Артур Чарльз Кларк, Генри Слизар, Деймон Найт, Джеймс Грэм Баллард, Кордвейнер Смит, Кристофер Энвил, Рик Рафаэль, Ричард Маккенна, Уорд Мур, Фредерик Пол, Фриц Ройтер Лейбер
Великие научно-фантастические рассказы. 1960 год

Золотой век. Конец начала

1960 год, по совести говоря, не стал для англо-американской фантастики решающим, этапным или переломным. Как писал по аналогичному поводу советский фантаст Владимир Немцов в повести «Осколок Солнца», «в это лето не было никаких космических экспедиций на другие планеты. По железным дорогам страны ходили обыкновенные поезда, без атомных реакторов. Арктика оставалась холодной. Человек еще не научился управлять погодой, добывать хлеб из воздуха и жить до трехсот лет. Инопланетяне не прилетали. Запись экскурсантов на Марс еще не объявлялась». Ключевые события, которые определили развитие англоязычной (а следовательно, и мировой) фантастики, произошли или чуть раньше, или чуть позже 1960-го. Но магия круглых чисел позволяет сгруппировать исторические факты вокруг этой чудесной даты – воспользуемся такой возможностью.

Золотой век англо-американской фантастики, 1930-1950-е годы, стал эпохой рассказов и повестей – с эпизодическим вкраплением коротких романов. Отдельные книжные издания НФ оставались редким исключением, тон задавали журналы, pulp fiction: копеечные, аляповатые, часто напечатанные на самой дешевой бумаге с вкраплением щепок, которая и дала им название. Именно на страницах палпа выходила лучшая фантастика своего времени – как, впрочем, и худшая. Форма диктовала содержание: для публикации в журнале нужна была история не слишком длинная, динамичная и достаточно простая, чтобы над ней не заскучал типичный читатель НФ, мальчик-подросток из семьи синих воротничков или фермеров с достатком ниже среднего, мечтающий стать инженером, ученым или изобретателем. Женщины, а также представители образованного и обеспеченного класса, согласно сложившемуся мнению, НФ-палп не читали.

Насколько это клише соответствовало реальности, отдельный вопрос. Но журналами научной фантастики не брезговала, например, Алиса Шелдон, прославившаяся позже под псевдонимом Джеймс Типтри-младший, дочка известного путешественника и популярной детской писательницы 1920-1930-х, или Пол Лайнбарджер, полиглот, эрудит, доктор психологии и один из авторов термина «психологическая война», представленный на страницах этой антологии под псевдонимом Кордвейнер Смит изобретательной барочной повестью «Госпожа, ходившая под парусами “Души”», – то есть отборный американский истеблишмент. Вносила посильный вклад и творческая богема: так, Фриц Лейбер, автор «Марианны», происходил из семьи актеров шекспировского театра, с детства наизусть знал весь классический репертуар, позднее учился на теолога и психолога. Но в целом редакционную политику НФ-журналов до конца 1950-х определял именно этот шаблон, тут уж ничего не попишешь.

На волне послевоенного экономического подъема американский палп расцвел с небывалой пышностью. По воспоминаниям писателя Роберта Сильверберга, в 1953 году одновременно выходило 39 фантастических журналов – это не считая изданий, посвященных криминальной литературе, сентиментальной прозе, вестернам и т. п. Каждый автор, который умел худо-бедно связать пару слов и немного разбирался в специфике жанра, мог рассчитывать на место на журнальной полосе. Девятый вал рукописей сдерживали только рекордно низкие авторские гонорары, но при должной работоспособности и эта проблема была вполне преодолима.

Пузырь лопнул в 1958 году – с треском и грохотом. Американская новостная компания, один из двух крупнейших дистрибуторов прессы, в одночасье прекратила свое существование из-за запутанных финансовых махинаций – и палп разом лишился половины каналов распространения. То, что последовало за этим, Фредерик Пол, редактор, литературный агент и писатель, автор рассказа «День, когда закрылась фабрика “Сосулька”», назвал не иначе как «геноцидом НФ-журналов». Уже через пару месяцев на рынке остались лишь самые удачливые и стойкие (Astounding Science Fiction, The Magazine of Fantasy and Science Fiction, Galaxy Science Fiction, If), но и им пришлось пожертвовать тиражами, объемом, а в некоторых случаях периодичностью. Разумеется, прокормить всех желающих они оказались не в состоянии: многие молодые фантасты, только-только начавшие зарабатывать на безбедную жизнь литературным трудом, – в том числе Роберт Сильверберг, Харлан Эллисон, Гарри Гаррисон – внезапно оказались у разбитого корыта.

Не лучшие времена переживала жанровая периодика и в Соединенном Королевстве, хотя и по другим причинам. В том же 1958 году Великобритания отменила последние ограничения на экспорт, введенные для поддержки национальной экономики в послевоенный период, и американский палп затопил страну. К такому жизнь английских фантастов не готовила. Конкуренция стремительно возросла, старейший британский НФ-журнал New Worlds начал терять читателей, а несколько других многообещающих проектов были попросту свернуты. Английским фантастам не оставалось ничего другого, кроме как пробиваться на зарубежные рынки, прежде всего на журнальный рынок США. Но и американские редакторы по понятным причинам не ждали их с распростертыми объятиями. Исключения вроде Артура Кларка (его псевдобиографическая новелла «Я помню Вавилон» тоже включена в эту антологию) лишь подтверждают правило – да и этот рассказ был впервые опубликован в престижном мужском «глянце» Playboy, а вовсе не в жанровом палпе.

Такое потрясение экономических основ, конечно, не убило англо-американскую фантастику – она переживала удары похлеще, включая Великую депрессию и Вторую мировую войну. Кое-что даже изменилось к лучшему. В результате шоковой терапии НФ очистилась от треша, которым редакторы 1930-1950-х вынуждены были заполнять страницы журналов для сохранения периодичности. Опустевшие было полки тут же заполнились покетбуками: издательства, специализирующиеся на книгах в мягкой обложке, наконец оценили коммерческий потенциал жанра и не упустили возможность освоить новую нишу. Фантастика стала чуть более престижным чтением – здесь, впрочем, свою роль сыграл и растущий интерес общества к чудесам науки: ядерной энергии, космической гонке и т. п. Но вот что «геноцид» журналов изменил сразу и бесповоротно, так это внутреннюю структуру рынка и систему приоритетов писателей и любителей фантастики. Рассказ и повесть утратили былое влияние, отступили в тень, на второй план. Отныне бал правил роман: хотя произведения малой и средней формы до сих пор получают авторитетные жанровые награды («Хьюго», «Небьюлу», «Локус»), не они задают тренды, определяют направление развития фантастики в целом.

В 1960-х журналы по-прежнему объединяли вокруг себя сообщество любителей фантастики и авторов НФ – и не без оснований. Отчасти так получилось благодаря традиции печатать романы сперва в ежемесячниках (часто в сокращении) и только потом отдельной книгой. В какой-то степени своим статусом жанровая периодика была обязана и тому, что стала ареной для столкновения мнений, споров и дискуссий, кипевших внутри англо-американского фэндома. Однако монополию главных властителей дум редакторы периодики утратили.

Впрочем, некоторым изданиям еще предстояло громко заявить о себе в ближайшем будущем. В 1964 году юный Майкл Муркок, начинающий английский фантаст с большими амбициями и еще не устоявшимся стилем, возглавит угасающий журнал New Worlds и превратит британские «Новые миры» в главную площадку для контркультурного литературного движения, которое получит имя «новой волны». Ну а одним из ведущих идеологов и самых ярких авторов этой «волны» станет Джеймс Грэм Баллард. Его ранний рассказ «Голоса времени», вошедший в этот сборник, уже несет в себе зерно New Wave: мрачный психологизм, обращение к метафоре внутреннего космоса, усложненная, нелинейная повествовательная структура – все то, чего авторы старшего поколения, признанные звезды золотого века, старались по возможности избегать, памятуя о портрете типичного читателя фантастики.

Так составители ретроспективной антологии лучших НФ-рассказов 1960 года Айзек Азимов и Мартин Гринберг оказались перед непростым выбором: обратиться к прошлому или заглянуть в будущее. Материала, надо сказать, хватало. В 1960-м вышли «Отвори мне, сестра…» и «Несколько миль» Филипа Фармера, «Отпечаток хаоса» и «Негодяй» Джона Браннера, рассказы Харлана Эллисона, Роберта Силверберга, Брайна Олдисса и т. д. Не то чтобы самый урожайный год «свингующих» шестидесятых, однако нонконформистских, экспериментальных текстов, дерзко ломающих шаблоны, хватало по обе стороны Атлантики. Надо сказать, что почти все перечисленные авторы (а заодно Филип К. Дик и Роджер Желязны) появляются в других томах серии Isaac Asimov Presents The Great SF Stories, но скорее на правах почетных гостей, как Дж. Г. Баллард в этом выпуске. Азимов и Гринберг отдают предпочтение фантастике традиционной, в чем-то даже старомодной, чередуя произведения мэтров вроде Фрица Лейбера и Артура Кларка и фантастов, забытых еще при жизни, как Рик Рафаэль или Уорд Мур. Что в общем вполне резонно: начав серию лучшими фантастическими рассказами золотого века, логично довести эту сюжетную арку до конца, а не перескакивать с темы на тему, ломая последовательность и вводя читателей в ступор.

В конце концов, Азимов и сам – плоть от плоти золотого века. Кому, как не ему, говорить о начале и конце этой удивительной эпохи.

А о «новой волне», о контркультурной и нонконформисткой фантастике 1960-1970-х пускай расскажет нам кто-нибудь другой.

© Василий Владимирский, 10.09.2023

Предисловие

Первый год нового десятилетия был полон важных событий, не всегда приятных. Шестьдесят девять чернокожих были убиты в южноафриканском Шарпевиле во время разгона полицией мирной акции протеста, и это послужило катализатором борьбы за свободу в этой многострадальной стране. В США движение «сидячих демонстраций» за гражданские права активизировалось, когда чернокожие студенты заняли обеденные столики «только для белых» в северокаролинском Гринсборо. В 1960 году Фидель Кастро пошел на сближение Кубы с Советским Союзом и начал экспроприацию американских компаний на острове. Бельгийское Конго получило независимость, но для восстановления порядка пришлось направить в страну силы Организации Объединенных Наций. Французы взорвали свою первую атомную бомбу, и число членов ядерного клуба достигло четырех.

Только принцесса Маргарет (вы же еще помните ее?) вернулась из своего свадебного путешествия с не обремененным титулами Тони Армстронгом-Джонсом, как стали достоянием общественности разногласия между Китайской Народной Республикой и Советским Союзом.

Гэри Фрэнсис Пауэрс был сбит над СССР в самолете-разведчике U-2; президент Эйзенхауэр сначала отрицал, а затем признал, что мы пролетали над Советским Союзом, и Хрущев отменил запланированную встречу на высшем уровне. Джон Ф. Кеннеди и действующий вице-президент Ричард Никсон баллотировались на пост президента от Демократической и Республиканской партий, и Кеннеди победил на ноябрьских выборах, запомнившихся скандалами о фальсификациях, особенно в Чикаго и Техасе, где до 112 000 голосов были отданы, возможно, «мертвыми» избирателями.

Нацист, непосредственно отвечавший за преследование, изгнание и депортацию еврейского населения Европы, Адольф Эйхман, был схвачен в Аргентине агентами «Моссада» и тайно вывезен в Израиль для суда.

1960-й – блестящий год для Бродвея: премьера спектаклей Becket («Бекет»), The Fantasticks («Фантастикс»), Bye Bye Birdie («Пока, пташка»), An Evening with Mike Nichols and Elaine May («Вечер с Майком Николсом и Элейн Мэй»), Camelot («Камелот»), Irma La Douce («Ирма Ла Дус»), Toys in the Attic («Игрушки на чердаке») Лилиан Хеллман, ну и Тэмми Граймс, получившая премию «Тони» за роль непотопляемой Молли Браун (The Unsinkable Molly Brown).

В спорте Пит Раннелс из «Бостон Ред Сокс» и Дик Гроут из «Питтсбург Пайрэтс» стали лучшими по проценту отбивания, а Эрни Бэнкс выбил больше всех хоум-ранов – 41. «Питтсбург» в семи матчах выиграл Мировую серию у «Нью-Йорк Янкиз». Американская футбольная лига провела свой дебютный сезон, а комиссаром Национальной футбольной лиги стал Пит Розелл. Джим Браун из команды Пола Брауна «Кливленд Браунс» пробежал больше всех ярдов с мячом в руках в НФЛ, Рэй Берри из «Балтимор Колтс» стал лучшим принимающим, а Майк Дитка из Питтсбургского университета попал в список наиболее перспективных молодых футболистов. На Олимпийских играх 1960 года в Риме Вилма Рудольф и Кассиус Клей (позже ставший Мухаммедом Али) завоевали золотые медали, а Рафер Джонсон одержал блестящую победу в десятиборье. Флойд Паттерсон нокаутировал Ингемара Юханссона, вернув себе звание абсолютного чемпиона в тяжелом весе, а вот «Грин-Бей Пэкерс» проиграли «Филадельфия Иглз» в финале чемпионата НФЛ. Венецианский Путь с Биллом Хартаком на спине выиграл Кентукки Дерби.

В 1960 году Нобелевская премия по физиологии и медицине была присуждена Бёрнету и Медавару за исследования в области приобретенной иммунной толерантности, теме, которая стала доминировать в медицинских кругах в 1980-х годах. Теодор Майман продемонстрировал первый работающий лазер, а в космос были успешно запущены первый спутник связи (Echo I) и первый метеорологический спутник (TIROS-A).

В число лучших фильмов года вошли «Великолепная семерка», «В прошлом году в Мариенбаде»[1], «Квартира» Билли Уайлдера, «Исход», «Элмер Гантри», «Спартак» с Кирком Дугласом, «Только не в воскресенье» и великий «Психо» Альфреда Хичкока с Энтони Перкинсом в роли Нормана Бейтса. Элизабет Тейлор получила награду за лучшую женскую роль в фильме «Баттерфилд, 8». В 1960 году Гарольд Шонберг стал ведущим музыкальным критиком газеты The New York Times, тем временем Джаспер Джонс написал картину «Лампочка», Виллем де Кунинг – «Дерево в Неаполе», а Луиза Невельсон создала монументальную композицию «Небесный собор».

Среди трагедий года – снос бруклинского стадиона «Эббетс Филд» и развод одной из любимейших пар Америки – Люсиль Болл и Деси Арнаса. С другой стороны, в 1960 году фломастеры стали такими, какими мы их знаем, появились первый оральный контрацептив и «Либриум»[2], что до известной степени уравновешивает ситуацию. В мире книг (их мире, не нашем) появились такие примечательные вещи, как «Одиночество бегуна на длинные дистанции» Алана Силлитоу, «Взлет и падение Третьего рейха» Уильяма Ширера, «Кролик, беги» Джона Апдайка, Growing Up Absurd («Абсурд взросления») Пола Гудмана, «Убить пересмешника» Харпер Ли, The Chapman Report («Доклад Чепмена») Ирвина Уоллеса, The Conscience Of A Conservative («Совесть консерватора») Барри Голдуотера, The Sot-Weed Factor («Торговец дурманом») Джона Барта, «Стадии экономического роста. Некоммунистический манифест» Уолта Ростоу, Hawaii («Гавайи») Джеймса Миченера, сборник стихов «Камень» Джеймса Дикки, Love And Death In The American Novel («Любовь и смерть в американском романе») Лесли Фидлера, Advise And Consent («Совет и согласие») Аллена Друри, The End of Ideology («Конец идеологии») Даниела Белла и «Фокусник из Люблина» Исаака Башевис-Зингера.

Три лучших сериала на телеэкране – вестерны: Gunsmoke («Дымок из ствола»), Wagon Train («Караван повозок») и Have Gun – Will Travel («Есть оружие – будут путешествия»); среди дебютных шоу The Bob Newhart Show («Шоу Боба Ньюхарта»), Route 66 («Шоссе 66»), The Andy Griffith Show («Шоу Энди Гриффита»), My Three Sons («Три мои сына») и «Флинстоуны», с другой стороны, после более чем 2000 эпизодов была закрыта детская «кукольная» телепрограмма Howdy Doody («Хоуди Дуди»), ставшая образцом для своего жанра в будущем. Однако лучшим телевизионным шоу года стали дебаты между Кеннеди и Никсоном, в результате которых, по мнению многих, президентство и досталось сенатору от Массачусетса (не без помощи зомби-избирателей).

Мир музыки обогатился такими жемчужинами, как The Twist, великий Handy Man Джимми Джонса, Chain Gang Сэма Кука, исполнение Рэем Чарльзом Georgia on My Mind, незабываемая Itsy Bitsy Teenie Weenie Yellow Polkadot Bikini и Are You Lonesome Tonight в исполнении короля рок-н-ролла. Не говоря уже о «Временно́м цикле» Лукаса Фосса и «Трех частях для оркестра» Милтона Бэббитта. Умный и креативный парень по имени Берри Горди основал Motown Records.

Смерть забрала Мака Сеннета, Оскара Хаммерстайна II, Эньюрина Бивена, Маргарет Саллаван, Бориса Пастернака, Али-хана, Кларка Гейбла, Эмили Пост, Альбера Камю и Ричарда Райта.

Мел Брукс стал Мелом Бруксом.

В реальном мире журналы продолжали испытывать трудности: в марте прекратил свое существование крайне недооцененный Fantastic Universe, а месяц спустя за ним последовал Future Science Fiction.

Продолжался взлет популярности изданий в мягких обложках, как и публикаций научной фантастики (по крайней мере, некоторых) в твердых переплетах – самым важным романом года в книжном формате стали «Страсти по Лейбовицу», опубликованные JB Lippincott & Co. Среди других заслуживающих внимания книг были романы «Походка пьяницы» Фредерика Пола, «Злая Луна» Алгиса Будриса, The Tomorrow People («Люди будущего») Джудит Меррил, «Дорсай!» Гордона Диксона, And Then the Town Took Off («А потом город взлетел») Ричарда Уилсона, «Венера плюс икс» Теодора Старджона, замечательный «Крестовый поход в небеса» Пола Андерсона, за который я проголосовал как за лучший роман 1960 года, и поразительная «Плоть» Филипа Фармера.

Этот год стал даже еще более удачным по части антологий и сборников, среди которых можно выделить «Странных родичей» Филипа Фармера, A Decade of Fantasy and Science Fiction («Десятилетие фэнтези и научной фантастики») под редакцией Роберта П. Миллса, «Галактики как песчинки» Брайана Олдисса, The Science-Fictional Sherlock Holmes («Научно-фантастического Шерлока Холмса») издательства The Council of Four, «Миры Клиффорда Саймака», 13 Great Stories of Science Fiction («13 великих научно-фантастических рассказов») и 6 Great Short Novels of Science Fiction («Шесть великих научно-фантастических повестей»), оба под редакцией великого Гроффа Конклина, «Патруль времени» Пола Андерсона и Out of Bounds («Вне пределов») Джудит Меррил.

Одной из самых важных книг 1960 года были научно-популярные «Новые карты ада» Кингсли Эмиса, первое масштабное (и в значительной степени хвалебное) обсуждение научной фантастики кем-то со стороны. Это стало одним из первых признаков того, что НФ начнет восприниматься внешним миром всерьез. В то же время Томас Д. Кларсон основал Extrapolation (журнал, который до сих пор пользуется популярностью как голос The Science Fiction Research Association) в качестве информационного бюллетеня Conference on Science Fiction of the Modern Language Association.

В реальном мире еще два важных человека совершили свои первые путешествия в действительность: в январе – Р. А. Лафферти с рассказом Day of the Glacier («День ледника») и в феврале – Бен Бова с A Long Way Back («Долгая дорога назад»). Astounding Science Fiction сменила свое название на Astounding Science Fact & Fiction на пути к тому, чтобы стать наконец Analog.

По телевидению нас угощали постановками Би-би-си по сценариям Найджела Нила «Эксперимент Куотермасса», «Куотермасс II» и «Куотермасс и колодец». Среди фантастических фильмов года были: экранизация «Визита на маленькую планету» Гора Видала, пугающий The Atomic Submarine («Атомная подводная лодка»), The Wasp Woman («Женщина-оса») с прекрасной Сьюзан Кэбот в главной роли, The Electronic Monster («Электронный монстр»), японский Battle In Outer Space («Битва в открытом космосе»), Dinosaurus! («Динозавр!»), «Двенадцать на Луне», превосходная «Деревня проклятых», киновоплощения «Затерянного мира» сэра Артура Конана Дойля и «Машины времени» Герберта Уэллса, «За пределами временного барьера», «Два лица доктора Джекила», а также столь одинокие «Последняя женщина на Земле» и Man in the Moon («Человек на Луне»).

Наша «семья» собралась в Питтсбурге на 18-й Всемирный конвент научной фантастики – Pittcon. «Хьюго» (за работу, созданную в предыдущем году) получили «Звездный десант» Роберта Хайнлайна, «Цветы для Элджернона» Дэниела Киза, телесериал «Сумеречная зона», журнал The Magazine of Fantasy and Science Fiction, художник Эд Эмшвиллер, а специальная награда была отдана Хьюго Гернсбеку как «Отцу журнальной фантастики».

Давайте перенесемся в этот знаменательный 1960 год и насладимся лучшими историями, которые он нам завещал.

Мартин Гринберг

Мариана. Фриц Лейбер (1910–1992)
Fantastic
февраль

Фриц Лейбер (одно время известный как Фриц Лейбер-младший) – прославленный лауреат как Всемирной премии фэнтези за заслуги перед жанром, присуждаемой Всемирным конвентом фэнтези, так и премии «Небьюла Грандмастер» за особые заслуги в области научной фантастики от Американской ассоциации писателей-фантастов, что свидетельствует о его огромном таланте. На момент создания этого сборника он все еще ведет ежемесячную колонку в журнале Locus.

Произведения Фрица не раз украшали страницы этой серии, и было большим удовольствием пригласить его сюда с «Марианой», рассказом, который посчитал бы за честь написать сам Филип Дик. Последний сборник Лейбера, объемистый The Leiber Chronicles (1990), составил ваш покорный слуга, и это была одна из самых приятных «задач», которые передо мной когда-либо ставили. (М. Г.)

Термин «солипсизм» имеет латинское происхождение и может быть переведен как «наедине с самим собой». Почти каждый мыслящий человек должен пройти тот этап, когда он задумывается о реальности окружающего мира. Все, что мы знаем, исходит из наших чувств, но в какой мере они заслуживают доверия? Не иллюзия ли все это? Можем ли мы вообще быть хоть в чем-то уверены, кроме самих себя и своих мыслей?

Эту идею с пугающей остротой выразил Марк Твен в финале «Таинственного незнакомца». Ее также можно найти в классическом рассказе Роберта Хайнлайна «Они». Но вопрос не имеет ответа и не может быть разрешен. Те, кто увлекается солипсизмом, должны в конечном итоге бросить это занятие и продолжать жить собственной жизнью.

Вот теперь вы готовы к «Мариане». (А. А.)

Вокруг большой виллы, на которой жила Мариана, росли высокие сосны, и к тому моменту, когда она обнаружила на главной панели управления домом секретный пульт, они успели ей до смерти надоесть.

Пульт скрывался за гладкой полоской из алюминия между регуляторами кондиционирования воздуха и гравитации, над верньерами трехмерного телеприемника и ниже управляющего блока робота-дворецкого и горничных. Мариана привыкла думать об этой полоске как о подходящем месте для дополнительных кнопок, если они – упаси бог, конечно, – вдруг понадобятся.

Джонатан просил не баловаться с панелью управления в его отсутствие, ведь электрику легко повредить, и поэтому, когда потайная крышка щелкнула под бесцельно шарившими пальцами и с музыкальным звоном упала на каменный пол патио, Мариана ужасно перепугалась.

Но потом она увидела, что это всего лишь прямоугольная алюминиевая пластинка, до того скрывавшая под собой шесть расположенных столбиком маленьких тумблеров. Только рядом с верхним из них горели крохотные буквы – «деревья», и этот тумблер был включен.

* * *

Когда Джонатан вечером вернулся из города, она набралась смелости и все ему рассказала. Он не сильно разозлился, но и не заинтересовался.

– Разумеется, там есть тумблер для деревьев, – равнодушно объяснил он и подал роботу-дворецкому знак нарезать стейк. – Ты не знала, что это радио-деревья? Я не собирался ждать двадцать пять лет, пока вырастут настоящие, да они и не вырастут на голых камнях. Городская станция транслирует образ сосны, а приемники, подобные нашему, принимают его и проецируют вокруг домов. Чуть вульгарно, но зато удобно.

Подождав немного, Мариана робко спросила:

– Джонатан, значит, эти радио-сосны – просто призраки, и сквозь них можно проехать?

– Нет, конечно же! Они такие же прочные, как этот дом и скала под ним – и на взгляд, и на ощупь. На них даже можно забраться. И если бы ты не торчала все время дома, то сама бы об этом знала. Городская станция передает импульсы преобразования материи с частотой шестьдесят циклов в секунду. Но эта наука тебе не по мозгам.

Она отважилась на еще один вопрос:

– А зачем надо было прятать выключатель деревьев?

– Чтобы ты не забавлялась с ним, как с точной настройкой телевизора. А еще чтобы у тебя не возникла идея менять деревья. Если бы вчера я подъезжал к дому мимо дубов, а сегодня – мимо берез, должен признаться, меня бы это расстроило. Я люблю постоянство и люблю сосны.

Он посмотрел на деревья через панорамное окно столовой и удовлетворенно хмыкнул.

Мариана хотела было признаться, что ей надоели сосны, но не решилась и бросила этот разговор.

Однако назавтра около полудня она подошла к секретному пульту, выключила тумблер «деревья» и быстро обернулась к окну.

Сначала ничего не произошло, и она подумала, что Джонатан снова что-то напутал, как он ошибался уже много раз, хотя никогда не признавал этого. Но вот деревья задрожали, зарябили бледно-зелеными крапинками, начали расплываться и совсем пропали, оставив вместо себя нестерпимо яркую светящуюся точку – совсем как при выключении телевизора. Долгое время новая звезда неподвижно висела в воздухе, а затем стала отдаляться, пока не умчалась за горизонт.

Теперь сосны не закрывали обзор, и Мариана увидела настоящий пейзаж, окружавший виллу. Это была каменная равнина, бесконечные мили серого камня, точно такого, на каком стоял их дом, такого, как пол в патио. Со всех сторон одно и то же. Через равнину тянулась только черная лента двухполосной дороги – и ничего больше.

Эта картина пугала унылым одиночеством и не понравилась Мариане почти сразу. Она переключила гравитацию на стандартную лунную и закружилась в мечтательном танце, порхая над книжными полками и роялем. Она даже заставила роботов-горничных танцевать вместе с ней, но и это ее не развеселило. В два часа дня она решила снова включить деревья, как и собиралась с самого начала, – чтобы Джонатан не рассердился, вернувшись домой.

Вот только столбик из шести рычажков изменился. Надписи «деревья» больше не было. Мариана прекрасно помнила, что буквы горели рядом с верхним тумблером, который больше не переключался. Ей не удалось передвинуть его обратно в положение «вкл.».

Остаток дня Мариана просидела на ступеньках крыльца, глядя на черную дорогу. Никто не прошел и не проехал по ней, пока вдали не показался бежевый родстер Джонатана. Сначала автомобиль неподвижно маячил на горизонте, а потом стал приближаться, медленно, словно микроскопическая улитка, хотя Мариана знала, что Джонатан всегда гоняет на предельной скорости. По этой причине она никогда не садилась к нему в машину.

Джонатан рассердился не так сильно, как она опасалась.

– Ты сама виновата, – резко сказал он. – Нечего было ковыряться там, где не положено. Теперь придется вызывать специалиста. Черт возьми, я не хочу видеть эти скалы за ужином! Хватит и того, что я дважды в день мимо них проезжаю.

Она сбивчиво спросила о бесплодии ландшафта и отсутствии соседей.

– Ты же сама хотела жить за городом, – сказал он. – И ни о чем бы даже не догадывалась, если бы не выключила деревья.

– Есть еще одна вещь, из-за которой я должна тебя побеспокоить, Джонатан, – призналась она. – У второго выключателя, сразу под первым, теперь горит надпись «дом». Он включен, я его не трогала! Но тебе не кажется…

– Я хочу взглянуть на него, – заявил Джонатан, вскакивая с дивана и с такой силой ставя свой стакан с мартини со льдом на поднос робота-горничной, что та аж задребезжала. – Я заплатил за настоящий, солидный дом, но здесь, похоже, какое-то надувательство. Обычно я мгновенно распознаю трансляцию, но в этот раз меня, вероятно, провели, подсунув передачу с другой планеты или солнечной системы. Хорошенькое дело, если вдруг выяснится, что я и еще полсотни мультимиллионеров получили одинаковые дома, хотя каждый из них должен быть уникальным.

– Но если дом стоит на скале, как…

– Это значит, что провернуть трюк еще проще, глупая ты крольчиха!

Они подошли к панели управления.

– Вот! – услужливо сказала Мариана и ткнула пальцем… прямо в тумблер «дом».

В первое мгновение ничего не произошло. А затем по потолку пробежала белая рябь, стены и мебель вздулись пузырями, напоминая холодную лаву, и вот люди остались одни на каменном плато размером с три теннисных корта. Исчезла даже главная панель, и только тонкий металлический прут торчал из серой скалы под ногами, а на верхушке его, словно этакий механический фрукт, висела маленькая коробочка с шестью переключателями… Прут, коробочка и нестерпимо яркая звезда в воздухе над тем местом, где раньше была хозяйская спальня.

Мариана в отчаянии давила на тумблер всем своим весом, но он застыл в положении «выкл.», а надпись рядом погасла.

Сверкающий шар умчался в никуда со скоростью пули, осветив последней вспышкой искаженное яростью лицо Джонатана.

– Маленькая идиотка! – крикнул он и вскинул руки, ставшие похожими на лапы с когтями.

– Нет, Джонатан, нет! – взвизгнула она и попятилась, но он подходил все ближе.

Коробочка с рычажками оторвалась от прута и осталась у нее в руках. Третий тумблер загорелся именем «ДЖОНАТАН». И Мариана щелчком выключила его.

Пальцы Джонатана, уже впившиеся в ее обнаженные плечи, вдруг показались поролоновыми, а затем и вовсе перестали ощущаться. Его лицо и серый фланелевый костюм забурлили, переливаясь всем цветами радуги и напоминая пораженного проказой призрака, прежде чем растаять в воздухе. Появившийся сгусток света был меньше оставшегося от дома, зато находился ближе и обжег глаза. Когда Мариана снова их открыла, от Джонатана и сгустка не осталось уже ничего, кроме темного послесвечения, скачущего, как черный теннисный мяч.

* * *

Мариана была одна между бесконечной плоской каменистой равниной и ясным ночным небом.

На пульте теперь светилась надпись «звезды».

Наручные часы с радиевым циферблатом показывали, что скоро наступит рассвет, и Мариана основательно продрогла, прежде чем решилась дотронуться до четвертого тумблера.

Она не хотела этого делать – медленное кружение созвездий по небосклону было последним признаком правильного устройства мира. Но больше ей ничего не оставалось.

Какое слово появится дальше: «скалы»? «воздух»? или даже…

Она выключила звезды.

Неизменная в своем величии арка Млечного Пути забурлила, звезды замельтешили, словно мошки, и вскоре осталась только одна, сияющая даже ярче, чем Сириус или Венера… А потом и она умчалась в бесконечность.

Пятый тумблер – «врач» – находился в положении «выкл.».

Мариану наполнил безотчетный ужас. Она даже не подумала прикасаться к пятому тумблеру. Просто положила коробку на камни и отошла в сторону.

Но она не осмелилась уйти далеко в этой беззвездной темноте, а свернулась на камнях калачиком и стала ждать рассвета. Время от времени она посматривала на циферблат часов и на призрачно мерцающие в дюжине ярдов от нее буквы.

Казалось, стало еще холодней.

Она снова проверила время. Солнце должно было взойти два часа назад. И тут Мариана вспомнила, как в третьем классе ей рассказывали, что Солнце – это просто еще одна звезда.

Она вернулась, села на скалу рядом с пультом, с содроганием подняла его и щелкнула пятым выключателем.

Скала сделалась мягкой, обняла ноги, запахла чем-то приятным, а потом медленно побелела.

Мариана сидела на больничной койке в небольшой палате с голубыми стенами с белой полосой.

Из одной из стен зазвучал приятный механический голос:

– Вы по собственной воле прервали терапию галлюцинаторного исполнения желаний. Если вы осознали, что находитесь в глубокой депрессии и готовы принять помощь, вас посетит врач. Если нет, то вы можете вернуться и следовать сеансу терапии до его окончательного завершения.

Мариана опустила взгляд. Ее рука по-прежнему сжимала коробочку с выключателями, и под пятым тумблером все еще горела надпись «врач».

– Из вашего молчания я заключаю, что вы принимаете лечение, – сказала стена. – Врач сейчас подойдет.

Безотчетный ужас снова нахлынул на Мариану с неодолимой силой.

Она выключила тумблер «врач».

Мариана сидела в беззвездной темноте. Скалы стали совсем холодными. На ее лицо опустились ледяные пушинки – пошел снег.

Она подняла коробку с выключателями и с невыразимым облегчением прочитала крохотные мерцающие буквы, вспыхнувшие около шестого, последнего тумблера: «МАРИАНА».

Когда закрылась фабрика «Сосулька». Фредерик Пол (1919–2013)
Galaxy
февраль

Как дальше отмечает Айзек, центральная тема творчества Фреда Пола – это, безусловно, алчность, особенно в рассказах и романах 50-х и начала 60-х годов. 1960 год стал для писателя удачным – был издан его роман «Походка пьяницы», первое крупное сольное произведение после «Невольничьего корабля» 1956 года. Кроме того, увидел свет прекрасный сборник «Человек, который мог съесть мир», куда входили такие превосходные описания обществ производства/потребления, как «Чудодеи из Пунгз-конерз» и «Мечи и орала» (1958 и 1959), не говоря уже о поразительной заглавной новелле.

«Когда закрылась фабрика „Сосулька“» – яркий винтажный рассказ Фредерика Пола, наполненный жадностью и стремлением к власти. (М. Г.)

Порой можно попытаться поиграть и свести сложное литературное произведение к единственному слову или фразе. Так, «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма сводится к слову «месть», а «Три мушкетера» – к «дружбе».

Возможно, мы могли бы сделать подобное со всей библиографией отдельно взятого писателя. Например, хочется думать, что если мои произведения собрать воедино и сжимать до минимума, то в конце получится слово «причина». По крайней мере, я склонен решать проблемы, поднятые в моих историях, путем затяжной битвы конкурирующих разумов, применяющих рациональные методы мышления.

Не знаю, годится ли такой подход для всех, но мне кажется, у Фреда Пола есть явный антагонист, с которым он борется в бо́льшей части своих художественных произведений, начиная с их с Сирилом Корнблатом классических «Торговцев космосом». Этот враг – алчность. Как, например, в выбранном нами рассказе. (А. А.)

I

Ветер был холодным, снег – розовым, а ботинки Майло Пулчера – дырявыми. Их обладатель плелся по розовато-серой слякоти через площадь от здания суда к тюрьме.

– Заждался вас, – проворчал надзиратель, прихлебывая кофе из виниловой емкости. – Которого из них вы хотите увидеть первым?

Радуясь теплу, Пулчер присел.

– Не имеет значения. Скажите, что это за компания?

Надзиратель пожал плечами.

– Я имею в виду, они доставляют вам неприятности? – уточнил посетитель.

– Какие неприятности они могут доставлять? Если не прибираются в своих камерах, то не получают еду. А что еще они делают, мне не важно.

Пулчер достал из кармана письмо судьи Пегрима и проглядел список своих новых клиентов: Уолтер Хопгуд, Джимми Лассер, Эйвери Фолтис, Сэм Шлестерман, Бурк Смит, Мадлен Голтри. Ни одно из имен ничего ему не говорило.

– Я возьму Фолтиса, – наугад выбрал он и последовал за надзирателем в камеру.

Фолтис оказался невзрачным, прыщавым и воинственным юношей.

– Черт возьми, – визгливо прорычал он, – это лучшее, что они могут мне предложить?

Пулчер не торопился с ответом. Парень был не из приятных, но, напомнил себе Майло, за каждого из обвиняемых округ выплачивал аванс в пятьдесят долларов, а в текущих условиях к трем сотням привязываешься быстро.

– Не усложняйте мне жизнь, – дружелюбно произнес он. – Может, я и не лучший адвокат в Галактике, но я – все, что у вас есть.

– Вашу ж мать.

– Ладно, ладно. Расскажите мне, что случилось, окей? Я знаю только, что вас обвиняют в сговоре с целью организации тяжкого преступления, а конкретно – похищения несовершеннолетнего.

– Так и есть, – подтвердил мальчишка. – Хотите знать, что случилось? – Он вскочил на ноги и начал излагать свою историю с элементами пантомимы: – Мы умирали с голоду, понимаете? – Руки патетично прижались к животу. – Фабрика «Сосулька» закрылась. Вашу мать, я почти год бродил по улицам в поисках работы. Какой угодно. – Ноги маршируют на месте. – Даже какое-то время сдавал себя в аренду, но… из этого ничего не вышло. – Парень нахмурился и потер пальцами прыщавое лицо. (Пулчер кивнул. Даже для аренды нужно обладать хоть какими-то данными. А самое важное из них – красивое, здоровое, сильное и ловкое тело.) – И вот мы собрались вместе и решили, черт возьми, что можно сделать деньги, перехватив сына старика Суинберна. Ну и… думаю, мы слишком много трепались. Нас поймали. – Он обхватил пальцами свои запястья, изображая наручники.

Пулчер задал Фолтису несколько уточняющих вопросов, а затем допросил еще двух парней. И не узнал от них ничего нового. Шестеро молодых людей спланировали достаточно грамотное похищение и обсуждали его там, где их могли услышать. Если и была какая-то надежда их отмазать, то она отказывалась показаться на глаза назначенному судом адвокату.

Пулчер торопливо покинул тюрьму и направился вверх по улице, чтобы повидаться с Чарли Диконом.

Лидер партии смотрел на стареньком мерцающем телевизоре матч по трехсторонней борьбе.

– Как все прошло, Майло? – поприветствовал он адвоката, не сводя взгляда со схватки.

– У меня не получится их вытащить, Чарли.

– Да? Очень жаль. – Дикон впервые оторвался от экрана. – Почему же?

– Они во всем признались. Записка с требованием выкупа написана почерком Хопгуда. Повсюду их отпечатки и ДНК. И, кроме того, они слишком много болтали.

Дикон уточнил с искрой интереса:

– А что насчет сына Тима Лассера?

– Сожалею.

Лидер партии выглядел задумчивым.

– Я ничего не могу с этим поделать, Чарли, – запротестовал на невысказанные претензии адвокат.

Молодые люди не проявили даже обычной осторожности. Довольно громко обсуждали похищение сына мэра во второсортном дансинге, где официантка записывала на пленку все, происходившее в кабинках. Пулчер подозревал процветающий бизнес по шантажу, но это не меняло того факта, что на записи оказалось достаточно информации, доказывающей сговор. Они забрали сына мэра из садика. Тот пошел с ними совершенно добровольно – Мадлен Голтри была его няней. Мальчику всего три года, но он вполне способен на такую простую идентификацию. И это еще не все: записка с требованием выкупа была отправлена специальной доставкой, а молодой Фолтис, вместо того чтобы воспользоваться автоматизированной системой, попросил служащего отделения подсчитать стоимость почтового сбора. Клерк очень хорошо запомнил прыщавое лицо клиента.

Лидер партии вежливо слушал объяснения Пулчера, хотя было очевидно, что большая часть его внимания прикована к «заснеженному» экрану телевизора.

– Что ж, Майло, все так и есть. В любом случае ты получил легкие три сотни, да? И это кое о чем мне напомнило.

Пулчер насторожился.

– Вот, – сказал лидер партии, роясь в своем столе. Он достал пару бледно-зеленых билетов. – Тебе следует выйти в свет и познакомиться с людьми. На следующей неделе партия устраивает ежегодный обед в честь Дня Честера А. Артура. Пригласи свою девушку.

– У меня нет девушки.

– О, ты кого-нибудь найдешь. По пятнадцать долларов за каждый, – пояснил Дикон, вручая билеты.

Пулчер вздохнул и заплатил. Что ж, таким маслом и смазывают шестеренки. Его имя назвал судье Пегриму именно Дикон. Даже за вычетом тридцатки триста долларов по-прежнему были лучшим недельным заработком Майло с тех пор, как закрылась фабрика «Сосулька».

Он мрачно наблюдал, как лидер партии аккуратно складывает его банкноты к другим и убирает деньги в карман. Кажется, Дикон действительно преуспевал. В той пачке запросто могла оказаться пара тысяч. Пулчер полагал, что Дикон пролетел вместе с остальной планетой, когда фабрика свернула работу. Почти все владели ее акциями, и Чарли Дикон, чей изворотливый ум позволил ему заполучить доли в большинстве крупных предприятий Альтаира-9 – солидный пакет акций «Туристического агентства», значительную долю в «Горнодобывающем синдикате», – конечно, тоже. Несомненно, он вложил по меньшей мере несколько тысяч в фабрику «Сосулька». Но это, похоже, не причинило ему особого вреда.

– Не мое дело, но почему бы тебе не взять с собой ту девушку? – предложил Дикон.

– Мадлен Голтри? Она в тюрьме.

– Вытащи ее оттуда. Вот. – Он протянул визитку поручителя.

Пулчер с хмурым видом сунул ее в карман. По его расчетам, это в любом случае обойдется еще в сорок баксов. Поручителем, естественно, был один из подпевал Дикона.

Пулчер заметил, что лидер партии выглядит странно озадаченным, и не удержался от вопроса:

– Что-то еще?

– Как я уже сказал, это не мое дело. Но я не понимаю. Вы с девушкой в ссоре?

– В ссоре? Я ее даже не знаю.

– Она сказала, что знаешь.

– Я? Нет. Не знаю я никакой Мадлен Голтри… Погоди минутку! Это ее фамилия по мужу? Раньше она работала на фабрике «Сосулька»?

Дикон кивнул.

– Разве ты с ней не повидался?

– Я не добирался до женского крыла. Я… – Пулчер встал, необычайно взволнованный. – Мне надо бежать, Чарли. Этот поручитель, он сейчас работает? Что ж… – Он перестал бормотать и ушел.

Мадлен Голтри! Только ее звали Мадлен Коссет. Поразительно, что она объявилась сейчас. В тюрьме. И скорее всего, внезапно осознал Пулчер, останется там на неопределенное время. Но он выбросил эту мысль из головы, сначала ему хотелось увидеть Мадлен.

Теперь снег был лавандовым.

Розовый, салатовый, лавандовый… – снег любого цвета пастельной радуги. Здесь это было нормой. И причиной, почему Альтаир-9 следовало колонизировать в первую очередь.

Теперь же осадки – всего лишь способ промочить ноги.

Пулчер нетерпеливо ждал в кабинете надзирателя, пока тот ковылял в женское крыло и так же не спеша возвращался. Девушка и Майло посмотрели друг на друга. Она ничего не сказала. Пулчер открыл было рот, но сразу закрыл и молча взял ее за локоть. Он вывел Мадлен из тюрьмы и поймал такси. Расточительство, конечно, но Пулчеру было все равно.

Мадлен вжалась в угол салона, глядя на Майло большими голубыми подведенными тенями глазами. Она не проявляла враждебности, она не боялась. Она всего лишь отдалилась.

– Голодна?

Кивок.

Пулчер сказал таксисту название ресторана. Еще одно расточительство, но в этот момент Майло не возражал против перспективы на несколько недель сократить количество обедов. Он достаточно попрактиковался в этом.

Годом раньше эта девушка была самой красивой секретаршей в бюро фабрики «Сосулька». Они сходили на полдюжины свиданий. В компании существовал запрет на подобные отношения, но в первый раз это было что-то вроде шалости школьника, нарушающего распоряжение директора, а в следующие разы – потребность. Затем…

Затем появился Процесс Гумперта.

Процесс Гумперта оказался настоящим убийцей. Кем бы ни был этот Гумперт. На фабрике «Сосулька» знали только, что некто по имени Гумперт (по одним слухам, землянин, по другим – колонист в системе Сириуса) додумался до дешевого, практичного метода синтеза радужных антибиотических форм, которые свободно плавали в воздухе Альтаира-9, окрашивая его осадки и, что важнее, являясь бесценным экспортным товаром. Целая Галактика зависела от этих радужных форм, поставлявшихся в виде замороженных суспензий на все обитаемые планеты корпорацией «Альтамицин, Инк» – правильное название того, что на Альтаире-9 именовали «Сосулькой».

Когда появился Процесс Гумперта, спрос моментально исчез.

Хуже того, исчезли рабочие места. В юридическом отделе корпорации у Пулчера был собственный офис и призрачная надежда на пост вице-президента в далеком будущем. Его выставили. Стенографисток из бюро, кроме двух или трех из пятисот, которые когда-то получали корреспонденцию и счета, выставили. Выставили складских экспедиторов, выставили операторов насосов отстойников, выставили диспетчеров морозильников. На улице оказались все. Фабрика закрылась. На складе хранилось более пятидесяти тонн замороженных антибиотиков, но слабую струйку заказов, по-прежнему поступавших от твердолобых упрямцев со всей Галактики (врачей из глухомани, не веривших в новомодную синтетику; экспериментаторов, желавших провести сравнительные тесты), с запасом могли удовлетворить поставки, уже находившиеся в пути. Пятьдесят тонн? Когда-то фабрика «Сосулька» отгружала по триста тонн в день – физической транспортировкой автоматическими ракетами, которым требовались годы для преодоления расстояний между звездами. Бум закончился. И разумеется, на планете с моноиндустрией все остальное тоже закончилось.

Пулчер взял девушку за руку и повел в ресторан.

– Не стесняйся, – велел он. – Я знаю, на что похожа тюремная еда.

Он сел, твердо решив ничего не говорить, пока она не закончит есть.

* * *

Но Пулчер не смог.

Задолго до того, как девушка была готова приступить к кофе, Майло взорвался:

– Зачем, Мадлен? Зачем тебе ввязываться во что-то подобное?

Она посмотрела на него, но ничего не ответила.

– А что насчет твоего мужа? – Он не хотел об этом спрашивать, но ему пришлось.

Это был самый большой из всех неприятных ударов, которые обрушились на него после закрытия фабрики «Сосулька». Как раз в тот момент, когда он начал заниматься юридической практикой – не масштабной, но, благодаря Чарли Дикону и партии, небольшой стабильной раздачей услуг, которая позволяла притворяться, что он все еще адвокат, – до него дошли слухи, что Мадлен Коссет вышла замуж.

Девушка отодвинула тарелку.

– Он эмигрировал.

Пулчер медленно переваривал ее слова. Эмигрировал? Конечно, это было мечтой каждого на Девятке с тех пор, как закрылась фабрика. Но всего лишь мечтой. Физическая транспортировка между звездами была безбожно дорогой. Более того, она была безбожно медленной. Через десять лет вы попадали на Делл – планету с разреженной атмосферой вблизи маленького холодного красного карлика. Путь до ближайшей приличной планеты занимал тридцать лет.

Все это сводилось к тому, что эмиграция почти равносильна смерти. Если один из супругов эмигрировал, это означало конец брака…

– Мы развелись, – кивнула Мадлен. – Не хватало денег для отъезда обоих, а здесь Джон был несчастнее меня. – Она достала сигарету и позволила Пулчеру ее прикурить. – Ты же не хочешь спрашивать меня о Джоне, верно? Но хочешь узнать. Все в порядке, это нормально. Джон был художником. Работал в рекламном отделе фабрики, но лишь временно. Он собирался сделать что-то большое. Но затем оказался там же, где и мы все. Ну, Майло, я от тебя ничего не слышала.

Пулчер запротестовал:

– Было бы нечестно встречаться с тобой, пока у меня не было работы или чего-то еще.

– Конечно, именно так ты и думал. Хоть это неправильно. И я не могла найти тебя, чтобы сказать, что это неправильно, а Джон был очень настойчив. Высокий, кудрявый, с детским личиком – знаешь, ему требовалось бриться всего два раза в неделю. Ну, и я вышла за него замуж. Это продлилось три месяца. Потом ему просто пришлось свалить. – Мадлен пылко наклонилась вперед. – Не думай, что он был обычным бездельником, Майло! Он действительно был довольно хорошим художником. Но у нас не хватало денег даже на краски, и потом, кажется, здесь все цвета не те. Джон объяснил. Чтобы писать коммерчески успешные пейзажи, нужно жить на планете с цветами земного типа – они сейчас в моде. А здесь в облаках слишком много альтамицина.

– Понимаю, – сухо сказал Пулчер.

Но на самом деле он не понимал. Оставалась по крайней мере одна необъяснимая вещь. Если не хватало на краски, то откуда взялись деньги на билет на звездолет, на физическую транспортировку? Это же как минимум десять тысяч долларов. На Альтаире-9 просто не было способа собрать десять тысяч, не прибегая к довольно экстремальным мерам…

Девушка тем временем смотрела не на него.

Ее взгляд был прикован к столику в другом конце ресторана, столику с шумной пьяной компанией. Хотя наступило только время ланча, посетители имели такой вид, будто уже три часа ночи. От них разило. Их было четверо: двое мужчин и две женщины в телах молодых, здоровых, довольно симпатичных, совершенно нормальных жителей Девятки. Впрочем, внешний вид их физических тел не имел никакого отношения к делу, поскольку это были туристы. На шее у каждого блестело золотое колье со светящимся красным сигнальным камнем в центре. Знак «Туристического агентства», знак того, что тела взяты напрокат.

Майло Пулчер быстро отвел глаза. Его взгляд остановился на бледном лице Мадлен, и внезапно адвокат понял, как именно девушка собрала деньги, чтобы отправить Джона к другой звезде.

II

Пулчер нашел для Мадлен жилье и оставил ее там. Хотелось ему на самом деле, конечно, совсем другого. Хотелось ему провести с ней этот вечер и все прочие вечера до конца времен, но вопрос с судом никто не отменял.

Двадцать четыре часа назад Майло Пулчер получил уведомление, что его назначили адвокатом шести подозреваемых в похищении, и увидел в этом легкие деньги – и говорить не о чем, никакой работы и никакой надежды на успех. Дело он, конечно, проиграл бы. Ну и что с того?

Но теперь ему хотелось победить!

Это означало срочную и тяжелую работу всего лишь для получения хоть какого-то шанса – в лучшем случае, крайне невеликого, признавался себе Пулчер. И все же он не собирался сдаваться, не попытавшись.

К моменту, когда Майло нашел дом родителей Джимми Лассера, снегопад прекратился. Магазин спортивных товаров, недалеко от офиса «Туристического агентства». Витрину заполняло оружие, обувь и снаряжение для подводного плавания. Пулчер вошел, звякнув колокольчиком над дверью.

– Мистер Лассер?

Пухлый маленький человечек, откинувшийся на стуле у двери, оглядел посетителя с ног до головы и медленно поднялся.

– Туда, – коротко бросил он и повел Пулчера в трехкомнатную квартиру за магазином.

Гостиная была достаточно уютной, но что-то вызывало чувство ассиметрии. Одна половина комнаты казалась «тяжелее» другой. Пулчер разглядел примятый ворс ковра там, где еще недавно стояло что-то массивное и прямоугольное – размером примерно с электронное развлекательное устройство 3V.

– Конфисковали, – коротко пояснил Лассер. – Садитесь. Только что вас спрашивал по телефону Дикон.

– Да? – Должно быть, что-то важное. Дикон не стал бы разыскивать его по пустяковому поводу.

– Не знаю, что он хотел, но просил вас не уходить до его звонка. Присаживайтесь. Мэй принесет вам чашку чая.

Пулчер несколько минут поболтал с ними, пока женщина хлопотала над чайником и тарелкой сдобного печенья. Он пытался проникнуться атмосферой этого дома. Отчаяние Мадлен Голтри и чувства Фолтиса, классического неудачника, адвокат понимал. А что насчет Джимми Лассера?

Чете Лассеров было за шестьдесят. Из первых «девяток», сошедших с корабля поколений. Конечно, они не с Земли – физическая транспортировка заняла почти сто лет. Оба родились в пути, поженились на корабле. Поскольку вскоре после их рождения население достигло максимума, им разрешили отложить обзаведение детьми до приземления. К тому времени им было по сорок.

– Пожалуйста, помогите нашему мальчику, мистер Пулчер! – внезапно произнесла Мэй Лассер. – Джимми не виноват. Он связался с дурной компанией. Вы же знаете, как бывает: работы нет, мальчику нечем заняться.

– Я сделаю все, что в моих силах.

Забавно, подумал Пулчер, что плохой всегда была «компания». Но никак не Джимми. И не Эйвери, и не Сэм, и не Уолтер. Пулчер перебрал пятерых парней и вспомнил Джимми: девятнадцатилетнего, довольно бесцветного, вежливого, неохотно идущего на контакт. Адвоката в нем удивило лишь то, что у этого робкого парня вообще хватило инициативности вступить в преступный сговор.

– Он хороший мальчик, – патетически произнесла Мэй Лассер. – Та проблема с припаркованными машинами два года назад была не по его вине. Знаете, потом он сразу нашел прекрасную работу. Спросите у его инспектора. А затем «Сосулька» закрылась… – Она долила чая, расплескав его через край. – Ох, простите! Но… но когда он пошел на биржу труда, мистер Пулчер, знаете, что ему сказали?

– Знаю.

– Его спросили, согласится ли он на работу, которую ему предложат, – торопливо продолжала она. – Работу. Как будто я не знаю, что они подразумевали под работой! Они имели в виду аренду. – Она со стуком поставила чайник на стол и заплакала. – Мистер Пулчер, я бы не позволила ему сдавать тело в аренду, даже если бы пришлось ради этого умереть! В Библии ничего не сказано о том, чтобы позволять кому-то другому пользоваться вашим телом и не нести ответственности за то, что оно делает! Вы знаете, что творят туристы! «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее». А если ею пользуется кто-то другой? Там об этом ничего не сказано. Мистер Пулчер, аренда – это грех!

– Мэй! – Мистер Лассер поставил свою чашку и посмотрел прямо на гостя. – Так что, Пулчер? Вы сможете вытащить Джимми?

Адвокат задумался. Он не знал об испытательном сроке Джимми Лассера, и это был плохой знак. Если окружной прокурор утаивает подобную информацию – значит, не желает сотрудничать. И, скорее всего, будет добиваться максимального срока наказания. Конечно, он не обязан рассказывать адвокату защиты о предыдущих судимостях клиентов. Но в случаях с несовершеннолетними, когда стороны чаще склонны проявлять снисходительность к обвиняемым, это было обычным делом…

– Не знаю, мистер Лассер. Я сделаю все, что в моих силах.

– Сделаете, черт возьми! – рявкнул Лассер. – Дикон сказал вам, кто я? Я, знаете ли, возглавлял партию до него. Так что действуйте. Дергайте за ниточки. Дикон поддержит вас, или ему придется объясниться!

Пулчер сумел взять себя в руки.

– Сделаю все, что в моих силах. Как я уже сказал вам. Если хотите тянуть за ниточки, лучше сами поговорите с Диконом. Я разбираюсь только в праве. И ничего не смыслю в политике.

Атмосфера становилась неприятной. Пулчер обрадовался телефонному звонку, который раздался извне гостиной, в магазине. Мэй Лассер вышла снять трубку и вернулась:

– Вас, мистер Пулчер. Чарли Дикон.

Поблагодарив, Пулчер взял трубку. Глубокий дипломатичный голос Дикона печально произнес:

– Майло? Послушай, я разговаривал с секретарем судьи Пегрима. Тот не собирается отпускать ребят просто так. Из мэрии давят очень сильно.

Пулчер отчаянно запротестовал:

– Но младший Суинберн не пострадал! У Мадлен за ним ухаживали лучше, чем дома.

– Знаю, Майло, – не стал спорить лидер партии, – но это лишь ее версия. Так вот, что я хотел сказать тебе, Майло: не забивай себе голову этим делом, ты его не выиграешь.

– Но… – Пулчер внезапно осознал, что прямо за его спиной стоят Лассеры. – Но мне кажется, можно добиться оправдательного приговора, – сказал он безо всякой надежды, что это правда.

Послышался смешок Дикона.

– Тебе в затылок дышит Лассер? Понимаю, Майло. Но если хочешь мой совет – проведи быстрое слушание, позволь вынести приговор, а через пару месяцев подай прошение о помиловании. Я помогу. А тебе это принесет еще пять сотен или около того, понимаешь? – Лидер партии говорил убедительно, это было для него привычным. – Не беспокойся о Лассере. Думаю, он рассказал, какой политической властью тут обладает? Забудь. И передай, я заметил, что он еще не купил билеты на ужин в честь Дня Честера А. Артура. Забери у него деньги, ладно? Билеты отправлю ему по почте. Нет, погоди, не спрашивай у него денег. Просто передай мои слова. – Связь прервалась.

Пулчер сжимал умолкнувший телефон, сознавая, что хозяева никуда не делись.

– Пока, Чарли, – сказал адвокат в трубку, сделал паузу, кивнул в пространство и снова повторил: – Пока.

Затем он повернулся передать сообщение лидера партии по самому важному вопросу – билетам на ужин в честь Дня Честера А. Артура. Лассер проворчал:

– Чертов Дикон, подсовывает то одно, то другое. Где, по его мнению, я возьму тридцать баксов?

– Тим. Пожалуйста. – Жена коснулась его руки.

Лассер поколебался.

– Ладно. Но вам лучше вытащить Джимми, слышите?

Пулчер наконец вырвался на холодную, слякотную улицу.

Переходя перекресток, он заметил над головой какое-то бледное свечение и остановился как вкопанный. Над проспектом целеустремленно плыла огромная эфирель. Это было чудовище по меньшей мере двенадцати футов в длину и более двух футов толщины в середине, в ней легко могло содержаться восемнадцать-девятнадцать унций; ради таких громадин спортсмены преодолевали Унылые холмы. Пулчер никогда в жизни не видел ни одной подобной. На самом деле он мог припомнить только одного или двух мальков, проплывавших над поселками.

У него возникло холодное, тревожное чувство.

Небесные рыбы были едва ли не единственной достопримечательностью, которую могла предложить туристам планета. Спортсмены съезжались со всей Галактики, чтобы поохотиться на эти создания с пористой плотью, наполненной пузырьками водорода, на настоящие живые дирижабли, которые не летали по воздуху, а плавали в нем. До прибытия людей-колонистов эфирели были высшей формой жизни на Альтаире-9. Их оказалось так легко уничтожить артиллерией, что в населенных районах они были практически истреблены. Лишь немногие особи выжили высоко в холодных холмах. А теперь…

Неужели даже рыбы знали, что Альтаир-9 превращается в планету-призрак?

На следующее утро Пулчер позвонил Мадлен, но поборол желание с ней позавтракать.

Весь день он работал над делом. Утром навестил родных и друзей обвиняемых, во второй половине дня проверил несколько догадок.

От семей он ничего полезного не узнал. Все истории были очень похожи. Самому младшему из парней, Фолтису, было всего семнадцать, самому старшему, Хопгуду, – двадцать шесть. Все они потеряли работу, большинство – на фабрике «Сосулька», не видели будущего и хотели покинуть планету. Что ж, физическая транспортировка требовала минимум десяти тысяч долларов, и ни у кого из них не было ни малейшего шанса получить столько денег законным способом.

Мэр Суинберн – человек богатый, а трехлетний сын был для него светом в окошке. Справиться с искушением и не попытаться получить выкуп оказалось просто невозможно, понял Пулчер. Мэр, конечно, мог себе позволить заплатить, а с деньгами похитители сразу же попали бы на борт звездолета, став практически недосягаемыми для закона.

Пулчеру удалось собрать картину того, как все начиналось. Ребята жили в одном районе – в том, где у Мадлен и Джона Голтри была маленькая квартирка. Парни видели, как Мадлен гуляла с сыном мэра, время от времени подрабатывая у него няней на неполный день. Единственная вещь, в которую трудно было поверить – что Мадлен с готовностью согласилась участвовать в плане, как только к ней обратились.

Но вспомнив выражение лица девушки, когда та смотрела на туристов, Майло решил, что, в конце концов, это не так уж странно.

Для Мадлен, которая сдавала свое тело в аренду.

Физическая транспортировка дорога и бесконечно медленна.

Но для человека существует и более быстрый способ путешествовать с планеты на планету – практически мгновенно с одного конца Галактики на другой. Структура разума имеет электронную природу. Эту структуру можно записать на пленку и транслировать на электромагнитной частоте. Более того, как и любой электромагнитный сигнал, ее можно использовать для модуляции ультраволновой несущей частоты. Результат: мгновенная передача личности в любую точку цивилизованной Галактики.

Единственная проблема – что там должен был быть приемник.

Бестелесный призрак человека, лишенный плоти и соков, был не более чем одной из электромагнитных волн, бесчисленное множество которых пронизывает Вселенную. Передаваемой личности требовалось придать осязаемую форму. Разумеется, существовали неорганические приемники – похожие на роботов устройства с ртутными ячейками памяти, куда можно было занести человеческий интеллект и активировать механическое тело. Но это было совсем не весело. А туристический бизнес эксплуатировал веселье. Чтобы удовлетворить клиентов, требовались живые тела. Никто не хотел выложить немалые деньги за телепортацию на уникальную рыбалку Альтаира-9 и понять, что преследует добычу в каком-то лязгающем тракторе с глазами-фотоэлементами и электроприводными мышцами. Требовалось тело. Даже довольно привлекательное – упругое там, где собственное тело туриста, возможно, было дряблым, здоровое там, где оно хрустело. Тогда можно наслаждаться не только рыбной ловлей, но и много чем еще.

Да, законы строги в отношении злоупотреблений арендованными телами. Но туристический бизнес остался единственной процветающей отраслью на Альтаире-9. А законы, которые не соблюдаются, могут быть сколь угодно строгими.

Пулчер зашел доложиться к Чарли Дикону.

– Я узнал, почему Мадлен ввязалась в это дело. Она сдавала тело в аренду. Подписала долгосрочный контракт с «Туристическим агентством» и получила большой аванс в счет будущих заработков.

Дикон печально покачал головой и прокомментировал:

– На что только не идут люди ради денег.

– Не для себя! Она отдала деньги мужу, чтобы тот мог купить билет куда-нибудь подальше. – Пулчер встал, развернулся и изо всех сил пнул свой стул. Аренда и для мужчины достаточно плоха. А для женщины…

– Полегче, – с усмешкой посоветовал Дикон. – Значит, она решила, что сможет откупиться от контракта деньгами Суинберна?

– Разве ты не поступил бы так же?

– Ну не знаю, Майло. Аренда не так уж плоха.

– Черта с два!

– Ладно. Черта с два. Но ты должен понимать, Майло, – сухо произнес лидер партии, – без этого бизнеса мы все оказались бы в беде. Не ругай «Туристическое агентство». Оно делает вполне достойную работу.

– Тогда почему там не дают посмотреть записи?

Глаза Дикона сузились, он выпрямился в кресле.

– Я пытался, – признался Пулчер. – Заставил их показать мне договор Мадлен, но для этого пришлось пригрозить судебным постановлением. Почему? Затем я попробовал узнать немного больше о самом агентстве: учредительные документы, имена акционеров и так далее. И ничего не получил. Почему?

Дикон выдержал секундную паузу.

– Задам тебе встречный вопрос, Майло. Почему ты хотел это узнать?

– Я должен пытаться вытащить это дело любым возможным способом, Чарли, – серьезно ответил Пулчер. – По уликам ребятам конец. Они виновны. Но каждый из них пошел на этот трюк с похищением, чтобы держаться подальше от сдачи в аренду. Может, я не сумею убедить судью Пегрима выслушать подобные доводы, а может, и сумею. Это мой единственный шанс. Если я смогу показать, что аренда – это разновидность жестокого и неправомочного обращения, если смогу найти в ней что-то неправильное, что-то, не разрешенное ее же документами, то у меня будет шанс. Призрачный, но шанс. А там должно быть что-то не так, Чарли, поскольку зачем иначе им быть такими скрытными?

– Глубоко копаешь, Майло… – медленно произнес Дикон. – Тебе не приходило в голову, что ты на неверном пути?

– Почему это?

– Что тебе могут дать учредительные документы? Ты хочешь понять, на что похожа аренда? Мне кажется, единственный осмысленный способ – попробовать самому.

– Аренду? Мне?! – Пулчер был потрясен.

Лидер партии пожал плечами.

– Ну, у меня много дел, – сказал он и проводил адвоката до двери.

Тот угрюмо зашагал прочь. Аренда? Ему? Но приходилось признать, в этом был определенный смысл…

Он дал себе слово – сделать все, что в его силах, чтобы вытащить Мадлен и остальных из беды. Полностью избавить от неприятностей. Но если в ходе рассмотрения дела он не сможет придумать способ расторгнуть ее контракт на аренду и добиться оправдательного приговора, то чертовски постарается, чтобы оправдательного приговора не было вовсе.

Тюрьма для Мадлен Голтри – это не так уж и плохо, аренда значительно хуже.

III

На следующее утро Пулчер пришел на биржу труда будучи куда более решительным снаружи, чем внутри. К слову о преданности клиентам! Но он провел ночь в размышлениях и понял, что Дикон прав.

Клерк захлопал глазами и прокряхтел:

– Ну и дела! Вы ведь мистер Пулчер? Вот уж не думал, что увижу вас здесь. Дела сбавили обороты?

Неуверенность Пулчера проявилась воинственностью.

– Хочу сдать тело в аренду, – рявкнул он. – Я пришел по нужному адресу или нет?

– Ну конечно, мистер Пулчер. То есть нет, если вы доброволец, но прошло очень много времени с тех пор, как у меня бывали добровольцы, так что это не имеет большого значения, знаете ли. То есть я все улажу. Подождите немного. – Он отвернулся, поколебался, взглянул на Пулчера и сказал: – Мне лучше воспользоваться другим телефоном.

Клерка не было всего минуту. И вернулся он явно смущенный.

– Мистер Пулчер, послушайте. Я подумал, что мне лучше позвонить Чарли Дикону. Его нет в офисе. Почему бы вам не подождать, пока я не смогу согласовать это с ним?

– С ним уже все согласовано, – мрачно ответил Пулчер.

Клерк колебался.

– Но… Да, хорошо, – произнес он несчастным голосом, делая пометки в блокноте. – Идите через улицу. И сразу скажите, что вы доброволец. Не знаю, помешает ли это надеть на вас наручники, но, по крайней мере, они посмеются. – Его губы скривились.

Пулчер взял листок бумаги и с суровым видом направился через улицу к «Туристическому агентству», в их отдел снабжения, без удовольствия отметив наличие на окнах решеток. При приближении адвоката рослый охранник у двери выпрямился и добродушно пробасил:

– Ладно, сынок. Все будет не так плохо, как ты думаешь. Просто дай-ка сюда твои запястья.

– Подождите, – торопливо сказал Пулчер, убирая руки за спину. – Мне не нужны наручники. Я доброволец.

– Не шути со мной, сынок, – с угрозой произнес охранник, затем присмотрелся повнимательнее. – Эй, я же знаю тебя. Ты юрист. Я видел тебя на Главном балу. – Он почесал за ухом. Затем с сомнением добавил: – Ну, может быть, ты и доброволец. Заходи.

Но когда Пулчер с важным видом проходил мимо, то почувствовал на своем плече тяжелую руку, а его запястья со щелчком обхватила сталь. Он в ярости развернулся.

– Без обид, – бодро прогудел охранник. – Подготовка стоит больших денег, вот и все. Они не хотят, чтобы ты передумал, когда тебя выжмут, понимаешь?

– Выжмут?.. Хорошо, – сказал Пулчер и снова отвернулся.

«Выжмут». Звучало не прекрасно. Но Майло был слишком горд, чтобы расспрашивать охранника о деталях. В любом случае он по-прежнему был уверен, что все может оказаться не так уж плохо. Правда? В конце концов, это ведь не то же самое, что казнь…

Полтора часа спустя его уверенность поколебалась.

Его раздели, взвесили, сделали флюорографию, взяли образцы крови, слюны, мочи и спинномозговой жидкости; ему простучали грудь и послушали биение пульса в венах на руке.

– Хорошо, вы подходите, – произнесла блондинка лет сорока в испачканной форме медсестры. – Сегодня вам повезло, все варианты открыты. Сможете выбирать: ископаемые, паруса, все, что нравится. Что это будет?

– Что?

– Пока вы сдаете свое тело. Да что с вами такое? Вы должны чем-то заниматься, пока ваше тело в аренде. Можете, конечно, выбрать резервуар, если пожелаете. Но это мало кому нравится. Все время находишься в сознании, знаете ли.

– Не понимаю, о чем вы, – честно ответил Пулчер, но потом вспомнил.

Пока тело человека сдавалось в аренду, существовала проблема – что делать с его собственным разумом и личностью. Те не могли оставаться на прежнем месте. Им следовало находиться где-то еще. «Резервуар» был запоминающим устройством и ничем больше. До возвращения в собственное тело перемещенный разум содержался в чем-то похожем на травильный чан, заполненный транзисторами и ячейками. Пулчер вспомнил прежние времена и клиента своего босса – тот провел в резервуаре восемь недель, а затем вышел и совершил убийство. Нет. Только не резервуар.

– Что там еще есть? – спросил он, откашливаясь.

– Да все, что хотите, я думаю, – нетерпеливо сказала медсестра. – Сейчас большой спрос на шахтеров для глубинных газогенераторов, если вам это подходит. Там просто довольно жарко, и все. Уголь пережигают в газ, а вы, разумеется, находитесь в самом центре. Но не думаю, что там ощущаешь нечто особенное. Едва ли. Не знаю, как насчет парусных рейсов или ракетостроения, поскольку для этого нужно иметь некоторый опыт. Возможно, вакансии есть в таксомоторной компании, но я должна сказать, что обычно арендодатели такое не выбирают, потому как живым водителям не нравятся роботакси. Иногда, увидев такое, они его опрокидывают. Естественно, если машина получает повреждения, это рискованно и для вас.

– Я попробую добычу ископаемых, – тихо сказал Пулчер.

Он покинул комнату в каком-то оцепенении, едва осознавая, что единственная его одежда – небольшое отбеленное полотенце на бедрах. Его собственные вещи давно унесли и сдали. Турист, которому вскоре предстояло надеть тело Пулчера, сам выберет себе одежду – галантерейный магазин был одним из наиболее прибыльных филиалов «Туристического агентства».

Затем Майло вышел из оцепенения, обнаружив, что именно подразумевалось под «выжиманием».

Два здоровенных умельца подняли его на плиту, сдернули полотенце, расстегнули и отбросили наручники. И пока один крепко прижимал его за плечи, другой начал вращать похожие на тиски колеса, которые опускали литую форму. Та напоминала составной саркофаг. Пулчер тут же вспомнил какую-то из детских страшилок – стены смыкаются, и жертву неумолимо раздавливает насмерть.

– Эй, погодите! Что вы делаете? – закричал он.

Стоявший у его изголовья, явно скучая, произнес:

– О, не волнуйся. В первый раз, да? Мы должны зафиксировать тебя, понимаешь? Сканирование – серьезная работа.

– Но…

– Теперь заткнись и расслабься, – рассудительно сказал мужчина. – Если будешь дергаться, пока трассировщик тебя сканирует, то рискуешь испортить свою личность. Мало того, мы можем и тело повредить, и тогда у агентства будет иск на руках, понимаешь? Туристам не нравятся поврежденные тела… Давай, Винс. Подготовь ноги, чтобы я мог заняться головой.

– Но… – снова начал Пулчер, а затем приложил усилие, чтобы расслабиться.

В конце концов, это всего на двадцать четыре часа. Что угодно можно выдержать двадцать четыре часа, а он проявил осторожность, подписавшись лишь на этот срок.

– Продолжайте, – сказал он. – Это всего на двадцать четыре часа.

– Что? О, конечно, приятель. А сейчас пора спать, приятных снов.

И что-то мягкое, но довольно упругое опустилось Пулчеру на лицо.

Он услышал приглушенный звук голосов. Затем на мгновение возникло ощущение разрыва, будто его выдернули из чего-то липкого.

Потом стало больно.

Пулчер закричал. Это ничего не дало – у него больше не было голоса.

Забавно, он всегда думал о добыче ископаемых как о чем-то, происходящем под землей. Но оказался под… водой. В этом не было никаких сомнений. Он видел завихрения песка, передвигаемого течением, видел настоящих рыб (а не летающие водородные «дирижабли»), видел пузырьки, выходящие из песка у его ног… Нет! Не у его ног. У него не было ног. У него были гусеницы.

К Пулчеру подплыл огромный стальной жук и хрипло произнес:

– Ладно, ты там, пошли.

Снова забавно. Он слышал голос не ушами – у него не было ушей и не было стереофонического восприятия, – но каким-то образом воспринимал. Казалось, голос звучал внутри его мозга. Радио? Эхолокатор?

– Давай! – прорычал жук.

В порядке эксперимента Пулчер попытался заговорить, но в этот момент тоненький голосок пропищал:

– Осторожно!

Из-под его собственных гусениц выползла крошечная стальная многоножка. Она остановилась, развернулась, отступила назад и посмотрела на Пулчера.

– Дебил! – язвительно пробормотала малявка. Выплевывая яркое пламя, она, извиваясь, поползла прочь.

– Давай, следуй за горелкой, Мак, – прохрипел большой жук.

Пулчер отчаянно думал о том, чтобы идти. Да. Кажется, что-то получалось. Он покачнулся и двинулся.

– О боже, – критически вздохнул стальной жук, который висел рядом и внимательно наблюдал за происходящим. – Это твой первый раз? Так и понял. Они всегда дают мне новичков для пробоя. Смотри, та маленькая штучка, которая только что спустилась по градиенту, – это горелка, Мак! Она собирается выжечь твердую породу из нового ствола. Ты следуешь за ней и вытаскиваешь осадок. Своими ковшами, Мак.

Пулчер бодро запустил гусеницы и, покачиваясь, последовал за маленькой горелкой. Сквозь взбаламученную илистую воду он мельком замечал повсюду работающие машины. Большие и маленькие: с огромными, как у слонов, гибкими стальными хоботами, всасывающими ил и грязь; с осиными жалами, закладывающими заряды взрывчатки; с такими же, как у него самого, ковшами для перевозки и вычерпывания ям. Шахта, какой бы она ни должна была стать, пока представляла собой лишь пустое взрыхленное морское дно. Пулчеру потребовался час? минута? – у него не было возможности определить время, – чтобы освоить азы управления новым стальным телом.

Потом стало скучно.

И болезненно. От первых зачерпываний песчаной грязи, которую он вывез из новой ямы, в ковшах началось покалывание. Покалывание превратилось в жжение, жжение – в ноющую боль, ноющая боль – в пылающую агонию. Пулчер остановился. Что-то было не так. Ведь не ждут же от него, что он будет продолжать в том же духе?!

– Эй, Мак. Займись делом, лады?

– Но это больно.

– Черт возьми, Мак, это должно быть больно. Что еще ты можешь чувствовать, когда ударился обо что-то твердое? Хочешь разбить об меня свои ковши, Мак?

Пулчер стиснул свои не-зубы, расправил не-плечи и вернулся к копанию. В итоге, благодаря привычке, боль стала терпимей. Нет, не меньше. Только терпимей.

Было скучно, разве что один раз он наткнулся на камень потяжелее того, что могли выдержать его фосфобронзовые ковши, и пришлось отползти в сторону, пока горелка измельчала глыбу. Первое и последнее отступление от монотонных трудов. В остальном работа была сплошной рутиной. И давала Пулчеру достаточно времени подумать.

Что было не совсем благом.

«Интересно, – размышлял он, приглушенно грохоча ковшами, – интересно, что сейчас делает мое тело?»

Пулчер молился, чтобы занимавший его тело арендатор оказался бизнесменом. Человеком, которому пришлось срочно прибыть на Альтаир-9 по неотложному делу – подписать контракт, заключить сделку, организовать межзвездный заем. Это было бы не так уж плохо! Бизнесмен не стал бы причинять вред арендованному имуществу. Нет. В худшем случае выпил бы один-два лишних коктейля или съел неперевариваемый обед. Хорошо. И когда – наверняка всего через несколько часов – Пулчер вернется в свое тело, худшее, что его может ожидать: похмелье или несварение желудка. Ну и что с того? Аспирин, щепотка бикарбоната.

Но турист мог оказаться и не бизнесменом.

«К примеру, он – спортсмен», – с опаской размышлял Пулчер, разгребая ковшами крупный песок. Однако даже это не так уж плохо. Совершит восхождение на несколько дюжин гор, возможно, переночует под открытым небом. Заработает простуду или даже пневмонию. Конечно, мог произойти и несчастный случай – бывало, туристы действительно падали с Унылых холмов, ломали ноги. Но и это не конец света, всего лишь вопрос нескольких дней отдыха, небольшой медицинской помощи.

«Но что, если, – мрачно думал Пулчер, не обращая внимания на мучительную боль в переполненных ковшах, – арендатор окажется кем-то похуже?»

Он слышал странные, непристойные истории о женщинах, которые арендовали мужские тела. Да, противозаконно, но подобные рассказы не замолкали. Он слышал о мужчинах, которые хотели поэкспериментировать с наркотиками, с выпивкой, с… тысячью тайных, низменных желаний плоти. Неприятных. И все же в арендованном теле, где в конечном итоге другой будет расплачиваться за разврат, кто же не попробовал бы чего-нибудь эдакого? Ведь для того, кто пробует, не будет никаких физических последствий. А если миссис Лассер права, то, вероятно, и никаких последствий в перспективе.

Двадцать четыре часа еще никогда не тянулись настолько медленно.

Всасывающие шланги ссорились с горелками. Черпаки цапались с динамитчиками. Все живые машины подводной добычи постоянно с раздражением огрызались друг на друга. Но работа шла.

«Похоже, за один двадцатичетырехчасовой день нужно проделать очень много», – серьезно думал Пулчер. Котлован углубили уже на двести ярдов и укрепили. Вновь прибывшие бетономешалки подводного схватывания начали укреплять дно. Маленькие мерцающие агрегаты, похожие на пауков, с химическими анализаторами в конечностях ощупывали каждую партию появлявшегося шлама[3] для оценки степени обогащения руды. Шахта была почти готова к началу добычи.

Через некоторое время Пулчер осознал причины вспыльчивости машин. Ни один из разумов внутри этих аппаратов не мог забыть, что их тела наверху выполняют неизвестные поручения и подвергаются непредсказуемым опасностям. В любой момент тело, например, этой бетономешалки, могло умирать… заболевать… впадать в наркотическую кому или с шутками и прибаутками рисковать лишиться рук и ног в жестоком спортивном состязании. Естественно, это не смягчало характеры.

Для машин не существовало таких понятий, как отдых, сон или перерывы на кофе – работа не останавливалась. Пулчер, вспомнив наконец, что прибыл сюда с определенной задачей, а не с целью искупить какой-то позабытый грех, попытался проанализировать собственные ощущения и поставить себя на место других.

Во всем чувствовалась какая-то неоправданная жестокость. Пулчер совершенно ясно понял, почему любой, у кого был опыт аренды, никогда не хотел его повторять. Но зачем настолько неприятные ощущения? По крайней мере условия для разума-арендодателя в корпусе машины можно было бы сделать более сносными – тактильные ощущения видоизменить с боли на какой-нибудь приемлемый вариант без полной потери чувствительности, которая поставила бы под угрозу работоспособность.

Он с тоской подумал, не занимала ли Мадлен когда-то именно эту машину.

Затем задался вопросом, сколько среди подрывников и землекопов женщин, а сколько мужчин. Казалось неправильным, что их сверкающая наружность из нержавеющей стали или фосфобронзы ни намеком не выдавала возраст или пол. «Женщинам нужно давать работу полегче», – рассеянно подумал он, а затем понял, что это ерунда. Ведь какая разница? Ты можешь вкалывать как проклятый, а вернувшись наверх, стать здоровым и отдохнувшим…

И у него тут же закружилась голова от беспокойства – он понял, что та же самая мысль вполне могла посетить и туриста, находившегося в арендованном теле.

Пулчер облизнул свои не-губы и еще яростнее, чем прежде, набросился ковшами на песок.

– Ладно, Мак. – Рядом снова оказался знакомый стальной жук. – Давай, возвращайся к платформе, – проворчал он. – Думаешь, мне хочется тащить тебя обратно? Время вышло. Верни гусеницы на место.

Еще ни один приказ не выполнялся с такой радостью.

Но мастер добрался до Пулчера поздновато: едва тот вкатился на стоянку и начал разворачивать лязгающий стальной каркас, как его пронзила боль и все оборвалось…

Пулчер понял, что борется с окутавшим его мягким кожухом, который тут называли «выжималкой».

– Расслабься, приятель, – успокаивал далекий голос. Внезапно давление с лица исчезло и голос зазвучал ближе. – Вот и ты. Хорошо поспал?

Пулчер сбросил с ног эластичный материал. Сел.

– Ох! – выдохнул он и потер глаз.

Человек у изголовья смотрел сверху вниз и ухмылялся.

– Знатный синяк. Наверное, хорошая была вечеринка. – С этими словами он снял удерживавшие адвоката сегменты упругого кожуха. – Тебе повезло. Я видел, как сюда возвращались со сломанными ногами, выбитыми зубами, даже с пулевыми отверстиями. Если бы я рассказал, ты бы не поверил, приятель. Особенно девчонки. – Он протянул Пулчеру полотенце. – Ладно, ты здесь закончил. Не беспокойся насчет глаза, приятель. Синяку уже два-три дня. Еще день или два, и ты его даже не заметишь.

– Эй! – воскликнул Пулчер. – Что значит «два-три дня»? Как долго я пробыл… внизу?

Мужчина скучающе взглянул на браслет с зеленой меткой на запястье Пулчера.

– Давай-ка глянем. Сегодня четверг… Шесть дней.

– Но я подписался только на двадцать четыре часа!

– Конечно, ты подписался. Плюс экстренные переработки, естественно. Как ты думаешь, приятель, агентство станет выселять туриста-транжиру только потому, что ты хочешь вернуть свое тело через двадцать четыре часа? Не станет. Ты же понимаешь. Агентство потеряет на этом целое состояние.

Пулчера бесцеремонно подняли на ноги и сопроводили к дверям.

– Если бы только эти дурни читали мелкий шрифт, – скорбно обратился мужчина к своему помощнику, когда Пулчер уходил. – Ну что ж, будь у них мозги, они вообще не стали бы связываться с арендой. И где бы мы с тобой тогда работали?

Дверь закрылась и заглушила их смех.

Шесть дней! Майло пулей пронесся через медицинский осмотр, получение одежды, выплату в кассе.

– Поторопитесь, пожалуйста, – повторял он. – Не могли бы вы поторопиться, пожалуйста?

Пулчеру не терпелось добраться до телефона. Но он уже прекрасно представлял, чем закончится этот звонок. Пять дополнительных дней! Неудивительно, что там, внизу, все тянулось так долго, пока время в городе шло своим чередом.

Наконец он нашел телефон и быстро набрал служебный номер офиса судьи Пегрима. Судьи на месте быть не могло, и Пулчер это знал. Он хотел поговорить с секретаршей судьи.

– Мисс Киш? Это Майло Пулчер.

Ее голос прозвучал холодно:

– А, теперь вы появились. И где же вы находились? Судья был в ярости.

– Я… – Он не надеялся объяснить ей; он едва мог объяснить произошедшее самому себе. – Я расскажу вам позже, мисс Киш. Пожалуйста. Что с делом о похищении?

– Что ж, слушание прошло вчера. Поскольку мы не смогли вас найти, судье пришлось назначить другого адвоката. Естественно. В конце концов, мистер Пулчер, адвокат должен присутствовать в суде, когда его клиенты…

– Я знаю. Мисс Киш, что случилось?

– Слушанье началось и закончилось. Все они заявили о невиновности, но процесс не продлился и двадцати минут. Улики не располагали к чему-то другому, видите ли. Приговор вынесут сегодня днем – я бы сказала, около трех часов. Если вам интересно.

IV

Голубой снег.

Пулчер расплатился с таксистом и взбежал по ступенькам здания суда. А когда уже тянулся к двери, увидел трех торжественно выплывающих из-за угла эфирелей. Как адвокат ни спешил, он все же засмотрелся на них.

Шел четвертый час, но судья до сих пор не появился в зале. Зрителей не было, но шестеро обвиняемых уже сидели на своих местах, рядом бездельничал судебный пристав. Стол адвоката занимал – Пулчер прищурился – о, Донли! Пулчер немного знал его. Молодой, с хорошими политическими связями – это объясняло, почему суд нанял его, когда Пулчер не явился, – но в остальном не особенно впечатляющий.

Мадлен Голтри при приближении Пулчера подняла взгляд, а затем отвела в сторону. Один из парней заметил адвоката, нахмурился, что-то прошептал остальным. Выражений их лиц было достаточно, чтобы он упал духом.

Пулчер сел за стол рядом с Донли.

– Привет. Не возражаешь, если я присоединюсь?

Тот помотал головой.

– О, привет, Чарли. Конечно. Не ожидал увидеть тебя здесь. – Он рассмеялся. – Послушай, твой глаз выглядит довольно плохо. Я полагаю…

Донли замолчал. Что-то в его лице изменилось. По-детски припухлые юношеские щеки стали выглядеть тверже, старше, обеспокоенней. Донли плотно сжал губы.

Пулчера это озадачило.

– В чем дело? Тебе интересно, где я был?

– Ты не можешь винить меня за это, – раздался сухой ответ.

– Я не мог иначе, Донли, пытался собрать доказательства – не то чтобы сейчас это сильно помогло. Однако я выяснил одну вещь. Даже юрист может совершить ошибку, читая контракт. Ты знаешь, что «Туристическое агентство» имеет право удерживать тело на срок до сорока пяти дней, независимо от первоначального соглашения? Так и прописано. Наверное, мне повезло: меня задержали всего на пять суток.

Лицо Донли не расслабилось.

– Это интересно, – уклончиво ответил он.

Реакция молодого человека была в высшей степени странной. Пулчер мог понять подколки – мог бы даже понять подобную холодность, исходи она от кого-то другого, – но такое серьезное отношение к простой небрежности было непохоже на Донли.

Но, прежде чем Майло смог определить, что же именно не так, коллега поднялся на ноги.

– Встань, Пулчер, – произнес он театральным шепотом. – Судья идет!

Пулчер вскочил.

Судья Пегрим буравил его взглядом, который царапал, как сверло с алмазным наконечником. В политизированном и в меру коррумпированном обществе Альтаира-9 этот человек выделялся серьезным отношением к своей работе и ожидал того же от окружающих.

– Мистер Пулчер, – обманчиво мягко проговорил он, – ваше присутствие – большая честь для нас.

Пулчер начал было объясняться, но судья от него отмахнулся.

– Мистер Пулчер, вы знаете, что адвокат является сотрудником суда? И, как сотрудник суда, должен знать свои обязанности и выполнять их?

– Ваша честь, я считал, что выполняю их. Я…

– Мы с вами обсудим это в другое время, мистер Пулчер. Сейчас нам предстоит разобраться с довольно неприятной задачей. Судебный пристав! Давайте начнем.

Все закончилось за десять минут. Донли подал пару рутинных ходатайств, но не было никаких сомнений в том, что произойдет дальше. Именно то, что и произошло. Каждого из подсудимых приговорили к десяти годам лишения свободы. Судья огласил приговор с отвращением, объявил перерыв в заседании и удалился. На Майло Пулчера он не смотрел.

Мгновение Пулчер пытался поймать взгляд Мадлен. Ему удалось. Потрясенный, он отвернулся и врезался в Донли.

– Не понимаю, – пробормотал Пулчер.

– Чего ты не понимаешь?

– Ну, тебе не кажется, что это довольно жесткий приговор?

Донли пожал плечами. Ему было не особенно интересно. Пулчер вгляделся в похожее на маску молодое лицо. Там не было ни капли сочувствия. В каком-то смысле это было даже странно. Лицо из кремня. Тяжелое положение шести молодых людей, обреченных провести десять лет своей жизни в тюрьме, нисколько Донли не трогало.

– Пожалуй, пойду повидаться с Чарли Диконом, – удрученно сказал Пулчер.

– Иди, – коротко ответил Донли и отвернулся.

Но Пулчер не смог найти Чарли. Того не было ни в офисе, ни в клубе.

– Нет, – сказал Поуп Крейг, словоохотливый отставной лейтенант полиции, который был президентом клуба и использовал его штаб-квартиру в качестве салона для игры в шашки. – Я не видел Чарли пару дней. Но сегодня вечером ужин. Там его и найдешь. – Он не спрашивал, собирается ли адвокат на ужин, Крейг знал, что собирается. В конце концов, приглашения распространял Чарли. Там будут все.

Пулчер вернулся в свою квартиру.

Впервые после возвращения тела Майло пристально изучил его. Зеркало в ванной подтвердило, что фингал действительно впечатляющий. К тому же резкие боли заставили раздеться и осмотреть спину. Глядя через плечо на свое отражение, Пулчер мрачно думал, что тот, кто арендовал его тело, похоже, прекрасно провел время. И мысленно сделал пометку в ближайшее время пройти полное обследование на всякий случай. Затем принял душ, побрился, без особого эффекта намазал тальком синяк под глазом и оделся.

После он сел, налил себе выпить и тут же забыл о стакане. Пулчер задумался. Что-то крутилось в голове. Что-то совершенно очевидное, но не дававшееся в руки. Это сильно раздражало.

Он поймал себя на том, что сонно размышляет об эфирелях.

«Черт возьми, – ворчливо подумал Майло, – постоялец даже не потрудился дать телу как следует выспаться!» Но ложиться не хотелось, не сейчас. Вечер только начался. Пулчер предполагал, что ужин в честь Дня Честера А. Артура по-прежнему обязателен, но до него еще несколько часов…

Он встал, вылил нетронутый напиток в раковину и вышел. Можно было попытаться сделать еще кое-что, чтобы помочь Мадлен. Скорее всего, не сработает. Но тут ничего не сработает, так почему бы и не попробовать.

Особняк мэра был залит светом, там что-то происходило.

Пулчер прошел по длинной, петляющей подъездной дорожке, устало преодолевая слякоть, которая сразу же забрызгала его лодыжки. Затем осторожно постучал в дверь.

Дворецкий с сомнением повторил его имя, изолировал Майло в гостиной с обеззараживающими лампами, а сам отправился узнать, согласится ли мэр принять подобного визитера. И вернулся с недоверчивым видом – хозяин согласился.

Мэр Суинберн был поджарым, следящим за своим здоровьем мужчиной среднего роста, и лишь по редеющим волосам становилось понятно, что ему за сорок.

– Господин мэр, думаю, вы знаете, кто я такой. Я представляю шестерых ребят, обвиняемых в похищении вашего сына.

– Они не обвиняемые, мистер Пулчер. Их уже осудили. И я не знал, что вы все еще представляете их интересы.

– Вижу, вы в курсе положения дел. Хорошо. Возможно, в юридическом смысле я их больше не представляю. Но мне хотелось бы сделать сейчас несколько заявлений от их имени – совершенно неофициальных. – Он вкратце изложил мэру, что произошло, как он сдал тело в аренду, что при этом обнаружил и почему пропустил слушание. – Видите ли, сэр, «Туристическое агентство» не проявляет к своим арендодателям даже обычной вежливости. Они просто тела, ничего более. Не могу винить тех, кто изо всех сил старается этого избежать.

– Мистер Пулчер, мне ведь не нужно напоминать, что остатки нашей экономики в значительной степени зависят от доходов агентства? – с угрозой произнес мэр. – Как и то, что некоторые из достойнейших наших граждан входят в число акционеров?

– Включая вас, господин мэр. Верно. – Пулчер кивнул. – Но, возможно, управляют им не в соответствии с вашими пожеланиями и представлениями. Я продолжу. Думаю, сэр, что каждый контракт, заключенный «Туристическим агентством» с арендодателем, должен быть аннулирован как противоречащий общественным интересам. Сдача своего тела в аренду, которая вполне может повлечь за собой нарушение закона – и, судя по опыту, это происходит в девяти случаях из десяти, – то же самое, что заключение контракта на совершение любого другого незаконного действия. Такой контракт просто не может быть приведен в исполнение. Общее право дает нам множество прецедентов на этот счет, и…

– Пожалуйста, мистер Пулчер., я не судья. Если вы так сильно переживаете, почему бы не обратиться с этим в суд?

Пулчер обессиленно откинулся на спинку кресла.

– Нет времени, – признался он. – И кроме того, уже слишком поздно для помощи тем шестерым, которые меня интересуют. Желание избежать сдачи в аренду уже подтолкнуло их к еще более тяжелому преступлению. Я просто пытаюсь объяснить это вам, сэр, потому что вы – единственная надежда. Вы можете их помиловать.

Лицо мэра стало свекольно-красным.

– Помилование? От меня? Для них?!

– Они не причинили вреда вашему мальчику.

– Нет, не причинили, – согласился мэр. – И я уверен, что участие по крайней мере миссис Голтри не было добровольным. Но можете ли вы сказать то же самое о других? И могла ли она предотвратить это? – Он встал. – Мне жаль, мистер Пулчер. Ответ – нет. А теперь вы должны меня извинить.

Пулчер поколебался, затем смирился с отказом. Дел больше не осталось.

В мрачном настроении направился он по коридору к выходу, едва замечая прибывающих гостей. Очевидно, мэр устроил коктейльную вечеринку для немногих избранных. Кого-то Пулчер узнал – например, Лью Йодера, окружного налогового инспектора. Вероятно, мэр пригласил кое-кого из политиков в белых воротничках выпить перед обязательным появлением на ужине по сбору средств. Пулчер поднял взгляд, мрачно кивнул Йодеру и пошел дальше.

– Чарли! Какого дьявола ты здесь делаешь в таком виде?

Пулчер резко выпрямился. Дикон здесь? Адвокат огляделся по сторонам.

Но лидера партии нигде не было видно. По коридору шел лишь Йодер. И, как ни странно, смотрел прямо на Пулчера! И говорил только что именно Йодер.

Его лицо застыло. Выражение на нем было непонятное, но уже знакомое Пулчеру. Сегодня он видел такое же – у того сопляка, Донли, который заменил его в суде.

– А, Майло, это ты, – сконфуженно сказал Йодер. – Привет. Я, э-э, принял тебя за Чарли Дикона.

Пулчер почувствовал, как волосы у него на затылке встали дыбом. Происходило что-то странное. Очень странное.

– Совершенно естественная ошибка, – произнес он. – Мой рост шесть футов, а у Чарли пять футов три дюйма. Мне тридцать один год, ему пятьдесят. Я темноволосый, а он почти лысый. Не знаю, как нас вообще различают.

– О чем, черт возьми, ты говоришь? – возмутился Йодер.

Пулчер пару секунд задумчиво смотрел на него.

– Тебе повезло, я не уверен, что сам понимаю, – признал он. – Но надеюсь выяснить.

V

Некоторые вещи не меняются. Вход в «Новое столичное кафе и гриль для настоящих мужчин» украшал длинный алый баннер:

ВАШ ЕДИНЫЙ ГОЛОС ЗА НАШ ЕДИНЫЙ СПИСОК.

По бокам от двери висели большие плакаты с портретами мэра и лидера партии Дикона. Небольшой приземистый грузовичок с громкоговорителями, припаркованный рядом, гремел древними маршами вроде тех, под которые на Земле больше двухсот лет назад проходили политические собрания. Предстоял совершенно традиционный политический ужин для сбора средств, на котором подадут совершенно традиционный консервированный ростбиф, по одному бесплатному (традиционно разбавленному) «Манхэттену» и в завершение произнесут традиционно скучные речи (за исключением одной). Майло Пулчер топтался перед дверями в вечной слякоти, смотрел на созвездия, видимые с Альтаира-9, и гадал, наблюдают ли эти звезды тысячи точно таких же сборищ по всей Галактике. Политическая жизнь продолжается, где бы ты ни находился. Созвездия, конечно, были бы другими, например, Белка и Орех были исключительно местными и подобных не имелось ни в одной другой системе. Но…

Пулчер заметил высокую худощавую фигуру, которую ждал, и шагнул в поток мелких политработников, игнорируя их приветствия.

– Судья, я рад, что вы пришли.

– Я дал тебе слово, Майло, – холодно произнес судья Пегрим. – Но тебе придется за многое ответить, если это ложная тревога. Обычно я не посещаю партийные политические мероприятия.

– Это не обычное дело, судья.

Пулчер провел его в зал и усадил за стол, который подготовил для них. Раньше там лежали карточки четырех работников избирательной комиссии из складского района, которые теперь сердито переходили от столика к столику: их карточки Пулчер припрятал.

– Присутствие на подобных мероприятиях несовместимо с моей должностью, Майло, – проворчал судья. – Мне это не нравится.

– Знаю, судья. Вы честный человек. Вот почему я хотел, чтобы вы были здесь.

– М-м-м.

Пулчер покинул его прежде, чем «м-м-м» успело перерасти в вопрос. Он достаточно попрактиковался в отбивании вопросов, пока полчаса задумчиво расхаживал взад-вперед перед особняком мэра. Ему хватило. Пулчер огибал столы, направляясь в отдельный зал, где оставил своих особых гостей, когда его за руку схватил Чарли Дикон.

– Эй, Майло! Вижу, ты вытащил судью. Молодец! Он как раз то, что нам было нужно, чтобы сделать этот ужин идеальным.

– Ты даже не представляешь, насколько идеальным, – любезно ответил Пулчер и пошел дальше. Он не оглядывался. Ведь это был еще один потенциальный источник вопросов, а на вопрос лидера партии еще труднее ответить, чем на вопрос судьи. Кроме того, Пулчер хотел увидеть Мадлен.

Девушку и пятерых ее сообщников он нашел там же, где их оставил, – в приватном баре, который никогда не использовался для подобных мероприятий. Оттуда не было видно возвышения со столами главных гостей, а вот слышно было отлично, что гораздо важнее.

Парни нервничали, каждый на свой лад. Хотя их осудили лишь день назад, а приговор вынесли считай вот только что, они быстро привыкли к роли заключенных. Такой внезапный выход под залог стал сюрпризом. Они этого не ожидали. И нервничали. Фолтис дергался и что-то бормотал под нос. Хопгуд уныло сидел в углу, пуская кольца дыма. Джимми Лассер строил замок из кусочков сахара.

Только Мадлен не волновалась.

Когда вошел Пулчер, она спокойно подняла взгляд:

– Порядок?

Он скрестил пальцы и кивнул.

– Все будет хорошо, – сказала она.

Пулчер моргнул. «Все будет хорошо». Это должны были быть его слова, а не наоборот. Ему пришло в голову, что была лишь одна возможная причина ее уверенности.

Мадлен доверяла ему.

Однако остаться он не мог. Банкетный зал был уже полон, и раздраженные официанты с грохотом ставили тарелки перед верными слугами партии. Несколько дел следовало уладить в последнюю минуту. Пулчер, старательно избегая взгляда судьи Пегрима, воинственно восседавшего в одиночестве за столиком возле сцены, быстро прошел через зал к отцу Джимми Лассера и без вступления произнес:

– Хотите помочь своему сыну?

– Дешевый мошенник! – зарычал Тим Лассер. – Ты даже не явился на суд! Как у тебя хватает наглости подобное спрашивать?

– Заткнитесь. Я задал вам вопрос.

Лассер поколебался, затем что-то прочитал в глазах Пулчера и проворчал:

– Ну, конечно, хочу.

– Тогда скажите мне кое-что. Это покажется неважным. Но это важно. Сколько винтовок вы продали за прошлый год?

Вид у Лассера стал озадаченным, но торговец ответил:

– Не так много. Может, с полдюжины. Знаешь, дела повсюду идут паршиво с тех пор, как закрылась «Сосулька».

– А в обычный год?

– О, три или четыре сотни. Это серьезный туристический товар. Понимаешь, чтобы охотиться на эфирель, нужны ружья для холодной стрельбы. Обычная пуля рыбу поджигает – водород взрывается. Я единственный торговец спортивными товарами в городе, который продает такие ружья, и… Так какое отношение это имеет к Джимми?

Пулчер глубоко вздохнул.

– Останьтесь здесь и узнаете. А пока подумайте о том, что сейчас рассказали мне. Если винтовки – туристический товар, почему же закрытие фабрики «Сосулька» повредило вашей торговле?

Он отошел.

Но недостаточно быстро. К нему подбежал Чарли Дикон и схватил за руку, лицо у него было разъяренным.

– Эй, Майло, какого черта! Я только что услышал от Сэма Апфела – поручителя, – что ты опять вытащил всю эту шайку из тюрьмы под залог. Как так вышло?

– Они мои клиенты, Чарли.

– Давай без этого! В любом случае как ты их вытащил, если они уже осуждены?

– Я собираюсь обжаловать это дело, – мягко сказал Пулчер.

– Тебе не на что опереться. И вообще, зачем Пегриму выпускать их под залог?

Пулчер указал на стол одинокого судьи.

– Спроси его, – предложил он и отошел.

Пулчер знал, что сжигает за собой великое множество мостов. Это было волнующее чувство. Тревожное, но бодрящее, и он решил, что это ему нравится. Оставалось последнее дело. Отделавшись от помрачневшего, но замолчавшего лидера партии, Пулчер кружным путем направился к сцене. Дикон возвращался к своему столику и не видел этого – лучший шанс Пулчеру не выпал бы.

– Привет, Поуп, – сказал он.

Поуп Крейг посмотрел на него поверх очков.

– О, Майло. Я просматривал список. Как думаешь, никого не забыл? Чарли хотел, чтобы я представил всех старших по кварталам и остальных важных персон. Ты знаешь кого-нибудь важного, кого нет в этом списке?

– Именно по этому поводу хотел поговорить с тобой, Поуп. Чарли сказал, чтобы ты выделил мне несколько минут. Я хочу произнести пару слов.

– Ох, Майло, если ты произнесешь речь, – возбужденно возразил Крейг, – все тоже захотят! Зачем тебе это? Ты же не кандидат.

Пулчер загадочно подмигнул.

– А как насчет следующего года? – лукаво солгал он.

– Ох. О-хо. – Поуп Крейг кивнул, вернулся к своему списку и забормотал под нос: – Что ж, в таком случае, думаю, я могу пристроить тебя после старших по кварталам или, может быть, после человека из офиса шерифа…

Но Пулчер уже не слушал. Он направлялся обратно в приватный бар.

Человек завоевал весь космос в пределах почти пятидесяти световых лет от старого Солнца, тусклого и желтого, но в этом главном банкетном зале политиканы говорили о давно умерших президентах почти забытых стран прошлых столетий. Пулчеру оставалось только слушать – по крайней мере, он позволял звукам вибрировать в барабанных перепонках, поскольку слова не имели для него особого смысла. Если в политических речах вообще содержалось хоть что-то осмысленное. Но они успокаивали.

И, кроме того, не позволяли шестерым малолеткам приставать к нему с вопросами. Мадлен тихо сидела сбоку от него, по-прежнему совершенно расслабленная и слегка пахнущая каким-то цветочным ароматом. В целом, это был самый приятный момент из тех, что Пулчер мог припомнить за последнее время. Жаль, что скоро придется его прервать…

Очень скоро.

Приглашенный гость бубнил банальные приветствия. Заезжие знаменитости сказали по несколько слов. Снова раздался звучный голос старого Поупа Крейга:

– А теперь я хочу представить нескольких замечательных партийных служащих из наших местных округов. Это Кит Чиккарелли из района Хиллсайд. Кит, встань и поклонись! – Сдержанные аплодисменты. – А это Мэри Бет Уайтхерст, глава женского клуба из Ривервью! – Сдержанные аплодисменты и свист – несомненно, язвительный. Мэри Бет была толстухой, и глубокая старость ей явно не грозила. Прозвучало еще несколько имен.

Пулчер почувствовал приближение ключевого момента за миг до того, как Поуп Крейг назвал его имя, и уже был на пути к сцене, когда тот произнес:

– А вот прекрасный молодой адвокат и верный член партии – именно такой молодой человек нам нужен – Майло Пулчер!

Снова сдержанные аплодисменты. Они были, скорее, привычкой, но Пулчер почувствовал вопросительные шепотки, которые пронеслись по залу.

Он не дал вопросам шанса разрастись. Бросил взгляд на пятьсот преданных партии лиц, уставившихся на него, и заговорил:

– Господин мэр. Судья Пегрим. Почетные гости. Леди и джентльмены. – Таков был протокол. Пулчер сделал паузу. – То, что я должен сказать вам сегодня вечером, – это своего рода комплимент. И сюрприз для старого друга, сидящего прямо здесь. Этот старый друг – Чарли Дикон.

Он швырнул это имя в слушателей. То был особый политический трюк – тон голоса приказывал: сейчас хлопайте. И вокруг захлопали. Очень хорошо, поскольку теперь Чарли было бы трудно придумать предлог, чтобы прервать речь – а скоро он сообразит, что должен это сделать.

– Вдали, на суровой границе межзвездного пространства, проводим мы свою изолированную жизнь, леди и джентльмены. – Раздался ропоток, и Пулчер его уловил. Слова были более или менее правильными, но не было правильного политического посыла, и аудитория поняла: что-то не так. Истинный политик сказал бы: «Эта прекрасная, расширяющаяся граница среди величайших созвездий межзвездного пространства». Пулчер ничего не смог поделать. Теперь придется полагаться на скорость. – Нам иногда следует задумываться, насколько же мы изолированы. У нас есть торговые отношения благодаря фабрике «Сосулька» – теперь закрытой. У нас есть туризм в оба направления благодаря «Туристическому агентству». У нас есть ультраволновые сообщения, также благодаря «Туристическому агентству». И это, пожалуй, все.

Это очень тонкая связь, леди и джентльмены. Крайне тонкая. И сегодня вечером я здесь для того, чтобы сказать вам: все было бы гораздо хуже, если бы не мой старый друг – да, лидер партии Чарли Дикон!

Он снова выкрикнул имя и заработал аплодисменты. Но те были озадаченными и быстро стихли.

– Дело в том, леди и джентльмены, что практически за каждого туриста, посетившего в прошлом году Альтаир-9, личную ответственность несет Чарли Дикон. Кем же были эти туристы? Не бизнесменами, ведь никакого бизнеса нет. Не охотниками. Вон, спросите Фила Лассера, он продал недостаточно рыболовного снаряжения, чтобы это произвело хоть какое-то впечатление. Спросите себя, если уж на то пошло. Кто из вас наблюдал недавно эфирель прямо в городе? Вы знаете почему? Потому что на них больше не охотятся! Здесь нет туристов, чтобы охотиться на них.

Пришло время говорить прямо.

– Дело в том, леди и джентльмены, что туристы, которые нас посещали, вовсе не были туристами. Это были местные – жители Альтаира-9. Некоторые из них находятся прямо в этом зале! Я это знаю, поскольку сдавал себя в аренду на несколько дней. И знаете, кто арендовал мое тело? Чарли. Сам Чарли! – Краем глаза он наблюдал за Лью Йодером. Лицо налогового инспектора посерело, он, казалось, съежился. Однако Пулчер наслаждался этим зрелищем. В конце концов, он был в некотором долгу у Лью Йодера, ведь именно его оговорка вывела, наконец, блуждающие мысли на правильную дорогу. Пулчер торопливо продолжил: – И все это сводится к тому, леди и джентльмены, что Чарли Дикон и горстка его высокопоставленных друзей – большинство из них сейчас здесь! – прервали связь между Альтаиром-9 и остальной Галактикой!

Дело сделано.

Раздались крики, а самый громкий вопль исходил от Чарли Дикона.

– Вышвырните его вон! Арестуйте его! Крейг, позови пристава! Я заявляю, что не обязан сидеть здесь и слушать этого маньяка!

– А я заявляю, что обязаны, – прогремел холодный голос судьи Пегрима, который встал и приказал: – Продолжайте, Пулчер! Я пришел сюда этим вечером, чтобы услышать то, что вы хотите сказать. Возможно, это заблуждение. Возможно, правда. Я намереваюсь дослушать до конца, прежде чем принимать решение.

Слава небесам за холодного старика! Пулчер вступил прежде, чем Дикон смог найти новое направление атаки. В любом случае сказать осталось немного.

– История проста, леди и джентльмены. Фабрика «Сосулька» была самой прибыльной корпорацией в Галактике. Мы все это знаем. Вероятно, у каждого в этом зале было по паре акций. У Дикона их имелось предостаточно. Но он хотел больше. И не хотел за них платить. Поэтому воспользовался своим влиянием на «Туристическое агентство», чтобы прервать внешнюю связь Девятки. Он распространил слух, что альтамицин теперь бесполезен, поскольку какой-то вымышленный персонаж изобрел новый дешевый заменитель. Он закрыл фабрику «Сосулька». И последние двенадцать месяцев скупает запасы по дешевке, пока остальные из нас голодают, а альтамицин, в котором по-прежнему нуждается вся Галактика, остается прямо здесь, на Альтаире-9, и…

Он замолчал не потому, что у него закончились слова, а потому, что никто уже не мог их услышать. Шум толпы был уже не озадаченным, а свирепым. Сработало. Кроме банды манипуляторов Дикона, едва ли в зале нашелся бы человек, который не понес серьезных потерь за прошедший год.

Настало время для полиции, которую с недовольным видом предупредил судья Пегрим, когда Пулчер пригласил его на ужин. Полицейские ворвались в зал, едва успев вовремя. Они были нужны не столько для ареста Дикона, сколько для того, чтобы спасти лидера партии от линчевания.

Несколько часов спустя, провожая Мадлен домой, Майло все еще бурлил от восторга.

– Я беспокоился о мэре! Не мог понять, был он в этом замешан или нет. Хорошо, что не был, поскольку он сказал, что должен мне услугу, а я сразу ответил, как ее можно оказать. Помилование. Утром вы шестеро будете свободны.

– Я уже достаточно свободна, – сонно ответила Мадлен.

– А «Туристическое агентство» больше не сможет навязывать свои контракты. Я обсудил это с Пегримом. Он не сделал официального заявления, но… Мадлен, ты не слушаешь.

Она зевнула.

– Очень утомительный день, Майло, – извиняясь, улыбнулась она. – В любом случае ты сможешь рассказать мне все позже. У нас будет уйма времени.

– Годы и годы, – пообещал он. – Годы и…

Они замолчали. Механический водитель такси, пробиравшийся закоулками, чтобы избежать недовольства отвергнутых ими живых водителей, взглянул на пассажиров поверх своих конденсаторных ячеек и усмехнулся, озарив ночь крошечными искорками.

Парень, который женился на дочке Максилла. Уорд Мур (1903–1978)
The magazine of fantasy and science fiction
февраль

Уроженец Нью-Джерси, Уорд Мур сменил много занятий, вплоть до разведения кур, но бессмертие обрел как автор романа «Дарю вам праздник» (1953), по праву одного из величайших произведений в жанре альтернативной истории. Мало кто помнит, но вышло оно в весьма элитном нью-йоркском издательстве Farrar Straus (ныне Farrar, Straus & Giroux), где не было специальной серии, посвященной НФ (что в 1950-е, увы, не редкость). Оказавшиеся в тени этого романа другие великолепные произведения Мура – Greener Than You Think («Зеленее, чем ты думаешь», 1947), который по-прежнему в числе моих любимейших романов-катастроф, Joyleg («Джойлег», 1962, в соавторстве с Аврамом Дэвидсоном) и Caduceus Wild («Тирания кадуцея», 1978, в соавторстве с Робертом Брэдфордом) – такой известности не снискали.

Однако гораздо бо́льшая потеря, что так и не увидел свет сборник короткой прозы Мура, куда вошли бы другие его выдающиеся работы: прежде всего Adjustment («Корректировка», 1957), Frank Merriwell in the White House («Фрэнк Мерривелл в Белом доме», 1973), Lot («Лот», 1953), Lot’s Daughter («Дочери Лота», 1954) – и рассказ, который мы предлагаем вашему вниманию. Уорд Мур заслуживает лучшего. (М. Г.)

Еще со времен «Войны миров» Герберта Уэллса мы привыкли видеть в пришельцах извне угрозу – иррациональных врагов Земли и человечества. Несть числа сюжетам, в которых инопланетяне приносят лишь гибель и разрушения. Мне всегда казалось, что так мы проецируем свое собственное поведение при встрече с чужой цивилизацией, взять хоть монголов в Европе или европейцев в Африке и Америке.

Порой, впрочем, пришельцы предстают перед нами не безмозглыми чудовищами, а вовсе даже наоборот, как, допустим, в фильме «Инопланетянин». Или в рассказе «Парень, который женился на дочке Максилла». (А. А.)

Спустя пару недель Нэн уже кое-как его понимала. Нэн – это третья дочка Максилла; в Хенритоне ее называли «оторвой». Впрочем, то же сначала говорили про Глэдис, которая теперь важная особа в Ордене Восточной звезды[4], а затем про Мьюриел, ныне жену крупнейшего продавца мебели и скобяных изделий в Хенритоне и мать самых очаровательных близняшек округа Эвартс. Однако к Нэн прозвище прилипло куда крепче.

Все знали, что Максилл купил ферму старика Джеймсона, восемьдесят акров совершенно никчемной и убогой земли, через год после начала президентства Калвина Кулиджа[5], потому что ему – в смысле, Малколму Максиллу, не Кулиджу – хотелось обустроить винокурню подальше от посторонних глаз. Нужно ли удивляться, что шестеро детей, все девочки, с таким папашей стали оторвами? Не то чтобы в Хенритоне или даже в округе Эвартс строго блюли сухой закон и лично уважали Эндрю Волстеда[6], но покупать время от времени так называемые полпинты (или «глоток за свободу», как, слегка потупясь, говаривали парни покрепче) – это одно, а поощрять бутлегерство и самогоноварение у себя под боком – совсем другое.

Теперь, ясное дело, с самогоном было покончено. Сухой закон уже два года как отменили, и хенритонцы больше переживали не за моральный облик Максилла, а за то, как он станет кормиться со своей бесплодной земли. Другое дело Нэн: ее неоднократно замечали лобызающейся в автомобилях (одном «вели» и одном «рикенбакере»[7]) с разными парнями, и бог знает сколько раз она занималась тем же, когда никто не видел. По совести, поговаривали хенритонцы – не говоря уже о жителях округа Эвартс, – следовало сообщить в полицию, ведь Нэн была еще подростком. К тому же вела она себя нагло и вызывающе; ей явно требовалась чья-нибудь твердая рука.

Идти к отцу, конечно же, никто не думал: все знали, что у него всегда наготове заряженное ружье (собственно, именно так Мьюриел обзавелась мужем и близняшками, хотя это досужие сплетни) и он не раз гонял любопытных. Да и вообще, с наступлением Депрессии у хенритонцев и без того хватало забот, а посему разговоры о полиции так и оставались разговорами. Но все равно такое отношение еще больше отчуждало Нэн Максилл и на пользу ее характеру не шло.

Его – ну, того парня (долгое время он обходился без имени: Максиллы и так знали, о ком говорят) – нашла Джоузи на южном выгоне, который уже давно перестал служить пастбищем: сплошные кочки, заросшие бурьяном да сорняками. В свои одиннадцать лет Джоузи была страшно застенчивой – родимое пятно на левой половине лица усугублялось всеми видами кожных болезней, и потому с семи лет девочка чуралась незнакомцев, предпочитая вообще никому на глаза не показываться.

А вот от него она прятаться не стала. В ней вдруг пробудился природный детский интерес к людям, так долго подавляемый из-за их навязчивого внимания к ее болячкам. Хотя, как все потом отмечали, ничем особенным парень не выделялся. Да, одет он был странно, но в Хенритоне видали приезжих из Спокана и Сан-Франциско, одевавшихся еще чуднее. Лицо у него было чересчур румяное и лоснящееся, но в то же время утонченное: вроде и не фермер, который весь день проводит на солнце, однако и не из тех, кто зарабатывает на жизнь в тенистом магазине или офисе.

– Вы кто? – спросила Джоузи. – Папа не любит, когда чужие шляются. Как вас зовут?.. Наверное, вам лучше уйти: у папы ружье, и он правда знает, как из него стрелять. Что это на вас? Как будто кожа, только синяя, и швов не видать. А я хорошо шью. Это успокаивает, так что оторвой я точно не буду… Вы ведь не глухонемой, а, мистер? В Хенритоне живет мужчина, так он немой, глухой, да к тому же слепой. У него покупают карандаши, а монетки кидают в шляпу… Почему вы молчите? Папа вас точно прогонит. Странную вы мелодию напеваете. А свистеть умеете? У нас в школе есть пластинка, я могу просвистеть ее целиком. «Полет шмеля» называется. Хотите послушать? Вот… Фу, и не надо такую рожу корчить! Не нравится, так и скажите… Жалко, конечно. Когда вы замычали – по мне, очень приятно, пусть вам мой свист и не понравился, – я подумала, вы любите музыку. Все Максиллы любят. Папа умеет играть на скрипке, как никто…

Позже она рассказывала Нэн (из сестер с Джоузи больше всего возилась она), что парень не делал вид, будто не понимает, как мексиканец какой-нибудь, а вел себя так, будто не смог бы понять, даже если бы знал точное значение каждого слова. Продолжая что-то мычать, уже другую мелодию, хотя и мелодией это не назовешь, так, обрывки, он вплотную приблизился к Джоузи, очень мягко коснулся ее лица – тогда она на его руки внимания не обратила, – и от прикосновения стало хорошо.

Потом парень пошел с Джоузи к дому, слегка приобняв ее за плечи – так казалось правильным и естественным.

– Он не говорит, – сказала девочка сестре. – Петь и свистеть тоже не умеет. Мычит чего-то, и все. Думаю, папа его прогонит. Может, он есть хочет?

– Твое лицо… – начала Нэн и, сглотнув, посмотрела на гостя.

Она была в плохом настроении и нахмурилась, уже готовая спросить, чего он тут забыл, или резко выпроводить его.

– Иди умойся, – велела она Джоузи; та послушно взяла эмалированный тазик и набрала воды. Нэн не сводила глаз с сестренки, и лицо ее слегка смягчилось. – Заходите. У нас есть яблочный пирог, только из печи.

А гость стоял как вкопанный с вежливой улыбкой и что-то мычал. Невольно Нэн улыбнулась в ответ, хотя была не в духе, да и вид Джоузи не давал ей покоя. Возраст парня на глазок определить не получалось. Непохоже, чтобы он брился, хотя и подросткового пушка не было, а глаза смотрели по-взрослому уверенно. Только светлые больно, что тоже озадачивало. Нэн всегда думала, что «темные» равно «красивые», но такое сочетание глаз и белесых волос заставило ее изменить мнение.

– Заходите, – повторила она, – яблочный пирог только испекся.

Гость внимательно изучал девушку, кухню за ее спиной, неухоженную землю вокруг, хотя, казалось бы, чего тут необычного? Нэн взяла его за рукав, вздрогнула – будто коснулась чего-то живого, а не искусственного, ощутила шелк там, где ожидала хлопок, почувствовала металл, хотя видела дерево, и – затащила в дом. Парень не упирался, да и, оказавшись внутри, не выглядел стесненным. Однако вел себя все равно… как-то странно. Словно не знал, что на стул нужно сесть, а ложкой проломить корочку и выгребать вязкую, текучую сочную начинку, которую следует класть в рот, пробовать, жевать, глотать – есть, в общем. «Уж не кретин ли он?» – с ужасом подумалось Нэн, но одного взгляда хватило, чтобы отмести отвратительную мысль: парень явно был в своем уме и в полном здравии. И все же…

– Нэн! Нэн! – подбежала с криком Джоузи. – Я посмотрела в зеркало! Мое лицо!.. Ты видела?!

Нэн, снова сглотнув и бросив взгляд на гостя, кивнула.

– Похоже, последнее лекарство сработало. Или ты наконец переросла эту свою болячку.

– Оно… оно посветлело. И уменьшилось!

И правда, густо-лиловое родимое пятно стало меньше и светлее, а кожа вокруг очистилась и засияла. Нэн осторожно тронула сестрину щеку и поцеловала Джоузи в лоб.

– Я так рада.

Парень сидел за столом и снова что-то мычал. Вот же дурачок, беззлобно подумала Нэн.

– Вот, – произнесла она отчетливо, будто обращаясь к идиоту или иностранцу. – Еда. Смотри. Вот так. Кушай.

Тот послушно заглотил протянутую ложку с пирогом и принялся жевать. Нэн вздохнула с облегчением: не хватало еще каждый раз его уговаривать. Вот и ложку вроде сам держит, значит, кормить, как ребенка, не придется.

Раздумывая, налить ли гостю молока, девушка поколебалась, и ей стало стыдно. Нет, скупой она не была – за Максиллами такой черты не водилось, и все их недостатки проистекали как раз из чрезмерной щедрости, – просто удои упали, корова телиться не хочет (у отца с животными вообще не ладится), а детям нужно молоко, не говоря уже о том, что сама Нэн для жарки предпочитает сливочное масло салу… И все-таки негоже перед гостем…

Парень поднес стакан к губам, явно более привычный пить, чем есть, сделал глоток и тут же, закашлявшись, стал отплевываться. От такой невежливости и перевода продукта Нэн пришла в ярость – и только теперь обратила внимание на руки гостя. Кисти крепкие, возможно, чуть длиннее обычных. На каждой – три пальца против большого. Посажены широковато, но никаких следов уродства или ампутации. Просто-напросто парень не десятипалый, а восьмипалый.

Нэн Максилл была добрая душа. Ни разу в жизни она не топила котят, даже мышеловок не ставила. Тут же забыв про свое раздражение, она воскликнула:

– Вот бедняга!

Его непременно следовало оставить, а значит, нужно во что бы то ни стало уговорить отца. В конце концов, правила приличия – вопреки обычаю Максиллов – требуют гостеприимства. А если парень уйдет, Нэн ведь годами будет мучиться от неудовлетворенного любопытства! Гость, в свою очередь, намерений уйти не выказывал, продолжая с интересом рассматривать все и всех вокруг. Его мычание не было ни монотонным, ни надоедливым, а скорее даже приятным. В нем не угадывалось ни одной знакомой мелодии, но Нэн решила попробовать его повторить. Оказалось на удивление непросто: ее голосовые связки для таких звуков были не приспособлены.

Парень, однако, живо заинтересовался и промычал еще что-то. Нэн промычала в ответ, гость замычал радостнее. Какое-то время на кухне Максиллов звучал необычный, неземной дуэт. Наконец Нэн показалось, будто от нее требуют больше, много больше, чем она может дать. В трелях гостя звучали такие едва различимые обертоны, что повторить их не представлялось возможным, и Нэн замолкла. Парень промычал нечто вопросительное и тоже затих.

Малколм Максилл вернулся домой не в духе. Всю зиму и еще месяц с небольшим летом он работал на зятя. Естественное недовольство столь унизительным положением усугублялось намеками скобянщика на «семейную благотворительность», мол, кому в округе Эвартс нужен бывший самогонщик? Максилл с нетерпением ждал того дня, когда продаст ферму (на ней не было никаких обременений, так как в бытность бутлегером Малколм, избегая ненужного внимания, с банками не связывался) и снова сможет работать на себя. Увы, с наступлением Депрессии даже хорошую ферму продать было непросто, а уж восемьдесят акров пустозема – тем более. Не ради выгоды, а скорее чтобы показать маловероятному покупателю потенциал хозяйства, Максилл держал корову, несколько свиней и курятник, каждую весну себе в убыток засаживал кукурузой порядка двадцати акров и нехотя возился с засохшим фруктовым садом, который можно было только пустить на дрова – да и то за вырубку пришлось бы отвалить больше, чем выручишь от продажи.

– Ну и что ты тут забыл? – угрюмо спросил Максилл у парня.

Тот замычал в ответ. Нэн с Джоузи в один голос принялись объяснять, а Джесси с Джанет умоляли: «Папочка, ну, пожалуйста!»

– Ладно, ладно. Пусть поживет пару дней, раз вам так неймется, – нехотя согласился отец. – Только постой нужно отрабатывать. Срубишь старые яблони, что ли. Корову-то доить умеешь? – обратился он к парню. – А, забыл, что ты безмозглый. Ладно, пошли со мной. Поглядим, годишься ты на что-нибудь или нет.

Девочки увязались следом. Нэн несла ведро и вела гостя под локоть. Корову Шерри держали не в загоне, а за забором: в ее распоряжении была вся ферма за исключением кукурузного поля и плохонького огородика. Летом Шерри не загоняли на ночь в хлев, а доили там, где поймают. Корова была наполовину джерсейской, наполовину гернзейской («И наполовину хрен пойми какой», – мрачно добавлял Малколм Максилл) породы. Молоко она давала очень жирное, но уже слишком давно не телилась. Соседские быки плату за осеменение не отрабатывали, при этом деньги их хозяева не возвращали.

Максилл поставил ведро под вымя Шерри.

– Ну, давай, – велел он, – показывай, как ты доишь.

Парень просто стоял, что-то задумчиво мыча себе под нос.

– Вот-те нате, даже доить не умеет.

Максилл с презрением покачал головой, присел на корточки, небрежно провел по болтающимся сосцам, и выдавливаемое молоко с шипением и звоном ударило в ведро.

Своей четырехпалой рукой парень погладил корову по боку. Явно городской малый, но хотя бы от животных не шарахается. Конечно, Шерри не была задиристой или капризной, редко опрокидывала ведра и почти не била хвостом по лицу того, кто ее доит. И все равно нужно было быть смелым (или глупым), чтобы обойти ее с левого бока и коснуться резервуара, из которого Максилл сцеживал вечернее молоко.

Нэн знала, что ее отец не настоящий фермер; настоящий доил бы Шерри уже не более раза в сутки, досуха, поскольку давала она всего три с небольшим литра. Однако Максилл выучил, что корову следует доить дважды в день, – точно так же, как выучил, сколько должно бродить сусло. Химиком он тоже не был. Просто все делал по правилам.

– Чтоб меня!.. – воскликнул Максилл, редко позволявший себе крепкое словцо при детях. – Уже больше, чем за последние месяцы, и еще осталось.

От столь внезапно хорошего удоя настроение у него поднялось. Малколм даже сам подлил помоев свиньям и не расстроился неспособностью гостя дать корм курам (впрочем, эти обязанности все равно выполняли девочки – Максилл повел парня туда для вида, чтобы впечатлить объемом и ответственностью поручений). С веселым аппетитом отец съел приготовленный Нэн ужин, благостно отметив про себя, что хотя бы содержать гостя будет недорого, ведь тот не трогает мяса, молока и масла, а питается одним хлебом, овощами да водой.

В порыве воодушевления Максилл достал скрипку и принялся ее настраивать – только Джоузи с Нэн заметили, как при этом мученически исказилось лицо гостя. Закончив, Малколм исполнил друг за другом «Бирмингемский застенок», «Прелестную куклу» и «Дарданеллу». Он играл на слух, поскольку к любым нотам относился с презрением. Джоузи (бросив извиняющийся взгляд в сторону гостя) подсвистывала, Джесси подыгрывала на губной гармошке, а Джанет умело аккомпанировала на расческе, обернутой в папиросную бумагу.

– Все мычит да мычит, – буркнул Максилл. – Может, сам что-нибудь исполнишь, а?

Он протянул парню скрипку.

Тот взял инструмент осторожно, словно бомбу, быстро положил на стол и отошел. При виде столь явного признака слабоумия Нэн вновь погрустнела. Джесси с Джанет захихикали. Малколм покрутил пальцем у виска. Даже Джоузи печально усмехнулась.

И вдруг скрипка зазвучала. Нет, она не играла, потому что струны не вибрировали, а смычок неподвижно лежал рядом, но музыка определенно шла из эфов – сперва робко, затем все увереннее. Чем-то она напоминала мычание парня, только была во сто крат более насыщенной и проникновенной…

На следующее утро Максилл взял парня с собой в сад, и девочки, естественно, снова увязались следом. Они никак не хотели пропустить новые чудеса, хотя, обдумав за ночь вчерашнее происшествие, уже не были столь уверены, будто в самом деле слышали скрипку. Видимо, это был фокус или иллюзия, вполне поддающиеся объяснению. Однако если парень сумел извлечь музыку, не касаясь инструмента, может, он и с топором нечто этакое устроит?

Максилл ударил по сухой ветке, и лезвие отпружинило. Дерево не было больным или гнилым – просто старым и запущенным. Почти все ветки засохли, но по стволу, видимо, сок еще тек, поскольку кое-где завязывались плоды и прорастали новые побеги. И таким был весь сад – беречь его явно не стоило. Максилл ударил снова, и ветка отвалилась. Кивнув, он передал топор гостю.

Парень замычал, глядя то на Максилла, то на девочек, то на топор. Затем бросил орудие, подошел к дереву и стал водить пальцами по шершавой грубой коре, по торчащим из земли узловатым корням, по листьям и веткам над головой. Нэн уже представляла, как дерево само собой расщепится и сложится в аккуратную поленницу… Но ничего не произошло, совсем ничего.

– Ну точно тупица. Доить не умеет, кормить свиней и кур не может, топором не машет. Хорошо хоть ест мало, иначе одни убытки. Только мычать да фокусы показывать годится.

– Сегодня мы с сестрами поработаем с ним по хозяйству, – тактично предложила Нэн.

Девочки занимались хозяйством по утрам и иногда вечером. По негласному уговору в семействе Максиллов всю мужскую работу делал отец, а на них ложились женские хлопоты. Привлекая к этим заботам гостя, Нэн проявила рассудительность, которая помогла всем сохранить лицо.

Нэн отказывалась верить, будто парень совсем безнадежен. Своими восемью пальцами он управлялся не хуже, а в чем-то даже лучше, чем иные управляются десятью. Кормить свиней он не стал, зато быстро наловчился собирать яйца прямо из-под кур, совершенно не тревожа птиц. Он не умел доить корову, но стоял рядом, пока доила Нэн. Удой снова удивил – даже больше, чем накануне.

После работы по хозяйству парень вернулся в сад, однако топор с собой не взял. Нэн отправила Джоузи пошпионить, чем он там занимается. Сестренка сбегала и отчиталась:

– Он обходит деревья друг за дружкой. Ничего не делает, просто смотрит на них и гладит. А еще знаешь что? Он ест траву и сорняки!..

– Жует, в смысле?

– Да нет, прям ест. Честное слово! Пучками! И он потрогал мое… пятно на лице. Я смотрелась в зеркало: в тени даже почти не видно!

– Я рада, что сошло, – сказала Нэн. – Только не расстраивайся, если оно вернется. Уверена, его прикосновение тут ни при чем. Просто так совпало.

Три дня парень маялся ерундой в саду, гладя старые деревья. К концу третьего дня Шерри давала по восемь литров молока, яиц собирали больше обычного, хотя в это время года яйцекладка уже шла на спад, а родимое пятно Джоузи почти растворилось – теперь его с трудом можно было разглядеть даже на солнце. Малколм Максилл, конечно, ворчал – пригрели, мол, дармоеда, – однако на дверь парню не указывал, так что все шло своим чередом.

Покончив с садом (девушки то поодиночке, то группами ходили смотреть, что он там делает, но так ничего и не поняли), парень взялся за поле. Максилл посеял кукурузу поздно – не столько из-за нелюбви к сельскому хозяйству, сколько за неимением трактора или хотя бы плуга. Пришлось ждать, пока соседи, сдающие технику внаем, сами не закончат с посевной. Земля к тому времени затвердела, зерно прорастало слишком долго, и едва первые робкие серо-зеленые ростки пробились наружу, как тут же высохли и скрючились под жарким солнцем. Соседские поля уже покрылись белым пушком, а у Максилла только-только появлялись карликовые початки.

С кукурузой гость провозился даже дольше, чем с яблонями. Теперь Нэн понимала, что его мычание не музыка, что он так разговаривает. Это открытие несколько обескураживало, делая парня еще более непонятным, чем раньше. Будь он итальянец или португалец, Нэн могла бы выучить язык; будь он китаец, приучилась бы есть палочками. Но вот что делать с мужчиной, который говорит нотами, а не словами, девушка не представляла.

Однако спустя пару недель она уже кое-как его понимала. Корова давала в день по шестнадцать литров, яиц собирали больше, чем в начале весны, а личико Джоузи стало гладким, как у младенца. Максилл принес домой радиоприемник, которым кто-то расплатился в магазине у зятя, и все семейство развлекалось тем, что ловило далекие сигналы. Когда радио не было настроено ни на какую волну и парень сидел рядом, оно играло ту же музыку, что и скрипка в первый вечер. Никто уже почти не удивлялся; это не казалось странным или, говоря словами Малколма Максилла, не от мира сего. Все чувствовали себя лучше, сильнее, добрее и сплоченнее.

Нэн видела… а что она видела? Что гость непохож на других парней, говорящих на понятном языке, ведущих себя привычным образом и рожденных в местах со знакомыми названиями? Так это она заметила и раньше. Из его мычания Нэн узнала, откуда и как он к ним попал, но проще и понятнее все равно не становилось. Какое дело Нэн Максилл, которую учителя Хенритонской старшей школы вечно порицали за чтение романов на уроках физики, до всяких там других планет, звезд и галактик? Насколько она смогла понять и перевести, парня звали Эш. И какая разница, родился он на Альфе Центавра, на Марсе или на какой-нибудь безымянной планете за биллион световых лет от Земли?

Эш был скромен и считал себя ущербным. Он не умел ничего из того, в чем столь преуспел его вид. Не мог решать абстрактные задачи за пределами возможностей электронного мозга, не вел философские рассуждения, балансирующие между бредом и откровением, не изобретал новые методы создания и преобразования материи. Он был, по собственному признанию (а сердце Нэн заполнило пробелы, недоступные ее интеллекту), атавизмом, пережитком прошлого, безнадежно отставшим от прогресса. В мире торжествующей науки, синтетической пищи и телекинеза, окончательно оторвавшемся от природы, его угораздило родиться фермером.

Он мог заставить растения расти – в цивилизации, где подобный талант уже не был востребован. Он умел побеждать болезни – среди народа, который выработал врожденный иммунитет ко всему. Да, когда-то в таких дарах нуждались, но эта нужда отпала уже миллион поколений назад.

Все это Эш, конечно, вывалил на Нэн отнюдь не сразу. Только когда он овладел человеческой речью, а она наловчилась различать переливы его мычания, между ними стало налаживаться взаимопонимание. Однако даже когда он полностью освоил ее язык, а она худо-бедно изъяснялась на его, все равно слишком многое оставалось для Нэн за пределами разумного. Эш снова и снова терпеливо учил ее управлять звуками, не прикасаясь к инструментам, как он делал со скрипкой и радио, – она не понимала. А его объяснения об исцелении Джоузи с тем же успехом можно было излагать на санскрите.

Однако гораздо непостижимее были сородичи Эша, которым тот якобы во всем уступал. Мол, его мычание и любая его музыка – столь возвышенные и пленительные для Нэн – не более чем диссонанс, детский лепет, шепелявая и заикающаяся какофония… это как вообще? Вообразить космические корабли она еще кое-как могла, но не мгновенный безвредный перенос живой материи на миллионы парсеков сквозь пустоту.

Пока они учились друг у друга, кукуруза созрела. И этот урожай был не из тех, что остается либо сжечь, либо бросить гнить в поле. Посохшие стебли теперь стояли гордо и величаво, широкие листья грациозно опускались, открывая по несколько початков сразу. И что это были за початки! Вдвое длиннее и вдвое толще, чем когда-либо на памяти округа Эвартс, зернышко к зернышку вплоть до затупленных кончиков, и ни единого усохшего или поеденного рядка. Окружной сельхозагент, наслушавшись всякого, лично приехал, чтобы развеять слухи, и несколько часов ходил по участку, что-то бормоча, тряся головой и щипая себя за руку. Максилл продал урожай за баснословный барыш, поверить в который было трудно, даже воочию увидев чек.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Фильм вышел в 1961 году. – Прим. ред.

Вернуться

2

Успокоительное средство. – Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.

Вернуться

3

Шлам – тонко измельченные сырье или отходы при инженерной разработке горного продукта, составляющие пылевые и мельчайшие его части. – Прим. ред.

Вернуться

4

Орден Восточной звезды – парамасонская организация, созданная в 1850 году юристом и педагогом Робом Моррисом. Членство в ней открыто как для мужчин, так и для женщин (прежде всего жен, вдов, сестер, дочерей и матерей мужчин-масонов).

Вернуться

5

Джон Калвин Кулидж-младший – 30-й президент США (1923–1929), вступил в должность после скоропостижной кончины Уоррена Гардинга, при котором был вице-президентом. Штаты при нем переживали бурный экономический рост (этот период также называют «ревущими двадцатыми»), но уже при преемнике Кулиджа, Герберте Гувере, случился масштабный экономический кризис, известный как Великая депрессия.

Вернуться

6

Эндрю Джон Волстед – член палаты представителей Конгресса США от штата Миннесота. Известен как автор Национального закона о запрете алкоголя, также называемого «законом Волстеда», с принятия которого начинается период «сухого закона», продлившийся с 1920 по 1933 год.

Вернуться

7

«Вели» (англ. Velie) – американские легковые автомобили с кузовом типа «родстер», производившиеся корпорацией «Вели Моторз» с 1908 по 1928 год. «Рикенбакер» (англ. Rickenbacker) – американские седаны, производившиеся в Детройте с 1922 по 1927 год.

Вернуться