томас не скрывал удовольствия. – Кто бы мог подумать, что мы почти соседи.

Пора было уходить, пока разговор окончательно не скатился во флирт. Аннализа обернулась к Эмме.

– Приятно было познакомиться.

– Мне тоже, Аннализа, – ответила Эмма.

Девушка мысленно чертыхнулась. Теперь не отвертишься.

– Аннализа? – повторил Томас. – А я думал, что тебя зовут Элис.

Эмма фыркнула от смеха.

– Ха-ха-ха. Сразу видно, что ты ей с первого взгляда понравился. Томас не привык, чтобы ему отказывали, – объяснила она Аннализе.

Девушка спрыгнула на землю.

– Все когда-то случается впервые.

Отойдя на несколько шагов, она помахала на прощанье:

– Рада была встрече, Эмма. Посоветуй, как объяснить твоему брату, что он не в моем вкусе?

– А почему не в твоем вкусе? – Томас встал и шагнул к ней. – Объясни, и тогда я отстану.

Лучше осадить его сразу, не то в один прекрасный день явится к ней на порог.

– Во-первых, мне разрешают встречаться только с итальянцами. Если нарушу правило, бабушка меня убьет, да и тебя в придачу.

Томас шагнул вперед.

– Откуда ты знаешь, что я не итальянец?

– Готова поспорить: ты даже не католик.

– Хочешь, побьемся об заклад? – усмехнулся парень.

– Он не врет? – обратилась Аннализа к Эмме, которую ужасно забавлял этот спектакль.

– Откуда я знаю. – Эмма широко улыбнулась. Куда только подевалось все ее уныние и застенчивость?

Аннализа обернулась к Томасу:

– А ну-ка прочитай «Отче наш».

– Что, прямо сейчас? – Томас вдруг очутился в шаге от нее.

Она пожала плечами: дескать, ну если хочешь что-то доказать.

– Очень наш, со смузи на небесах… – начал он и замолчал. – Ну ладно, твоя взяла – я не католик и даже не итальянец. Зато люблю макароны, – добавил он ни к селу ни к городу.

Девушка невольно хихикнула, едва сдержавшись, чтобы не расхохотаться во все горло, и собралась уходить.

Не успела она открыть рот, чтобы попрощаться, как к ним подошел коренастый парень с бритой головой, примерно ровесник Томаса.

– Вот ты где, Эмма! – проворчал он. – А я уже обшарил все вокруг до самой парковки. Ты как, бодряком?

Он присел на оставленное Аннализой место на столике для пикника и приобнял девочку за плечи.